Жанр: Детская
Волны Черного моря 4. Катакомбы
...т. В этом
привете ему слышался также и голос Раечки. И вот он снова один, в своей
добровольной тюрьме, окруженный какими-то дурацкими самоварами, по которым
бегают угрюмые отражения печки, а вокруг - буря, шторм, белые привидения
вьюги, косо несущиеся по искалеченным улицам, и море, замерзшее до самого
горизонта.
Как бы желая продлить чувство общения с далекими друзьями, он прочитал
расписку: "Получено от Георгия Никифоровича, господина Колесничука,
наличными столько-то оккупационных марок. Леонид Кухаренко", спрятал ее в
шкатулку - и снова остался один. Но теперь он уже не чувствовал себя таким
безвыходно одиноким. В его жизни появилась цель: он получил прямое боевое
задание, и он выполнит его со всей аккуратностью и добросовестностью,
которыми всегда отличался на работе.
33. ШКАФ ФИРМЫ БЕРНГАРДТ
Не прошло и месяца, как в магазин снова неожиданно вошел человек в
знакомом пальто, в знакомом пыжиковом треухе с тесемочками и в новых
галошах, которые на этот раз не были залеплены снегом, а сверкали, как
брильянтовые, от воды ранней оттепели. Бегло окинув пустой магазин
подозрительным, прищуренным взглядом, он подошел к прилавку, за которым
праздно томился Колесничук, поставил на прилавок локоть и протянул руку, не
вполне отмытую от въевшейся в нее земли.
- Как живешь, старик? Что-то я не замечаю, чтобы твой универмаг ломился
от покупателей, - весело сказал он, снимая с мокрой, вспотевшей головы шапку
и расстегивая воротник пальто. - Фу, совсем запарился! Я думал, что у вас
наверху еще зима, а оказывается, уже потекло. Совсем весна!
Это был Черноиваненко.
- Тю, ты! - просияв, воскликнул Колесничук. - А мне показалось, это
опять тот самый чудак Кухаренко, который приходил в прошлый раз. Смотрю - и
не узнаю. То же самое пальто, тот же самый чепец...
- Пальто и чепец специальные, для выхода в город. Один на всех. А
"чудак Кухаренко" - это наш Леонид Цимбал... Слушай, тебе еще не пора
запирать на обед свою погребальную контору?
- Можно, - сказал Колесничук.
Он запер входную дверь и повесил картонку с надписью на немецком языке:
"Заперто". После этого они удалились в маленький чулан позади магазина.
Черноиваненко с наслаждением снял пальто и галоши. Он до того запарился
на жарком предвесеннем солнышке, что его гимнастерка пропотела на спине и
под мышками и даже слегка дымилась. Они уселись на ящиках и закурили,
поглаживая друг друга по колену. Это было сдержанное выражение радости,
которую они испытывали, видя друг друга живыми и здоровыми. Они немного
помолчали, этим и закончилась сентиментальная часть их встречи.
- Ну, Шора, - сказал Черноиваненко, - во-первых, большое тебе спасибо
за копирку, ленты, бумагу, аккумуляторы. И за гроши, конечно. Но главное -
за аккумуляторы. Ты нам очень помог. Еще раз спасибо! - Он привстал и,
сделав серьезное лицо, крепко пожал руку Колесничуку. - И, во-вторых,
имеется для тебя приятный сюрприз.
Черпоиваненко полез в нагрудный карман гимнастерки. Сердце Колесничука
ёкнуло.
- Получай! - И Черноиваненко протянул Колесничуку клочок серой, грубой
бумаги, сложенной вчетверо.
Пальцы Колесничука дрожали, когда он разворачивал записку. Там было
всего три слова, напечатанных на пишущей машинке без знаков препинания:
"Люблю тоскую Рая".
Глаза Колесничука наполнились слезами.
Черноиваненко стоял перед ним, расставив ноги, и держал зажженную
спичку. Колесничук понял. Он посмотрел на Черноиваненко жалобными глазами.
