Жанр: Боевик
Ева 1-4.
Виктория Платова
Ева 1-4:
1. В тихом омуте.
2. Куколка для монстра.
3. Эшафот забвения.
4. Корабль призраков.
В ТИХОМ ОМУТЕ...
Виктория ПЛАТОВА
Могла ли подумать незаметная, тихая выпускница ВГИКа, которую даже друзья
звали Мышью, что ее порносценарии,
написанные ради "куска хлеба", вдруг обретут кошмарную реальность? Все в ее
жизни становится с ног на голову - один за
другим гибнут близкие ей люди, Мышь вынуждена скрываться.., Но кольцо вокруг нее
медленно, но верно сжимается. Выход
только один - исчезнуть, залечь на дно и измениться. И вот серенькая Мышь
"умирает", а вместо нее рождается
восхитительная, пленительная, сводящая с ума всех Ева. Рождается, чтобы
мстить...
Все события и герои этого романа вымышлены, любое сходство с существующими
людьми случайно.
ЧАСТЬ I
...Первым погиб Иван.
Первым из нас троих.
Это была безобидная, легкая, мальчишеская смерть на пятом курсе ВГИКа,
перед госэкзаменом по сценарному мастерству.
Пьяный Иван вывалился из общежитского окна на шестнадцатом этаже,
забубенный сценарист, грузин на свою лучшую
четверть, ленивый красавчик, единственный, кто любил меня...
Нет, мы никогда не спали вместе, но все пять лет были соавторами.
"Ты моя лучшая половина, - говорил Иван, роскошный, всегда чужой любовник,
переспавший с каждой второй маломальски
приличной самочкой во ВГИКе. - Ты моя лучшая половина. Мышь. Твое
циничное тельце и мой циничный умишко
составляют совершенный самодостаточный организм..."
Он всегда называл меня Мышью, и я сильно подозревала, что это - производное
от "серой мыши". Мое настоящее лицо, как
же иначе. Но, находясь под защитой Ивана, я могла не беспокоиться о красоте
приговоренных к пишущей машинке и потому
вечно стриженных ногтей; я могла не беспокоиться о своей дальнейшей судьбе - мне
оставалось только интерпретировать его
удивительные истории.
Байки, сюжеты и сюжетики просто распирали Ивана - он был всего лишь на пять
лет старше меня, но, казалось, прожил
несколько жизней; это только со мной, унылой пай-девочкой, ничего такого не
случалось, даже банального перелома ноги.
В фантазиях Ивана его родной пыльный Мариуполь представал Чикаго тридцатых
годов: там пили водку, курили анашу и
кололись, там привозили какую-то диковинную контрабанду, там стреляли в ментов и
друг в друга, там были стертые в кровь
от поцелуев губы, там были двойные и тройные самоубийства и обязательное колесо
обозрения в песках на берегу умирающего
моря. "А, главное, кетчупа побольше, - говорил Иван о кровавых финалах, - а для
полного кайфу заезжего пидораинтеллигента,
профессора-орнитолога замочим".
Он правил мои рукописи (к пятому курсу он перестал делать это, к пятому я
была почти он), дописывая шариковой ручкой
им же изобретенные маты, невозможно смешные, вызывавшие почти судорожную зависть
курса.
Его бабы меня ненавидели. У меня. Серой Мыши, было исключительное право
стирать его джинсы. "Ли Купер" на болтах.
Все остальные меня не замечали. Я была всего лишь второй строкой во всех
его умопомрачительных сценариях. Но я ни о
чем не жалела. Я не пожалела ни о чем ни на секунду.
Я смотрела на мир его глазами - вернее, мужскими глазами на мужской мир. Я
знала, какие сигареты лучше курить и какие
зажигалки лучше покупать, я знала, как оттягивать кожицу на члене, когда
занимаешься онанизмом, - поступательновозвратными
движениями; я знала, как уложить в постель любую женщину, - мой
взгляд на секс был сугубо мужским
взглядом, циничным и зависимым от удовольствий одновременно.
...В конце третьего курса Иван приволок Нимотси.
Вообще-то, Нимотси звали Игорь Истомин. "Нимотси" окрестил его Иван -
Истомин наоборот. Но кличка удивительно шла
Нимотси, тщедушному белобрысому типу с глазами больной птицы.
- Гений режиссуры, - отрекомендовал его Иван, - будет наш сценарий снимать,
"Умереть молодым" который.
...Умереть молодым.
У Ивана получилось. Он сильно удивился бы этой своей нелепой смерти -
выпасть из окна, на котором устроился покурить,
ха-ха, - если бы был трезв. Но он не был трезв, и сердце его остановилось между
шестым и пятым этажами.
- Предал нас, сукин сын, - сказал Нимотси. И уехал в морг вместе с голым
мертвым телом Ивана, небрежно брошенным на
носилки.
Нимотси вернулся через два часа и нашел меня там, где и должен был найти.
Но я этого уже не помнила. Я не помнила, как с
ведром и тряпкой ползала по асфальту и смывала потемневшую кровь Ивана - чтобы
собаки ее не вылизали. "Ты понимаешь?..
Если так все оставить, то придут дворняги и вылижут всю его кровь... Его кровь,
понимаешь? Его..."
Нимотси надавал мне по щекам, чтобы привести в чувство - вполне по-мужски.
Иван никогда не бил меня.
- Поедем, - мягко сказал Нимотси. - Он ждет.
- Никто. Никто не ждет.
- Он. Иван.
Сердце мое остановилось, в груди стало так невыносимо больно, что
захотелось разом избавиться от этой боли. Я ударилась
головой о плиты, которые еще помнили кровь Ивана.
Нимотси поднял меня и крепко сжал.
- Прощальная ночь... Прощальная ночь, слышишь? Ты, я и он. И больше никого.
Он ждет...
...Никогда до этого я не была в морге - может быть, поэтому не испугалась:
ни небрежной, полустертой таблички на
металлических дверях, ни стен, выкрашенных грубой охрой, ни тусклых аварийных
лампочек в сетках.
Я не испугалась, просто у меня не было сил, я присела на корточки у самой
двери, хотя в двух шагах стояли три спаренных
деревянных стула - как в дешевеньком кинотеатре.
- Я сейчас, - сказал Нимотси, уверенно двинулся по коридору и уверенно
толкнул одну из дверей - третью от входа. Спустя
минуту он появился с маленьким лысым человеком в грязном халате. Вдвоем они
пошли в глубь коридора - долго, очень
долго, - который раз за сегодняшнюю ночь я попыталась спрятаться за закрытыми
веками.
Сейчас мне это удалось, бедной сиротке. Я слышала скрежет открываемой двери
- зашли и вышли, - невнятные голоса;
скрип колес каталки, режущий по сердцу звук проворачиваемого в замке ключа.
- Спасибо, отец, - голос Нимотси звучал теперь явственнее, - спасибо, что
понял... Дай Бог тебе...
Мимо проплыл тяжелый формалиновый запах - маленький лысый человек коснулся
моего лица полой грязного халата. И
вышел - с тремя бутылками водки.
Нимотси не было.
Я боялась выйти и боялась остаться. Я даже не могла понять, сколько времени
в действительности прошло Наконец
Нимотси появился - выскользнул из какой-то двери, как раз между двумя ударами
моего нехотя бьющегося сердца.
Он осторожно поднял меня, на секунду задержав в руках.
- Пойдем...
