Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...успехом мог и не
делать этого - бесполезная, хотя и крепкая
ступенька...
Решение пришло неожиданно - во время очередного сеанса живописи. Серьга все
переписывал и переписывал портрет,
искал подтверждение ускользающей сути: иногда живописные черты казались почти
отталкивающими, и я пугалась: Серьга
шаг за шагом повторял становление моего лица в разгар прошедшего лета. Он
собирал его по частям, как кусочки головоломки,
- еще немного, и они сложатся в одну понятную картину.
И он, и я привыкли к этим медленно тянущимся дневным часам: возможно, давно
не было собеседников, которые
благодарно выслушали бы его; возможно, ему нравилось, что с женщиной можно вести
себя вот так - без всяких комплексов и
унижающей неудачников любовной игры.
А он и был неудачником - вгиковским неудачником, отличительной чертой
которых было одно - они почти не вспоминали
ВГИК, а если и вспоминали - то в самых уничижительных выражениях. Гораздо
охотнее Серьга рассказывал о своей службе в
армии - он служил в Западной группе войск как раз накануне ее вывода. Немцы не
нравились ему, ему не нравились и финны -
он относился к ним с презрением аборигена, впервые узнавшего от заезжих
конкистадоров, что на свете существуют кока-кола
и презервативы.
Его любимой историей была история о двух его однокурсниках-неграх, которых
он свозил в марийскую глубинку на
последнем курсе. Живых негров там не видели никогда с начала времен, и их приезд
был сродни разорвавшейся бомбе. За
неграми ходили толпы марийских крестьян, районная газета посвятила им целый
разворот с характерным заголовком "Гости из
дружественной Эфиопии в Марий-Эл"; в баню, где мылись негры, набивалось по
несколько деревень. Кому-то из
предприимчивых братьев Серьги пришла в голову идея брать деньги за просмотр
негритянского тела и всех его частей. Денег
было мало, платили в основном продуктами и самогоном. Негры имели большой успех,
несколько раз участвовали в
деревенских драках и совратили не один десяток женщин. В результате пришлось
спасаться от разъяренных мужей бегством. И
Серьга с неграми уехал из деревни под покровом ночи на подводе. Они пили
самогон, пели эфиопские песни, считали
марийские звезды, и Серьге даже показалось, что он счастлив.
Но он не был счастлив. Черт возьми, его счастье могла составить только эта
сука, эта "долбаная двустволка" Алена. А вот
Алены-то как раз и не было в его жизни. Иногда Серьга, ставший совершенно
ручным, рассказывал мне о своих несбыточных
фантазиях: он вполне мог бы приехать инкогнито в Питер, отследить Алену (я даже
вздрогнула от похожести наших планов -
моего осуществленного и Серегиного неосуществленного), завладеть ключами от ее
дома, пробраться к ней в квартиру, и...
- Что - "и"? - спросила я.
Тут красноречие Серьги иссякало. Ну оставлял бы ей записки, цветы
("Неужели? - подумала я. - Сильно же тебя прижало!")
- мелкий любовный шантаж, назвал это косноязычный Серьга.
Я с трудом удержалась, чтобы не сорваться с места и не расцеловать Серьгу:
вот оно, слово, найдено - шантаж!
Шантаж.
Мысли получили новый толчок, легко освоили подсказанное русло - и спустя
несколько дней в моей голове созрел
приблизительный план. Он был оформлен в самых общих чертах, но это уже было
неважно - главное, план существовал! Он
был довольно опасен, но все же после долгих раздумий был принят - только потому,
что другого у меня не было. На первом
этапе я вполне могу справиться сама - это нетрудно. Но второй потребует
посторонней и - главное - мужской помощи.
Единственной кандидатурой для этого весьма ответственного дела стала кандидатура
Олега Васильевича, немного подзабытого
за всеми полночными клубными делами. Несколько раз Олег звонил, но я так же не
велась на него, как Шура Шинкарев - на
меня. Теперь он вполне может сгодиться, нужно только деликатно его подготовить.