Но Черноиваненко отрицательно замотал головой. Тогда Колесничук в последний
раз приложил бумажку, пропитанную сырым запахом подземелья, к черным усам,
сунул ее в пламя и отвернулся. Ему больно было смотреть, как она горит...
Она догорела дотла. Пепел упал, и незаметный сквознячок поволок его по полу.
- Чудак человек, чего ж ты расстраиваешься? - сказал Черноиваненко и
ласково погладил Колесничука по плечу. - Не журись! Живы будем -
побачитесь. - И вдруг, несмотря на всю серьезность минуты, фыркнул, не в
силах удержаться от смеха, и махнул рукой: - А ну тебя на самом деле, с
твоими усами! Не могу на них равнодушно смотреть. Они мне мешают
сосредоточиться.
- А что, скажешь - плохие усы? - несколько обидчиво спросил Колесничук.
- Нет, зачем! Шикарные! Но лично меня они прямо-таки пугают. Жуть!
- Ну, дорогой мой, - сухо сказал Колесничук, - чем критиковать мои усы,
лучше бы посмотрел на свое пальто.
- А что? - встревожился Черноиваненко. - Чем плохая вещь? В этом пальто
у меня вполне подходящий вид. Приличный господин из бывших советских,
поступивших на службу к оккупантам, - хоть сейчас вешай за измену родине.
Скажешь - нет?
- Очень возможно. Только оно слишком измято. Вы его там у себя
когда-нибудь гладите?
Черноиваненко развел руками:
- Утюга не захватили. В том-то и дело! Кстати, в твоем грандиозном
торговом предприятии не найдется какого-нибудь подходящего утюга?
- Чего-чего, а утюгов и ступок сколько угодно, - печально заметил
Колесничук.
- Так я захвачу с собой один утюжок. Ты мне напомни.
- Добре. Можешь их забирать хоть все. А еще лучше - я тебе подберу
какое-нибудь более подходящее для сезона пальто и шляпу, а это оставь на
комиссию. Может быть, найдется какой-нибудь обезумевший чудак и купит.
- Хорошо. Буду уходить - подбери... А теперь так, - сказал
Черноиваненко и стал, по своему обыкновению, расхаживать взад и вперед по
чулану, опустив голову. - На днях мы записали переданный по радио приказ
номер пятьдесят пять.
Черноиваненко взял с ящика свой треух, порылся в подкладке и протянул
Колесничуку несколько листков папиросной бумаги, сложенной в виде ленты.
Колесничук разгладил пропотевшие листки на коленях и прочитал первые строчки
приказа, убористо, без интервалов, напечатанного на пишущей машинке.
- Снимешь с него три-четыре копии. К тебе будут в магазин приходить
разные люди специально за приказом. Каждому дашь по одному экземпляру, чтобы
он, в свою очередь, сделал несколько копий и передал дальше. Таким образом
приказ быстро разойдется по всей нашей сети и великое слово нашей партии
дойдет до народа. Условный вопрос: "Принимает ли магазин "Жоржъ" на комиссию
несгораемые шкафы?" Ответ: "Несгораемых шкафов не принимаем". - "Жаль, что
не принимаете, а то есть выдающийся шкаф фирмы Бернгардт". - "Ну, если фирмы
Бернгардт, то привозите". Запомнишь? Повтори, какой фирмы шкаф?
- Бернгардт.
- На всякий случай запиши где-нибудь на стенке карандашом. И каждому
напоминай, чтобы переписывали без ошибок, как можно аккуратнее. -
Черноиваненко вдруг схватил Колесничука за плечо и быстро спросил: - Какой
фирмы шкаф?
- Бернгардт, - так же быстро ответил Колесничук.
- Молодец! Стало быть, можно на тебя рассчитывать? Обеспечишь?
- Обеспечу, - решительно сказал Колесничук.
На прощанье он принес из магазина и надел на Черноиваненко зеленое
австрийское пальто и мягкую каскетку, а зимнее пальто и пыжиковый треух
вывесил на продажу. Затем, тяжело вздыхая, он пожаловался на плохую
торговлю.
