Жанр: Детская
Волны Черного моря 4. Катакомбы
... ног, хотя
лицо у нее неподвижно и открытые глаза ничего не выражают.
Петя заглянул в нишу, где что-то происходило, и увидел нечто
невероятное, омерзительное, как бы находящееся за пределами воображения.
Сотни, тысячи мышей наполняли нишу. Они бегали вверх и вниз по стенам,
проносились по сводам, покрывали пол сплошной серой шевелящейся кашей.
Ящики, мешки, коробки были так густо облеплены мышами, что их совершенно не
было видно под живыми серыми падающими, ползающими гроздьями копошащихся
животных. Оглушительный писк и тошнотворный шорох сводил с ума, и одуряющая,
пронзительная вонь зверинца проникала в мозг, как отрава.
Мельчайшие частицы изъеденной газетной бумаги, опилки изгрызенного
дерева, куски мешочного рядна, наваленные кучами, смешивались с мелким
мышиным пометом. А Валентина, продолжая так же неподвижно и равнодушно
смотреть перед собой ничего не видящими глазами, подобрав юбку, давила мышей
ногами, кричала монотонным, сводящим с ума голосом: "Бейте их! Давите! Что
же вы смотрите, я не понимаю!" - и слезы катились по ее холодному,
хрустальному лицу.
Петя в ужасе бросился бежать по штреку, но теперь это уже был не штрек,
а знакомый школьный коридор, странно пустой, звонкий, с запертыми классами,
в которых молчаливо делалось что-то нехорошее и очень опасное. Петя бежал,
спускался и подымался по школьным лестницам, путался в этажах, никак не мог
найти выход, и снова попадал в пустой коридор, и уже не бежал, а скользя
летел мимо запертых классов, где что-то делалось - страшное, недоброе, - и
чувствовал, что за его спиной одна за другой коварно приоткрываются двери и
какая-то злая, неумолимая сила бесшумно преследует его по пятам, и все время
откуда-то доносится тоскливый, воющий крик Матрены Терентьевны, и уже
какие-то длинные руки трогают его за плечи, и если он обернется - то он
погиб.
Он сделал во сне отчаянное движение, дернулся всем своим телом, чтобы
вырваться из оцепенения, разорвал пелену сна и, обливаясь потом, проснулся.
В красном уголке мелькал свет; в штреке двигались тени; слышались
приглушенные голоса, и среди них особенно явственно выделялось всхлипывающее
бормотанье Матрены Терентьевны, которое вдруг переходило в тонкий, душу
надрывающий крик. Ударившись в потемках о каменный выступ, Петя торопливо
побежал в красный уголок и увидел Матрену Терентьевну, которая лежала грудью
на каменном столе и быстро, судорожно двигала согнутыми локтями, словно
хотела куда-то ползти. Она рыдала, содрогаясь всем своим маленьким, сухим
телом.
Склонившись над ней и крепко держа ее за руки, стояла в черном ватнике
Лидия Ивановна, что-то быстро, нежно говорила, и по ее опухшему лицу
катились слезы, освещенные "летучей мышью".
Синичкин-Железный - взъерошенный, в валенках - ходил взад и вперед по
пещере, круто поворачиваясь и всякий раз наклоняя голову, чтобы не удариться
о потолок. Черпоиваненко сидел за столом на своем обычном месте и, ломая в
руках красный карандаш, неподвижно смотрел через очки перед собой. Петр
Васильевич стоял, прислонясь к несгораемому шкафу; его лицо было грубым,
угловатым, как бы вырубленным из камня; он был совершенно неподвижен, только
его пальцы быстро перебирали портупею.
Сквозь туман, застилавший глаза, Петя увидел еще несколько лиц - Раисы
Львовны, Колесничука, Цимбала, - и все эти лица были так же неподвижны,
грубы, угловаты, словно вырублены из камня, как у отца.