...Это была маленькая комнатка, видимо служащая подсобкой. Окно, густо
замазанное белой краской, такие же, как в
коридоре, спаренные стулья, металлический шкаф, еще один - стеклянный;
медицинская посуда на обшарпанном столе,
вешалка с несколькими халатами, обтянутая дерматином кушетка.
На полу было разложено тонкое одеяло.
Черный хлеб, водка и огромные венгерские яблоки. Граненые стаканы.
На полу, прислоненный к кушетке, сидел Иван.
Нимотси крепко держал меня - он боялся, что я потеряю сознание.
Я не потеряла. Я стояла и смотрела на мертвого Ивана. Он был в своем лучшем
костюме, который я гладила тысячу раз. И
босой. Голые твердые Ивановы пятки лезли мне в глаза. На большом пальце ноги
болтался матерчатый номерок.
- Я думала, у него лицо разбилось. - Только на правой щеке у Ивана была
содрана кожа - почти так же, как на моей коленке в
детстве, когда я свалилась с почти взрослого серьезного велосипеда "Орленок".
- Затылок стесало, - шепотом пояснил Нимотси, - непонятно почему... А лицо
вот почти не задело.
Трудным был только первый шаг. А потом я пересекла комнату и опустилась на
колени перед мертвым Иваном. Коснулась
рукой его содранной щеки.
- Мне нужно много сказать тебе... Ты и сам виноват, никогда не давал мне
даже рта открыть... - Я взяла Ивана за руку -
мягкую и неожиданно податливую.
- Осторожно, - предупредил Нимотси. - Кости-то ему все раздробило...
- Выйди, - попросила я Нимотси.
- Нет.
- Ну и черт с тобой... - Я снова обратилась к Ивану:
- А у тебя седой волос, я вижу... Паршиво быть брюнетом... Я тебя люблю,
что скажешь?.. Мы теперь равны, мы теперь
очень похожи, ты не находишь?
Нимотси плеснул водку в стаканы: два были наполнены до краев, один лишь на
четверть.
Наполненный на четверть он вставил в руку Ивану:
- Извини, старик, много не наливаю, ты сегодня уже достаточно выпил. Держи,
Мышь!
Он протянул мне один стакан, а сам взял другой.
- Знаешь, что сказал бы сейчас этот сукин сын? Одну простую вещь:
"Поставьте-ка мне любимую вещь мою... Рея Чарльза,
"Скатертью дорога, Джо"... И - хули тянуть, когда водка налита. Выдохнется!..
Я проглотила водку, не чувствуя ее вкуса.
- Лихо! - Нимотси отобрал у меня пустой стакан и одобрительно похлопал по
плечу. - Ему бы понравилось. Закуси!..
Он протянул мне яблоко, но я только замотала головой; кураж, вот чего мне
всегда не хватало. Ему бы действительно
понравилось.
- А теперь мы... - Нимотси никогда не пил водку - он вырос в Средней Азии и
спокойно существовал по принципу: "Лучшая
водка - это анаша". Но сейчас было другое дело, и стакан Нимотси стукнулся со
стаканом Ивана:
- За тебя, скотина, хотя ты этого и не заслуживаешь!
Он осилил только половину, закашлялся и выплеснул оставшуюся жидкость через
плечо.
- Продукт переводишь, - сказала я с надменными интонациями Ивана в голосе,
- ему бы не понравилось.
- Поучи жену щи варить, - огрызнулся Нимотси и хрустнул яблоком, - тоже
мне...
Сквозь верхнюю, незакрашенную часть окна проникал безразличный свет от
уличного фонаря; наверное, сейчас мы были
как никогда похожи друг на друга - все трое; все живые и все мертвые.
- Ну что, - искушала я Нимотси, - между первой и второй перерывчик
небольшой? Давай, обслужи нас...
Быстро хмелеющий Нимотси снова разлил водку - полные стаканы - и добавил
чуть-чуть в стакан Ивана.
- Обновим... Кстати, родился спонтанный тост.
- Давай спонтанный! - Я не успела испугаться того, что мне стало весело;
смазанная ссадина на щеке Ивана смазалась еще
больше.
Нимотси поднялся на неверных ногах, сделал несколько шагов к Ивану -
венгерские яблоки, задетые носком его ботинка,
разлетелись как бильярдные шары - и плюхнулся рядом с ним, обнял рукой
безжизненные плечи Ивана.
Мне тоже вдруг до смерти захотелось коснуться мертвой плоти Ивана, я на
секунду возненавидела Нимотси за то, что ему
первому пришла в голову эта мысль - сесть и обнять... Я всегда, всегда была
второй...
Нимотси выпил водку полностью - во второй раз ему это удалось.
- Никогда тебя не прощу, никогда, - голос его раскачивался, ударялся о
стенки моей бедной головы, - ты поступил как скот.
Сдался, свалил, бросил все к едрене фене... Говно ты, а не мужик... Думаешь,
хлопнул дверью и выиграл?! Такой ты крутой и
офигительный?.. Все наши планы псу под хвост только потому, что в твою дурную
башку пришла оригинальная мысль
сдохнуть... Ну и хер с тобой!..
- Заткнись! - глухо сказала я. - Он ничем тебе не был обязан!
- О! Это еще кто говорит? - Нимотси переключился на меня:
- Пустое место, жалкая копия, писаришка при мелком мариупольском царьке...
Да ты никто! Ты только посмотри на себя,
кого ты можешь интересовать сама по себе? Пристроилась к подонку - он тобой как
хотел вертел... Мозгов только и хватало,
чтобы носки его вонючие стирать...
- Это у тебя вонючие носки! Ты сам без него был ноль... Сидел в жопе и
будешь сидеть! Ни хрена не делал, думал, что он на
твою режиссуру сраную горбатиться будет до скончания веков... Деньги выбивать
для твоих фильмов... Я его любила, мне
ничего не было нужно...
- Врешь!
- Ничего не было нужно... А ты его использовать хотел... Ты, как вампир, из
него идеи сосал...
- Ты бы тоже рада была сосать.., сама знаешь... Только не вышло у тебя
ничего...
- Посмотрим, как ты теперь один справишься...
- Посмотрим, посмотрим... На тебя тоже посмотрим!..
Я плеснула свою невыпитую водку в лицо Нимотси. Она попала в Ивана -
здорово же мы надрались за полчаса... Капли
скатывались по лицу Ивана - одна за другой, от глаз к подбородку, - и он ничего
не мог поделать с ними. С ними и с нами, бред
какой-то... Я должна была защитить его, я всегда хотела это сделать, но Иван ни
разу не дал мне повода защитить. Защитить его
- разве это не главное?..
На коленях я подползла к нему совсем рядом; и в ту же секунду поняла, что
прежнего Ивана нет, все запахи его исчезли.
Запахи, которые я так любила, - кожи, волос - немного терпкие, замешанные на
южном городе, в котором я никогда не была.
- Сейчас, сейчас... - Я начала аккуратно вымакивать водку с лица Ивана.
Нимотси отчаянно и зло зарыдал. Слушать это было невыносимо.
- Пожалуйста, не надо...
- Пожалуйста, прости меня, - попросил Нимотси, - простите меня...
Я обняла их двоих - мертвого Ивана и живого Нимотси; Нимотси вцепился в мое
плечо.
- Я не прав... Я... Я не знаю, что делать... Прости меня!
- Ничего.
- Как вы можете пить эту отраву?.. Слушай, Мышь, меня мутит, - язык Нимотси
заплетался, - плохо мне... И голова, как
елочная игрушка, к едрене фене колется...
