Жанр: Боевик
Ева 1-4.
... что не
собираешься меня соблазнять... - У меня есть два
существенных недостатка, - улыбнулся Дан. - Во-первых, я на четверть венгр, а
венгры совершенно по-особому относятся к
женщинам, которых собираются завоевать.
- А во-вторых?
- А во-вторых, я на две трети очень старомодный человек. По мне этого не
скажешь, но это действительно правда.
- Я верю. Увезти понравившуюся девушку к осеннему морю вместо того, чтобы
сразу уложить в постель на глазах у всей
Москвы, - это действительно старомодно.
- Мне просто хотелось провести свой день рождений с вами - и чтобы рядом
никого не было. Включая навязчивых
набриолиненных официантов...
- ..которые подносят тебе зажигалку, - подхватила я, - лишь только ты
задумаешь прикурить. Должно быть, их вербуют из
несостоявшихся телепатов.
- Или инопланетян. Инопланетяне тоже умеют читать мысли, как убеждает нас
научная фантастика.
- Да. Все они регистрируются по прибытии на Землю в отделе внешних сношений
МИДа и вступают в профсоюз работников
торговли. Я их ненавижу.
- Я тоже. - Дан улыбнулся. - Видите, мы с вами действительно похожи. Я даже
думаю, что мы сможем поладить.
- Зачем? - Я не приняла его улыбки.
- Потому что вы мне нравитесь. Очень нравитесь.
- В нашу первую встречу этого не было заметно.
- Конечно, вы были слишком заняты собой. Я наблюдал за вами на кладбище. Я
заметил вас сразу, как только вы пришли.
- Правда?
- Вы стояли в стороне от всех. Вы даже не попрощались с ним, - сказал Дан,
старательно избегая имени Туманова. - Как
будто боялись заглянуть ему в лицо...
Спокойнее, Ева, нужно держать себя в руках.
- Вы правы. Я боялась заглянуть ему в лицо. Я ненавижу похороны, я никогда
не была на похоронах... - Здесь я не соврала
Дану, я действительно никогда не была на похоронах. - Пожалуй, я выпью. Чтобы
ваш день рождения не был таким грустным.
Сколько вам лет?
- Тридцать три.
- Так вот почему тридцать три розы!
- Я готовил вас заранее.
- Если вы скажете, что это возраст Христа...
- Я не скажу, что это возраст Христа. Мы же договорились избегать
банальностей. А возраст Христа - это самая тривиальная
тема.
- Да, конечно, тема возраста Иуды куда свежее.
- Почему вы сказали об этом?
- Просто так, чтобы что-то сказать. Никто ведь по-особому не отмечает
возраст Иуды. А ведь это тоже вполне определенный
этап.
Дан подбросил несколько поленьев в камин, разворошил уже прогоревшее дерево
- вверх поднялся сноп искр.
- Самое забавное, - медленно сказал он, - что личность Иуды волнует меня
куда больше, чем личность Христа, раз уж об
этом зашел разговор. Страдать некоторое время, чтобы потом вознестись и быть
прославленным в веках за некоторые
неудобства на кресте, - игра стоит свеч. А заранее пойти на предательство, зная,
что твое имя будет проклято и станет
нарицательным, - для этого требуется мужество... Никто же не измерял глубину
страданий Иуды...
- Да вы опасный богохульник с уклоном в софистику! - поддела Дана я. - Вы
завидуете популярности Христа?
- Я просто родился не в то время и не в том месте. Но если бы это был
Назарет, то не исключено, что выбор пал бы на меня...
Знаете что? Пойдемте к морю...
Моря по-прежнему не было видно. Дан взял фонарик, и мы медленно шли вдоль
полосы прибоя, под ногами попискивала
галька.
- Здесь недалеко заброшенный маяк, - сказал Дм. - Идемте.
...Мы поднялись на маяк - он действительно оказался недалеко. Крутой подъем
по ржавой спирали лестницы дался мне с
трудом, но, когда мы оказались наверху, я ни на секунду не пожалела об этом.
