Жанр: Детская
Волны Черного моря 4. Катакомбы
... как у вола. - Бронза.
Как ни был наивен Колесничук в коммерческих делах, но он сразу понял
это ужасное слово "бронза". Дрожащими руками он достал из кармана своего
чесучового пиджака и протянул навозному жуку визитную карточку фирмы
"Мефодий Мунтяну и сыновья". Но навозный жук даже не взял ее в руки. Он
только скользнул по ней своими неподвижными, воловьими глазами, так не
вязавшимися со всей его маленькой, круглой фигуркой, и буркнул:
- Шмекер.
- Как? - не понял Колесничук.
- Шмекер! Экскрок! - сказал навозный жук с холодным наслаждением и,
видя, что клиент не понимает, пояснил: - По-российски будет "жулик".
Мошенник. Арап.
- Простите... Пардон, мсьё... Такая солидная фирма - Берлин, Вена,
Анкара, Монтевидео?..
- Шмекер, шмекер! - сказал жук и вдруг, разинув маленький ротик с
острыми перламутровыми зубками дельфина, залился инфантильным смехом,
звонким, как колокольчик.
Как же теперь Колесничук посмотрит в глаза Черноиваненко?..
- Прошу вас, мсьё, пройдите в эту дверь, - сказал Колесничук, с
поклоном пропуская "немца" в чулан. - Этот уникальный сервиз я только что
получил из Киева. Настоящий севр! Супруга турецкого консула приобрела его у
наследников графа Бобринского за тысячу двести фунтов стерлингов. Вещь, не
имеющая себе равных! Я его резервировал специально для вас. Посмотрите его,
а я сию минуту обслужу других покупателей и буду к вашим услугам. Экскюзе
муа, милль пардон... - Говоря таким образом громким, но почтительным
голосом, с лучшими, наиболее изысканными интонациями господина
Пржевенецкого, Колесничук обратился к покупателям и шепотом прибавил,
показывая глазами на дверь чулана, куда вошел "немец": - Личный адъютант
господина Геринга и советник по вопросам антиквариата, мой постоянный
клиент. Прошу тысячу извинений! Теперь я весь к вашим услугам, мадам. Чем
могу быть полезен?
И Колесничук, дробно стуча штиблетами, как белка, забегал вверх и вниз
по лестничке. Между тем "немец", положив руку в задний карман своих коротких
брючек, вошел в чулан.
- Закройте дверь на крючок и не шевелитесь, - сказал Черноиваненко, не
спуская глаз с "немца". Он сидел в углу полутемного чулана на ящике и держал
в руках пистолет.
Не вынимая руки из заднего кармана, "немец" заложил крючок и
прислонился к двери всем своим большим, грузным телом.
- Пропуск? - сказал Черноиваненко.
- Киев. Отзыв?
- Карабин.
- Верно.
- Подождите. Не приближайтесь. Документы!
"Немец" отколупнул ногтем заднюю крышку часов и подал Черноиваненко
маленькую папиросную бумажку, скатанную шариком. Черноиваненко развернул ее,
надел очки, не выпуская из рук пистолета, и прочитал несколько слов,
написанных хорошо ему знакомым почерком секретаря обкома. "Скорого свидания
не обещаю", - вспомнил он последние слова, сказанные ему секретарем обкома,
и весело улыбнулся. Улыбнулся и "немец", но сдержанно.
- Представитель Украинского штаба партизанского движения капитан
Максимов, - сказал он, представляясь.
- Черноиваненко. Садитесь!
Они пожали друг другу руку. Черноиваненко подвинулся, и капитан
Максимов сел рядом с ним на край ящика.
- А я, признаться, и не знал, что существует такой Украинский штаб
партизанского движения. Давно создан?
- В июне месяце, по решению ЦК КП(б)У. Специально для связи с
партизанскими отрядами, для руководства и оказания им помощи.