- Да, братец, - сказал Черноиваненко, - твой торговый дом горит, как
свечка. И я тебе скажу почему.
- Почему? - тихо спросил Колесничук.
- Потому что ты типичный "не братья Пташниковы". Ты с места в карьер
загнал за четверть цены наши ленинградские отрезы, а потом, естественно, сел
в галошу. Разве так торгуют, милый человек?
- А что же надо было делать?
- Сейчас я тебе скажу.
Черноиваненко засунул руки в глубокие карманы австрийского пальто и
стал ходить перед сконфуженным Колесничуком, опустив голову в мягкой
каскетке с двумя пуговками впереди.
- Во-первых, надо было сначала узнать цены на ленинградское трико. Ведь
это трико для немецко-румынского потребителя - предмет самых пылких
мечтаний. Разве с ленинградским трико может равняться немецкая дерюга из
эрзац-шерсти? Да немцы сроду не видали такого трико! А ты что? Ты выбросил,
как я понимаю, его на рынок по демпинговым ценам... (Можно было подумать,
что Черноиваненко всю свою жизнь занимался вопросами торговли!) Куда ж ты
после этого годишься? А еще коммерсант!..
- Я не коммерсант, - сказал Колесничук.
- Ну, так твой батька был коммерсант.
- И батька не был коммерсант. Батька был всего лишь приказчиком у
братьев Пташниковых.
- Если бы твой батька торговал у братьев Пташниковых так, как ты
торгуешь у меня, то братья Пташниковы сразу бы твоему батьке дали по шапке.
Может быть - нет?
Колесничук обиделся. Он глубоко вздохнул и так надулся, что его
закрученные усы полезли выше носа.
- Довольно странная аналогия, - проговорил он с одышкой. - Выходит, что
ты братья Пташниковы, а я у тебя приказчик? Интересно!
- А ты как думал? Ты, может быть, воображаешь, что ты здесь братья
Пташниковы?
- Если не я, то, во всяком случае, и не ты.
Черноиваненко вдруг сморщил нос и засмеялся:
- Правильно, Жора! Ни ты, ни я. Мы оба здесь с тобой всего лишь
приказчики. А братья Пташниковы в море купаются. А теперь, старик, слушай. У
нас на складе имеются еще две штуки ленинградского трико. Я его зажал на
крайний случай. Теперь, по-видимому, мы имеем именно этот крайний случай,
так как работа наша расширяется и требуется как можно больше денег. Я
постараюсь перебросить трико из катакомб в твою погребальную контору...
(Все-таки Черноиваненко не мог удержаться от некоторого сарказма!) Значит, я
постараюсь перебросить две штуки ленинградского трико из катакомб в твой,
так сказать, универмаг и пришлю тебе еще кое-какие ценные вещички. Торгуй!
Но только, Жорочка, умоляю тебя всем святым, в дальнейшем имей на плечах
голову.
- Порядок! - сказал Колесничук.
Затем Черноиваненко стиснул Колесничуку руку и быстро, не оглядываясь,
вышел из магазина. И тут только Колесничук вдруг вспомнил, что не успел
написать Раисе ответную записочку. Он выскочил за Черноиваненко на мокрую,
зеркально сверкающую на солнце и дымящуюся Дерибасовскую, бросился
туда-сюда, но Черноиваненко уже скрылся из глаз, смешавшись с толпой...
34. ТЕЛЕГРАФНЫЙ АДРЕС "МУНТЯНУ-ТЕКСТИЛЬ"
Дела комиссионного магазина "Жоржъ" стали поправляться.
Правда, ленинградское костюмное трико доставили из катакомб лишь в
середине лета, и то с большим трудом. Но и без того в торговле
почувствовалось некоторое оживление, так как с наступлением весны в Одессу
стали наезжать из Румынии туристы и коммерсанты, иногда целыми семьями.