Один за другим в красный уголок входили, наклоняясь при входе,
партизаны отряда Дружинина и молча останавливались вдоль стен. При свете
фонаря тускло блестело их оружие.
Дрожа всем телом, Петя на цыпочках подошел к отцу. У него не было сил
произнести ни одного слова. Он только вопросительно посмотрел в его лицо. Не
глядя на мальчика, Петр Васильевич полузакрыл глаза и сделал легкое движение
головой, которое Петя сразу понял. Отец показывал головой на газету,
лежавшую перед Черноиваненко, под фонарем. Петя с дрожью заглянул в газету.
Он увидел место, отчеркнутое красным карандашом, и прочитал заголовок,
грязно напечатанный жирными сбитыми буквами: "Одесский военно-полевой суд",
а под ним - еще какие-то мелкие, неразборчивые слова, среди них - жирное
слово "приговорил" и потом три слова, ударившие в сердце, как выстрел:
"Дружинин, Перепелицкая, Марченко". А под ними еще несколько слов -
невероятных, невозможных, непоправимых: "Приговор приведен в исполнение".
"Доносит старший лейтенант Бачей. Вчера на рассвете смертью храбрых пал
расстрелянный презренными захватчиками капитан Дружинин вместе со своей
помощницей радисткой Валентиной Перепелицкой и красноармейцем комсомольцем
Святославом Марченко точка Им были обещаны жизнь и свобода в случае если они
подпишут прошение о помиловании точка На все уговоры и обещания советские
патриоты отвечали одно двоеточие мы советские люди на советской земле
признаем только власть Советов и просить пощады у врага не собираемся точка
Гордый ответ патриотов-большевиков немедленно стал известен населению
непокоренного города-героя вызвал большой патриотический подъем укрепил веру
в скорую победу над фашистами приближение грозного часа расплаты и полного
изгнания захватчиков из пределов священной советской земли точка В связи с
решительной победой Красной Армии на Орловско-Курской дуге среди румынской
администрации наблюдается крайняя растерянность широко распространилось
мнение что война проиграна точка Отмечены факты спешного отъезда из Одессы
обратно в Румынию и Германию больших групп коммерсантов валютчиков
фабрикантов и прочих рыцарей легкой наживы точка На черной бирже курс марки
резко падает на базаре начинают охотно брать советские деньги точка Шифры
коды агентурные списки Дружинина хранятся в прежнем месте точка Жду
приказаний".
На следующий день из Москвы в условленный час была получена следующая
радиограмма:
"Капитану Бачей точка Скорбим героической смерти доблестного советского
патриота капитана Дружинина его славных сподвижников бестрепетно отдавших
свою жизнь за Родину точка Впредь особого приказания исполняйте обязанности
Дружинина точка Выходите эфир прежнему графику точка Передайте Черноиваненко
от имени Украинского партизанского штаба проверить боевую готовность всех
партийных и беспартийных большевиков находящихся на учете райкома точка Ваша
семья находится эвакуации Уфе точка Днями возвращается Москву квартира цела
денежное довольствие получает вашему аттестату все живы здоровы точка Вам
присвоено воинское звание капитана выражаем благодарность хорошую работу
желаем успехов ждем ценной информации шифр прежний связь с Черноиваненко
дальнейшем будем держать через вас".
Эту радиограмму принял Петя, заменивший Валентину. Как большинство
мальчиков его возраста, склонных к технике, он быстро изучил азбуку Морзе.
Впрочем, Петю никак нельзя было назвать мальчиком. Ему уже шел
пятнадцатый год. Это был высокий, слегка сутулый юноша с длинными волосами,
которые он тщательно зачесывал кверху. Его голос уже погрубел, начинал
ломаться, и он уже несколько раз назвал отца не "папочка", а "батя".
