Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...ь" вверху. "Десять",
не забудь. Говорят, в этом доме Фазиль Искандер живет, еще не почивший классик.
Так что будете в унисон пишмашинки
насиловать - он для вечности, а ты для низменных страстей. Он - свое, ты - свое.
- Что - "свое"?
- Да порносценарии, - потеряв терпение, грубо сказал Нимотси. - И
позабористее. Чтобы кровь и сперма стыли в жилах и
каналах!..
- Не могу. Это извращение.
- А в занюханном видеопрокате сидеть, в продуктовом магазине - между
огурцами и кильками в томате - это не
извращение?
Я молчала.
Я почему-то думала о кошке Соне, завезенной в пролетарское Свиблово; о
старухе Элине Рудольфовне, для которой эта
несуразная кошка была единственным близким существом, - я словно подсматривала в
растрескавшееся мутное зеркало моей
будущей жизни с обязательной кошкой, грелкой и китайскими магнитными стельками
от всех болезней в финале.
- Ну?! - дожимал меня Нимотси. - Решайся! Бабки просто фантастические, как
подумаю - волосы вовнутрь расти начинают
во всех местах.
- За порнуху - и фантастические деньги? - кобенилась я.
- За садомазохистическую порнуху с обязательными ритуальными убийствами в
финале - это обязательное условие.
Кровища должна залить две трети экрана. Филиал мясной лавки - по настоятельной
просьбе заказчика. Все остальное, включая
сюжет, - полет твоей безудержной фантазии.
- "Безудержной фантазии" - это сильно сказано. Если учесть, что в моей
жизни было только два не совсем трезвых мужика,
все это длилось несколько минут и не отличалось дивной гармонией ощущений.
- Тем лучше, - оптимистично заметил Нимотси. - Никаких клише, никакой
накатанной колеи, твори, выдумывай, пробуй. Я
вообще сильно подозреваю, что "Камасутру" соорудили евнухи. Не будь дурой, в
коитус веки бабки в руки плывут - и из
солидной конторы, между прочим.
- Судя по всему, - я еще раз критически осмотрела новый прикид Нимотси, не
нашла в нем изъянов и дала слабину, - только
как ты со своими кинопринципами на это согласился?
- Ну, я всегда был сторонник зрелищного кино для широких трудящихся масс,
так что здесь никакого противоречия. А если
кто-то тебе скажет, что порнуха - это незрелищно и недемократично, - плюнь в его
лживые зенки. Все занимаются
порнографией - сиречь соитием, - в каждой ячеюшке нашего многострадального
общества. , - Я поверить не могу, что ты под
этим подписался!
- А я - что ты! Ты ведь подписалась - Он меня просчитал, сукин сын Нимотси.
- Хотя справедливости ради нужно заметить,
что, если бы увидел меня сейчас любимый режиссер Евгений Матвеев, он бы в гробу
перевернулся.
- Евгений Матвеев жив, слава Богу, - поправила я; я всегда исподтишка
следила за бурной кинематографической жизнью. -
И потом, если память мне не изменяет, твоим любимым режиссером всегда был Чарли
Чаплин.
- Все меняется, Мышь, включая привязанности и вкусы, только ты остаешься
неизменной. Ты - это показатель общей
дегенеративной стабильности человеческого чернозема. - Он поднял стакан:
- За тебя! Я уверен был, что ты клюнешь и с крючка не сорвешься.
Я выпила мартини - не чокаясь, поминая так неожиданно почившую в бозе
стерильную жизнь работницы видеопроката, - и
достала из стакана ключи:
- Этот от подъезда?..
Нимотси, оставшийся верным своей новой роли дьявола-искусителя, сгонял за
самой дорогой водкой. Мы пили всю
оставшуюся ночь, в конце которой я пообещала Нимотси проштудировать де Сада,
Мазоха, Лимонова, гепатитные
порногазетенки и немецкую атлетическую порнофильму.
Я заснула на мягких коленях Нимотси - ткань нового пальто действительно
была восхитительной - с хрустальным звоном в
бедной пьяной голове. И мне впервые за пять лет не приснился Иван - он отпустил
меня: бесцветная сиротка наконец-то
приняла хоть какое-то самостоятельное решение и больше не нуждалась в опеке.
