Жанр: Детская
Волны Черного моря 4. Катакомбы
...ощущалось
колебание почвы. Не было сомнения, что, совершенно обезумев, немцы начали
бомбить с воздуха район Усатовских катакомб, рассчитывая завалить штреки и
уничтожить всех, кто находился под землей.
Во многих местах подземные ходы залегали на глубине до сорока метров,
но недавно растаял снег, почва была насыщена водой, и это грозило обвалами.
54. ОБВАЛ
Черноиваненко принял единственно возможное решение - покинуть
штаб-квартиру, в которой они прожили свыше двух лет, уйти по неразведанным
подземным ходам в другое, более безопасное место и найти новые выходы
наверх. Как ни жалко было Черноиваненко оставлять старое, насиженное место,
как ни опасно было с очень небольшими запасами горючего, продовольствия и
боеприпасов отправляться в подземную экспедицию, все же это был единственный
выход из положения.
Горючее и продовольствие разделили поровну, и каждый взял свою часть.
Это было сделано на случай, если кто-нибудь оторвется от группы и
затеряется, что вполне могло случиться из-за частых обвалов. Черноиваненко
обмотал вокруг туловища полотенце с зашитыми партийными билетами, шифрами,
явками, списками людей и прочими наиболее важными документами, остальное,
менее важное, он оставил в несгораемом шкафу. Каждый взял лопату или лом, а
также винтовку или пистолет. Светильников взяли три штуки - по "летучей
мыши" на двоих да зажигалка Синичкина-Железного, находившаяся у
Черноиваненко.
Каждый взял в руку по костылику, и, не теряя времени, они вышли из
красного уголка.
Сначала один за другим они прошли по главному штреку со стенами,
испещренными их "позывными". Затем свернули в громадную низкую пещеру, где
они одно время практиковались в стрельбе, - там и до сих пор стояли
полузасыпанные песком и пылью каменные мишени со следами пуль и валялись
железные почерневшие стреляные гильзы. Тесный ход вывел их из тира в
небольшую пещеру, где был похоронен Синичкин-Железный. Они на минуту
остановились возле самодельной ракушечниковой плиты с изображением серпа и
молота и пятиконечной звезды, грубо вырезанными солдатским тесаком на мягком
камне. Под ними прямыми буквами было вырезано:
"Здесь похоронен верный сын Родины, несгибаемый ленинец, член КП(б)У с
1908 года Николай Васильевич Синичкин (Железный), жизнь свою отдавший за
власть Советов".
На камне лежал круглый веночек с узенькими лентами, оторванными от
простыни, на которых химическим карандашом было написано:
"От подпольного райкома Пригородного района г.Одессы".
Могила Синичкина-Железного была прямая, длинная, каменная, суровая, как
и он сам, ничем не украшенная, кроме этого маленького венка из
бессмертников, сорванных на Усатовском кладбище, и выгоревшего самодельного
светильника с почерневшей трубочкой, забытого на могиле после похорон.
Они некоторое время постояли перед могилой, сняв шапки.
Но время не ждало. Они вышли из пещеры и добрались до места, где
подземный ход раздваивался. До сих пор шли по путям, хорошо разведанным.
Дальше начиналось неизвестное.
Немного подумав, Черноиваненко сказал:
- Налево.
Левый ход показался ему немного просторнее. И они один за другим
медленно пошли, опираясь на свои короткие костылики, налево. Впереди с
зажигалкой Синичкина-Железного - Черноиваненко. За ним - Перепелицкая с
"летучей мышью". За Перепелицкой - Бачей. За ним - Петя с фибровым
чемоданчиком. За Петей - Леонид Цимбал с фонарем. За ним - Раиса Львовна. А
за Раисой Львовной, опять с фонарем, - Колесничук в качестве замыкающего.