- Вот это хорошо! - воскликнул Черноиваненко. - Нам, откровенно говоря,
сильно недоставало такого украинского штаба.
- Теперь, как видите, он есть. Здесь безопасно?
- По крайней мере, до сих пор эта явка у нас считается наиболее
надежной. На всякий случай учтите, что за этими ящиками в углу есть еще одна
дверь: она выходит непосредственно во двор.
- Прелестно. Между прочим, кланяется вам секретарь Одесского обкома,
передает большой, горячий привет.
- Он где сейчас?
- В Украинском штабе.
- Дякую за память. Пусть нас не забывает.
- Не забудет, - сказал Максимов.
Черноиваненко зажег спичку и поднес к бумажке, которая вспыхнула легким
зеленовато-желтым огоньком, и невесомый пепел ее, как бабочка, упорхнул
вверх.
Помолчали.
- Придается большое значение развертыванию массового партизанского
движения на Украине, - сказал Максимов. - В частности, очень интересуются
Одесской областью и лично вами, товарищ Черноиваненко. Как идут дела вашего
подпольного райкома? Кое-что штабу известно.
- Например? - насторожился Черноиваненко.
- Уничтожение свыше тысячи пудов хлеба в Протопоповской МТС, взрыв
усатовской комендатуры, систематическое распространение среди населения
листовок и сводок Совинформбюро.
- Это известно в штабе? - быстро спросил Черноиваненко, вспыхнув от
удовольствия.
- Конечно.
И Черноиваненко понял, что в этой новой по содержанию и по форме войне,
еще невиданной в истории, он, в сущности, является командиром боевого
соединения, не менее важного, чем любой завод в тылу или чем любая дивизия
на фронте, - частью всенародных вооруженных сил.
И в эту минуту он забыл, что сидит в чулане комиссионного магазина
"Жоржъ" и что за стеной - захваченный фашистами советский город.
Затем он стал рассказывать капитану Максимову о положении райкома, о
его действиях и планах. В сущности, это был отчет Центральному Комитету
Украины, и Черноиваненко тщательно выбирал слова и выражения, стараясь быть
как можно более точным, объективным, не замазывая слабых сторон своей
работы, но и не умалчивая о сильных.
Максимов сидел, опустив голову, с напряженным выражением лица,
покрытого мелкими капельками пота: в чулане было жарко. Было видно, что он,
не имея возможности записывать, старается как можно лучше запомнить каждое
слово Черноиваненко. Иногда он его останавливал, переспрашивал. Это был
первый отчет Черноиваненко в своей работе. Отчитываясь перед партизанским
штабом и перед партией, он как бы отчитывался перед самим собой и невольно
видел деятельность своего подпольного райкома со стороны.
Сделано было, конечно, много. Но, с другой стороны, отчитываясь,
Черноиваненко вдруг ясно увидел то, что до сих пор только как-то
неопределенно чувствовал, а именно: сеть большая, людей много, а сама работа
ведется без связи с общим стратегическим планом войны. Собственно, план был.
В его основании лежало общее указание о необходимости создавать в
захваченных районах невыносимые условия для врага. И Черноиваненко их
создавал, пользуясь каждым удобным случаем. Обстреливали неприятельские
патрули, снимали часовых, уничтожали одиночных офицеров, резали провода. Но
все это как-то не было связано с общими военными задачами, не являлось
частью единого стратегического плана.
Эту мысль Черноиваненко и высказал, заканчивая свой отчет. Высказывал
просто, с прямотой человека, привыкшего ставить дело, порученное ему
партией, выше личного самолюбия.
- Так и доложите в штабе, - сказал он, строго глядя в лицо Максимову
острыми глазами, окруженными сетью суховатых морщин.
- Доложу.
Максимов некоторое время молчал, еще раз повторяя про себя все то, что
ему сказал Черноиваненко. Наконец, закрепив это в уме, поднял голову и
встряхнул своими длинными гофрированными волосами, которые, по-видимому, его
сильно раздражали.