Утром, под проклятия и плаксивые причитания старухи Элины Рудольфовны, мы
съехли с Автозаводской навсегда.
...Квартира на метро "Аэропорт" оказалась довольно симпатичной: ее сдала
Нимотси обнищавшая вдова какого-то крупного
советского академика. Из комнат еще не выветрился пыльный математический дух, за
стеклами книжных шкафов погибали в
безвестности труды по высшей математике, квантовой физике, космогонии и теории
бесконечно малых величин.
Я дополнила это благородное собрание отвратительными книжонками в мягких и
жестких переплетах, я перестала краснеть,
покупая у метро подметную полиграфическую продукцию с бодрыми силиконовыми
грудями на плохо пропечатанных
разворотах.
- Не ленись, смотри видак, - напутствовал меня улетавший рейсом Москва -
Афины Нимотси. - Если будет тошнить -
технология простая: два пальца в рот, и все проблемы. Я на тебя надеюсь, Мышь.
Заверни что-нибудь позабористее, я же за
тебя поручился.
Мы сидели в баре аэропорта Шереметьево второй час - у Нимотси была
провинциальная привычка приезжать к месту
назначения задолго до отправления транспортных средств.
- А сам-то ты готов? - участливо спросила я.
- Как пионер к борьбе задело... И потом, ты же знаешь, что технология двух
пальцев у меня отработана. Говно в организме
долго не задерживается, поскольку сам организм говно - по теории отталкивания
одноименных зарядов, как в профессорских
книжках... Я, кстати, у нашего покойного профессора-академика книжонку прихватил
по квантовой механике.
- Господи, ну зачем тебе квантовая механика?
- Дело не в механике, а незыблемости формул. Посмотришь, как они стоят,
стройненькие, румяненькие, с офигительным
чувством собственного достоинства, - и сразу хочется петь и смеяться как дети.
- Может, еще не поздно отказаться? - вдруг спросила я.
- Поздно, - обреченно ответил Нимотси, скрипнув зубами. - Поздно, будь все
проклято! Вот не думал я, что именно для
этого рода деятельности родила меня моя многострадальная мама.
- Но ведь эта работа не навсегда...
- Очень на это надеюсь. Тебе мужик позвонит, Александром Анатольевичем
звать. Отдавать сценарии будешь ему.
- Редактор, что ли? - высказала наивное предположение я.
- Ага. Судя по рэкетирской репе. Ему бы только горячим утюгом по
предпринимательским животам елозить, бабульки
выколачивать.
- Ты меня пугаешь, Нимотси...
- Ага. "Страх съедает душу". Чей фильм?
- Фассбиндера. Райнера Вернера.
- Молодец, нюх не потеряла... Я сам боюсь, но ужасно хочется по вечерам
морепродукты трескать. Каждый Божий день.
Мы долго стояли у таможенного пропускника. Нимотси обнял меня и накрыл
полами пальто. От него пахло мерзким, почти
женским потом. Я вдруг почувствовала, что и этот запах, один из немногих запахов
других людей в моей жизни, уходит от
меня надолго, может быть - навсегда. Если Нимотси и вернется - то вернется
другим, иначе какой смысл возвращаться?.. Я
подумала о том, что всегда остаюсь, остаюсь на месте, вне зависимости от
контекста событий. И если мертвому Ивану вдруг
придет шальная мысль вернуться в этот мир, то он найдет меня там же и такой же,
какой оставил, разве что я буду закрашивать
седину дешевой копеечной хной... Я еще крепче прижалась к Нимотси и закрыла
глаза.
- Надо же, - извинительным тоном прошептал Нимотси, - взопрел весь, как
мышь перед линькой.
- Мыши не линяют.
- Много ты знаешь, энциклопедистка!
- Про мышей - много.
Он крепко сжал меня и ткнулся лицом в волосы. Потом порылся во внутреннем
кармане пальто и достал маленькую
любительскую фотографию:
- Вот. Это тебе. У меня их две было. Одну себе оставляю, как память о нас,
дураках. Чую, что больше ничего от нас в памяти
истории искусства не останется, кроме этой любительщины.