Морс занимало весь горизонт - оно лежало перед нами огромной чашей, по краю
которой пробегали редкие огоньки - там
был фарватер, там шли огромные суда. Здесь, на высоте, шум моря был почти не
слышен, а в небе - очень близко - сияли
звезды. Почти такие же, как в моем детстве. Я привычно нашла Большую Медведицу и
маленький Алгол у ручки ковша. Я не
видела звезд много лет, мне незачем и не для кого было поднимать голову вверх.
Я стояла на маленькой площадке рядом со сломанным мертвым прожектором. Дан
обнял меня сзади, укрыв полами пальто.
Я слышала его тихое дыхание, которое обволакивало мой затылок, его губы почти
касались моих волос.
И я заплакала.
Это были тихие, неизвестные мне слезы, они вымывали из моей души весь ужас
последних месяцев, всю боль смертей,
виновницей которых была я, - успокойся, Ева, вот ты и вернулась в свой дом,
блудная дочь, он стоит у тебя за плечами и
согревает затылок - ты не одна, ты не одна...
Я потеряла счет времени, прислушиваясь к тихому дыханию Дана - он что-то
шептал моим волосам. Я с трудом заставила
себя прислушаться не к его губам, не к его дыханию - а к тому, что он говорит.
- ..когда я не могу завоевать - все равно что: женщину, друга, идею, место
под солнцем, - я просто ухожу. Это дурацкая
черта, она не выводится так же, как и родимое пятно; я не умею бороться, на это
у меня никогда не хватало дыхания; я умею
только завоевывать... Это еще детское восприятие. Я уехал из дома, когда мне не
было еще восемнадцати. Но и тогда, и сейчас я
был абсолютно уверен - быть счастливым, по-настоящему счастливым, я могу только
здесь - нигде больше. У деда были
виноградники, он делал отличное вино; вино и виноград были его сутью - и он был
счастлив. Отец занимался керамикой - он
отличный гончар - и был счастлив... Я мог бы делать и то, и другое, чаши из
листьев виноградных лоз, чаши из моря - и был бы
более счастлив, чем они... Нигде больше нет таких звезд летом и таких ветров
зимой. Но я уехал отсюда только потому, что не
смог завоевать море. Оно никогда не принадлежало мне одному. Оно изменяло мне
каждую весну с первым попавшимся
ленивым, лысым, толстым курортником. Оно изменяло мне с матерями семейств - у
них всегда был выводок детей и шестой
размер лифчика. Оно изменяло мне со всеми напропалую. Потому-то я любил позднюю
осень, и раннюю зиму, и все
шестьдесят дней после Нового года - когда море не было нужно никому -
состарившееся, серое, грязное. Никому, кроме меня, -
тогда оно было настоящим. Не очень-то красивым, но настоящим. А настоящим можно
быть только тогда, когда никого нет
рядом - даже тебя самого... Я понимаю, это глупости: и то, что я вам сейчас
говорю, и то, что я думал тогда. Я никогда и
никому не говорил об этом. Да, то, что я уехал, было глупостью. Нет, есть еще
масса причин, они лежали на поверхности - но
эта была самой главной, самой сокровенной... Почему мне обо всем хочется сказать
вам, Ева?..
Я повернулась и уткнулась в грудь Дану, спрятала лицо в его пахнущей
свежестью рубашке. Сквозь этот нейтральный,
настоянный на одеколоне запах пробивался совсем другой - запах его собственной
кожи, похожий на море и на песок
одновременно. Это был запах ребенка - маленького беззащитного Дана, который
боится темноты, играет в виноградных лозах и
бесстрашно давит хвостатых медведок голыми, черными от земли пятками... Это был
запах мужчины, который может спасти
меня от меня же самой. Хватит этой бесплодной борьбы с тенями. Хватит этой
одинокой борьбы со злом, которая рождает
только зло... Тебе не выстоять одной. Прими этого человека, ты же видишь, что он
уже готов взять тебя собой - в ту жизнь, где
не борются.
Я подняла голову - подбородок Дана навис надо мной, как свод. Под этим
сводом можно укрыться от дождя, под этим
сводом можно увидеть радугу и блики от далеких подземных вод. Под этим сводом
можно свернуться и уснуть. И только во
сне стать собой...