- А что, вы, часом, не простудитесь в этих немецких штанцах? - сказал
Черноиваненко, лукаво блестя глазами.
- И не говорите! - вздохнул Максимов. - Лучше совсем голым по городу
ходить. По крайней мере, не так стыдно... Но ничего не попишешь. Такая наша
жизнь... Ну, так вот что, товарищ Черноиваненко, - сказал он своим прежним,
сдержанным, штабным тоном, очевидно считая, что "перекурка" слишком
затянулась, - теперь позвольте передать вам инструкции штаба.
Через некоторое время послышалось осторожное постукивание в дверь.
- Это ты, Жора? - негромко спросил Черноиваненко. - В чем дело?
- Уже время закрывать магазин, - послышался из-за двери шепот
Колесничука. - Сейчас начнется полицейский обход. Закругляйтесь.
Черноиваненко и Максимов так заговорились, что не заметили, как
пролетело время.
- Сейчас, Жора, кончаем. Постой возле двери.
- Ну, - сказал Максимов, вставая и протягивая Черноиваненко руку, -
бывайте здоровы, живите богато, а мы уезжаем до дому, до хаты.
- Всего наикращего, - сказал Черноиваненко, весело хлопнув его по
большой открытой ладони, и крепко пожал ее своей небольшой сильной рукой. -
Кланяйтесь командованию и передайте, что боевой приказ будет выполнен.
Извините, что так мало до сих пор сделали.
- Между прочим, не так уж мало, - заметил Максимов, закладывая за уши
свои гофрированные волосы. - Помимо всего прочего, вы сковываете целую
румынскую дивизию.
- Это что-то для нас новое, - пробормотал с удивлением Черноиваненко. -
Каким образом?
- В районе Усатовских катакомб румынское командование специально держит
на всякий случай несколько запасных полков. У нас в штабе имеется секретный
приказ Антонеску по этому поводу, захваченный нашими людьми у одного
рассеянного румынского полковника. Учтите это и не слишком прибедняйтесь.
Но, конечно, и не останавливайтесь на достигнутом, - прибавил Максимов
поспешно. - Что еще передать?
- Передайте привет от коммунистов и беспартийных Усатовских катакомб.
Все будет сделано. Счастливого пути! Не забывайте.
- Не забудем.
- Адрес наш теперь знаете?
- Комиссионный магазин "Жоржъ".
- Точно. В любое время. Только предупредите за несколько дней
интенданта третьего ранга Колесничука, - улыбнулся одними глазами
Черноиваненко. - Когда вас прикажете ждать в следующий раз?
- Я думаю, примерно через месяц-два. Я или кто-нибудь другой. В
зависимости от обстановки. Ауфвидерзеен!
- Жора, открой дверь!
Снаружи послышался легкий звук отодвигаемого засова.
- Оказывается, я был заперт? - спросил Максимов.
- А вы думали! - весело ответил Черноиваненко и откинул внутренний
крючок. - Подождите... Жора, все в порядке? Можно выходить?
- Выходите, только поскорее.
- Прошу вас!
Черноиваненко распахнул дверь, и капитан Максимов, насвистывая вальс из
"Сильвы", вразвалку вышел из пустого магазина на пустынную Дерибасовскую
улицу, насквозь освещенную знойным вечерним солнцем.
36. "КАКИХ МОЧЕНЫХ?"
Никто не знал, что творится в душе у Колесничука. Временами его
охватывала апатия. Временами он чувствовал прилив такой ярости, что у него
начинали трястись руки. Минутами у него возникали фантастические мечты: он
начинал верить, что пройдет месяц, явится Ионел Миря и выкупит свои векселя.
По ночам он плохо спал, кряхтел, переворачивался с боку на бок, томился.