Черноиваненко приказал держать между людьми дистанцию не менее пяти
метров. Они шли редкой цепочкой; фонари с фитилями, сильно прикрученными
ради экономии керосина, горели совсем тускло, еле освещая стены, покрытые
старинной пылью. Затхлый воздух был сыр и душен. Кое-где по стенам сочилась
вода и слегка блестели известковые налеты.
Все шли в тягостном, напряженном молчании. Тогда, откашлявшись,
Черноиваненко затянул глуховатым, но уверенным баском:
Нам вера надежду рождает,
Нам вера и бодрость дает...
- Что же вы, черти, не подтягиваете? Размагнитились? А ну-ка взялись!
Взялись разом, взялись дружно!
Нам вера надежду рождает,
Нам вера и бодрость дает...
Теперь уже пели все. Пели негромко, глухо, но уверенно, даже
одушевленно, особенно когда дошли до любимого места:
Кто верит - всегда побеждает,
Позиций своих не сдает.
Вдруг Черноиваненко остановился, нагнулся.
- Стоп! - сказал он и стал водить перед собой зажигалкой.
Ход настолько сузился, что дальше можно было пробираться только
ползком.
- Дай-ка, Мотечка, фонарь! Полезу посмотрю, что там делается впереди. В
случае чего будете меня вытаскивать за ноги.
Черноиваненко, кряхтя, стал на четвереньки и полез в дыру. Потом его
ноги вытянулись - стало быть, он лег на живот и пополз, толкая перед собой
"летучую мышь". Он вернулся минут через десять, весь с ног до головы
покрытый пылью, но смотрел весело.
- Там дальше большая пещера и шикарный штрек, - сказал он,
отдышавшись. - Он нас куда-нибудь да выведет. Кажется, мы все же выкрутимся,
многоуважаемые товарищи! Десять - двенадцать метров надо ползти на животе. В
одном месте потолок еле держится. Ползите осторожно, ни в коем случае не
задевая стен. Дистанция между людьми - восемь метров. За мной!
Он снова полез в дыру и скрылся. Следом за ним, выждав небольшую паузу,
полезла Матрена Терентьевна, придерживая одной рукой юбку. Затем двинулся
Петр Васильевич и скрылся в дыре.
Наступила очередь Пети.
- Ползти по-пластунски, на локтях, - строго сказал Леонид Цимбал. - И
не шаркай плечами по стенам, а то сделаешь нам компот. Сумеешь?
Петя, который уже начал на четвереньках вползать в дыру, обернулся и
посмотрел на Леню Цимбала сердитыми глазами. Его раздражало, что его до сих
пор считают маленьким. Он лег на живот и, упираясь локтями в жесткую землю,
пополз дальше, толкая перед собой фибровый чемоданчик.
Послышался шорох оседающей почвы, как бы глухой подземный вздох. Леня
Цимбал выждал некоторое время и уже собирался, в свою очередь, лезть в дыру,
как вдруг оттуда высунулись Петины ноги, а затем появился и сам Петя с
лицом, черным от пыли, и белыми, испуганными глазами.
- Невозможно... - с трудом выговорил мальчик, переводя дух. -
Невозможно дальше ползти.
- Почему?
- Не знаю. Дальше нет хода. Сыплется земля. Рацию завалило...
- Как - нет хода? - сказал Леня Цимбал встревоженно. - Почему нет хода?
Должен быть. Эх ты, вице-президент!..
- Я полз, полз - и вдруг стена. Обвал.
- Обвал? Ты смеешься! - закричал Леня. - А ну пусти, дай я!
Он отстранил Петю и быстро полез в дыру, но скоро вернулся и сказал:
- Завалилось.
Он схватил лопату, фонарь и снова пополз в дыру. Через некоторое время
выполз назад с известием, что в самом узком месте ход завалило упавшей
каменной глыбой.
Они стояли четверо - Леня Цимбал, Петя, Раиса Львовна и Колесничук - в
нерешительности и не знали, что же дальше делать: пробиваться вперед через
упавшую скалу или повернуть назад и искать другой ход?