Дан наклонил голову и осторожно поцеловал меня в уголок губ. Это был почти
невинный поцелуй, старомодный Дан не мог
позволить себе большего - но я почувствовала, что теряю сознание. Если он
поцелует меня по-настоящему - я просто умру, я не
готова к этому.
Я не готова.
Похоже, Дан почувствовал это раньше меня. Он снова прижал мою голову к
своей груди - где-то в глубине я чувствовала,
как бьется его сердце. Шум сердца сливался с далеким шумом моря, а там, внизу,
лежала чаша моей души.
- Знаете что, Дан?
- Что?
- Я страшно хочу есть...
Он еще крепче прижал меня к своей груди и легонько закружил по площадке.
- Знаете что, Ева?
- Что?
- Вы удивительная... Я счастлив. Я очень счастлив, Ева...
...В самолете, на обратном пути, я заснула. И проснулась только тогда,
когда Дан легонько потряс меня за плечо.
- Мы приехали, девочка.
Я раскрыла глаза, чудесная ночная сказка отступила, и я увидела, что машина
Дана стоит возле моего подъезда на проспекте
Мира. Пробуждение было таким будничным, а мир за стеклами машины таким тусклым,
что глаза мои взбухли слезами.
- А самолет? - глупо спросила я. - Неужели всего этого не было, неужели все
это мне только приснилось? Не приснилось, не
могло присниться - мои волосы пахли солью от близкого и покинутого моря, а в
одежде ощущалась невесомая влажность - так
бывает от ночного присутствия большой воды. Да и Дан был небрит, щетина уже
проступила. Я протянула руку и коснулась его
подбородка. Восхитительная небритость сразу же успокоила меня - это живой
человек, а вовсе не ангел, перенесший меня на
старый маяк.
- Похоже, что не приснилось, - успокоил меня Дан. - Полвосьмого... Мы
вернулись, хоть и с маленьким опозданием. Я ведь
обещал.
- А как я оказалась в машине?
- Мне просто не хотелось вас будить... Неужели я заснула так крепко, что
даже не почувствовала, как Дан перенес меня?..
Это было странно, это было не похоже на Еву - ту, которая всегда настороже. Но
что теперь я знала о себе? Одно-единственное:
я хотела, чтобы этот человек никуда не уходил.
- Подниметесь ко мне? Я угощу вас кофе.
- Если я поднимусь, меня будет трудно выгнать.
- Обещаю, мне и в голову не придет вас выгонять.
- Увы, - Дан с сожалением развел руками. - У меня сегодня чертова масса
работы. Три встречи с утра.
- Значит, праздник кончился.
- Похоже, что нет. - Он взял мою руку и нежно поцеловал ее. - Если вы не
возражаете... Если вы не будете против - я приеду
к вам вечером...
- Я не буду против. Что теперь вы хотите мне показать? Меня будет трудно
удивить после сегодняшней ночи.
- Ну, острова Мартиника я не могу обещать. И Берега Скелетов тоже. Но если
вас не разочарует частнопрактикующий
верный рыцарь...
- Не разочарует.
- Тогда я позвоню вам в пять.
- Вы же не знаете моего номера телефона. - Ева определенно обладала
аналитическими способностями, нужно отдать ей
должное, она никогда ничего не забывала.
- Сдаюсь, сдаюсь, - Дан поднял руки. - Конечно с, я знаю ваш номер
телефона. Я узнал его у Сергея. Но разу им не
воспользовался...
"Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц", - сказала бы Алена, но
Алена была мертва.
- Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц, - сказала я Дану
вместо Алены, наставительно подняв палец.
- Тогда вы должны знать, что маленькая ложь - это спутник влюбленных, -
просто ответил Дан. - Это лишь часть признания,
которое я собирался вам сделать.
Я приложила ладонь к губам Дана:
- Не сейчас...
- Хорошо. Тогда в пять. Я позвоню вам.
- Да.
, Он помог мне выбраться из машины и снова поцеловал руку на прощание.
- Это был мой лучший день рождения. Спасибо вам, Ева...
Я коснулась губами его щеки.