Внешне он мало изменился. Он продолжал торговать, принимать явки,
выдавать по запискам Черноиваненко деньги. Он скрывал от Черноиваненко
историю с векселями. Ему было стыдно признаться в своей наивности и
глупости. Он делал вид, что все обстоит как нельзя лучше. Теперь, когда
Черноиваненко заходил в магазин и мельком спрашивал, как идет продажа
ленинградского трико, Колесничук с наигранной бодростью отвечал:
- Дела идут, контора пишет.
- Молодец, Жора! Вот теперь ты настоящий братья Пташниковы. Действуй!
Для того чтобы пополнить кассу, Колесничук стал постепенно спускать на
базаре кое-что из своего личного имущества. Он загнал зимнее пальто, старую
беличью ротонду Раисы Львовны, которая ей досталась в наследство от матери,
котиковую шапку, лишнее стеганое одеяло, шесть пододеяльников. Он уже дошел
до мебели и продал старьевщику два отличных дубовых стула с высокими
спинками в виде готического собора, когда ему вдруг совершенно неожиданно
улыбнулось счастье: нашелся человек, которому Колесничук умудрился всучить
ненадежные векселя.
Это было какое-то чудо. Человек оказался еще более простодушным и
неопытным в коммерческих делах, и Колесничук поступил с ним так же
безжалостно и цинично, как Ионел Миря поступил с ним самим. Самое смешное
заключалось в том, что человек тоже продавал партию ленинградского трико.
Дело было так.
Тощий, небритый, с обезумевшими глазами, в пропотевшей полотняной
фуражке блином, в стоптанных ботинках и в грязном прорезиненном макинтоше
поверх парусинового костюма, человек этот как-то боком пролез в дверь и
проворно подбежал к конторке Колесничука. У него был жалкий и вместе с тем
омерзительный вид подонка.
- Что вам угодно, мсьё? - высокомерно спросил Колесничук, подозрительно
оглядывая его с ног до головы.
- Тысячу извинений! - задыхаясь, сказал незнакомец. - Моченых.
- Каких моченых? - удивился Колесничук. - Этим мы не торгуем.
- Нет, это я сам Моченых. Моя фамилия Моченых.
Озираясь вокруг, как затравленный зверь, человек со странной фамилией
Моченых подошел вплотную к Колесничуку и, отвернув полу макинтоша, показал
свернутый отрез ленинградского трико.
- Имею такого материала две штуки. Отдаю за полцены, - проговорил он
свистящим шепотом, дыша в ухо Колесничука запахом лука и подсолнечного
масла. - Я очень извиняюсь... на пару слов...
Продолжая озираться по сторонам, Моченых навалился тощей грудью на
Колесничука и, поминутно заглядывая ему в глаза, свистящим шепотом поведал
свою несложную коммерческую эпопею. Он был, так же как и Колесничук,
хозяином маленького комиссионного магазинчика на Молдаванке. По сравнению с
магазином "Жоржъ" его торговое заведение было жалкой лавочкой. Моченых
представлял собой классический тип неудачника. Некогда он был нэпманом,
потом кустарем, потом каким-то образом сделался управдомом. Он остался в
городе и во время оккупации снова занялся коммерцией, открыв в своем районе
нечто вроде комиссионного магазина и торгуя вещами, награбленными во время
эвакуации в квартирах горожан. Однако он быстро прогорел - не заплатил
каких-то налогов, - и теперь, для того чтобы не попасть в тюрьму, должен был
срочно, в течение одного дня, ликвидировать свое имущество и внести деньги в
торговый отдел городской управы. С утра он бегал по всему городу в поисках
покупателя и вот наконец попал в комиссионный магазин "Жоржъ".
Колесничук с большим трудом сдерживался, чтобы не дать в ухо этому
бывшему управдому-грабителю.
- Слушайте, Моченых, откуда у вас ленинградское трико? - сурово спросил
Колесничук.