- Иди проблюйся!
- Не могу... Я встать не могу, в натуре! Сейчас стошнит!
Нимотси на коленях пополз к двери. Через минуту я осталась с Иваном одна.
- Во всяком случае, ты не обманул... Ты не бросил. - Я дотронулась
кончиками пальцев до холодных губ Ивана - так всегда
делал он. Иван не ответил на это касание, остался безучастным - так всегда
поступала я. - Ты был со мной до самого конца...
Время остановилось.
Я стала целовать его лицо - уже похолодевшее; брови, почти сросшиеся на
переносице, жесткие ресницы, содранную кожу
щеки, губы... Вот только приоткрыть их поцелуем я так и не решилась. "Даже
целоваться толком не умеешь, эх ты, Мышь", -
сказал бы сейчас Иван.
Но он не сказал и никогда больше не скажет - и сердце мое стонало от
безысходности происшедшего.
- Боже мой, как же я люблю тебя...
- Я тоже... Я вздрогнула.
- Я тоже люблю тебя, - это был вернувшийся Нимотси.
- Легче стало? - Я не оборачивалась.
- Относительно. - Он оторвал меня от Ивана, обнял за плечи сзади и ткнулся
лицом мне в волосы.
И мгновенно заснул.
Не знаю, сколько я просидела так, согреваемая горячим дыханием Нимотси и
близким холодом Ивана.
Потом поднялась - Нимотси сразу же свалился как сноп, - как сомнамбула,
подошла к вешалке, сняла один из халатов и
накрыла им спящего Нимотси.
Вернулась к Ивану и положила голову ему на колени - теперь я видела его
подбородок со вчерашней щетиной. Иван умер, а
щетина его продолжала расти - от этого можно было сойти с ума.
Но я не сошла с ума, я тихо заплакала.
- Где ты сейчас? - жалобно спросила я Ивана, только чтобы не оставаться
одной. - Смотришь на свою дуру-Мышь откуда-то
сверху, да? Смешно выглядит?.. Выдадут тебе пару крыльев и арфу в придачу... Но
ты-то уж точно их пропьешь и совратишь
армию невинных ангелочков... Черта с два, я совсем забыла, что ты разнузданный
атеист!
Я взяла руку Ивана в свои руки. Скоро она согрелась в моих ладонях и я
согрелась возле Ивана.
- Ты когда-то обещал мне сногсшибательную ночь, по-моему, ты и здесь не
соврал, а? Только я никогда не думала, что она
будет такой... А вот лежу, сшибленная с ног и в твоих объятиях. Ну, давай, Иван,
похвали меня за чувство юмора... Что ты там
еще говорил - "только молодость имеет право на существование"? Ладно, ладно, я
не буду плакать... Я буду только любить и
очень скучать по тебе...
...По мастерству мне поставили "отлично" - как же иначе. В память о
талантливом, перспективном, много обещавшем,
самом лучшем на курсе и так безвременно ушедшем - именно в таких выражениях
распинались об Иване столпы
отечественной драматургии, присутствующие на госэкзамене.
"Во всяком случае, Иван, у тебя не будет проблем с трудоустройством", -
мысленно шепнула я Ивану и улыбнулась.
В ресторан, на прощальный курсовой банкет, я не пошла.
ВГИК закончился.
...После этого были еще два года стажировки на "Мосфильме". Меня, как самую
безответную, сунули в редактуру одной из
занюханных мосфильмовских студий. Я добросовестно отсидела на нескольких
картинах, хотя ни разу не попала даже во
второстепенные титры, Я перевидела множество режиссеров и еще больше - актеров:
от живых классиков ("полуживых
классиков", обязательно ввернул бы Иван) до безобразно повзрослевшей Красной
Шапочки из культового фильма моего
детства. Я нигде не засветилась и не написала ни строчки.
Нимотси так и не защитил диплом; он периодически пропадал и возникал снова.
Наши отношения после смерти Ивана
приобрели какой-то странный характер - мы не могли существовать друг без друга и
в то же время безумно друг друга
раздражали - полным отсутствием вкуса к жизни и засевшей глубоко в подкорке
мыслью: все было бы по-другому, если бы
Иван был жив...
Вскладчину мы сняли комнату в маленькой квартирке на Автозаводской - у
глухой старухи Элины Рудольфовны. Самым
примечательным в старухе была ее кошка Соня, страдавшая своего рода кошачьей
нимфоманией и напропалую занимавшаяся
своего рода кошачьим онанизмом.
Иногда она не давала нам спать целыми ночами. "Завидую кошачьему
темпераменту, - резюмировал тогда Нимотси, залезая
головой под подушку. - У вас, у баб, одно на уме".
За все это время у меня не было ни одного мужика, если не считать угарной
пьяной ночи, проведенной с племянником
Элины Рудольфовны - казачьим есаулом Михой из Нальчика - Миха приезжал в Москву
по делам своего опереточного
казачьего войска. Не было даже самого завалящего романа. Я не представляла
интереса даже для мосфильмовских осветителей
и ассистентов операторов, за которыми прочно закрепилась слава терминаторов,
трахающих все, что движется и излучает тепло.
Нимотси целыми днями валялся на продавленном хозяйском диване, покуривал
анашу и читал Себастьена Жапризо.
Растительная жизнь его вполне устраивала.
"Мой рододендрон", - называла я его.
"Моя жертвенная коза", - называл он меня.
Со страной происходили немыслимые вещи, после путчей, восстаний, финансовых
пирамид она становилась другой.
Становилась другой и Москва - но все это проходило мимо меня; время уходило, как
песок сквозь пальцы, мне оставалось
лишь терпеливо ждать собственного конца.
После сошедшей на нет стажировки я устроилась в видеопрокат, Нимотси
откуда-то приволок видеомагнитофон - и жизнь
наша как-то упорядочилась.
Я приносила с работы кассеты, и целыми ночами мы с Нимотси смотрели все
подряд, иногда устраивая склоку из-за
фильмов: я просто обожала мелодрамы, но с обязательным счастливым концом,
Нимотси же тихо млел от боевиков и фильмов
ужасов.
Он вдруг возненавидел серьезный кинематограф, большие режиссерские имена
вызывали в нем приступы глухой ярости - в
такие минуты я жалела его, маленького, талантливого человека, не справившегося
со своей судьбой.
Один раз кто-то из далекого киношного мира вспомнил о нем, о его фильме,
получившем когда-то Гран-При - нам даже
позвонили, но Нимотси откровенно выматерился в трубку под надсадный рев жаждущей
ласки кошки Сони.
Больше звонков не было.
Пора увлечения Жапризо прошла - теперь наша комната была завалена дешевыми
детективами в глянцевых обложках.
Нимотси беззастенчиво их крал на развалах и в ближайшем букинистическом. Плохая
литература и плохое кино утешали
Нимотси. Я же ничем его утешить не могла, кроме постоянной навязчивой игры в
фильмы - теперь мы постоянно
разговаривали фразами из попсового американского кино, ловя друг друга на
неточностях, - в этой игре я всегда уступала
Нимотси.
А потом он вдруг исчез - не сказав ни слова, я просто не нашла его на
продавленном диване. И это в тот самый момент,
когда в наш прокат забросили "Водный мир" с Кевином Костнером - фильм, который
Нимотси давно и безнадежно собирался
посмотреть.
...Нимотси появился спустя две недели, среди ночи, - с двумя бутылками
мартини и целым пакетом бестолковой дорогой
еды. На Нимотси было дорогое новое пальто и пижонское кашне. Только ботинки были
старые, но все такие же
сногсшибательные.