Для того чтобы пробиться вперед, надо было проделать в упавшей скале
щель или, в крайнем случае, открыть новый ход вокруг скалы. На это
потребовалось бы несколько дней, а горючего оставалось всего на сутки, не
больше, и то при строжайшей экономии. Воды не было ни капли.
- Если они там не попали под обвал, - медленно, обдумывая каждое слово,
проговорил Леня, - то я считаю их положение лучше нашего. Они скорее
выберутся на свет божий, чем мы... - Он несколько помолчал. - Ну, а если...
Петя, перестав дышать, смотрел на Леню Цимбала, желая прочесть на его
лице всю правду.
- А если что? - с трудом проговорил он.
- "Если", "если"! - сердито сказал Леонид Цимбал, резкими рывками
поправляя на себе пояс. - Что мы будем гадать на ромашке: "Любит, не
любит..." Если... - Его глаза мрачно сузились. - Если "если", тогда прощай
родина! - почти грубо сказал он с той солдатской прямотой, на которую имеет
право лишь человек, каждую минуту сам рискующий жизнью и настолько уже
привыкший к мысли о смерти, что может говорить о ней просто, почти
бессердечно. И, заметив, что по лицу Пети и Раисы Львовны пробежала тень
смятения, он твердым, командирским тоном прибавил: - За начальника - я.
Слушать мою команду! Кто имеется налицо? Леонид Цимбал, - назвал он свою
фамилию и сам тотчас ответил: - Здесь! Колесничук Георгий?
- Здесь! - сказал Колесничук.
- Колесничук Раиса?
- Здесь!
- Пионер Бачей?
- Здесь!
- Стало быть, весь отряд - четыре человека.
Леонид Цимбал сделал несколько шагов туда и назад по штреку, опустив
голову, как в подобных случаях делал Черноиваненко, и наконец остановился.
Куда девалась вся его веселость, его озорная, лукавая улыбка? Теперь он
был с ног до головы командиром - строгим, подтянутым, с твердо сдвинутыми
бровями.
- Товарищи! - сказал он отрывисто. - Боевая обстановка требует от нас
выдержки и быстроты. Приказываю отступить до развилки: попробуем поискать
выхода через правый штрек. Порядок движения - по одному, с интервалом пять
метров. Впереди - я с фонарем, за мной - пионер Бачей, за пионером Бачей -
Колесничук Раиса; замыкающий - Колесничук Георгий с фонарем.
Он обвел свой отряд медленным, острым взглядом, как бы желая проникнуть
в самую глубину души каждого своего бойца:
- Всем понятно?
- Так точно! - ответил за всех Колесничук Георгий.
- Вперед! - скомандовал Леонид Цимбал.
Тусклые огоньки один за другим медленно двинулись назад по темному
штреку.
- Дядя Леня, свет!
- Опять ты видишь какой-то свет?
- Не какой-то, а настоящий свет.
- Где?
- Впереди.
- Это твоя фантазия.
- Честное пионерское!
- Не вижу никакого света. Ты устал. Сядь отдохни. Тебе показалось.
- Не показалось, а свет! - упрямо повторил Петя. - Настоящий дневной
свет. Неужели вы не видите?
Леонид Цимбал нехотя поднял фонарь и стал всматриваться в темноту:
- Не замечаю.
- Вам мешает фонарь. Потушите, тогда увидите.
Несколько суток они блуждали по катакомбам без пищи и воды, вконец
обессилев, еле передвигая ноги. Огонь горел только в одном фонаре. Его
фитиль был прикручен до предела. Крохотный язычок пламени почти совсем не
давал света: в фонаре оставалось всего несколько капель керосина.
Раза три уже Петя поднимал ложную тревогу: ему казалось, что он видит
впереди дневной свет. Он почти помешался на дневном свете. То и дело он
бормотал, что видит впереди дневной свет и слышит шум бегущей воды. Он
обманывал и самого себя, и других, возбуждая напрасные надежды. Но на этот
раз его голос прозвучал как-то совсем по-новому, очень убедительно.