- Вы сами понимаете... - быстро зашептал Моченых, глотая слова. - Во
время эвакуации. Со склада Укртекстильторга... Я его все время держал под
прилавком, дожидаясь настоящей цены... А теперь, вы видите, я горю... Вы
меня не знаете, а я вас знаю. Вы работали при большевиках бухгалтером в
Чаеуправлении... Возьмите товар за полцены, не дайте человеку сесть в
тюрьму! Помогите коллеге по торговле... Пятьдесят марок метр...
Никогда еще Колесничук не испытывал такой ненависти и такого унижения.
Бывший нэпман, ворюга-управдом, подонок в пропотевшей полотняной фуражке
смеет требовать от него сочувствия и помощи, называет его коллегой по
торговле... Нет, это уж слишком! Еще немного - и массивный Колесничук
развернулся бы и в самом деле превратил бы своего "коллегу по торговле" в
мокрое место.
Но вдруг ему пришла в голову блестящая мысль - отыграться одним ударом:
сбыть бронзовые векселя и приобрести товар - другими словами, сделать то же
самое, что с ним сделал Ионел Миря. Колесничук понимал, что он собирается
сделать подлость, но он не испытывал угрызений совести. Напротив, он
радовался. У него даже дух захватило от этой яростной, мстительной радости.
- Беру! - сказал он решительно. - Сделано! - и хлопнул ладонью по
конторке. - Двадцать пять процентов наличными, остальное - векселями.
Товар - франко комиссионный магазин "Жоржъ", доставка ваша.
И, не дав открыть рот ошеломленному Моченых, Колесничук вытащил из
конторки бронзовые векселя и стал махать ими перед его носом. Дух господина
Пржевенецкого с непостижимой быстротой вселился в Колесничука.
- Превосходные векселя, мсьё! Те же деньги. Вы не пожалеете, если
возьмете их, - говорил Колесничук, чувствуя прилив неотразимого
коммерческого красноречия. - Что может быть надежнее векселей фирмы "Мефодий
Мунтяну и сыновья", Бухарест, Берлин, Вена, Анкара. Монтевидео, телеграфный
адрес - "Мунтяну-текстиль"! Вы их можете учесть в любой момент в любом банке
Средней Европы и Южной Америки. Может быть, вы думаете, что это бронза? О
нет, мсьё! Комиссионный магазин "Жоржъ" достаточно известная фирма. Я вам
предлагаю эти векселя, мсьё, исключительно потому, что у меня в данный
момент нету свободной наличности. Сегодня же вы, мсьё, учтете эти векселя в
отделении Румынского государственного банка, получите наличными деньгами и
тем самым сохраните себе свободу, столь драгоценную для каждого
интеллигентного человека. А если вам не угодно, мсьё, то как угодно. Я не
настаиваю. Тюрьма или свобода! Лично я, мсьё, на вашем месте выбрал бы
свободу.
Несчастный Моченых был совершенно оглушен потоком этого красноречия. Он
смотрел на разошедшегося Колесничука испуганными, неподвижными глазами
кролика. Он быстро согласился. Вероятно, с ним происходило нечто подобное
тому, что было с самим Колесничуком, когда негодяй Ионел Миря всучивал ему
бронзовые векселя.
Как лунатик, Моченых отправился на Молдаванку за товаром и вскоре
привез на ручной тележке две штуки ленинградского трико в бумажной фабричной
упаковке - в том самом виде, в каком это трико было в свое время похищено со
склада. Колесничук отсчитал ему триста двадцать новеньких оккупационных
марок и затем вручил векселя "Мефодий Мунтяну и сыновья", сделав на них, по
совету Моченых, предварительно передаточную надпись - "Георгий Колесничук".
Моченых торопливо схватил векселя, с алчностью сунул их куда-то во
внутренний карман засаленной тужурки и долго с благодарностью качал руку
Колесничука, как насос, обеими руками - потными, дрожащими, пахнущими луком
и жареной рыбой.