Чтобы окончательно прояснить всю последовательность действий, я попыталась
изложить их на бумаге - уже опробованный
способ, который до сих пор не подводил меня. Вверху листа я размашисто написала:
ПЛАН Подчеркнув это слово дважды и украсив его виньеткой, я приступила к
разработке пунктов.
1. Несколько ослабить оборону и дать понять Туманову, что его усилия не
напрасны. Согласиться переспать с ним, если не
удастся - проникнуть в его квартиру по другому поводу. Но - только на его
территории, это обязательное условие.
Цель: сделать мое появление в доме Туманова естественным, вытекающим из
наших отношений.
2. Попытаться - хотя бы на время и, главное, незаметно завладеть ключами от
квартиры: а) выйти из его дома, например, за
пивом, или за горячим хлебом, или за сигаретами - при условии, что где-то в
районе его дома есть мастерская по изготовлению
ключей. Сделать дубликат.
Если такая возможность по какой-то причине исключается, то: б) снять оттиск
с ключей - попутно узнать, существуют ли
специальные пасты или составы для слепков.
Цель: получить доступ к квартире Володьки в его отсутствие.
3. Во время, которое найду подходящим, проникаю в квартиру, чтобы оставить
там письмо и кассету. Кассета вставляется в
видеомагнитофон заранее, письмо же кладется в такое место, в котором может быть
сразу же обнаружено. Содержание письма
уточнить, важно, чтобы оно подтолкнуло Володьку сразу же включить видео. В
письме указать, что в определенное время
Туманов должен ждать звонка.
Цель: заставить Туманова действовать и искать контактов с подельниками по
греческому порнобизнесу.
4. Телефонный звонок. Предварительно посвятить Олега в некоторые детали
дела - но только те, которые касаются
непосредственно звонка. Степень его посвященности можно определить по ходу дела.
Цель: придать моей студенческой импровизации видимость солидного шантажа.
Кассета не может их не заинтересовать,
особенно если намекнуть, что она - только часть имеющейся информации.
5. Встреча. Назначается в определенном месте и при определенных условиях.
Должен приехать главный, а не сошка типа
Шуры Шинкарева...
На этом мое воображение иссякло.
"Полная туфта, - прорезался вдруг Иван, - тебя вычислят, как щенка
восточноевропейской овчарки. Там же не дураки сидят,
наверняка всю жизнь брали салаты за двенадцать копеек в столовке ЧК-НКВД-СМЕРШМГБ-КГБ-ФСБ!"
"Был у меня знакомый шантажист, пристал к подошве, как опавший лист, -
вылез с поэтическими откровениями Нимотси. -
Пришлось его, беднягу, погубить - гвоздями к пальме, как Христа, прибить!"
Я послала их подальше.
Хорош или плох этот план - а он наверняка плох! - но это единственная
возможность засветить покровителей Александра
Анатольевича, тех, кто виноват в смерти Нимотси, и Юленьки, и всех остальных,
кого я не знала.
Всех остальных. Я даже не могла предположить, сколько их было. Но сейчас,
когда я сама видела документально заснятые
кадры убийства, одна-сдинственная, но вполне трезвая мысль терзала меня: почему
никто не искал этих людей после их
смерти? А может быть, их искали? Но тогда почему так спокоен, так безнаказанно
спокоен Александр Анатольевич? Неужели
жалкий наркоман Нимотси был единственным свидетелем, которого стоило опасаться?
Эти вопросы пока оставались без ответов. Но я была уверена, что смогу
докопаться до истины. Или помогу тем, кто,
возможно, занимается этим. Не зря же Нимотси говорил об Интерполе...