Петя принимал радиограмму, склонившись над старым фибровым чемоданчиком
сержанта Веселовского, на крышке которого с внутренней стороны теперь была
наклеена фотокарточка Валентины, найденная Матреной Терентьевной в ее узелке
и подаренная Пете: маленький вылинявший квадратик с белым уголком внизу. И
пока Петя принимал радиограмму из Москвы, на него, как из тумана, смотрело
бледное, размытое лицо девочки с белыми волосами, заплетенными кренделем, и
прозрачными глазами с твердыми зернышками зрачков, которые даже и на
фотографии казались светло-зелеными, как виноград.
52. О ПОГИБШИХ
Синичкин-Железный умер внезапно поздней осенью 1943 года. Он во второй
раз заболел воспалением легких, но проболел недолго и, к удивлению, скоро
стал поправляться. Правда, он очень ослабел, с трудом держался на ногах,
ходил с одышкой, держась рукой за стенку штрека. Но он был необыкновенно
бодр и все время чувствовал особенный прилив душевных сил, какое-то веселое,
нетерпеливое возбуждение. Оно особенно усилилось после разгрома немцев на
Орловско-Курской дуге и освобождения Красной Армией Орла. Теперь уже было
ясно, что немцы проиграли войну и что окончательная победа является вопросом
времени. Началось изгнание врага из пределов Советского Союза.
Синичкин-Железный не мог уже принимать участия в боевых действиях. Но
он ни одной минуты не оставался без дела, горячо занимаясь разработкой
планов операций. Он подавал советы, он вел журнал боевых действий, куда
записывал - подробно и обстоятельно - все решения райкома и донесения об их
выполнении; он принимал сводки Совинформбюро, сочинял листовки, все время
возился возле несгораемого шкафа, приводя в порядок личные дела, агентурные
списки, проверяя отчетность, и составлял рапортички расхода продуктов
питания и боеприпасов.
Часто, с большим трудом добравшись до отдаленной пещеры, где помещалась
рация покойного Дружинина, он присаживался на корточки перед фибровым
чемоданчиком, надевал наушники и ловил Москву, стараясь услышать очередной
салют. Слушать салюты сделалось его потребностью. У него появилось особое
чутье, удивительный дар предчувствия салюта. Он угадывал его заранее: вдруг
начинал чувствовать нетерпеливое беспокойство; и это беспокойство редко его
обманывало.
- Сейчас будет салют, - говорил он и, надев наушники, начинал ловить
московскую волну.
Выслушав приказ Верховного главнокомандующего, он торопливо пробирался
в красный уголок, с тем чтобы поскорее отметить на карте освобожденные
районы. Он отмечал их кусочком древесного угля.
Теперь карта Советского Союза была испещрена множеством кружков, черных
извилистых стрел, как бы вылетевших из Москвы на запад и врезавшихся в
расположение фашистских армий. Громадные пространства освобожденных
областей, густо заштрихованных углем, со всех сторон нависали над линией
фронта, образуя полуострова и заливы, каждый день меняющие свои очертания,
неуклонно перемещающиеся на запад.
Под этой картой однажды и нашли Синичкина-Железного. Он лежал в луже
крови, внезапно хлынувшей из горла, ничком, вытянув белую окостеневшую руку,
в которой продолжал держать кусочек угля. Открытые глаза грозно чернели на
белом прекрасном лице, и сизые губы просвечивали сквозь поредевшие усы
тонкой, горделивой улыбкой.
А скоро в Голованивские леса ушел со своим отрядом Серафим Иванович
Туляков.
Черноиваненко провожал его до развилки дорог. Была ночь, оттепель,
легкий морозный ветер. Острый ледяной месяц стоял над степью. Яркая голубая
звезда висела в темном небе, между месяцем и горизонтом, дрожа и
переливаясь, как слеза. Степь еще по-зимнему молчала, по-зимнему лаяли
где-то на селе собаки, но уже что-то весеннее чувствовалось в холодном,
водянистом запахе тающего снега.