- Вы увидите, вы увидите! - возбужденно говорил Петя. - Вы непременно
увидите, только потушите фонарь... Тетя Рая, дядя Жора, честное пионерское,
честное под салютом, что хотите... - быстро говорил он, впадая в свой
прежний, детский тон и нетерпеливо дергая головой. - Смотрите туда! Там
свет. Там щель. Я слышу, как там шумит вода. Только надо потушить фонарь.
Они думали, что он, вероятно, опять обманулся. Но им так хотелось
обмануться самим!
- На самом деле, Цимбал, потуши фонарь, - сказал Колесничук. - Может
быть, мальчик действительно что-нибудь видит.
Леонид Цимбал потушил "летучую мышь", и их со всех сторон охватила
непроницаемая тьма. И вдруг среди этой черноты они увидели какой-то слабый
проблеск - бледное отражение дневного света, покрывавшее выступы стен
неуловимым зеленовато-пепельным налетом.
- Дневной свет, дневной свет! - закричал Петя. - Теперь вы видите -
дневной свет!
- Спокойно! - сказал Леонид Цимбал, с трудом владея своим сразу как-то
осевшим голосом. - Не сходите с места. Ложись! Приготовьте гранаты.
Они легли. До этой минуты они жили только одним страстным желанием -
вырваться из подземелья, увидеть дневной свет и напиться. Теперь же, когда
это было близко к осуществлению, они вспомнили, что окружены врагами,
которые их сторожат повсюду и при первом же их появлении наверху немедленно
уничтожат.
Впереди брезжил пепельный дневной свет. Недалеко был выход. Но где
находится выход? Куда они попадут?.. Они потеряли всякое, даже самое
приблизительное представление о том, в какую сторону они шли, как далеко
зашли и в каком месте теперь очутились. Они могли оказаться и
непосредственно под самым городом, и в районе Большого Фонтана, и где-нибудь
далеко в степи, по направлению к станции Дачная. И всюду их могли караулить
враги.
Сделав рукой знак, чтобы было тихо, Леонид Цимбал медленно, осторожно
двинулся вперед, к источнику дневного света. Но по мере того как он
приближался, дневной свет усиливался. Наконец он стал белым, как тальк,
запорошивший неровные земляные стены и пол, круто поднимающийся вверх.
Цимбал остановился перед выступом поворота и прислушался. Он ясно услышал
сильный, свежий шум воды, смешанный с каким-то другим, как будто
механическим шумом, природу которого трудно было разгадать.
Подняв на уровень плеча пистолет, Леня Цимбал выглянул из-за поворота.
Он увидел узкую вертикальную щель, изломанную, как молния, и, как молния,
ослепившую его до боли резким дневным светом. Задержав дыхание, он переждал,
пока его глаза привыкли к свету, и приблизился к щели. Она была достаточно
широка, чтобы пролезть в нее боком. Он высунулся наружу и неожиданно увидел
громадный зеленый танк с красной звездой и длинной пушкой с решетчатым
утолщением пламегасителя, которая казалась наведенной прямо на него. Танк
стоял так близко, что Леня даже отшатнулся.