Нимотси плюхнулся в них на диван - на покрывало сразу же натекли грязные
лужи, - закинул руки за голову и с пафосом
произнес:
- Ну, целуй, меня. Мышь, раба Божья! Появился свет в конце тоннеля!
- Я пока не вижу.
- Нет, ты не просто Мышь, ты слепая летучая Мышь! Я получил предложение!
- Не иначе от Спилберга.
- Дурища, если бы я получил предложение от Спилберга, то принес бы
"Кампари". Соображать надо.
- Поздравляю.
- Это я тебя поздравляю. Ты тоже в деле. В коридоре выла кошка Соня.
- Ну, доставай наши жестянки, обмоем. И со жратвой сообрази чего-нибудь, а
я сейчас.
И, пока я тупо разглядывала замороженных мертвых креветок, исчез. После
недолгой подозрительной возни хлопнула
входная дверь.
Нимотси появился спустя час. Все руки его были в страшных царапинах.
- Вот курва, - выругался Нимотси, - все руки испохабила... Есть у нас чтонибудь
антисептическое?
Это был праздный вопрос, потому что из всех медикаментов у нас имелись
анальгин, активированный уголь и горчичники.
- А что у тебя с руками? - я заподозрила недоброе. - Ты что...
- Именно, - сразу развеселился Нимотси. - Завез эту суку-кошку к чертовой
матери в Свиблово. Я об этом целый год мечтал.
- Ты с ума сошел! - Старуха Элина Рудольфовна любила Соню-нимфоманку до
самозабвения. - Она же нас выгонит... Она
же на нас в суд подаст!
- И хер с ней! Ты теперь в этом гадюшнике не живешь. Я получил работу,
понимаешь?! Завтра сваливаем отсюда к чертовой
матери...
- В Свиблово?
- На метро "Аэропорт". Я там квартиру снял. Как тебе метро "Аэропорт"?
- Решил влиться в стройные ряды отечественной кинематографии? - Метро
"Аэропорт" славилось обилием живущих там
киношников.
- Ни Боже мой! Вливаться будешь ты. А я завтра улетаю. В Грецию, между
прочим. Ты сидишь на хате, строчишь сценарии,
то есть занимаешься своими прямыми обязанностями... Тебя же пять лет учили чемуто.
- А что писать?
- Сначала хряпнем по маленькой, а потом я тебе скажу. - Нимотси проворно
разлил мартини по стаканам:
- Ну, за нас с вами и за хрен с ними!
- Рассказывай, - потребовала я.
- Видишь, мы без него обошлись. - Нимотси сосредоточенно слизывал кровь с
израненной руки. - И без его дамочек, и без
его стратегии сраной!..
Все это относилось к давно умершему, но все еще неизжитому Ивану, к
которому у меня не осталось ничего, кроме смутной
любви оставленной женщины, а у Нимотси - ничего, кроме смутной ненависти
поверженного соперника. Но это были
единственные чувства, в которых мы нуждались, - единственные в нашей теперешней,
унылой, как стоячая вода, жизни.
- А я тебе "Водный мир" принесла, - вовремя вспомнила я про воду.
- В гробу я видел твой "Водный мир", - сказал Нимотси, но ассоциации по
поводу воды у него тоже возникли. - А вот эти
бледного вида морепродукты очень даже ничего, кто бы мог подумать. - Нимотси
обсосал креветку и выплюнул слюдяной
смятый панцирь. - Нет, все-таки в природе первоначального накопления капитала
есть своя неизъяснимая прелесть, ты не
находишь?
Я не находила. Только вчера, к неизбывной тоске и ужасу, у меня увели
потертую сумку с видсопрокатными залогами и
кассету секс-мультяшек в придачу - об этом я не преминула пожаловаться
стремительно обуржуазившемуся Нимотси.
Нимотси покровительственно захохотал и вытащил из кармана пальто (я тут же
поняла, что пальто это, верный соратник
сногсшибательных ботинок, никогда не будет сниматься) мятые, скатанные в комок
купюры.
- Сколько у тебя долгу, галошница?.. Ну, здесь хватит, сколько бы ни
было...
- Ты бы снял пальто, не в чуме, - посоветовала я.
- Не могу, - с интонациями пятилетней давности пропел Нимотси, - у меня
подмышки вонючие. А насчет секс-мультяшек -
можешь заказать кассету. И что-нибудь из жесткого порно.
- Ты с ума сошел! У нас благопристойный видеопрокат - женщины с детьми и
профессура с ризеншнауцерами основной
контингент. Так что самое жесткое порно - это "Волшебная лампа Аладдина". А что
это тебя на порно потянуло? Решил
наконец излечиться от импотенции, чтобы провинциальных актрисулек на пробах
трахать?
- А я уже излечился. Разве твой покойный гуру не сказал тебе, что большие
деньги всегда сексуальны?
- Не дожил до больших денег, потому и не сказал.
- А мы вот с Гобой дожили, коза моя жертвенная! Не придется тебе больше
крупами питаться и сырой морковью! Мы в
работе, да еще в какой! - Нимотси хлопнул мартини и быстро заговорил:
- Снимать будем жесткое порно с садомазохистическими вариациями - ну,
плеточки там из кожи, жилеточки черные, ой-ойой,
шапчонки гестаповские, наручники, не мне тебя учить... Плеточки лучше со
свинцовыми наконечниками - чтобы в кровь
нежную спинку любовников... И не вздумай возражать!
- Вздумаю.
- Так и знал... - Нимотси отправил в рот несколько еще теплых трупиков
креветок... - Так и знал. Ты ханжа, Мышь.
"Вздумаю, вздумаю", а сама в порножурнал вашей сумасшедшей эстонки писульки
пописывала.
Это была правда. Два года назад денег не было вообще, Нимотси же хотел есть
каждый день, и я согласилась на предложение
Сирье Рауд, томной, немного заторможенной однокурсницы крутой лесбиянки Алены
Гончаровой, моей неизменной соседки
по общежитскому блоку.
Сирье издавала в Таллине русскоязычный псевдоэротический журнал "Вадим" -
для него я и писала что-то вроде новеллок.
Рассказы были безобидные, даже слово "член" в них стыдливо опускалось, - так,
почти стерильные вариации на тему хорошо
вымытых тел, идеально подходящих друг к другу.
- Во-первых, журнал был эротический, - почему-то покраснев, начала
оправдываться я, - а эротика и порнография - это две
большие разницы.
- Но описываемый процесс одинаков, - резонно заметил Нимотси. - И оргазм
наступает в любом случае. И даже
множественный. Так что держи ключи.
И он опустил в мой стакан с нетронутым мартини два ключа на кольце.
- Один от парадного, другой от квартиры, не перепутай. Второй этаж,
железная дверь, цифирька "десять" вверху. "Десять",
не забудь. Говорят, в этом доме Фазиль Искандер живет, еще не почивший классик.
Так что будете в унисон пишмашинки
насиловать - он для вечности, а ты для низменных страстей. Он - свое, ты - свое.
- Что - "свое"?
- Да порносценарии, - потеряв терпение, грубо сказал Нимотси. - И
позабористее. Чтобы кровь и сперма стыли в жилах и
каналах!..
- Не могу. Это извращение.
- А в занюханном видеопрокате сидеть, в продуктовом магазине - между
огурцами и кильками в томате - это не
извращение?