- Вы свозили меня на курорт, теперь я перестала завидовать толстым женам
советских номенклатурных работников. А если
серьезно - это было удивительное приключение. Спасибо, Дан.
...Он резко взял с места - ему нравилась скорость, я поняла это еще у моря,
когда он выжимал из стареньких "Жигулей" все,
на что они были способны.
Я закрыла за собой дверь подъезда - замечательно унылого, потрясающе
обыкновенного, - и тут же силы оставили меня. Я
присела на ступеньки и прижалась лицом к крашеным прутьям лестницы: мне хотелось
спать, мне хотелось плакать, мне
хотелось видеть Дана, мне хотелось долго не видеть его, чтобы при встрече
сказать: "Как долго тебя не было. Я устала жить без
тебя..."; мне хотелось, чтобы эта ночь повторилась, чтобы она повторялась еще и
еще...
- Вам плохо, девушка? - раздался голос за спиной. Старик с маленькой
собакой внимательно рассматривал меня. Собака,
крошечная жалкая левретка со слезящимися глазами, тоже взирала на меня с
любопытством.
- Нет, мне хорошо, - ответила я старику, внезапно полюбив и его, и собаку.
- Мне очень хорошо. Но ведь так не бывает... Так
не может длиться долго. Как вы думаете?
- Я думаю, вам не стоит сидеть на камне, - рассудительно сказал старик, -
вы простудитесь.
- Может быть, мне стоит влюбиться? Может быть, мне стоит поверить ему?
Я поднялась, пропустив старика, и отправилась к себе.
...Сунув ключ в дверь, я сразу же поняла, что что-то произошло: ключ не
проворачивался в замке. По инерции я еще
возилась некоторое время и даже толком не успела ничего понять, когда дверь
тихонько скрипнула и приотворилась. Все
мысли сразу же предательски оставили меня, а море стало таким же далеким, каким
ему и положено быть для жителей
северных городов. Праздник кончился.
Только не входи.
Я судорожно соображала: Олег Васильевич - нет, он никогда бы так не
поступил, ласки и горностаи всегда осторожны, а их
узкое тело может втиснуться в любую щель без малейшего урона для последней...
Сломанный замок был похож на яростную
акцию устрашения - и я тотчас же подумала о кассете, письме и сумочке,
оставленных у Володьки, - Боже мой, я совсем забыла
о них. А об этом не стоило забывать ни на минуту - когда в квартиру Володьки
вломились слесарь и возмущенный сосед - там
не было ничего... Я была защищена от неизвестности только дверью, и даже Дан не
мог помочь мне - сейчас он наверняка
мается в пробке на Сухаревской, в это время всегда дикие пробки... Какой у него
нежный небритый подбородок.
Я тряхнула головой: думать о нем перед дверью вскрытой квартиры - это
полный идиотизм, неужели ты действительно
влюбилась? Это ясно давно, зачем задавать глупые риторические вопросы...
В квартире было тихо - так тихо бывает лишь в отсутствие людей, от них не
расходятся волны напряжение ожидания. В
конце концов, глупо стоять на лестничной площадке, надо войти и посмотреть... В
прошлый раз, когда ты вошла в свою
собственную открытую квартиру, ты обнаружила там лишь мертвого Нимотси и двоих
его убийц. Тогда тебе повезло. Может, и
сейчас повезет - глупо стоять на лестнице, глупо, глупо...
За дверью было по-прежнему тихо.
Ну давай, не вечно же стоять здесь, и Дан должен позвонить в пять часов...
Я вошла, оставив дверь открытой настежь, чтобы сохранить себе путь к
отступлению. Но в квартире никого не было.
Никого и ничего, кроме изуродованной до основания комнаты, вспоротых
кроватей, развороченных кресел, опрокинутого
стола, разобранного телевизора, перевернутых видеомагнитофонов.
Точно такой же беспорядок царил и в кухне, все содержимое настенных шкафов
было вывалено прямо на пол и теперь
лежало на паркете, пересыпанное гречневой крупой, которую я купила пару дней
назад...