А пока нужно было осторожно вести Володьку, поэтапно претворяя в жизнь
возникший план. Он обрастал все новыми и
новыми деталями. Во-первых, светиться с полной кассетой было делом достаточно
хлопотным. Поразмыслив, я решила
ограничиться лишь маленьким переписанным куском пленки - он не должен занимать
больше пяти-семи минут. Этого вполне
хватит, чтобы поддеть их на крючок. Порционная подача информации - я назвала это
так. Нужно взять самый тяжелый, самый
обличающий момент - я уже знала, каким он будет. Это нужно было еще и для того,
чтобы понять - в какой степени в дело
интегрирован Володька. Да, он сдал Нимотси - в этом я не сомневалась, значит,
подозревал, что с порнобизнесом что-то не так.
Но поверить в то, что Туманов отправил туда свою жену - пусть даже и бывшую, -
зная о кровавой развязке, я не могла...
Охмурить Володьку оказалось делом довольно хлопотным - ив этом виновата
была я сама: не стоило с самого начала
задавать наши отношения так цинично. Любое проявление не то что страсти, но и
просто любовного интереса с моей стороны
может теперь выглядеть фальшивым. И тогда я решила довести свой собственный
цинизм до абсурда, чтобы уже ничто не
казалось невозможным - даже предполагаемая постельная связь. Чуть больше вина,
чуть ближе полураскрытые губы - и вот
уже возможность постели не кажется невероятной. Я даже стала подпускать шуточки
по этому поводу, Володька их с
удовольствием поддержал. Мы флиртовали, с наслаждением обстебывая этот самый
флирт, от этого Володька получал
несказанное наслаждение.
- Если бы мы когда-нибудь очутились в одной койке - я назвала бы это
инцестом, - сказала как-то я, имея в виду нашу
похожесть в надменно-ироничном восприятии мира.
- Рафинированным инцестом, добавил бы я, - отозвался Володька. - Почему
нет? Тебе же нравится нестандартный секс.
Он, оказывается, запомнил эту случайно оброненную мной фразу. Тем лучше.
Теперь можно не бояться.
Мы обкатывали эту тему несколько дней, маленькими шажками я все
приближалась и приближалась к Володьке - и он
понял это. Наконец я разрешила себя поцеловать - и отнюдь не по-дружески.
Володька прокомментировал это в свойственной
ему отвязной манере, и мы сошлись на целесообразности любовных утех. Вот только
состояться они могут лишь на его
территории. Он с радостью согласился.
Так я впервые оказалась в тумановской берлоге, сильно похожей на своего
владельца. Все в этой двухкомнатной квартире
говорило о присутствии многих женщин, и в то же время постоянно здесь не
находилась ни одна. "Приют убогого чухонца"
казался штаб-квартирой мужского шовинизма: обилие полиграфических женских
прелестей в самых немыслимых местах не
могло не задеть женщину, которая собиралась бы стать единственной для Володьки.
Он объяснял это просто - проклятое
наследие бурного журналистского прошлого, не выбрасывать же, ты только посмотри,
какие задницы!..
Задницы были отменными, груди - удовлетворительными, лица - сомнительными,
о чем я и сказала Володьке. Он позволил
себе не согласиться, легкое препирательство, немного вина, чтобы грехопадение
выглядело более естественным.
Наученная горьким опытом сириновской квартиры, я внимательно следила за
Володькой, когда он тыкал ключами в дверь, -
слава Богу, никаких сигнализационных контактов с вневедомственной охраной. Замки
тоже оказались стандартными - открыть
дверь не составит никакого труда.
Я сразу же отправилась в душ, где меня уже ждали чистый халат и зубная
щетка в новой упаковке; Володька относился к
своим сиюминутным романам вполне серьезно. Я тоже отнеслась к походу в душ
серьезно: это было частью моего плана -
Туманов должен знать, что у меня существуют свои собственные незыблемые
привычки.
Он не отправился под горячие струи следом за мной, как это сделал Влас, -
он терпеливо ждал меня в комнате, сидя в кресле.
От одетого Володьки, от раскрытой постели и даже от коньяка на маленьком столике
несло невыразимой пошлостью.
"Поскорее бы все закончилось", - с глухим отчаянием подумала я.