Я молчала.
Я почему-то думала о кошке Соне, завезенной в пролетарское Свиблово; о
старухе Элине Рудольфовне, для которой эта
несуразная кошка была единственным близким существом, - я словно подсматривала в
растрескавшееся мутное зеркало моей
будущей жизни с обязательной кошкой, грелкой и китайскими магнитными стельками
от всех болезней в финале.
- Ну?! - дожимал меня Нимотси. - Решайся! Бабки просто фантастические, как
подумаю - волосы вовнутрь расти начинают
во всех местах.
- За порнуху - и фантастические деньги? - кобенилась я.
- За садомазохистическую порнуху с обязательными ритуальными убийствами в
финале - это обязательное условие.
Кровища должна залить две трети экрана. Филиал мясной лавки - по настоятельной
просьбе заказчика. Все остальное, включая
сюжет, - полет твоей безудержной фантазии.
- "Безудержной фантазии" - это сильно сказано. Если учесть, что в моей
жизни было только два не совсем трезвых мужика,
все это длилось несколько минут и не отличалось дивной гармонией ощущений.
- Тем лучше, - оптимистично заметил Нимотси. - Никаких клише, никакой
накатанной колеи, твори, выдумывай, пробуй. Я
вообще сильно подозреваю, что "Камасутру" соорудили евнухи. Не будь дурой, в
коитус веки бабки в руки плывут - и из
солидной конторы, между прочим.
- Судя по всему, - я еще раз критически осмотрела новый прикид Нимотси, не
нашла в нем изъянов и дала слабину, - только
как ты со своими кинопринципами на это согласился?
- Ну, я всегда был сторонник зрелищного кино для широких трудящихся масс,
так что здесь никакого противоречия. А если
кто-то тебе скажет, что порнуха - это незрелищно и недемократично, - плюнь в его
лживые зенки. Все занимаются
порнографией - сиречь соитием, - в каждой ячеюшке нашего многострадального
общества. , - Я поверить не могу, что ты под
этим подписался!
- А я - что ты! Ты ведь подписалась - Он меня просчитал, сукин сын Нимотси.
- Хотя справедливости ради нужно заметить,
что, если бы увидел меня сейчас любимый режиссер Евгений Матвеев, он бы в гробу
перевернулся.
- Евгений Матвеев жив, слава Богу, - поправила я; я всегда исподтишка
следила за бурной кинематографической жизнью. -
И потом, если память мне не изменяет, твоим любимым режиссером всегда был Чарли
Чаплин.
- Все меняется, Мышь, включая привязанности и вкусы, только ты остаешься
неизменной. Ты - это показатель общей
дегенеративной стабильности человеческого чернозема. - Он поднял стакан:
- За тебя! Я уверен был, что ты клюнешь и с крючка не сорвешься.
Я выпила мартини - не чокаясь, поминая так неожиданно почившую в бозе
стерильную жизнь работницы видеопроката, - и
достала из стакана ключи:
- Этот от подъезда?..
Нимотси, оставшийся верным своей новой роли дьявола-искусителя, сгонял за
самой дорогой водкой. Мы пили всю
оставшуюся ночь, в конце которой я пообещала Нимотси проштудировать де Сада,
Мазоха, Лимонова, гепатитные
порногазетенки и немецкую атлетическую порнофильму.
Я заснула на мягких коленях Нимотси - ткань нового пальто действительно
была восхитительной - с хрустальным звоном в
бедной пьяной голове. И мне впервые за пять лет не приснился Иван - он отпустил
меня: бесцветная сиротка наконец-то
приняла хоть какое-то самостоятельное решение и больше не нуждалась в опеке.
Утром, под проклятия и плаксивые причитания старухи Элины Рудольфовны, мы
съехли с Автозаводской навсегда.
...Квартира на метро "Аэропорт" оказалась довольно симпатичной: ее сдала
Нимотси обнищавшая вдова какого-то крупного
советского академика. Из комнат еще не выветрился пыльный математический дух, за
стеклами книжных шкафов погибали в
безвестности труды по высшей математике, квантовой физике, космогонии и теории
бесконечно малых величин.
Я дополнила это благородное собрание отвратительными книжонками в мягких и
жестких переплетах, я перестала краснеть,
покупая у метро подметную полиграфическую продукцию с бодрыми силиконовыми
грудями на плохо пропечатанных
разворотах.
- Не ленись, смотри видак, - напутствовал меня улетавший рейсом Москва -
Афины Нимотси. - Если будет тошнить -
технология простая: два пальца в рот, и все проблемы. Я на тебя надеюсь, Мышь.
Заверни что-нибудь позабористее, я же за
тебя поручился.
Мы сидели в баре аэропорта Шереметьево второй час - у Нимотси была
провинциальная привычка приезжать к месту
назначения задолго до отправления транспортных средств.
- А сам-то ты готов? - участливо спросила я.
- Как пионер к борьбе задело... И потом, ты же знаешь, что технология двух
пальцев у меня отработана. Говно в организме
долго не задерживается, поскольку сам организм говно - по теории отталкивания
одноименных зарядов, как в профессорских
книжках... Я, кстати, у нашего покойного профессора-академика книжонку прихватил
по квантовой механике.
- Господи, ну зачем тебе квантовая механика?
- Дело не в механике, а незыблемости формул. Посмотришь, как они стоят,
стройненькие, румяненькие, с офигительным
чувством собственного достоинства, - и сразу хочется петь и смеяться как дети.
- Может, еще не поздно отказаться? - вдруг спросила я.
- Поздно, - обреченно ответил Нимотси, скрипнув зубами. - Поздно, будь все
проклято! Вот не думал я, что именно для
этого рода деятельности родила меня моя многострадальная мама.
- Но ведь эта работа не навсегда...
- Очень на это надеюсь. Тебе мужик позвонит, Александром Анатольевичем
звать. Отдавать сценарии будешь ему.
- Редактор, что ли? - высказала наивное предположение я.
- Ага. Судя по рэкетирской репе. Ему бы только горячим утюгом по
предпринимательским животам елозить, бабульки
выколачивать.
- Ты меня пугаешь, Нимотси...
- Ага. "Страх съедает душу". Чей фильм?
- Фассбиндера. Райнера Вернера.
- Молодец, нюх не потеряла... Я сам боюсь, но ужасно хочется по вечерам
морепродукты трескать. Каждый Божий день.
Мы долго стояли у таможенного пропускника. Нимотси обнял меня и накрыл
полами пальто. От него пахло мерзким, почти
женским потом. Я вдруг почувствовала, что и этот запах, один из немногих запахов
других людей в моей жизни, уходит от
меня надолго, может быть - навсегда. Если Нимотси и вернется - то вернется
другим, иначе какой смысл возвращаться?.. Я
подумала о том, что всегда остаюсь, остаюсь на месте, вне зависимости от
контекста событий. И если мертвому Ивану вдруг
придет шальная мысль вернуться в этот мир, то он найдет меня там же и такой же,
какой оставил, разве что я буду закрашивать
седину дешевой копеечной хной... Я еще крепче прижалась к Нимотси и закрыла
глаза.
- Надо же, - извинительным тоном прошептал Нимотси, - взопрел весь, как
мышь перед линькой.
- Мыши не линяют.
- Много ты знаешь, энциклопедистка!
- Про мышей - много.