Поборов искушение и не взглянув на фотографию, я сунула ее в карман плаща -
сейчас главным был Нимотси.
- Ну, - улыбнулся он, - похристосуемся, что ли, Мышь? По-нашему, попорнографически?..
Он крепко поцеловал меня в губы - так неожиданно, что я ответила на
поцелуй. Губы у Нимотси оказались умелыми и
такими же женственными, как и ненавязчивый запах пота, - Боже мой, я прожила
рядом с ним семь лет и даже не знала этого.
Сердце у меня упало.
- Надо же, не знал, что ты так хорошо целуешься. - Нимотси с трудом
оторвался от меня.
- Я тоже...
- Поднаторею в технике и вернусь.
- Надеюсь. Надеюсь, что вернешься... Если не соблазнишься какой-нибудь
развесистой греческой смаковницей.
- Я буду скучать по тебе.
- А я буду приветы тебе передавать. В каждом сценарии. Цепочка на щиколотке
главной героини как фирменный знак, идет?
- Угу-угу... "Она ему приветы слала - на радость гомикам из зала".
- Из какого зала?
- Из зрительного.
- Лихо! Сам сочинил?
- Ну не Гомер же, в натуре!
- Иди. Тебе пора, - я легонько подтолкнула Нимотси, выскользнув из его
пальто, - будет настроение - черкни пару строк.
- Я лучше кассету пришлю.
- Тогда не надо.
- Не боись - никаких обнаженных окороков, грудинок и голяжек. Сугубо на
фоне Акрополя.
- Ну, если на фоне Акрополя - то можно, - разрешила я.
Нимотси закинул сумку на плечо и направился к таможенникам. Он не
оглянулся, только поднял правую руку и помахал в
воздухе кончиками пальцев.
- Какой фильм? - напоследок крикнул он.
- "Кабаре"! - тоже крикнула я. Нам обоим нравился этот дивный финал с
прямой спиной Лайзы Минелли и се лихо
накрашенными беспросветно зелеными ногтями и рукой, поднятой в последнем
приветствии. - Счастливо тебе!..
...Я достала фотографию в стылом аэропортовском автобусе. Ну, конечно, это
была именно она: середина пятого курса, я,
Иван и Нимотси, сфотографированные оказавшейся под рукой Аленой Гончаровой:
пьяные лица, трезвые глаза, время
увлечения Томом Вейтсом и Реем Чарльзом - "Скатертью дорога, Джо!"...
Я приехала домой с относительным миром в душе, педантично вымыла посуду,
завалилась на диван и включила немецкое
порно. Это было неплохим учебным пособием, но действовало на меня усыпляюще.
С утра меня ждала пишущая машинка, казавшаяся теперь персонажем из фильма
ужасов - я почти разучилась писать.
Но постепенно все вошло в свою колею. Привыкшая лишь дополнять других и,
добросовестно обсасывая, доводить до
совершенства чужие идеи, я начала находить прелесть и в маркизе де Саде как
потенциальном соавторе. По поводу анатомии и
физиологии я теперь была подкована на четыре ноги, особой психологии и
экзистенциальных рефлексий не требовалось - дело
стало за сюжетом.
"Кетчупу, кетчупу побольше", - вспомнила я наставления Ивана и для начала
завернула парочку банальных убийств на
сексуальной почве, приплела к ним садо-мазохистскую секту, а позже - и ее главу,
мимикрирующего под скромного учителя
экологии - модная тема.
Несколько раз звонил Александр Анатольевич, и, памятуя о "рэкетирской
репе", я разговаривала с ним более чем
почтительно. Сценарий ни шатко ни валко двигался к своему закономерному финалу,
кровавой бане, торжеству извращенной
сексуальности - я всегда выполняла свою работу четко и добросовестно.
Где-то во второй трети он даже захватил меня, и я позволила себе робкие
фантазии, авторские отступления и вариации на
тему. Теперь я сидела за машинкой день и ночь, немытая и нечесаная, лишь иногда
позволяя себе выходить на улицу за
яблоками.
Яблоки всегда были одни и те же, сорт "джонатан". Ими торговали прямо под
окнами нашего дома приезжие испуганные
хохлушки, которых безбожно гоняла милиция. Одна из хохлушек оказалась
мариупольской, и после того, как это выяснилось, я
покупала яблоки только у нее.