Я не удержалась и села на изуродованный подлокотник кресла: вот оно, сезон
охоты начался, какого только тигра ты решила
подергать за усы? Я была почти уверена, что тигр откликается на имя Александр
Анатольевич и, вполне вероятно, они и сейчас
следят за мной. Логично предположить, что Шинкарев хочет выяснить, кто же за
мной стоит: в то, что я, одиночка, довольно
сложно поверить, я его понимаю. Но мне было не до логики - Боже мой, провидение
взяло меня за потную ладонь, когда я
решила оставить дневник и кассету у Серьги, они опоздали...
Во всяком случае, нужно убираться отсюда, пока они не пришли и не
продырявили мне башку. И все-таки я не могла
отделаться от ощущения, что это действительно акция устрашения: они как будто
говорили мне, они как будто хотели показать
- ты у нас на крючке, ты и горстка дилетантов; теперь мы знаем, что письмо
состряпала ты, - но и ты знай, что мы знаем. Самое
время испугаться и начать делать глупости.
Но как он мог догадаться, что это именно моя сумочка, ведь там не было
ничего, указывающего на меня: духи, помада,
косметичка, Юнна Мориц, которую я читала на перегонах метро, - "Когда утихнет
боль, и выпрямится рот, и с птицей укреплю
пронзительное сходство...". А что, если восторжествовала корпоративная этика - и
Шинкарев связался с Олегом Васильевичем,
ведь они проходят по одному ведомству... А в ту ночь Олег выходил из подъезда
Туманова... Нет, это полный бред.
И тогда я вспомнила вечер знакомства с Володькой - я уронила сумочку на
ступеньках, а Шинкарев поднял ее. Боже мой, у
таких людей профессиональная память. Он мог связать это, и гораздо успешнее, чем
это обычно делаю я, ведь чему-то же его
учили...
Я зажала рот кулаком, чтобы не закричать. Шутки кончились.
Дан.
Дан, вот кто может помочь мне; вот кто может защитить меня. Конечно, я не
имела права перекладывать на него свои
проблемы, но другого выхода у меня не было. Одной мне не справиться; не
исключено, что нам не справиться и вдвоем, но
ничего другого мне не остается...
Главное сейчас - кассета. Нужно сейчас же позвонить Серьге и договориться о
встрече.
Я машинально протянула руку к телефону и тотчас же отдернула ее - а вдруг
телефон прослушивается. Ты, конечно, не
высокий блондин в черном ботинке, это только ему совали "жучки" в коллекционный
фагот, но все же, все же...
Через секунду я решила ехать к Каныгину; он просыпается не раньше девяти,
еще час у него уходит на починку головы
после вечерней дозы самогона. Сейчас было восемь, время у меня есть.
Я начала было собирать вещи в рюкзак, но сейчас же бросила эту затею:
непонятно почему - мне было противно касаться
вещей, которые переворошили дотошные лапы шинкаревских подручных. Свитер, джинсы
и пальто - достойная экипировка,
чтобы отправиться с ней в новую жизнь...
Осмотрев замок, я поняла, что он закрывается лишь на маленький сопливый
язычок. Значит, квартиру худо-бедно можно
защитить от толп безработных мародеров, а потом обязательно приедет охранник
Серж, он ведь обещал...
Через пять минут я открывала дверь подъезда.
Мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы внимательно оглядеться, а
не бежать сломя голову, без оглядки.
Вполне возможно, что асфальтированный квадрат, подпираемый стенами домов, может
оказаться ловушкой.
...Из подъездов выходили родители с заспанными первоклассниками, за плечами
детей болтались полупустые ранцы -
громкий стук карандашей и пеналов не вызывал у меня подозрений. Не вызывал
подозрений и угрюмый дворник, который мел
дорожки: все обойдется, тебе просто надо держаться людей и ни в коем случае не
оставаться одной.
Спустя час я уже была возле каныгинского дома. Забрать кассету, проехаться
в автобусе и нырнуть в спасительное метро; из
центра города позвонить Дану... Я проверила про себя его телефон. Дан Сикора,
концерн "Фаэна" - что это за название, черт
возьми... - президент, тиснение золотом... А там - будь что будет.
Я добралась до квартиры Серьги и затрезвонила в дверь.