Одесса стала модным местом, чем-то вроде Ниццы, где одни рассчитывали
повеселиться, другие - завести коммерческие связи, третьи - купить дачу
где-нибудь в районе Фонтанов или Люстдорфа и жить в свое удовольствие,
считая себя полными хозяевами прелестного города и его окрестностей вместе
со всеми виноградниками, садами, целебными лиманами, бывшими колхозами и
животноводческими фермами. Они приезжали через Бессарабию на своих
малолитражках, похожих на рыжих тараканов, и разыгрывали из себя богатых
иностранцев, пугая население последними берлинскими модами - светлыми
мужскими пиджаками ниже колен, перстнями с печатками и дамскими шляпами,
высокими, как цилиндры трубочистов.
Комиссионный магазин "Жоржъ" хотя и не процветал, но, во всяком случае,
сводил концы с концами и даже имел небольшую прибыль. Бойко пошли
велосипеды, старые теннисные ракетки, веера, фотоаппараты, мороженицы; была
продана детская коляска. В один прекрасный день в магазин "Жоржъ" явился
какой-то румынский господин с игривыми глазами и бессовестной бородкой,
оказавшийся знаменитым аккерманским специалистом по детским болезням, и
купил стариннейшие ободранные весы для младенцев, которые Колесничук считал
совершенно безнадежными. Стали захаживать проигравшиеся румынские офицеры с
напудренными лиловыми носами и подкрашенными губами: они сдавали на комиссию
выходные лаковые сапоги со шпорами и шерстяное белье. Забегали румынские
дамочки в вуалетках, разыскивали одеколон "Красная Москва" и оставляли на
комиссию "знаменитые" румынские духи "Ша нуар".
С одной стороны, это было хорошо, а с другой - плохо: очень затрудняло
явки. В магазине все время толокся народ, и надо было проявлять крайнюю
осторожность, все время быть начеку.
Изредка по коротким и нарочито неясным запискам Черноиваненко без
подписи он выдавал разным людям мелкие и крупные суммы из выручки.
Когда было получено из катакомб ленинградское трико, Колесничук
выставил на продажу всего один отрез и назначил за него хорошую цену - 245
марок. Он хотел прощупать рынок. Через два дня отрез был продан. Колесничук
переждал некоторое время и выбросил второй отрез, накинув десять процентов.
Новый отрез был продан так же быстро. Колесничук снова сделал перерыв, на
этот раз более длительный. Было небезопасно слишком явно торговать советской
мануфактурой.
Был жаркий день, в магазине было томительно душно, торговля шла бойко -
то и дело входили новые покупатели. Колесничук устал. Его раздражали эти
праздные, одетые с претензией на моду, суетливые, скупые и вместе с тем
высокомерные мужчины и дамы, требующие к себе какого-то исключительно
подобострастного внимания.
С любезной улыбкой под крашеными усами, которая ему самому казалась
собачьим оскалом, Колесничук бодро взбегал на лестничку, снимал с полки
товары, раскладывал на прилавке и, куртуазно изгибаясь на все стороны, не
уставая болтал:
- Прошу вас, мадам! Выдающаяся лисица. Супруга итальянского военного
атташе заплатила за нее до войны на аукционе мехов в Ленинграде полторы
тысячи долларов. Пардон, мадам... Что вам угодно, мсьё?.. Ленинградское
трико? К сожалению, в данный момент не могу вам служить. Распродано-с. На
днях ожидаю новую партию - несколько исключительных отрезов. Милости прошу,
заходите... Экскюзе муа, мадам! Если вам не подходит эта дивная лисица, могу
предложить что-нибудь еще более элегантное в таком же роде...
И он снова, бодро скрипя штиблетами, бегал вверх и вниз по лесенке, на
ходу набрасывая себе на плечи отрезы, старые пальто, траченные молью
чернобурки со стеклянными глазками, более похожие на собак, чем на лисиц.
Покупатели раздражали Колесничука.