Он крепко сжал меня и ткнулся лицом в волосы. Потом порылся во внутреннем
кармане пальто и достал маленькую
любительскую фотографию:
- Вот. Это тебе. У меня их две было. Одну себе оставляю, как память о нас,
дураках. Чую, что больше ничего от нас в памяти
истории искусства не останется, кроме этой любительщины.
Поборов искушение и не взглянув на фотографию, я сунула ее в карман плаща -
сейчас главным был Нимотси.
- Ну, - улыбнулся он, - похристосуемся, что ли, Мышь? По-нашему, попорнографически?..
Он крепко поцеловал меня в губы - так неожиданно, что я ответила на
поцелуй. Губы у Нимотси оказались умелыми и
такими же женственными, как и ненавязчивый запах пота, - Боже мой, я прожила
рядом с ним семь лет и даже не знала этого.
Сердце у меня упало.
- Надо же, не знал, что ты так хорошо целуешься. - Нимотси с трудом
оторвался от меня.
- Я тоже...
- Поднаторею в технике и вернусь.
- Надеюсь. Надеюсь, что вернешься... Если не соблазнишься какой-нибудь
развесистой греческой смаковницей.
- Я буду скучать по тебе.
- А я буду приветы тебе передавать. В каждом сценарии. Цепочка на щиколотке
главной героини как фирменный знак, идет?
- Угу-угу... "Она ему приветы слала - на радость гомикам из зала".
- Из какого зала?
- Из зрительного.
- Лихо! Сам сочинил?
- Ну не Гомер же, в натуре!
- Иди. Тебе пора, - я легонько подтолкнула Нимотси, выскользнув из его
пальто, - будет настроение - черкни пару строк.
- Я лучше кассету пришлю.
- Тогда не надо.
- Не боись - никаких обнаженных окороков, грудинок и голяжек. Сугубо на
фоне Акрополя.
- Ну, если на фоне Акрополя - то можно, - разрешила я.
Нимотси закинул сумку на плечо и направился к таможенникам. Он не
оглянулся, только поднял правую руку и помахал в
воздухе кончиками пальцев.
- Какой фильм? - напоследок крикнул он.
- "Кабаре"! - тоже крикнула я. Нам обоим нравился этот дивный финал с
прямой спиной Лайзы Минелли и се лихо
накрашенными беспросветно зелеными ногтями и рукой, поднятой в последнем
приветствии. - Счастливо тебе!..
...Я достала фотографию в стылом аэропортовском автобусе. Ну, конечно, это
была именно она: середина пятого курса, я,
Иван и Нимотси, сфотографированные оказавшейся под рукой Аленой Гончаровой:
пьяные лица, трезвые глаза, время
увлечения Томом Вейтсом и Реем Чарльзом - "Скатертью дорога, Джо!"...
Я приехала домой с относительным миром в душе, педантично вымыла посуду,
завалилась на диван и включила немецкое
порно. Это было неплохим учебным пособием, но действовало на меня усыпляюще.
С утра меня ждала пишущая машинка, казавшаяся теперь персонажем из фильма
ужасов - я почти разучилась писать.
Но постепенно все вошло в свою колею. Привыкшая лишь дополнять других и,
добросовестно обсасывая, доводить до
совершенства чужие идеи, я начала находить прелесть и в маркизе де Саде как
потенциальном соавторе. По поводу анатомии и
физиологии я теперь была подкована на четыре ноги, особой психологии и
экзистенциальных рефлексий не требовалось - дело
стало за сюжетом.
"Кетчупу, кетчупу побольше", - вспомнила я наставления Ивана и для начала
завернула парочку банальных убийств на
сексуальной почве, приплела к ним садо-мазохистскую секту, а позже - и ее главу,
мимикрирующего под скромного учителя
экологии - модная тема.
Несколько раз звонил Александр Анатольевич, и, памятуя о "рэкетирской
репе", я разговаривала с ним более чем
почтительно. Сценарий ни шатко ни валко двигался к своему закономерному финалу,
кровавой бане, торжеству извращенной
сексуальности - я всегда выполняла свою работу четко и добросовестно.
Где-то во второй трети он даже захватил меня, и я позволила себе робкие
фантазии, авторские отступления и вариации на
тему. Теперь я сидела за машинкой день и ночь, немытая и нечесаная, лишь иногда
позволяя себе выходить на улицу за
яблоками.
Яблоки всегда были одни и те же, сорт "джонатан". Ими торговали прямо под
окнами нашего дома приезжие испуганные
хохлушки, которых безбожно гоняла милиция. Одна из хохлушек оказалась
мариупольской, и после того, как это выяснилось, я
покупала яблоки только у нее.
Еще раз позвонил Александр Анатольевич.
Мы договорились встретиться на метро "Новокузнецкая", в центре зала. Я
сказала ему, что буду стоять с опознавательной
газетой "Спид-Инфо" в руках, и он одобрительно хмыкнул.
...Мы встретились.
Если Александр Анатольевич и был рэкетиром, то рэкетиром нестрашным, почти
ручным: голова под строгий бобрик,
отличный костюм и дорогое кашемировое пальто. В туфлях я не разбиралась.
Александра Анатольевича немного портили
сломанные борцовские уши - но только немного.
Александр Анатольевич оказался немногословным - он забрал мою папку и отдал
свою. Процедил сквозь зубы что-то
похожее на "я позвоню" и ретировался.
Я решилась открыть папку только дома. В папке оказался конверт, а в
конверте - две тысячи долларов. Все сотенными
бумажками. Я впервые держала их в руках.
Дрожа как осиновый лист, я тут же ломанулась в обменник на метро - доллары
были настоящими, с ума сойти!
Теперь возникла новая проблема - что с ними делать. Тратить деньги я
совершенно не умела - ну не вещи же покупать, в
самом деле!..
Я всегда стеснялась вещей, вещи же меня презирали. Я могла уживаться только
со свитерами под горло и джинсами, уж
этим плевать было на мою вопиющую внешность.
"Купи водки и напейся", - шепнул мне на ухо умерший Иван.
"Дай объявление в газету, подсними альфонса и потрахайся наконец", - шепнул
мне на ухо уехавший Нимотси.
"Спрячь деньги подальше и жди звонка", - шепнула я сама себе.
Александр Анатольевич позвонил через две недели.
- Ваш сценарий понравился, - коротко сказал он. - Лучший из всего пакета.
Пишите следующий. Мы даем вам полную
свободу действий - в рамках уже оговоренных условий. Только сделайте его
пожестче.
Пожестче так пожестче. Я принялась за новый опус - теперь в нем фигурировал
весьма внушительный порно-синдикат,
влиятельные члены которого поочередно сходили с ума и заливали кровью себя и
других.
За этот сценарий я получила уже три тысячи долларов.
Тратить красивые зеленые бумажки было жалко, и я снова вернулась в
видеопрокат; а после еще двух сценариев, в которых я
обнаглела до того, что позволила себе отправить на тот свет нескольких детей от
семи до одиннадцати, в голову мне закралась
шальная мысль - а не прикупить ли тебе. Мышь, халупку где-нибудь на замусоренной
окраине - большего ты все равно не
потянешь.
А Москва остается Москвой. Москва - это здесь и сейчас.
Умерла мать отца, моя бабка; я продала ее квартиру в моем родном городе,
сложила деньги - хватило как раз на крохотную
квартирку в Бибиреве. Квартирка была совершенно отвратительной - девятый этаж
занюханного панельного дома, исписанные
матом подъездные стены невообразимо зеленого цвета, неработающий мусоропровод,
неработающий лифт, полоска леса,
торчащая в окне маленькой кухни.