Чертов Серьга спал, как сурок, - что и требовалось доказать. Устав звонить,
я нетерпеливо заколотила кулаками в дверь - и
тогда она так же мягко, так же вкрадчиво приотворилась; совсем как час назад у
меня на проспекте Мира.
В квартире было тихо.
"Та-ак, голубчик, с твоей языческой страстью к самогону ты вообще перестал
соображать. Кончится тем, что ушлые
домушники растащат твои полотна, сбагрят их по сходной цене на аукцион "Кристи",
а ты, как всегда, останешься не у дел и
помрешь на соломенном тюфячке, как Ван-Гог..."
- Эй, алкоголик, что же ты...
Я не успела закончить наспех сочиненную тираду, я успела только сдавленно
вскрикнуть и зажать себе рот рукой - в
комнате, возле разобранного дивана, уткнувшись лицом в пол, лежал Серьга.
Волосы у него на затылке слиплись от крови - я сразу же поняла, что это
кровь, я видела ее в разных состояниях; голое тело
было в кровоподтеках - должно быть, его долго били ногами, перед тем как
проломить голову.
Я должна была, должна была потерять сознание - но не потеряла его. В глаза
нагло лез набросок Серьги, забрызганный
кровью, - "Ольга Баранова-Грекова-Ильина смотрит уголовную хронику. Ее попугай
Кеша только что поел дыню и кричит:
"Танька-проститутка!". Я понятия не имела, кто такая Ольга, кто такой Кеша, кто
такая "Танька-проститутка"; голова
нарисованной Ольги была забрызгана кровью - так же, как голова Серьги. Вот
только Серьга был настоящим.
Я подошла к Серьге и осторожно попыталась перевернуть его. Но тут же
оставила эту попытку, до смерти испугавшись
увидеть его неживое лицо. Проклятая Богом жизнь - нужно быть готовой ко всему. Я
и была готова ко всему, когда все-таки
заглянула Серьге в лицо. Но не к тому, что он окажется жив. Глубоко запавшие
глаза Серьги с тонкими, как у младенца,
веками, были закрыты; острый птичий нос заострился еще больше - но он был жив!
Где-то в глубине узкой груди ворочалось
онемевшее сердце.
Я бросилась к телефону, набрала "ОЗ", начала что-то сбивчиво кричать в
трубку - приезжайте, приезжайте скорее или он
умрет. И тут я с ужасом поняла, что даже не знаю толком адреса Серьги - ни
номера дома, ни квартиры: несколько раз мы
приезжали сюда с Серьгой, вполне хватило, чтобы визуально запомнить, но сейчас
не это было главным. Позабыв все
ругательства, выслушивая недовольное молчание диспетчера на другом конце трубки,
я поняла - главного у меня не было...
"Подождите, не отключайтесь, сейчас я узнаю адрес". Я выскочила на лестничную
площадку и заколотила кулаками в двери
соседних квартир - никто не отзывался, ни на звонки, ни на угрозы - мои жалкие
угрозы, - ни на крики о помощи. Только
сейчас я запоздало увидела номер квартиры, нарисованный мелом на дерматиновой
обивке, - 242.
Китайская стена Серегиного дома была бесконечной, мне просто не хватит
времени, чтобы увидеть дурацкую табличку с
названием улицы... Я не могу оставить его, я не могу позволить ему умереть в
одиночестве, рядом с нарисованной Ольгой,
которой я не знала... В отчаянии я набрала еще один номер - только бы Дан был на
месте, только бы он ответил.
Он ответил.
- Слушаю.
- Дан, это Ева. Мне нужна ваша помощь, немедленно, - мой отчаянный голос
заколотился головой в мембрану. - Я на
"Пражской" у Сергея... Он умирает, ему проломили голову. А я не могу даже
вызвать "Скорую", я не знаю точного адреса,
никто из соседей не открывает.
Я не могу ждать.
Дан молчал несколько секунд, потом коротко бросил в трубку:
- Запоминайте, - и продиктовал адрес. - Вот что, оставайтесь там, вызывайте
"Скорую", я вас продублирую.
- Я прошу вас... - жалобно прошептала я.