Как только Моченых, продолжая кланяться и приподнимать пропотевшую
фуражку, выскочил из магазина, Колесничук перестал сдерживаться и предался
самому необузданному веселью. Он злорадно потирал руки и, раздувая усы, как
запорожец, хохотал, падая головой на конторку. Это был миг величайшего его
торжества, полного триумфа. Однако он напрасно торжествовал. Судьба готовила
ему страшный удар, который обрушился на него неожиданно и беспощадно.
Не прошло и двух дней, как в магазин вошел Ионел Миря. Колесничук не
поверил своим глазам. Ему показалось, что он спит. Но, к несчастью, он не
спал. Перед ним находился настоящий, вполне реальный, живой Ионел Миря. Он
стоял перед конторкой Колесничука, сверкая всеми своими брильянтами, в шляпе
канотье, с желтым портфелем под мышкой.
- А! Домнуле Миря! - с ядовитой иронией воскликнул Колесничук. - Рад
вас видеть. Как поживаете? Буны зиуа, - прибавил он по-румынски, что
означало "здравствуйте".
Однако домнуле Миря пропустил это приветствие мимо ушей, как будто она
совершенно не относилось к нему. Он вынул из портфеля визитную карточку и
сухо протянул ее Колесничуку. На карточке было напечатано по-русски: "Мирча
Флореску, юрист".
- Кто Мирча Флореску? - почти крякнул Колесничук, и вдруг предчувствие
какой-то непонятной, но неотвратимой беды закралось в его душу.
Ионел Миря корректно приподнял капотье.
- Я Мирча Флореску, юрист, к вашим услугам, - сказал он официальным
тоном и, приоткрыв глаза, вдруг выпустил на Колесничука два ослепительных
брильянтовых пучка.
- Слушайте, что вы мне морочите голову! - пробормотал Колесничук. - Я
же отлично знаю, что вы Ионел Миря...
Ионел Миря строго нахмурил свои черные широкие брови с железной
проседью, и золотой зуб грозно блеснул у него во рту.
- Вы это можете доказать на суде? - сухо спросил он.
Колесничук даже ахнул от возмущения.
- Слушайте... слушайте... - бормотал он, не находя слов и медленно
покрываясь краской бессильного гнева. - Слушайте, домнуле, вы просто
жулик... Вы арап... Вы... вы... - Наконец он вспомнил настоящее слово: - Вы
экскрок, вот вы кто! Экскрок! Самый настоящий экскрок! - с горьким
наслаждением тонким голосом выкрикивал Колесничук это зловещее, трескучее
слово.
- Но! - высокомерно заметил Ионел Миря, поднимая указательный палец,
сверкнувший брильянтом. - Прошу вас, домнуле Колесничук, выбирать выражения.
Здесь не Советская власть, а земля его величества румынского короля Михая
Транснистрия, и, если вам угодно, я позову полицаюл.
Меньше всего хотел Колесничук впутывать в это дело "полицаюла".
- Что же вам угодно, домнуле Миря? - тихо спросил Колесничук.
- Мирча Флореску, юрист, - поправил Миря.
- Пусть будет так. Какая разница! Что же вам угодно, господин Флореску?
- Я имею комиссию напомнить вам, что срок уплаты ваших векселей
истекает в среду на будущей неделе, и я хочу знать: собираетесь вы платить
или не собираетесь?
- Каких векселей? - сказал Колесничук, бледнея.
Вместо ответа Мирча Флореску, юрист, вынул из портфеля хорошо известные
векселя фирмы "Мефодий Мунтяну и сыновья" и, отступив на шаг, издали показал
их Колесничуку.
- Так они же бронзовые? - простодушно воскликнул Колесничук. - Вы же
сами знаете, что они бронзовые. Я специально ходил в банк, и мне сказали,
что они ненадежные. Я ничего не знаю. Пускай по ним платит Мефодий Мунтяну с
сыновьями, а меня это не касается.