Еще раз позвонил Александр Анатольевич.
Мы договорились встретиться на метро "Новокузнецкая", в центре зала. Я
сказала ему, что буду стоять с опознавательной
газетой "Спид-Инфо" в руках, и он одобрительно хмыкнул.
...Мы встретились.
Если Александр Анатольевич и был рэкетиром, то рэкетиром нестрашным, почти
ручным: голова под строгий бобрик,
отличный костюм и дорогое кашемировое пальто. В туфлях я не разбиралась.
Александра Анатольевича немного портили
сломанные борцовские уши - но только немного.
Александр Анатольевич оказался немногословным - он забрал мою папку и отдал
свою. Процедил сквозь зубы что-то
похожее на "я позвоню" и ретировался.
Я решилась открыть папку только дома. В папке оказался конверт, а в
конверте - две тысячи долларов. Все сотенными
бумажками. Я впервые держала их в руках.
Дрожа как осиновый лист, я тут же ломанулась в обменник на метро - доллары
были настоящими, с ума сойти!
Теперь возникла новая проблема - что с ними делать. Тратить деньги я
совершенно не умела - ну не вещи же покупать, в
самом деле!..
Я всегда стеснялась вещей, вещи же меня презирали. Я могла уживаться только
со свитерами под горло и джинсами, уж
этим плевать было на мою вопиющую внешность.
"Купи водки и напейся", - шепнул мне на ухо умерший Иван.
"Дай объявление в газету, подсними альфонса и потрахайся наконец", - шепнул
мне на ухо уехавший Нимотси.
"Спрячь деньги подальше и жди звонка", - шепнула я сама себе.
Александр Анатольевич позвонил через две недели.
- Ваш сценарий понравился, - коротко сказал он. - Лучший из всего пакета.
Пишите следующий. Мы даем вам полную
свободу действий - в рамках уже оговоренных условий. Только сделайте его
пожестче.
Пожестче так пожестче. Я принялась за новый опус - теперь в нем фигурировал
весьма внушительный порно-синдикат,
влиятельные члены которого поочередно сходили с ума и заливали кровью себя и
других.
За этот сценарий я получила уже три тысячи долларов.
Тратить красивые зеленые бумажки было жалко, и я снова вернулась в
видеопрокат; а после еще двух сценариев, в которых я
обнаглела до того, что позволила себе отправить на тот свет нескольких детей от
семи до одиннадцати, в голову мне закралась
шальная мысль - а не прикупить ли тебе. Мышь, халупку где-нибудь на замусоренной
окраине - большего ты все равно не
потянешь.
А Москва остается Москвой. Москва - это здесь и сейчас.
Умерла мать отца, моя бабка; я продала ее квартиру в моем родном городе,
сложила деньги - хватило как раз на крохотную
квартирку в Бибиреве. Квартирка была совершенно отвратительной - девятый этаж
занюханного панельного дома, исписанные
матом подъездные стены невообразимо зеленого цвета, неработающий мусоропровод,
неработающий лифт, полоска леса,
торчащая в окне маленькой кухни.
Но это была уже моя территория. Моя собственная, помеченная отсутствием
запаха территория.
Последний раз я встретилась с Александром Анатольевичем уже в ранге
москвички и оставила ему свой новый телефон.
Но он так и не позвонил.
Мне вообще никто не звонил.
Этому я не удивлялась, а порноэпопею выкинула из головы так же легко, как и
вошла в нее, - во всяком случае, именно ей я
была обязана своей квартирой на улице Коненкова. Скульптора, который никогда мне
не нравился.
Маркиза де Сада и "Венеру в мехах" я скромно оставила на подоконнике
ближайшего букинистического, порнокассеты
снесла к мусорным бачкам и в довершение всего съездила к вдове академика, чтобы
оставить ей бибиревский телефон - для
Нимотси.
Теперь мне оставалось только ждать его - прощальный поцелуй был
действительно хорош.
Но вместо Нимотси появилась Венька.