Володька пророкотал что-то приличествующее случаю, его туша проплыла мимо
меня - очевидно, в душ; так оно и
оказалось. Толстый Володька был чрезмерно потлив, и он знал этот свой
недостаток: такого количества туалетной воды,
одеколонов, лосьонов, кремов я не видела никогда прежде.
Я успела уснуть, прежде чем Володька снова появился в комнате. Он явно
стеснялся своих габаритов, сразу же выключил
ночник, как безнадежная девственница, впервые оказавшаяся в постели любовника. Я
скорее почувствовала, чем увидела его
рядом с собой. Некоторое время мы лежали рядом, вытянувшись в струнку. Ощущая
желеобразное тело Туманова, я с
сожалением подумала о поджаром, почти невесомом Власе. Потом Володька отпустил
какую-то реплику, ужасно смешную, и
вся неловкость прошла сама собой.
Он оказался на удивление хорошим любовником - зная, что неповоротлив и
неманевренен, он сосредоточился на легких,
почти невесомых ласках. Я и представить себе не могла, что пальцы и губы могут
довести до исступления - что делать, опыта у
меня было маловато, и потому я предоставила Володьке делать со мной все, что
угодно. Да и сам он не давал мне проявить
инициативу, каким-то седьмым чувством определяя, что мне нужно в данный
конкретный момент. А мне нужно было именно
то, что он делал, о чем я и возвестила комнату в финале неустанных Володькиных
трудов.
Оказывается, "запупырить" не всегда бывает принципиальным, сказала я сама
себе и захохотала, нежно расцеловав
Володьку. Теперь-то я вполне понимала маленьких шлюшек, которые могут сохнуть по
нему не только из-за денег и
положения.
Володька тоже выглядел довольным.
- Ну что? - спросил он. - Не так страшен черт, как его малютки?
- Пожалуй, - вполне искренне ответила я. - Пожалуй, я даже могла бы тобой
увлечься.
Мы еще побарахтались в постели, и Володька заснул мертвецким сном. "Даже
живот его не портит, - подумала я, - а борода
и вовсе идет".
Мы стали часто приезжать к нему после клуба - он все больше и больше входил
во вкус: ему нравилась женщина как
таковая; ему нравилось ласкать женское тело - это было гораздо более важным, чем
самому получать удовлетворение.
За несколько проведенных с ним ночей я изучила не только все повадки
Володьки, но и стала прекрасно ориентироваться в
его квартире. Он ни разу не предложил мне остаться дольше, чем того требовали
любовные игры, - никаких мелких
обязательств, которые накладывает устойчивая связь. Обязательный пересып, после
которого наступает глубокий здоровый сон
до полудня: иногда чуть раньше, иногда позже, в зависимости от дневных планов
Туманова. Легкий завтрак в постели -
Володька всегда готовил его сам; обязательный саркастический поцелуй на прощание
- до свидания, девочка, надеюсь увидеть
тебя сегодня в своей постели, постарайся не попасть под маршрутное такси...
Через неделю после начала наших отношений мне удалось сделать дубликаты
ключей, недалеко от Володькиного дома была
мастерская металлоремонта. Убедившись, что Володька спит, я выскользнула из
квартиры, убила десять минут на треп со
слесарем, вытачивающим ключи, и незамеченной вернулась обратно.
Теперь можно было приступать непосредственно к операции. Накануне мы
провели бурную ночь, и я знала, что у Володьки
какие-то дела в области - его пригласили на отборочные туры районного конкурса
красоты.
Самым трудным оказалось составить текст письма. Я убила на него целый день,
но так и не пришла к варианту, который
удовлетворил бы меня полностью. Черновики получались то чересчур многословными,
то сентиментальными, то
женственными, то легкомысленными - так подрагивает крыльями бабочка, опустив
хоботок в раскрытый зев цветка. Я извела
себя предлогами и прилагательными, перепортила пачку стандартной офисной бумаги
- в конечном итоге оно стало выглядеть
так:
"Ты в полном дерьме. Посмотри кассету в своем видеомагнитофоне и убедись в
этом. Это только часть документальных
порносъемок в Греции, к которым ты приложил руку. Согласны забыть об этой
истории, если договоримся о цене за все
материалы по Греции. Если не столкуемся - увидишь их все целиком на одном из
телеканалов с соответствующими
комментариями. Органы тоже в стороне не останутся, будь спокоен. Контрольный
звонок с перечнем условий - завтра с 22.00
до 22.15".