В особенности раздражал его молодой немец - здоровенный детина, блондин
с гофрированными волосами, заложенными за уши. На нем был длинный пиджак с
маленькой золотой свастикой на лацкане и совсем короткие спортивные брючки,
так называемые шорты, - обнажавшие колени голых ног в шерстяных носках и
альпийских башмаках со стальными шипами. Немец ни слова не понимал
по-русски. Неторопливо расхаживая по магазину, он каждую минуту тыкал
толстым пальцем в какую-нибудь вещь, повелительно говоря:
- Дизе!
И Колесничук услужливо взбегал на лестничку и приносил немцу требуемую
вещь: суповую вазу без крышки, набор зубоврачебных щипцов, лампу, шубу
Черноиваненко, скрипку или что-нибудь в этом роде. Немец методично, со всех
сторон осматривал вещь, щелкал по ней пальцем, дул, встряхивал, подносил к
окну, чтобы было лучше видно, а затем так же неторопливо возвращал и коротко
говорил:
- Найн.
Шубу он примерил и некоторое время ходил в ней по магазину, отдуваясь
от жары, а на скрипке даже немножко попиликал, с видом знатока приложил ухо
к деке, а затем вернул ее Колесничуку и, разведя руками, с категорической
улыбкой повторил:
- Найн.
Он просто замучил Колесничука. Покупатели приходили и уходили, а немец
продолжал расхаживать по магазину с таким видом, будто собирался здесь
поселиться.
- Может быть, мсьё интересуется чем-нибудь из фотоаппаратуры? - с плохо
скрытым раздражением сказал Колесничук. - В таком случае я могу предложить
очаровательную, специально туристскую зеркалку с герцовским объективом.
Немец пожал плечами и сказал:
- Найн.
А потом, заметив что-то в самом дальнем углу магазина, пошел туда, и
Колесничук услышал его утробное: "Дизе!"
- Виноват! - воскликнул Колесничук и сдержанной рысцой побежал к немцу.
В эту минуту в магазине, кроме них, никого не было. Немец посмотрел ему
прямо в глаза и вдруг негромко сказал на прекрасном русском языке:
- Здравствуйте, Георгий Никифорович! Я к вам от Софьи Петровны. Софья
Петровна прислала узнать, получили ли вы письмо из Бухареста от господина
Севериновского.
Колесничук даже пошатнулся от неожиданности. Но немец продолжал стоять
перед ним, как колонна, не спуская с него пристальных глаз, в один миг
ставших какими-то пронзительно-умными, а главное, необъяснимо русскими.
- Представьте себе, уже два месяца нет писем, - машинально сказал
Колесничук. - Такой неаккуратный господин! Прямо ужас!
Немец быстро оглянулся на дверь:
- Вы интендант третьего ранга Колесничук?
Было что-то спокойно-требовательное, штабное в голосе немца, который,
как это вдруг совершенно ясно понял Колесничук, был никакой не немец, а
настоящий русский, да к тому же еще, по всей вероятности, кадровый советский
офицер.
- Так точно! - сказал Колесничук, вытягиваясь.
- Мне надо видеть товарища Черноиваненко. Я представитель Украинского
штаба партизанского движения.
В это время дверь звякнула, и в магазин вошел новый покупатель. "Немец"
выразительно взглянул на Колесничука и вышел на улицу. Колесничук бросился
за ним.
- Послезавтра, в это же время, - шепнул он в дверях.
- Чем могу служить, мсьё? - обратился Колесничук, вернувшись в магазин,
к новому покупателю.
Это был небольшого роста румынский господин, одетый хотя и модно, но
без излишеств и выкрутасов. Он был в равной мере солиден и провинциально
элегантен: песочного цвета полуспортивный костюм из материала "букле",
скромный, но дорогой галстук в клетку, черные лакированные туфли, соломенная
шляпа канотье, надетая хотя и несколько на затылок, но не настолько, чтобы
это могло шокировать. Под мышкой он держал большой желтый портфель со
множеством сверкающих замков и пряжек - настоящий солидный портфель
коммерсанта. Он подошел к конторке, за которой стоял Колесничук, и, учтиво
приподняв канотье, сказал:
- Ионел Миря.