- Нет, касается, - сказал Мирча Флореску и снова выпустил из-под бровей
два брильянтовых пучка прямо в глаза Колесничуку. - Вот ваша передаточная
надпись - "Георгий Колесничук". Вы индоссант и, как таковой, ответственны за
платеж по векселю. Может быть, в Советском Союзе это и не так, но в
королевстве Румынии это еще, слава богу, так. Я вас предупредил. Буны зиуа!
С этими словами Ионел Миря - он же Мирча Флореску, юрист, - с
достоинством вышел из магазина, обернувшись в дверях и на прощанье выпустив
в Колесничука два молниеносных брильянтовых пучка.
Некоторое время Колесничук стоял неподвижно, будучи не в состоянии
собрать, привести в порядок свои рассеявшиеся мысли и смятенные чувства.
Вдруг страшная догадка мелькнула в его уме. Он бросился в чулан и принялся
разрывать бумагу, в которую были упакованы штуки ленинградского трико.
Только сверху оказалось некоторое незначительное количество мануфактуры. В
основном же свертки были набиты газетной бумагой, тряпьем и кирпичами.
Колесничука охватил такой ужас, что он даже не нашел в себе силы встать
на ноги. Он продолжал стоять на коленях перед грудой тряпья и кирпичей,
дрожа от бессильной ярости, от обиды, от страшного оскорбления... Потом он
сел на пол и положил голову на бесформенную кучу того, что еще минуту назад
казалось ему богатством.
Немного успокоившись, он запер магазин, ринулся на Молдаванку
разыскивать комиссионный магазин Моченых и, конечно, не нашел.
Тогда он в возбуждении начал ходить по городу, из улицы в улицу, с
безумной надеждой встретить хотя бы одного мошенника - Ионела Мирю или
Моченых. Он и сам не понимал, зачем ему это нужно. Это все равно не могло
помочь делу. Но Колесничук совершенно уже не владел собой, бегал по городу,
заглядывал в лица прохожих и пугал их своим возбужденным видом - воспаленным
лицом, развевающимися полами старомодного чесучового пиджака. Если бы он
случайно натолкнулся на Ионела Мирю или на Моченых, он бы их, без сомнения,
задушил. Но, к счастью, он не встретил ни того, ни другого.
Колесничук окончательно пришел в себя лишь через два дня. Он постарался
хладнокровно обдумать свое положение и решил, что ему прежде всего
необходимо срочно изучить вексельное право. В магазине "Жоржъ" уже давно
стоял отданный на комиссию каким-то чудаком старый энциклопедический словарь
издательства "Просвещение", и Колесничук с жадностью набросился на этот
словарь.
37. ОГНИ КАССИОПЕИ
Была душная ночь конца августа, как раз тот промежуток между вечерним и
утренним бризом, когда не только в городе, но даже над морем не чувствуется
ни малейшего колебания воздуха. Море было так неподвижно и так черно, что,
если бы не отражение звезд, можно было подумать, что его и вовсе нет.
Недалеко от берега из моря торчало несколько больших темных скал. Три
человека гуськом пробирались к этим скалам. Казалось, что они идут по
звездам, каждый миг готовые оступиться и полететь в черную пропасть. На
самом же деле здесь было довольно мелко, и люди, осторожно балансируя,
ступали по скользким камням, ведущим к скалам, как узенькая подводная
тропинка. Впереди, в подвернутых до колен штанах, с парусиновыми туфлями,
перекинутыми через плечо, шел Петр Васильевич, за ним в таком же виде -
Дружинин и, наконец, Миша, держа над головой свой фибровый чемоданчик.
Дружинин был в полном смысле слова глазами и ушами советского Главного
командования, которые все видели, все слышали, от которых не могла укрыться
ни одна существенная подробность жизни города, ни одно передвижение
неприятельских войск, ни один факт, свидетельствующий о настроении румынских
или немецких солдат. Одним словом, это была изумительная агентурная
разведка, основанная на сети тщательно подобранных и надежно
законспирированных сотрудников в разных частях города, на заводах, в
учреждениях, даже в рум
...Закладка в соц.сетях