Я не боялась, что меня можно вычислить: письмо было написано четкими
печатными буквами, не имеющими ничего
общего с моим почерком, да и, пожалуй, им будет не до графологической
экспертизы. Кроме того, круг знакомых Туманова
патологически широк, в его орбиту вовлекаются все новые и новые люди, я лишь
одна из многих: только на моих глазах
Володька познакомился с добрым десятком нужных человечков самого разного
калибра.
...Разместив текст на двух сторонах невинной открытки "С днем рождения" -
лохматый щенок и утенок в матроске, - я
сожгла все черновики и выбросила в мусоропровод фломастеры, которыми писала, -
никаких улик, никаких улик.
Для того чтобы сделать копию, мне пришлось прикупить самый дешевый
видеоплейер - не стоит возбуждать лишних
подозрений ни у кого. На куске пленки в течение пяти минут умирала несчастная
Юленька.
Я отправилась к Володьке, хорошо зная его сегодняшнее расписание:
отборочные туры районного конкурса, а потом - клуб,
где у него была назначена встреча с ведущим светской хроники московского
дециметрового канала.
Никого не встретив в подъезде, я добрых пять минут звонила в дверь - на
случай непредвиденных обстоятельств. Потом
открыла ее и вошла.
Квартира в отсутствие Володьки выглядела еще более неухоженной, а женщины
на плакатах - потерянными: им некому
было демонстрировать свои стриженые лобки. Вещи в отсутствие хозяина тихонько
сходили с ума, собирались в самые
невероятные группы, сидели на корточках у тротуара, как праздные узбеки,
пожевывали табак - в общем, делали что хотели.
Я вставила кассету в видеомагнитофон, поставив ее на начало, и положила
письмо туда, где Володька сразу же найдет его - в
огромный холодильник. По приезде он всегда трескает пиво, я очень хорошо усвоила
эту его привычку. Я поставила письмо и
прижала ее упаковкой пива.
Я задержалась лишь на секунду - меня пронзила шальная мысль: еще можно все
переиграть, дать отбой, забрать письмо,
забрать кассету; спать с Володькой, а в перспективе с кем-то другим, не таким
толстым, но таким же ласковым - кого я смогу
полюбить; пить вино в клубе, внедриться в одну из частных телекомпаний в
качестве ведущей какого-нибудь развязного шоу.
Выйти замуж, поменять фамилию - никто и концов не найдет...
Но я тут же вспомнила вчерашний день, когда переписывала финал съемки: ты
не имеешь права, Юленька с перерезанным
горлом уже не сможет за себя отомстить - значит, это должен сделать кто-то
другой. А кто-то другой - это я.
...Я выбросила в мусорный бак возле своего дома дубликаты ключей, а вечером
уже была в клубе. Туманов еще не приезжал,
хотя до встречи с модным телевизионным тусовщиком оставалось всего полчаса. Я
напропалую кокетничала с моим любимым
официантом-тореро, позвали Ролик; клевала "бандерильяс", к которым
пристрастилась, и ждала Володьку.
Наконец он появился - по его жизнерадостно запыхавшейся туше я поняла, что
дома он еще не был. Что ж, тем лучше: эта
ночь была нашей, и я вполне смогу увидеть его непосредственную реакцию.
Володька облобызал меня, отпустил пару стандартных шуток по поводу девочек
в подмосковных городках и отправился в
туалет - "подмыть вспотевшую харю и лесистые подмышки". Я знала, что у него в
кабинетике висит целый ворох рубашек и
пара костюмов, - сейчас он переоденется, встретится с нужным человечком с ТВ,
пропустит с ним кувшинчик вина, коснется
мягкой ладонью моих сосков, как раз перед тем как швейцар распахнет дверь в
стылую ночь, мы сядем в машину и...