Она ворвалась в мою жизнь вместе с резким утренним звонком. Телефонный
звонок был событием для моей ветшающей, с
так и не начатым ремонтом кельи.
И некоторое время я слушала его - приятно, черт возьми... Если Нимотси -
значит, повторение поцелуя, если Александр
Анатольевич - значит, повторение денег; если ошиблись номером - пошлю
подальше... Наконец я сняла трубку.
- Привет! - Незнакомый далекий голос был дерзким и веселым. - Это Венера из
Ташкента...
- Из Ташкента?
- Из Ташкента вообще, но сейчас я в Москве. Вы меня не знаете... Мне ваш
телефон дал Сергей Волошко... Вы ведь во
ВГИКе учились?
Сергей Волошко был оператором, именно он снял единственную нетленку
Нимотси. Серега мне всегда нравился - он был из
Ташкента, и Азия безнадежно въелась в его хохляцкое смуглое лицо. Волосы "соль с
перцем", добродушные усы, крепко сбитая
фигура из серии "хорошо бы в кровать завалиться и бабенку на рог посадить" - он
не мог не нравиться. После института Серега
уехал в Питер, хорошо поднялся на клипах и рекламе и даже снял что-то эпохальное
одному из ведущих лен-фильмовских
снобов. А три недели назад я случайно встретила его в переходе на "Киевской", -
он записал мой телефон, чтобы тут же
благополучно забыть и его, и меня.
...Через минуту я уже диктовала Венере из Ташкента свой домашний адрес, а
через десять уже была в ближайшем
универсаме и закупала продукты. Как-никак, это будет второй человек,
переступивший порог моей квартиры, - первым был
сантехник, чинивший бачок в туалете.
Я позволила себе посорить деньгами - это оказалось приятным чувством. Я
купила рыбы и креветок (привет от Нимотси),
белого вина (к рыбе), фруктов (к вину) и мороженого (к фруктам). На этом моя
провинциальная фантазия была исчерпана.
Венера из Ташкента приехала через час.
Она позвонила в дверь так же весело и дерзко, как разговаривала со мной по
телефону.
И когда я увидела ее на пороге, меня пронзило острое, как игла,
предчувствие - в моей жизни начинается новый этап: я даже
зажмурилась, так она была красива. Нет, "красива" - это не было нужным словом,
тут же педантично заметила я про себя. Я
почувствовала в ней тот неистовый вкус к жизни, который когда-то покорил меня в
Иване. Этого нельзя было приобрести
(какое приобрести, ей от силы девятнадцать, соплячка) - с этим нужно было
родиться.
- А это я названивала. - По юному лицу гостьи пробежала тень, ну конечно,
она сразу же разочаровалась во мне, бедняжка -
Я так и поняла. - Я сразу повернулась и отправилась на кухню, ни разу не
оглянувшись, с прямой спиной - что-что, а спину я
умела держать так же, как хороший боксер прямые удары в челюсть: знаю, знаю, что
не понравилась вам, - ну и плевать!..
- Можешь вымыться с дороги, в ванной полотенце чистое, и горячую воду вчера
дали. - Ей необходимо было время
привыкнуть ко мне, во всяком случае - убрать гримасу с лица.
- Я вообще самолетом, не успела изгваздаться, - крикнула она из прихожей, и
я вздрогнула: "изгваздаться" было любимым
словом Ивана.
- Как знаешь...
Я уже сидела на кухне, в своем любимом кресле, купленном после первого
сценария. Неначатая бутылка вина на столе
показалась мне глупой - кого ты хочешь обольстить. Мышь?.. Я резво подскочила и
отлила добрую половину в раковину.
- Ну, как тебе Москва? - банально спросила я, заканчивая манипуляции с
бутылкой.
- Ужасно, - банально ответила она, все еще возясь в прихожей.
- А как Ташкент? - Я никогда не была в Ташкенте.
- Еще хуже. Вы где?
- На кухне. - Я снова устроилась в кресле и уже спокойно плеснула себе вина
в бокал из французского набора. Бокалы я
купила после третьего сценария. Сделала глоток - должно быть, смешно выгляжу,
богема сраная. - Можно на "ты".
Наконец-то она появилась на пороге кухни.