И в первый миг он ничего не мог сообразить. И вдруг понял все: это был
советский танк, только незнакомой ему, новой конструкции. Это были свои! Это
была Красная Армия. Танк стоял на узком берегу лимана, под глиняным обрывом,
и Леня Цимбал смотрел на него сверху из трещины, которая образовалась в
одной из крутых промоин этого обрыва. Немного подальше стоял еще один танк,
за ним - еще один, еще и еще. Вокруг танков ходили солдаты в синих, дочерна
промасленных комбинезонах, в черных шлемах, в погонах с желтыми нашивками -
в тех самых погонах, о которых Леня уже слышал по радио, но которых еще ни
разу не видел собственными глазами. Солдаты были с орденами и медалями на
левой и на правой стороне груди, с еще незнакомыми ему гвардейскими
значками, родные советские солдаты, но только какого-то нового, еще
невиданного образца - воины, овеянные славой Сталинграда, Орла, Курска,
Киева, Смоленска, победители немецкой армии, считавшейся до сих пор
непобедимой. А шум воды, который еще из катакомб услышал Леонид Цимбал, был
шумом весенних ручьев, бурно и пенисто бегущих по обрывам и покрывающих
тяжелую воду лимана серой дрожащей пеной. И шум этих ручьев сливался с шумом
штурмовиков, которые развернутым фронтом, по десять штук, волна за волной,
проносились над лиманом, над обрывами так низко, что казалось - вот-вот
заденут за прошлогодний репейник, и тотчас скрывались из глаз в направлении
Одессы, откуда доносились раскаты боя.
- Товарищи, выходи! Свои! - крикнул Леня Цимбал.
Он сорвал фуражку, замахал ею над головой и гигантскими шагами побежал
вниз с крутого обрыва. Его ноги скользили, разъезжались. Он с размаху
садился, ехал, вскакивал и снова бежал вниз, мелькая пудовыми комьями глины,
налипшей на сапоги.
Ближе всех к нему оказался танкист, ефрейтор, который сидел на
корточках возле пенистого ручья и набирал воду в самодельное ведро,
сделанное из большой консервной жестянки с крупными печатными буквами:
"Свиная тушенка".
Леня Цимбал одним махом перелетел через ручей, схватил ошеломленного
ефрейтора под мышки, поднял на воздух и стал жадно целовать его широкое
потное лицо с небольшими оспинками вокруг махонького, детского носика.
- Ты кто? Ты что? Ты почему? - бормотал ефрейтор, с ужасом глядя на
этого черного от подземной пыли, неизвестно откуда взявшегося человека,
страшного как черт.
А Леонид Цимбал продолжал его тискать, целовать и на весу крутить во
все стороны, время от времени выкрикивая бессвязно:
- Братишка! Живем! Танкист! Русский! Родной!
Не понимая, что происходит, ефрейтор вдруг не на шутку озлился.
- Пусти, сатана! - свирепо крикнул он тонким голосом и налился густой
краской.
Упершись в подбородок Лени толстыми ладонями, он так рванулся, что они
оба чуть не упали в ручей. Но к ним уже бежали другие танкисты. Они видели,
как Леня Цимбал выскочил из трещины - черный, оборванный, с фонарем "летучая
мышь" в руке, - и сразу поняли, кто это такой. Не прошло двух минут, как
Леня Цимбал, ошалевший от счастья, с пыльными, разлетающимися волосами,
переходил из рук в руки, обнимаясь крест-накрест, целуясь и хохоча до слез,
будто его щекотали.
А из щели, подбирая юбку, уже вылезала Раиса Львовна, а за ней - Петя и
Колесничук, с винтовками, фонарями, вещевыми мешками, ломами и лопатами.
Роняя оружие и вещи, они бежали вниз с обрыва, падали, садились, съезжали,
прыгали в ручей и, по колено в пенистой воде, бросались к танкам, попадая в
крепкие руки и прижимаясь к комбинезонам, от которых крепко, густо и
необыкновенно приятно, как-то особенно надежно пахло отработанным маслом,
русским бензином, тавотом.
Они ложились на берег ручья, окунали лица в бурливую воду и пили, и
снова бросались целоваться с танкистами, и снова пили, и умывались, и
плакали, и опять пили, пили эту сладкую, ледяную воду, от которой, как от
мороженого, ломило лоб.
55. ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ НАГРАДА
Петя так часто думал об этом лимане. Сколько раз он представлял себе
заброшенный колодец, куда он спрятал флаг, полученный от умирающего моряка!
Теперь, когда в сопровождении двух автоматчиков комендантского взвода он
переправлялся на резиновой лодке через лиман, ему казалось, будто он видит
хорошо знакомые места.