Произошло именно так. Или почти так.
В три часа мы уже подъезжали к Володькиному дому. Он был оживлен, как
никогда, и шутил так удачно, что я смеялась всю
дорогу, отбросив всякую снисходительность. Телевизионщик предложил Володьке
делать программу на одном из каналов.
Программа должна была быть авторской, руководство компании готово было
инвестировать в нее немалые суммы и
предоставить Туманову полную свободу.
- Карт-бланш, любовь моя, - веселился Володька в тесном салоне машины, -
они дают мне карт-бланш! Ты и я - вместе
сможем сделать из этой приторной затеи нечто совершенно фантастическое. Мода,
кино, красивые шейки, красивые
щиколотки.
- Я-то здесь при чем?
- При мне, крошка, при мне! Разве я не говорил тебе, что стал тосковать в
твое отсутствие? Придется выдать тебе запасные
ключи от квартиры.
Поздно. Мне уже не нужны запасные ключи от твоей квартиры.
Мы завалились в квартиру, и, едва скинув сапоги, я сразу же отправилась в
душ - продекларированный жест, к которому
Володька уже привык.
Струи отчаянно хлещущей воды заглушали все звуки в квартире, я подставляла
воде лицо и напряженно ждала. Но все равно
- появление Володьки оказалось неожиданным.
Напрягшейся спиной я почувствовала, что он открыл дверь в ванную и
остановился на пороге.
- Что случилось, милый? - проворковала я, не поворачивая головы, хотя
больше всего мне хотелось сейчас посмотреть на
него. Прошло достаточно времени - ровно столько, чтобы потянуться за пивом в
холодильник, обнаружить письмо, прочитать
его и просмотреть кассету: я всегда мылась достаточно долго.
Ответа не последовало.
- Решил изменить правила и нюансы совокупления? - Вопрос был вполне
естественным, до сих пор Володька ни разу не
входил в ванную, когда я находилась там, - очевидно, считал, что каждый человек
имеет право в частном порядке подбрить
подмышки и волоски на ногах...
И снова молчание.
- Раздевайся, посмотрю на твою тушку при свете, - не унималась я, стараясь,
чтобы вытянувшаяся хлыстом напряженная
спина не выдала меня. И это тоже было вполне естественно: я никогда не видела
Туманова голым при свете, он называл это
стыдливым кодексом японских гейш.
Никакой реакции - хотя я чувствовала, что он никуда не ушел, его тяжелое
дыхание заполнило маленькое пространство
ванной и отразилось в бледных кафельных плитках.
Теперь пора.
Я медленно завернула краны и сказала, не поворачиваясь:
- Подай мне халат.
Но и этого он не сделал.
Тогда я наконец повернулась и увидела его смазанное страшное лицо: такое
выражение бывает у одинокой беспомощной
женщины, оставшейся один на один с насильником - нож уже занесен, и помощи ждать
неоткуда. Володькина борода,
спутавшись, сбилась набок - всегда холеная жесткая борода; глаза запали. Но даже
не мог поразило меня - запах.
Одуряющий запах пота.
Пот тек по его широкому лицу - град пота, струи пота, поток пота, я видела,
как стекают эти стремительные бессмысленные
потоки. На светлой рубахе выступили темные пятна - подмышки, подбрюшье, выпуклая
свисающая грудь. Он, не отрываясь,
смотрел на меня, цепляясь глазами за мой всегдашний спокойный силуэт, как за
край пропасти.
- Что-то случилось? - спросила я. - Кто-то умер?
Что произошло? Ты меня пугаешь.
Он судорожно сглотнул. Я чувствовала, что больше всего ему хочется
закричать. Но он не закричал - слова застряли у него в
горле вздувшимся тромбом.
Я вылезла из ванны, молча надела халат. И только потом тряхнула окаменевшую
груду мяса:
- Да что с тобой?!