- Хочешь выпить? - спросила я. - Вчера ребята-телевизионщики приходили,
осталось. Неплохое вино.
- Вообще-то, я не пью с утра. Узбекская женщина, знаешь ли. - Она легко
согласилась с моим "ты".
- "Венера" - не узбекское имя - Мне оно тоже не нравится. Можешь звать меня
Венькой, - она обезоруживающе
улыбнулась.
- А меня - Мышью, - ляпнула я. - Близкие друзья так и зовут меня - Мышь.
Мне очень хотелось понравиться ей, заинтересовать, произвести впечатление.
И тогда я небрежно достала только что
купленный в универсаме табак "Амфора" и трубку вишневого дерева: трубку пару лет
назад спер в какой-то лавчонке Нимотси,
поигрался с ней пару месяцев и забросил.
Я неумело набила трубку табаком, поднесла спичку и под заинтересованный
взгляд Веньки сделала затяжку, - кажется,
клюнуло. Женщина, свободно и непринужденно курящая трубку, не может не вызвать
интерес.
- Я, пожалуй, выпью, - сказала Венька, - за знакомство.
Мы выпили, не чокаясь, и несколько минут в полном молчании разглядывали
друг друга. Вблизи, на освещенной солнцем
кухне, она показалась мне еще интереснее: светлые волосы, капризно изогнутые
губы, немного тяжелые веки над светлыми,
почти прозрачными глазами. Я разглядела все, даже маленький шрам на виске,
придающий юному чистому лицу
необъяснимую прелесть чего-то необычайного, уже случившегося в ее жизни.
- Ты ведь сценарный закончила? - спросила Венька, проглотив вино как воду.
- Вроде того.
- Занимаешься кино?
- Вроде того. - В горле першило от трубки, но я решила сыграть свою роль
томной метрессы до конца.
- Здорово! - Она вдруг покачнулась на стуле и положила ноги на подоконник.
- Можно я так посижу?
- Сиди. А ты во ВГИК поступать собираешься?
- Еще не знаю.
- Я могу поговорить кое с кем, если нужно. - Я судорожно перебирала в уме
полузабытые вгиковские имена. - Ты работы
привезла?
- Какие работы?
- Ну, этюды там литературные, писульки всякие, выявляющие тебя как
динамично развивающуюся творческую личность...
- Да нет. Я просто так приехала. Пожить. Потусоваться.
"Мужичка подснять богатенького, - подумала я про себя, - дерзай,
провинциалочка, у тебя должно получиться".
- Тебе остановиться есть где? - осторожно спросила я.
- Думаю, да, - осторожно ответила она.
- Можешь у меня. Две комнаты, правда, от центра далеко... - "Ну ты даешь.
Мышь! Пустить неизвестно кого, неизвестно
зачем... Иван наверняка щелкнул бы тебя по носу - "была у зайчика избушка
лубяная, а у лисички ледяная...".
- Ну, это если в крайнем случае, - снисходительно одернула меня Венька.
"Правильно, не зарывайся. Мышь, - всяк сверчок знай свой шесток". Я вдруг
почувствовала легкую азартную ненависть к
этой девчонке.
- А Серегу Волошко ты откуда знаешь?
- Да в нашем местном Голливуде познакомились, на "Узбекфильме". Он какое-то
дерьмо поэтическое снимал, а я о нем
статейку собиралась написать в качестве курсовой работы. Я ведь на журфаке
тусовалась, а потом надоело, бросила. Охота была
о махалле писать и кибитках глинобитных... А Серега меня трахнуть хотел, как
мэтр киноискусства.
Еще бы не хотел. Всякий бы захотел.
- Удалось? - небрежно спросила я.
- Нет. Мои мальчики ему два ребра сломали и зуб выбили.
Точно. Незакомплексованный Серега улыбался мне в переходе на "Киевской"
щербатым ртом.
Мы выпили еще. Вино с крепким трубочным табаком дало неожиданный эффект -
меня начало подташнивать.
Венька пристально смотрела на меня.
- Что, не нравлюсь? - в открытую спросила я.
- Ты просто не затягиваешься, когда куришь. Затягиваться надо, иначе это
просто перевод табака, никакого кайфа. А табак,
между прочим, хороший. Мой отец такой курит.