- Стало быть, Серафим Иванович, действуйте, - сказал Черноиваненко,
останавливаясь. - Как любит выражаться наш многоуважаемый Леня, Гитлер уже
едет с базара. - Черноиваненко прислушался. - И едет довольно-таки быстро.
Со стороны железной дороги слышался шум идущих поездов: один поезд
стучал совсем недалеко - видимо, подходил уже к Одессе-порт, другой шумел
еле слышно, где-то за горизонтом.
Иногда ветер приносил тревожные свистки маневровых паровозов. Высоко,
невидимые в лунном небе, пролетали самолеты, и трудно было понять - немецкие
ли это транспортные машины, перебазирующиеся с востока на запад, или
советские ночные бомбардировщики, идущие бомбить немецкие тылы.
- Да, теперь уже недолго, - сказал Туляков.
Они пожали друг другу руку.
Кончался кусок жизни, который им суждено было прожить вместе под
землей. Два года и три месяца. Много это или мало?
Серафим Иванович снял шапку и обнял Черноиваненко, всматриваясь на
прощанье в его лицо. Освещенное поздним месяцем, оно казалось бледным,
зеленоватым, сильно постаревшим. Подземная пыль, въевшаяся в морщины под
глазами, придавала лицу землистый оттенок, но глаза блестели молодо,
оживленно.
В степи несколько раз мигнул свет электрического фонарика.
- Хлопцы мои сигналят. Надо идти.
Туляков поправил под полушубком пояс, надел шапку, в последний раз
стиснул руку Черноиваненко.
Прежде чем вернуться в красный уголок, Черноиваненко обошел все свое
подземное хозяйство, посветил фонариком в опустевшие пещеры, где еще совсем
недавно помещались отряды Тулякова и Дружинина. На каменных нарах стоял
закопченный солдатский бачок с остатками каши, валялось несколько ветхих
противогазов, разбитая коптилка, деревянная обкусанная ложка - следы
недавней жизни. Но на всех этих вещах уже лежал слой пыли, и Черноиваненко с
особенной остротой почувствовал, как быстро, в сущности, движется время, как
сильно за последние дни изменилась обстановка. "Да, теперь уже скоро!" -
подумал Черноиваненко.
Черноиваненко вспомнил первую новогоднюю ночь в катакомбах, вспомнил
Валентину, Святослава, Синичкина-Железного, потом вспомнил Сергея
Сергеевича, сержанта Веселовского, Дружинина... Он увидел их так ясно, во
всех подробностях, живых, движущихся, разговаривающих... И может быть, в
первый раз он испытал чувство невознаградимой утраты, такую жгучую жалость к
этим навсегда ушедшим благородным, сильным, драгоценным людям, которые могли
бы еще жить так долго и так прекрасно, что опустился на каменные нары и
зарыдал.
53. УДУШЛИВЫЕ ГАЗЫ
В начале марта 1944 года немцы сделали попытку штурмом овладеть
катакомбами и одним ударом покончить с подпольным комитетом Черноиваненко.
Огненные языки факелов метались под низкими сводами. Капли горящей
смолы падали на шлемы немецких солдат, ворвавшихся в катакомбы.
Черноиваненко и Колесничук, которые в это время находились в штреке, не
столько услышали, сколько угадали по странному колебанию почвы, что где-то
недалеко произошел взрыв большой силы. Неподвижный воздух, как бы внезапно
сжатый, сдвинулся и ударил в уши. Вслед за этим откуда-то со стороны
"ежиков" потянул сквозняк. Пламя в фонаре заколебалось.
Они сразу поняли, что немцы взорвали "ежики" и вошли в катакомбы. Такой
случай был предусмотрен. Примерно на половине пути между "ежиками" и
штаб-квартирой, ближе к "ежикам", в самом узком и низком месте подземного
хода, были заложены две сильные мины с автоматическими взрывателями. Стоило
лишь зацепить тонкую проволоку, скрытую среди камней и засыпанную пылью, как
обрушились бы шаткие своды и на несколько десятков метров завалили бы штрек.