Был светлый вечер. Только что закатилось солнце. Апрельская заря,
огнистая, свежая, медленно догорающая над черными обрывами лимана, за
далекими степными курганами, широко отражалась в гладкой воде. Вокруг на
громадном пространстве шел бой. Воздух и вода поминутно вздрагивали. Черные,
бурые, сивые облака взрывов вспухали и опадали по всей линии западного
горизонта. В степи слышался шум танков. Всюду происходило почти незаметное
для глаз, обманчивое своей мнимой медлительностью движение войсковых
соединений.
Земной шар стремительно вращается вокруг своей оси. Солнце летит со
скоростью, непостижимой для человеческого ума. И все же мы говорим, что
солнце стоит на небе, что оно медленно склоняется к горизонту.
Все вокруг Пети совершалось стремительно и вместе с тем все как бы
неподвижно стояло на месте. Неподвижно стояли посреди лимана резиновые
лодки, в которых переправлялись с одного берега на другой минометные
расчеты. Неподвижно висели высоко над головой черные гроздья зенитных
разрывов вокруг неподвижно повисшего немецкого корректировщика. Неподвижно
лежали, зарывшись в землю, стрелковые цепи. Даже слитный гул артиллерийской
пальбы казался неподвижным. Можно было подумать, что само время остановилось
над всем этим громадным пространством, где неподвижно разворачивалось
стремительное наступление советских войск на Одессу.
Петя и автоматчики пересекли Хаджибеевский лиман и пристали к
противоположному берегу. Они взобрались по обрыву. Перед ними была степь, по
всем направлениям изрезанная старыми и новыми траншеями, ходами сообщения,
щелями, минометными и артиллерийскими позициями. Война дважды прошла по
этому небольшому пространству между двумя лиманами и оставила здесь свои
страшные следы: первый раз - два с половиной года назад, когда немцы и
румыны осаждали Одессу: второй раз - совсем недавно, несколько часов назад,
когда Красная Армия обрушилась на немецкую оборону и прорвала ее.
На карте, которую взяли с собой автоматчики, было помечено несколько
старых, заброшенных колодцев, превращенных немцами в пулеметные гнезда.
Солдаты быстро ориентировали карту на местности и прямо направились к
ближайшему колодцу.
- Этот колодец, что ли? - спросил старший из автоматчиков, сержант, с
двумя медалями и новеньким, еще ни разу до сих пор не виданным Петей
лучистым орденом Отечественной войны первой степени.
- Этот, - неуверенно сказал Петя.
- А вот мы сейчас посмотрим. Ты где схоронил знамя?
- Между камнями.
- Внутри, снаружи?
- Снаружи.
- С какой стороны?
Петя замялся:
- Н... не помню.
- Не помнишь... - неодобрительно, как показалось Пете, заметил старший
автоматчик.
- Была ночь... темно... - сказал Петя. - Два с половиной года назад...
- Два с половиной года назад... - еще более неодобрительно проворчал
сержант. - Теперь, брат, совсем другой табак, - прибавил он с жесткой
улыбкой. - Теперь совсем иначе воюем... Давай-ка, Мустафа, пошарим.
Солдат Мустафа, рядовой, с лицом широким и плоским, словно вылепленный
из хорошо обожженной красной глины, с узким воротником гимнастерки, который
еле-еле застегивался на толстой, красной шее, обошел вокруг колодца. Колодец
был засыпан землей, часть вынутых камней образовывала род амбразуры, откуда
торчал ствол исковерканного немецкого пулемета. Два мертвых немца валялись у
колодца. Сквозь дырявое сукно шинелей прорастала слабая, желтоватая весенняя
трава. Один лежал задом вверх, приложившись черной щекой к земле; другой,
раскинув ноги и уронив набок голову с начисто уничтоженным лицом, полусидел
в большой темной луже, упираясь спиной в кладку колодца.
- Убери! - сказал сержант.