- Я еду, - Дан не колебался ни секунды. Я вызвала "Скорую". Теперь
оставалось только ждать. Теперь от тебя ничего не
зависит... Я не знала, чем заполнить наступившие вытянувшиеся в вечность минуты
ожидания; в узкой одиночной камере
одной из таких минут Серьга может умереть, и я даже не смогу ничем помочь ему.
"Возьми себя в руки, возьми себя в руки,
возьми себя в руки..."
Я опустилась на пол рядом с Серьгой, приблизив голову к его груди, - сердце
Серьги все еще билось. Главное - не смотреть
на окровавленный затылок...
- Не умирай. Серьга, миленький, не подводи меня, этого я точно не переживу,
продержись еще немного, - страстно шептала
я Серьге. - Не умирай, пожалуйста, это нечестно, ты же обещал написать мой
портрет, не умирай, не умирай, не умирай...
Я не знала, сколько, как пес на цепи, сторожила слабеющее Серегино сердце;
сколько шептала ему бессильные, несвязные
слова - только движение, вторгшееся в квартиру, вывело меня из этого состояния.
- Что случилось, Ева?! - Сильные руки подняли меня. - Что здесь
произошло?!.
Это были руки Дана.
Он приехал не один - с ним был молодой человек с саквояжем в руках, который
тотчас же занялся Серьгой.
- Это Пингвиныч, - пояснил мне Дан. - Самый лучший московский нейрохирург,
вытащил его по дороге.
Пингвинычу понадобилось несколько секунд, чтобы оценить ситуацию.
- "Скорую" вызвали? - деловито спросил он.
- Да, да...
- Плохо дело, нужно немедленно везти его в клинику, можем потерять.
- Я готов, - отозвался Дан.
- Боюсь, что твоя колымага мало приспособлена для транспортировки...
Чертовы коновалы, теряем время.
Я теряла сознание, а руки Дана все прижимали и прижимали меня к себе.
Наконец приехала "Скорая";
Пингвиныч тотчас же взял управление бригадой на себя - как в тумане, я
слышала короткие отрывочные распоряжения,
термины, в которых я не понимала ничего.
Серьгу аккуратно подняли с пола, переложили на носилки.
- Значит, так, - сказал Пингвиныч, - мы сейчас ко мне в клинику. Задет
мозг, нужна срочная операция.
Я почувствовала, как медленно опускаюсь на пол; я упала бы, если бы Дан не
поддержал меня.
- Успокой свою слабонервную. Еще бы полчаса - Тогда и Шопена можно было бы
играть... Сделаем все возможное.
Квартира опустела. В ней остались только мы с Даном. Я тупо сидела на краю
дивана. Дан начал собирать наброски с пола,
только для того, чтобы хоть чем-то занять руки. Но это было делом бесполезным:
весь нарисованный мир Серьги был
вздыблен, в комнате царил такой же разгром, как и у меня на проспекте Мира.
Оставив это. Дан сел рядом и обнял меня за плечи; этот жест не успокоил
меня, нет - он прорвал плотину слез: я рыдала и не
могла остановиться - Ну не плачь, не плачь, девочка, не плачь, хорошая моя. Все
же хорошо - Пингвиныч спасет его, он же
Господь Бог в хирургии. Мы позвоним в клинику, подъедем... Я понимаю, ты
испугалась...
Я молча выпросталась:
- Ты не понимаешь, Дан. Это все из-за меня... Я не могу больше жить с этим,
не могу... Поднявшись, я подошла к шкафу.
- Помоги мне.
Дан помог мне отодвинуть шкаф, пыльная папка с набросками завалилась на
пол. Покопавшись в ней, я достала пакет с
кассетой и дневником Нимотси. И швырнула его под ноги Дану.
- Вот из-за чего они хотели убить Серьгу. Они искали и не нашли... Это моя
кассета. Это я спрятала ее туда.
А теперь уходи.
Дан непонимающе взглянул на меня.
- Уходи, - истерически закричала я, - я не хочу, чтобы и ты попал в эту
мясорубку, хватит смертей, я больше не могу, не
могу, не могу...
Дан ударил м
...Закладка в соц.сетях