Но мины были заложены давно, года полтора назад. Сработают ли они? Может
быть, перержавела проволока, отсырели взрыватели, наконец, разложилась самая
взрывчатка?.. Черноиваненко и Колесничук бросились вперед по штреку, чтобы
осмотреть и в случае необходимости исправить мины. Но немцы могли пустить
вперед минеров. В таком случае следовало залечь в самом узком месте
подземного хода и поодиночке истребить весь отряд противника, стреляя из
темноты. Но они опоздали. Недалеко от заминированного места уже виднелся
багровый свет факелов, угрюмо блестели каски и слышались очереди автоматов,
из которых немцы палили наугад в темноту. Пули шныряли вокруг, шаркая по
стенам и сбивая осколки ракушечника.
Черноиваненко присел за выступом стены, а Колесничук - за большим,
недавно обвалившимся камнем.
- Жора, не торопись! - сказал Черноиваненко, надевая очки. - Бей
наверняка. Будем давать по очереди.
Колесничук вогнал патрон в ствол. У него была трехлинейка, у
Черноиваненко - наган. Патронов немного: у Колесничука - две запасные
обоймы, у Черноиваненко - штук десять патронов, кроме тех семи, которые были
в барабане.
- Ну, брат, теперь держись!
Черноиваненко поднял наган, поставил его на согнутую руку и, не
торопясь, прицелился в силуэт ползущей собаки, отчетливо видный на фоне
факела, опущенного к земле. Он выстрелил. Собака свалилась замертво. Над ней
появилась согнутая фигура в глубоком шлеме, почти ползком просунувшаяся
сквозь тесный проход. Тогда выстрелил Колесничук, и темная фигура упала на
собаку, выронив факел. Выстрелил Черноиваненко, упала еще одна фигура в
шлеме. Тотчас над ней появилась следующая.
- Жора, давай! - сказал Черноиваненко сквозь зубы.
Колесничук выстрелил, пуля попала немцу в колено. Раздался отчаянный
крик. Уже четыре тела - три человеческих и одно собачье - лежали, забив
собой узкий подземный лаз, а факелы продолжали гореть, рассыпая вокруг
искры, и пылающая смола поджигала одежду убитых. В узком проходе произошло
смятение. Немцы бросились обратно. Но сзади раздался повелительный крик:
- Форвертс!
Растаскивая трупы и стараясь затоптать сапогами горящие факелы, немцы
снова пошли вперед. Тяжелый смоляной чад, смешанный с пороховым дымом,
удушливым туманом повис в неподвижном, спертом воздухе штрека.
- Фёйер! - закричал тот же повелительный голос.
Глухо застучали автоматы. Пули летели в темноту из тесной дыры лаза,
осыпая Черноиваненко и Колесничука осколками камня. Снова появились факелы,
шлемы, согнутые фигуры.
- Цум тёйфель! Форвертс! Рус, сдавайся!
- Дождешься! - сказал Черноиваненко, тяжело дыша через нос. - Давай,
Жора!
Колесничук выстрелил в коптящие языки опущенных к земле факелов, в кучу
солдат, сбившихся в проходе.
В этот миг кто-то зацепил проволоку, и мины внезапно сработали.
Стены зашатались, рванулся воздух, своды поползли и медленно, всей
своей непомерной тяжестью, раздавили немцев. Наступила полная тьма, мертвая
тишина. И в этой мертвой подземной тишине только слышался шорох оседающей
почвы и струящегося по стенам песка.
Полузасыпанные землей, оглушенные взрывом, Колесничук и Черноиваненко
некоторое время молча лежали в кромешной тьме.
- Черноиваненко, ты где? - наконец раздался глухой голос Колесничука. -
Жив?
- А ты?
- Принимаю солнечные ванны, - после некоторого молчания с одышкой
сказал Колесничук, отплевываясь от пыли, набившейся в рот.