Но это была уже моя территория. Моя собственная, помеченная отсутствием
запаха территория.
Последний раз я встретилась с Александром Анатольевичем уже в ранге
москвички и оставила ему свой новый телефон.
Но он так и не позвонил.
Мне вообще никто не звонил.
Этому я не удивлялась, а порноэпопею выкинула из головы так же легко, как и
вошла в нее, - во всяком случае, именно ей я
была обязана своей квартирой на улице Коненкова. Скульптора, который никогда мне
не нравился.
Маркиза де Сада и "Венеру в мехах" я скромно оставила на подоконнике
ближайшего букинистического, порнокассеты
снесла к мусорным бачкам и в довершение всего съездила к вдове академика, чтобы
оставить ей бибиревский телефон - для
Нимотси.
Теперь мне оставалось только ждать его - прощальный поцелуй был
действительно хорош.
Но вместо Нимотси появилась Венька.
Она ворвалась в мою жизнь вместе с резким утренним звонком. Телефонный
звонок был событием для моей ветшающей, с
так и не начатым ремонтом кельи.
И некоторое время я слушала его - приятно, черт возьми... Если Нимотси -
значит, повторение поцелуя, если Александр
Анатольевич - значит, повторение денег; если ошиблись номером - пошлю
подальше... Наконец я сняла трубку.
- Привет! - Незнакомый далекий голос был дерзким и веселым. - Это Венера из
Ташкента...
- Из Ташкента?
- Из Ташкента вообще, но сейчас я в Москве. Вы меня не знаете... Мне ваш
телефон дал Сергей Волошко... Вы ведь во
ВГИКе учились?
Сергей Волошко был оператором, именно он снял единственную нетленку
Нимотси. Серега мне всегда нравился - он был из
Ташкента, и Азия безнадежно въелась в его хохляцкое смуглое лицо. Волосы "соль с
перцем", добродушные усы, крепко сбитая
фигура из серии "хорошо бы в кровать завалиться и бабенку на рог посадить" - он
не мог не нравиться. После института Серега
уехал в Питер, хорошо поднялся на клипах и рекламе и даже снял что-то эпохальное
одному из ведущих лен-фильмовских
снобов. А три недели назад я случайно встретила его в переходе на "Киевской", -
он записал мой телефон, чтобы тут же
благополучно забыть и его, и меня.
...Через минуту я уже диктовала Венере из Ташкента свой домашний адрес, а
через десять уже была в ближайшем
универсаме и закупала продукты. Как-никак, это будет второй человек,
переступивший порог моей квартиры, - первым был
сантехник, чинивший бачок в туалете.
Я позволила себе посорить деньгами - это оказалось приятным чувством. Я
купила рыбы и креветок (привет от Нимотси),
белого вина (к рыбе), фруктов (к вину) и мороженого (к фруктам). На этом моя
провинциальная фантазия была исчерпана.
Венера из Ташкента приехала через час.
Она позвонила в дверь так же весело и дерзко, как разговаривала со мной по
телефону.
И когда я увидела ее на пороге, меня пронзило острое, как игла,
предчувствие - в моей жизни начинается новый этап: я даже
зажмурилась, так она была красива. Нет, "красива" - это не было нужным словом,
тут же педантично заметила я про себя. Я
почувствовала в ней тот неистовый вкус к жизни, который когда-то покорил меня в
Иване. Этого нельзя было приобрести
(какое приобрести, ей от силы девятнадцать, соплячка) - с этим нужно было
родиться.
- А это я названивала. - По юному лицу гостьи пробежала тень, ну конечно,
она сразу же разочаровалась во мне, бедняжка -
Я так и поняла. - Я сразу повернулась и отправилась на кухню, ни разу не
оглянувшись, с прямой спиной - что-что, а спину я
умела держать так же, как хороший боксер прямые удары в челюсть: знаю, знаю, что
не понравилась вам, - ну и плевать!..
- Можешь вымыться с дороги, в ванной полотенце чистое, и горячую воду вчера
дали. - Ей необходимо было время
привыкнуть ко мне, во всяком случае - убрать гримасу с лица.
- Я вообще самолетом, не успела изгваздаться, - крикнула она из прихожей, и
я вздрогнула: "изгваздаться" было любимым
словом Ивана.
- Как знаешь...
Я уже сидела на кухне, в своем любимом кресле, купленном после первого
сценария. Неначатая бутылка вина на столе
показалась мне глупой - кого ты хочешь обольстить. Мышь?.. Я резво подскочила и
отлила добрую половину в раковину.
- Ну, как тебе Москва? - банально спросила я, заканчивая манипуляции с
бутылкой.
- Ужасно, - банально ответила она, все еще возясь в прихожей.
- А как Ташкент? - Я никогда не была в Ташкенте.
- Еще хуже. Вы где?
- На кухне. - Я снова устроилась в кресле и уже спокойно плеснула себе вина
в бокал из французского набора. Бокалы я
купила после третьего сценария. Сделала глоток - должно быть, смешно выгляжу,
богема сраная. - Можно на "ты".
Наконец-то она появилась на пороге кухни.
- Хочешь выпить? - спросила я. - Вчера ребята-телевизионщики приходили,
осталось. Неплохое вино.
- Вообще-то, я не пью с утра. Узбекская женщина, знаешь ли. - Она легко
согласилась с моим "ты".
- "Венера" - не узбекское имя - Мне оно тоже не нравится. Можешь звать меня
Венькой, - она обезоруживающе
улыбнулась.
- А меня - Мышью, - ляпнула я. - Близкие друзья так и зовут меня - Мышь.
Мне очень хотелось понравиться ей, заинтересовать, произвести впечатление.
И тогда я небрежно достала только что
купленный в универсаме табак "Амфора" и трубку вишневого дерева: трубку пару лет
назад спер в какой-то лавчонке Нимотси,
поигрался с ней пару месяцев и забросил.
Я неумело набила трубку табаком, поднесла спичку и под заинтересованный
взгляд Веньки сделала затяжку, - кажется,
клюнуло. Женщина, свободно и непринужденно курящая трубку, не может не вызвать
интерес.
- Я, пожалуй, выпью, - сказала Венька, - за знакомство.
Мы выпили, не чокаясь, и несколько минут в полном молчании разглядывали
друг друга. Вблизи, на освещенной солнцем
кухне, она показалась мне еще интереснее: светлые волосы, капризно изогнутые
губы, немного тяжелые веки над светлыми,
почти прозрачными глазами. Я разглядела все, даже маленький шрам на виске,
придающий юному чистому лицу
необъяснимую прелесть чего-то необычайного, уже случившегося в ее жизни.
- Ты ведь сценарный закончила? - спросила Венька, проглотив вино как воду.
- Вроде того.
- Занимаешься кино?
- Вроде того. - В горле першило от трубки, но я решила сыграть свою роль
томной метрессы до конца.
- Здорово! - Она вдруг покачнулась на стуле и положила ноги на подоконник.
- Можно я так посижу?
- Сиди. А ты во ВГИК поступать собираешься?
- Еще не знаю.
- Я могу поговорить кое с кем, если нужно. - Я судорожно перебирала в уме
полузабытые вгиковские имена. - Ты работы
привезла?
- Какие работы?
- Ну, этюды там литературные, писульки всякие, выявляющие тебя как
динамично развивающуюся творческую личность...
- Да нет. Я просто так приехала. Пожить. Потусоваться.
"Мужичка подснять богатенького, - подумала я про себя, - дерзай,
провинциалочка, у тебя должно получиться".