В подтверждение сказанного он вынул из портфеля и протянул визитную
карточку - не слишком большую, но и не слишком маленькую, -
ослепительно-белую визитную карточку, на которой Колесничук прочел
по-русски: "Ионел Миря, генеральный представитель мануфактур фирмы "Мефодий
Мунтяну и сыновья". Бухарест, отделения в Берлине, Вене, Копенгагене, Анкаре
и Монтевидео. Телеграфный адрес "Мунтяну-текстиль".
"Ого!" - подумал Колесничук, и его пронзило жгучее сожаление, что он до
сих пор не сообразил заказать себе визитные карточки. Дух господина
Пржевенецкого тотчас вселился в Колесничука, и, с достоинством изогнувшись
за конторкой, он произнес:
- Чем могу служить, мсьё?
- У меня есть к вам, господин Колесничук, когда вы ничего не имеете
напротив, одно интересное коммерческое предложение, - сказал Ионел Миря
по-русски. - Прошу у вас извинения, я не вовсе чисто разговариваю, хотя сам
родился в бывшей Российской империи, если вы слышали, в местечке Сороках...
Мне приятно, что вы это слышали.
Ионел Миря сделал воздушное движение рукой, отставив мизинец, на
котором сверкнул крупный брильянт. Он улыбнулся, и у него во рту сверкнул
золотой зуб.
У него были очень широкие, густые, черные с проседью брови, и под ними
вдруг сверкнули глаза, яркие, как брильянты. Он как бы выпустил два снопа
ослепительных лучей и сразу погасил их.
- Наша фирма интересуется первоклассными текстильными товарами, в
особенности... лыны... как это называется по-русски?.. Шерстяным костюмным
трико. Да, костюмным трико. Вы его торгуете в розницу по шестьдесят -
семьдесят марок метр. Я вам предлагаю сто марок метр и беру сразу
неограниченное количество.
Колесничук насторожился, но Ионел Миря сразу выпустил в него из-под
своих черных бровей два ослепительных брильянтовых пучка и ласково погладил
его по плечу.
- Домнуле Колесничук... - сказал он таким добродушным, таким
проникновенным и честным голосом, что Колесничук как-то сразу успокоился,
словно загипнотизированный. - Домнуле Колесничук, я родился в бывшей
Российской империи, я есть больше чем на пятьдесят процентов русский
человек, и вы меня поймете, если я вам скажу, что лыны... да, шерстяные
материалы - моя специальность. Это по-румынски будет "лыны". Я вам скажу,
как специалист специалисту, что ленинградские лыны - это товар "эрстэ
классе". О! - Ионел Миря поднял вверх указательный палец, и на нем, так же
как и на мизинце, сверкнул брильянт. - Сто двадцать марок метр, и я у вас
забираю весь товар.
- Но у меня всего неполных два куска, - сконфуженно пробормотал
Колесничук.
- Господин Колесничук! - воскликнул Ионел Миря и вдруг, как показалось
Колесничуку, весь с ног до головы засверкал брильянтами и золотом. - Два
рулона, десятью два рулона, десять вагонов - для меня безразлично. Сто
двадцать марок метр, и я у вас немедленно забираю все. Доставка моя.
35. КАПИТАН МАКСИМОВ
Все совершилось с легкой, поистине лунатической быстротой и
нелогичностью, как в бреду. Тут же, не сходя с места, Ионел Миря выложил на
конторку шестьсот новеньких оккупационных марок наличными, а три тысячи -
векселями фирмы "Мефодий Мунтяну и сыновья" сроком на один месяц, затем
быстро погрузил ленинградское трико на неизвестно откуда взявшегося эпохи
конца XIX века извозчика, сел боком, обнял рулоны, как даму, приподнял
канотье и уехал в неизвестном направлении.