- Фонарь у тебя?
- Давай освещение.
- Нема серникив.
- Тьфу!
Черноиваненко выбрался из осыпавшейся земли, повозился, подул и щелкнул
зажигалкой. Это была знаменитая зажигалка, перешедшая к Черноиваненко от
покойного Синичкина-Железного, которую он сконструировал и сделал
собственными руками перед самой своей смертью, когда ему уже трудно было
вставать и большую часть времени он принужден был лежать на своей каменной
койке. Его громадные черные руки не могли оставаться без работы, и он сделал
из медной гильзы мелкокалиберной противовоздушной пушки громадную зажигалку,
вместимостью в триста граммов бензина. Это была одновременно и зажигалка и
светильник, рассчитанный на несколько часов горения, - вещь грубая,
неуклюжая, но незаменимая для катакомб.
При ее дымном пламени осмотрелись. В той стороне, откуда наступали
немцы, штрек круто упирался в глухую стену, образовавшуюся вследствие
обвала. Раньше был ход, теперь - тупик. И никаких человеческих следов. Земля
бесследно поглотила взвод немцев вместе со всеми их собаками, автоматами,
факелами, касками.
Вдруг Черноиваненко посмотрел вверх и отшатнулся. Над самой их головой
висела точно такая же глыба. Она медленно, заметно для глаза, оседала. Едва
успели они отбежать, как глыба треснула пополам и упала на то самое место,
где они только что стояли. Земля вокруг них как-то глухо охнула, и туча
сухой, мертвой подземной пыли заволокла штрек.
- Ого! - сказал Колесничук. - Сильно!
Черноиваненко снова зажег зажигалку, которую потушила волна воздуха, и
с опаской посмотрел вверх. Но теперь низкий свод штрека прочно опирался на
стены. Они были в безопасности.
Во время обвала Черноиваненко потерял очки и теперь стал их искать, но
нашел лишь пустую сломанную оправу. Он протер покрасневшие глаза рукавом и
вдруг улыбнулся, озорно, по-мальчишески подмигнув Колесничуку:
- Ну, Жора, как тебе нравится?
- Интересная картинка, - сказал Колесничук, вытаскивая из-за ворота
комья земли и осколки битого ракушечника.
- Интересная, а главное - поучительная, - ответил Черноиваненко. -
Советская земля знает, как поступать с захватчиками!
Они прошли половину расстояния до штаб-квартиры и вдруг увидели Петю,
бегущего им навстречу. Он размахивал фонарем, часто прикладывал к лицу
какую-то тряпку и, задыхаясь, кричал:
- Газы!
- Где газы? Какие газы?
- Они пустили удушливые газы. Мы ничего не знали, и вдруг они стали
пускать через усатовский колодец фосген. Батя знает. Батя говорит, что это
фосген. Надевайте противогазы!
Когда они прибежали в штаб-квартиру, Бачей и Леонид Цимбал, в
противогазах, с фонарями в руках и с ящиками тола под мышкой, уже собирались
идти к ходу "колодец", через который немцы только что действительно начали
пускать газ.
К счастью, в этом месте уровень подземных ходов был очень низок, и
фосген, тяжелый, как вода, наполнив шахту колодца, еще не успел
распространиться дальше по подземным коридорам и дойти до красного уголка.
Но, как только колодец переполнится, удушливый газ потечет по штрекам и
убьет все живое: давно не проверявшиеся противогазы не помогут.
Петр Васильевич во время первой мировой войны пережил уже однажды
немецкую газовую атаку и лучше всех понимал опасность. Надо было во что бы
то ни стало прекратить доступ газов в катакомбы. Это можно было сделать лишь
одним способом - взорвать и завалить колодец, через который немцы пускали
струю фосгена.