Мустафа взял труп за ноги и оттащил его в сторону, как тачку. Под ним
была черная земля, на которой ничего не росло и лишь копошились какие-то
белые личинки. Петя, почувствовав тошноту, отвернулся.
- Ничего, - сказал сержант миролюбиво. - Он теперь вежливый... Давай
ищи!
Петя на цыпочках обошел колодец, стараясь не наступить на темные лужи.
От земли пахло весенним дождем, пороховым газом и еще чем-то душным,
железистым. Петя попробовал сдвинуть несколько камней, но они не
поддавались.
- Ты где клал - внутри или снаружи?
- Снаружи, - сказал Петя, стараясь не смотреть на немцев.
- А может быть, внутри?
- Нет, снаружи. Я хорошо помню. Наверное снаружи.
- Наверное или точно?
- Точно.
- Ну, раз точно, то будем искать.
Они стали пробовать каждый камень в отдельности. Вдруг один камень
подался и легко сдвинулся. Петя засунул руку в щель. Он нащупал край смятой,
слежавшейся материи, потянул и вытащил флаг.
Пропитанный сыростью, весь в темных потеках, местами истлевший, он
показался мальчику слишком тяжелым, как будто бы на нем лежал груз этих
страшных, кровавых годов.
Петя положил его на сырую траву и развернул: белое, пожелтевшее от
времени поле, вылинявшая голубая полоса, красная звезда, ржавые следы крови.
Петя и два автоматчика стояли над ним, как над телом героя.
Когда они вернулись на резиновой лодке обратно, танков уже на берегу не
было. Они ушли в бой - брать Одессу.
Под обрывом находился штаб танкового корпуса - несколько палаток,
закиданных сверху прошлогодним бурьяном, старыми еловыми ветками,
привезенными с севера, и новой, еще совсем зеленой травой, три вездехода,
нагруженных оружием и вещевыми мешками, и две крытые пятитонки,
оборудованные как вагоны: одна - штабная, другая - рация.
Командир корпуса, поставив ногу в простом солдатском сапоге на
ступеньку вагона-рации и крепко упершись локтем забинтованной руки в колено,
быстро пробегал глазами желтые листки расшифрованных радиограмм, которые
одну за другой подавала ему из вагона девушка-радистка с волнистой прядью
блестящих каштановых кудрей, каждую минуту падавшей на лицо, в новенькой
летней пилотке, щегольски сдвинутой набекрень. На командире корпуса был
мешковатый габардиновый комбинезон с большими карманами и застежкой "молния"
и летняя защитная фуражка с круглой генеральской кокардой - мятая, лихо
сдвинутая на затылок.
По-видимому, в шифровках заключалось что-то весьма неприятное, так как
генерал часто, сердито дышал носом, как еж, и двигал сизой щеточкой
аккуратно подбритых усов.
- Товарищ гвардии генерал-майор, разрешите доложить, - сказал
сержант-автоматчик, выступая вперед.
- Ну? - сердито сказал генерал, не оборачиваясь.
- По вашему приказанию переправлялись на ту сторону лимана, только что
вернулись. Заявление мальчика полностью подтвердилось, там действительно на
квадрате "шестнадцать - сорок пять" в степном колодце обнаружен флаг корабля
Военно-Морского Флота. Вот этот самый паренек из подземного партизанского
отряда пионер Петя.
Генерал с живостью обернулся. Его лицо сразу разгладилось, глаза
засветились любопытством:
- Ну-ка, ну-ка, давай его сюда! Где он, пионер Петя? Этот?
Петя стоял неподвижно и прижимал к груди флаг, испытывая странную
робость в присутствии генерала. Мустафа, стоявший рядом по стойке "смирно",
тихонько толкнул его локтем:
- Иди, генерал зовет.
Петя сделал несколько шагов и остановился.
- Этот? - спросил генерал, разглядывая мальчика.
- Так точно, товарищ гвардии генерал-майор! - сказал сержант.
У Пети перехватило дыхан
...Закладка в соц.сетях