Среди ночи Колесничук вдруг проснулся и бросился к шкатулке. Он стал
рассматривать векселя - эти странные бумаги, в которые почему-то
превратилось его превосходное ленинградское трико. Какую они имеют ценность
и что они, собственно говоря, представляют? Где у него гарантия, что по этим
бумагам ему уплатят три тысячи марок? Кто заплатит? Господин Ионел Миря? А
если он не заплатит? Ведь Колесничук даже не знает его адреса. Где он его
будет искать?..
Колесничук представил себе Ионела Мирю, его брильянтовые глаза, его
канотье, его зловещие брови - и ужаснулся. Он провел бессонную ночь. Иногда
ему начинало казаться, что, может быть, это все вовсе не так безнадежно.
Может быть, он напрасно беспокоится: Ионел Миря вовсе не арап, а, наоборот,
вполне солидный, кредитоспособный коммерсант. Ровно через месяц он вручит
всю сумму, до последней копеечки. Ведь все-таки у Колесничука на руках
векселя такой солидной фирмы, как фирма "Мефодий Мунтяну и сыновья" -
Бухарест, Вена, Берлин, Копенгаген, Анкара, Монтевидео...
Весь трагизм положения заключался в том, что Колесничук имел самое
смутное представление о векселях. Вексель - это было что-то глубоко
старорежимное, враждебное, презренное. Но все же откуда-то ему было известно
о существовании в природе векселей. Университет? Гимназия?.. Векселя уже
играли какую-то тягостную роль в его жизни. Но где? Когда? Как?.. Колесничук
мучился остаток ночи полубессонницей, полубредом, в котором тягостно
участвовали векселя. Вдруг его как молнией озарило: "Купец получил за
проданный товар два векселя, которые учел в банке из расчета пяти процентов,
причем оказалось, что за первый вексель банк ему выдал 475 рублей, а за
второй - 117 рублей. Спрашивается..." Колесничук вспомнил: задача на
проценты из учебника Шапошникова и Вальцева. Векселя существовали где-то
рядом с таинственными бассейнами, в которые вливается и из которых
выливается вода, и с проклятыми поездами, вышедшими навстречу друг другу со
станций А и Б.
- Так-с... стало быть, купец получил за проданный товар два векселя,
которые учел в банке... - бормотал Колесничук, сидя на постели.
Наконец он понял, что произошло. Он купец, и он получил за проданный
товар векселя. Только тот купец не растерялся, учел векселя в банке и
получил деньги, а он терзается бессонницей и мучается. Вексель! Оказывается,
его можно учесть... Колесничуку стало ясно, что векселя, полученные от
Ионела Мири, надо учесть в банке, и учесть как можно скорее. Он еле дождался
утра, наскоро закрутил усы и ринулся в банк. Он не поверил своим глазам и
даже чуть не заплакал от счастья, когда нашел окошечко с золотой надписью на
русском и румынском языках: "Учет векселей". Торопливо расшаркиваясь и делая
самые изысканные жесты в духе господина Пржевенецкого, Колесничук протянул в
окошечко векселя и сказал:
- Мне очень надо учесть векселя... то есть мне бы хотелось, мсьё,
произвести, так сказать, учет этих векселей, если вы будете так любезны и...
великодушны...
Мсьё, к которому он обращался, - черный толстячок в поношенной визитке,
чем-то до странности напоминавший навозного жука в очках, - потянул к себе
векселя, помахал ими перед носом и через минуту вернул Колесничуку, буркнув:
- Нет.
- Позвольте... - сказал Колесничук, чувствуя, как пол уходит из-под
ног. - Я вас не вполне понимаю. То есть я бы хотел, мсьё, знать, почему,
если вы будете так любезны...
Навозный жук всем туловищем повернулся к Колесничуку:
- Ненадежные.
- Как?.. Как-с? - пролепетал Колесничук. - Почему же они ненадежны?
- Ненадежные, - повторил навозный жук, глядя на Колесничука
неподвижными глазами, которые сквозь увеличительные стекла очков казались
громадными,
...Закладка в соц.сетях