Сначала в подземном коридоре, по которому Цимбал и Бачей шли к колодцу,
никаких следов газа не замечалось. Но едва они сняли противогазы, чтобы
легче работать, как Петр Васильевич сразу же почувствовал слабый, но
явственный запах гниющей зелени. Этот запах, который Петр Васильевич мог
безошибочно узнать из тысячи других, вдруг усилился, стал тошнотворно
чесночным, отвратительным, непереносимым.
Петра Васильевича и Леню чуть не вырвало. Голова закружилась. Они опять
поспешно натянули противогазы. Что-то текучее и белое, как пролитое молоко,
уже доходило до щиколоток. Это фосген переполнил шахту колодца и теперь
медленно разливался по штрекам.
Они прибавили шагу. Они тяжело дышали в своих противогазах. Респираторы
хрипели. Пот покрывал лицо и голову в жаркой резине. Скоро ползущая
молочно-белая масса дошла уже до колен. Впереди при тусклом свете "летучей
мыши" они увидели колеблющуюся стену тумана.
Запах фосгена чувствовался даже через противогаз. Дышать становилось
все труднее и труднее. Кашель раздирал грудь. В висках стучало. Леонид
Цимбал остановился и взялся за голову, как бы желая сорвать с себя
противогаз. Петр Васильевич успел вовремя схватить его за руку.
Они снова бросились вперед, в ядовитый туман, который уже покрывал их с
головой. Они добрались до шахты колодца и, поспешно заложив мины, привязали
к ним шпагат. Затем отползли назад, насколько позволяла длина шпагата,
припали к отравленной земле и взорвали тол. Глыбы земли обрушились в ствол
колодца. Приток газа прекратился. Но в штреке его еще оставалось довольно
много. Они с громадным трудом выбрались из зараженного пространства и
вернулись в штаб-квартиру: сорвали с себя противогазы, опустились на землю и
в бессилии раскинули руки. Лица их покрывал холодный, липкий пот. Мучительно
сухой кашель раздирал грудь. На почерневших губах дрожала розовая пена.
Они медленно приходили в себя, жадно глотая затхлый воздух подземелья,
который теперь казался им целебнее чистейшего кислорода.
Петя сидел на корточках перед отцом и вытирал ему лоб мокрой тряпкой.
Он с ужасом и нестерпимой жалостью смотрел на его измученное, как бы
окаменевшее лицо.
- Папа, папочка... - бормотал он сквозь слезы и тормошил Петра
Васильевича за плечи. - Папа, не надо... Батя, ну что же ты, дыши!.. - Ему
казалось, что отец умирает. - Дыши же!
Черноиваненко достал бутылку спирта. Он заставил Леню и Петра
Васильевича выпить по четверти кружки. Наконец они очнулись. Бачей с усилием
встал на ноги.
- Ну, вот и готово, - сказал он со слабой улыбкой.
Леня Цимбал открыл глаза, но не встал, а лишь искоса посмотрел на
Черноиваненко с выражением преувеличенного страдания. Черноиваненко сразу
заметил в его зрачках маленькие лукавые искры.
- Вставай, - сказал он сухо. - Ничего больше не будет.
- Не можу, - жалобно ответил Леня. - Еще треба несколько капель
лекарства. Мировое средство!
Черноиваненко строго погрозил ему пальцем, но все же, подумав, налил
еще четверть кружки и поднес к его запекшимся губам.
- И хватит лечиться. Аптека закрывается на ремонт, - буркнул он,
закрывая бутылку пробкой.
Леня выпил, крякнул и встал.
Колесничук, посланный разведать, как обстоит с ходом "степным",
вернулся часа через полтора и принес известия, что ход "степной" завален
снаружи камнями и наглухо забетонирован. Очевидно, немцы закупорили также
все остальные щели и выходы. Таким образом, Черноиваненко оказался
отрезанным от всего мира, с ограниченным запасом продовольствия, без воды.
Время от времени сверху слышался глухой стук, словно кто-то бил в землю
железным кулаком. Иногда эти удары были так сильны, что явственно
...Закладка в соц.сетях