И чуть не потеряла сознание от запаха. Это был совсем не тот пот, который я
успела узнать в Володьке. Он мог быть разным
- торжествующим и тонким, когда он доводил женщину до вершины: так пахнут
хорошие любовники. Он мог быть
тяжеловатым, как после переноски тяжестей или корчевки бревен, - так пахнут
мужики, удачно делающие свое дело. Он был
хорошим любовником, он отлично делал свое праздное, немного скользкое дело.
Но сейчас - сейчас было совсем другое. Этот страх. Животный страх, такая же
естественная реакция, как пометить свою
территорию. Он ее и пометил - жалкий, вонючий, бьющий в нос запашок.
- Тебе плохо? Ты весь вымок.
Наконец Володька приоткрыл губы, выпустил воздух и просипел:
- Все в порядке. Но сейчас ты должна уйти. Одевайся.
- Не очень-то вежливо с твоей стороны. Куда может пойти одинокая женщина в
три часа ночи?
- Возьми машину. Я дам денег. Но сейчас ты должна уйти.
- Я не уйду, пока ты не объяснишь мне, в чем дело.
- Я прошу тебя. - Его лицо жалко сморщилось. - Завтра... Завтра я все тебе
объясню...
- До ревности я не опущусь, не надейся. Но с простым любопытством мне не
справиться. Что-то произошло? Что-то
серьезное?
Лицо Володьки исказила мука. Только мое присутствие сдерживало его от того,
чтобы не упасть на пол и глухо не замычать.
- Уходи, я прошу тебя...
Я пожала плечами, сбросила халат на пол и начала одеваться. Слишком
медленно, провоцируя Володьку, - я это видела. Он
стоял рядом, не отходя от меня ни на шаг, - как будто боялся, что я передумаю,
закапризничаю и останусь, это было в моем
стиле - милая строптивость. Ему она всегда нравилась, но сейчас он был готов
применить силу и выбросить меня из квартиры.
"Давай, давай, быстрее, черт возьми! - читалось во всей его напряженной позе. -
Что же ты так копаешься!"
- А что с ключами? - напоследок спросила я. Он непонимающе посмотрел на
меня.
- Ты же обещал мне дать ключи от твоего милого распутного гнездышка. Я
почти согласна.
- Завтра. - В столице промелькнула досадливая осмысленность. - Давай решим
все завтра. Позвони мне с утра... Нет, лучше
днем.
- Днем мы встречаемся с телевизионщиком. Ты забыл?
- Да, да... Там и состыкуемся. Позвони мне. - Володька мог сказать мне
сейчас все, что угодно: встретимся в клубе,
встретимся в президентской резиденции "Завидово", встретимся на крыше Эмпайр
Стейт Билдинг, только уйди, уйди,
пожалуйста, будь ты проклята!..
Я оделась, в оглушающей тишине, преследуемая безжизненной тенью Володьки,
натянула сапоги и пальто и уже в дверях
обернулась:
- Я не обижаюсь. Значит, завтра ты за мной заедешь, и махнем к нашему
телевизионному юнцу. Я позвоню.
- Да, да. - Володька даже не слушал меня. - Ты мудрая женщина, и я тебя
люблю. Спасибо тебе.
И он захлопнул за мной дверь - так захлопывают камеру смертников: навсегда.
Я осталась одна на лестничной площадке, приложила ухо к двери: бесполезно.
Если даже он и будет звонить кому-то - а в
этом я не сомневалась, - телефон в комнате. Тяжелая металлическая дверь сохранит
все тайны: о всяком случае, для меня.
От напряжения разболелась голова: я ожидала всего, только не этой
чудовищной реакции Туманова. Она была неясна мне.
Естественно, у него нет денег, чтобы расплатиться, - уж об этом я позабочусь, я
назову такую сумму, которую ему не собрать, а
о примерных доходах Володьки я уже имела представление. Но не это, не это
деморализовало его. Смерть Юленьки?
...Закладка в соц.сетях