- Рада за него. - Я попыталась непринужденно затянуться, и голова у меня
поплыла.
- Вот так, примерно, - одобрила меня Венька, - тренироваться надо почаще. И
тренировок не пропускать.
- Учту.
- А ты какие сценарии пишешь?
- Да муру всякую.
- И хорошо платят?
- Нормально. На хлеб с маслом хватает. И на французское белье. - Я сроду не
носила французского белья.
- Я бы, наверное, тоже могла писать.
- Счастливое заблуждение.
- Слушай, а кинцо-то по твоим сценариям уже сняли?
Действительно - сняли или нет? Нимотси, ау!.. Хоть бы весточку подал - я-то
исправно обряжала щиколотки своих героинь
в серебряные цепочки...
- Сняли, - высказала смелое предположение я.
- А как называются? Может, я видела? Один из моих сценариев имел рабочее
название "Вспоротые ножом", а другой -
"Время оргазма". Остальные именовались не менее тухло.
- Да вряд ли... Я для иностранцев работаю. Да ну его в задницу, это
искусство. - Я достала из холодильника еще одну
бутылку вина.
- Много пьешь, - соплячка вздумала сделать мне замечание. - Ну его в
задницу, это искусство, точно... А то я уже подумала,
что ты начнешь спрашивать у меня про любимого режиссера.
- Что, произвожу впечатление рахитичной старой девы от интеллектуального
кинематографа?
- Ага. Христовой невесты, - Венька засмеялась, - но ты мне нравишься. Давай
- за тебя.
Мы выпили за меня. А потом - за нее. Ничего себе девичник получается... Я
снова закурила трубку, внимательно следуя
провокационному Венькиному совету затягиваться.
Язык у меня развязался, я рассказала Веньке об Иване, и в моем изложении
это получилось похожим на страсть и отчасти
оправдывало мою пустую, свободную от постоя и мужского бритвенного прибора
квартиру.
- Ненавижу смерть. И злюсь на тех, кого уже нет. Просто злюсь, и все,
ничего больше.
- Я тоже злюсь, - помолчав дольше, чем было нужно, наконец сказала Венька.
- Просто злюсь, и все, ничего больше.
- Он глупо погиб.
- А бывает, что умно?
- Бывает, наверное. Наплодить детей и внуков и умереть во сне. Или сочинить
пару-тройку вещей в стиле позднего
Кортасара, а потом взять и повеситься на мужниных подтяжках. Сразу признают
гением, потому что мертвый гений не опасен
ни для чьего честолюбия. И хоть ты увидишь это из райских кущей, с высоты
птичьего полета, но игра стоит свеч.
- Это мужской взгляд на вещи.
- Это нормальный взгляд на вещи.
- Слушай, заведи себе любовника из слесарсй-карусельщиков, и все эти мысли
пойдут на фиг, взявшись за руки.
Мы сидели с Венькой на кухне уже полдня, мы выпили дикое количество вина, и
пассаж о слесаре я восприняла как совет
близкого человека.
- А почему слесаря-карусельщика?
- Ну, токаря-расточника.
Вот тогда-то мне и стало по-настоящему плохо: в горле стоял табак, обильно
смоченный вином. "Неплохо начатый дебют
человеческого общения может закончиться весьма плачевно", - сказала я сама себе.
"Точно-точно, пьянству бой", - шепнул мне на ухо мертвый Иван.
"Говорил же тебе, кури траву - обойдешься без ненужных эксцессов", - шепнул
мне на ухо уехавший Нимотси.
- Я сейчас, - выдавала я из себя и бросилась в ванную.
Все остальное я помнила смутно: кажется, Венька поливала меня водой и
накачивала марганцовкой, полное отсутствие
брезгливости, удивительное для девочки с такими надменными капризными губами.
Венька уложила меня - совсем слабую, но пытавшуюся соображать.
- На видаке последний фильм Антониони, кассета стоит, - выдавилая из себя.
- Можешь посмотреть.
- Рискну.
...Когда я пришла в себя, Веньки в комнате не было, а с кухни доносились
приглушенные голоса.
Ничего себе.
Прок
...Закладка в соц.сетях