- Тебе остановиться есть где? - осторожно спросила я.
- Думаю, да, - осторожно ответила она.
- Можешь у меня. Две комнаты, правда, от центра далеко... - "Ну ты даешь.
Мышь! Пустить неизвестно кого, неизвестно
зачем... Иван наверняка щелкнул бы тебя по носу - "была у зайчика избушка
лубяная, а у лисички ледяная...".
- Ну, это если в крайнем случае, - снисходительно одернула меня Венька.
"Правильно, не зарывайся. Мышь, - всяк сверчок знай свой шесток". Я вдруг
почувствовала легкую азартную ненависть к
этой девчонке.
- А Серегу Волошко ты откуда знаешь?
- Да в нашем местном Голливуде познакомились, на "Узбекфильме". Он какое-то
дерьмо поэтическое снимал, а я о нем
статейку собиралась написать в качестве курсовой работы. Я ведь на журфаке
тусовалась, а потом надоело, бросила. Охота была
о махалле писать и кибитках глинобитных... А Серега меня трахнуть хотел, как
мэтр киноискусства.
Еще бы не хотел. Всякий бы захотел.
- Удалось? - небрежно спросила я.
- Нет. Мои мальчики ему два ребра сломали и зуб выбили.
Точно. Незакомплексованный Серега улыбался мне в переходе на "Киевской"
щербатым ртом.
Мы выпили еще. Вино с крепким трубочным табаком дало неожиданный эффект -
меня начало подташнивать.
Венька пристально смотрела на меня.
- Что, не нравлюсь? - в открытую спросила я.
- Ты просто не затягиваешься, когда куришь. Затягиваться надо, иначе это
просто перевод табака, никакого кайфа. А табак,
между прочим, хороший. Мой отец такой курит.
- Рада за него. - Я попыталась непринужденно затянуться, и голова у меня
поплыла.
- Вот так, примерно, - одобрила меня Венька, - тренироваться надо почаще. И
тренировок не пропускать.
- Учту.
- А ты какие сценарии пишешь?
- Да муру всякую.
- И хорошо платят?
- Нормально. На хлеб с маслом хватает. И на французское белье. - Я сроду не
носила французского белья.
- Я бы, наверное, тоже могла писать.
- Счастливое заблуждение.
- Слушай, а кинцо-то по твоим сценариям уже сняли?
Действительно - сняли или нет? Нимотси, ау!.. Хоть бы весточку подал - я-то
исправно обряжала щиколотки своих героинь
в серебряные цепочки...
- Сняли, - высказала смелое предположение я.
- А как называются? Может, я видела? Один из моих сценариев имел рабочее
название "Вспоротые ножом", а другой -
"Время оргазма". Остальные именовались не менее тухло.
- Да вряд ли... Я для иностранцев работаю. Да ну его в задницу, это
искусство. - Я достала из холодильника еще одну
бутылку вина.
- Много пьешь, - соплячка вздумала сделать мне замечание. - Ну его в
задницу, это искусство, точно... А то я уже подумала,
что ты начнешь спрашивать у меня про любимого режиссера.
- Что, произвожу впечатление рахитичной старой девы от интеллектуального
кинематографа?
- Ага. Христовой невесты, - Венька засмеялась, - но ты мне нравишься. Давай
- за тебя.
Мы выпили за меня. А потом - за нее. Ничего себе девичник получается... Я
снова закурила трубку, внимательно следуя
провокационному Венькиному совету затягиваться.
Язык у меня развязался, я рассказала Веньке об Иване, и в моем изложении
это получилось похожим на страсть и отчасти
оправдывало мою пустую, свободную от постоя и мужского бритвенного прибора
квартиру.
- Ненавижу смерть. И злюсь на тех, кого уже нет. Просто злюсь, и все,
ничего больше.
- Я тоже злюсь, - помолчав дольше, чем было нужно, наконец сказала Венька.
- Просто злюсь, и все, ничего больше.
- Он глупо погиб.
- А бывает, что умно?
- Бывает, наверное. Наплодить детей и внуков и умереть во сне. Или сочинить
пару-тройку вещей в стиле позднего
Кортасара, а потом взять и повеситься на мужниных подтяжках. Сразу признают
гением, потому что мертвый гений не опасен
ни для чьего честолюбия. И хоть ты увидишь это из райских кущей, с высоты
птичьего полета, но игра стоит свеч.
- Это мужской взгляд на вещи.
- Это нормальный взгляд на вещи.
- Слушай, заведи себе любовника из слесарсй-карусельщиков, и все эти мысли
пойдут на фиг, взявшись за руки.
Мы сидели с Венькой на кухне уже полдня, мы выпили дикое количество вина, и
пассаж о слесаре я восприняла как совет
близкого человека.
- А почему слесаря-карусельщика?
- Ну, токаря-расточника.
Вот тогда-то мне и стало по-настоящему плохо: в горле стоял табак, обильно
смоченный вином. "Неплохо начатый дебют
человеческого общения может закончиться весьма плачевно", - сказала я сама себе.
"Точно-точно, пьянству бой", - шепнул мне на ухо мертвый Иван.
"Говорил же тебе, кури траву - обойдешься без ненужных эксцессов", - шепнул
мне на ухо уехавший Нимотси.
- Я сейчас, - выдавала я из себя и бросилась в ванную.
Все остальное я помнила смутно: кажется, Венька поливала меня водой и
накачивала марганцовкой, полное отсутствие
брезгливости, удивительное для девочки с такими надменными капризными губами.
Венька уложила меня - совсем слабую, но пытавшуюся соображать.
- На видаке последний фильм Антониони, кассета стоит, - выдавилая из себя.
- Можешь посмотреть.
- Рискну.
...Когда я пришла в себя, Веньки в комнате не было, а с кухни доносились
приглушенные голоса.
Ничего себе.
Проклиная все на свете, я по стенке добралась до кухни.
Их было трое - Венька и два молодых человека.
Один - явно узбек, но узбек породистый. Я знала этих узбекских отпрысков из
хороших киношных семей еще по ВГИКу -
узкие тела, гордые головы, небольшие руки превосходной лепки, аристократический
разрез глаз. Уж эти-то точно никогда не
десантировались на хлопок и не махали кетменями на строительстве арыка.
Второй произвел на меня гораздо меньшее впечатление - обыкновенное лицо,
никакой экзотики. Только лоб хороший -
давно я не видела таких высоких крутых лбов.
- Ну как Антониони? - светски спросила я, сгорая от стыда за марганцовку в
ванной.
- Туфта полная, - честно призналась Венька, - меня только на двадцать минут
хватило. И почему только творческие
работники не выходят на пенсию?.. Знакомьтесь - это Мышь. А это - Фархад и Марк.
Фарик и Марик.
На Фарика и Марика я произвела впечатление не большее, чем замызганный
окурок, брошенный на асфальт. Они смотрели
только на Веньку.
- Мышь сценарии пишет. Никакой реакции.
- Фарик журналист, а у Марка здесь бизнес намечается.
- Радостно за него. - Я вдруг позавидовала Веньке. Мне вполне хватило бы
кого-нибудь одного.
- Ты не бойся, мы не останемся. Мы квартиру сняли на Алексеевской, - И
когда только успели?
- Лето. Дни длинные, - лениво разлепил губы Марик.
- Мы поедем. А я тебе завтра позвоню. Здорово было, правда. Я рада, что так
получилось.
Я поморщилась.
Фарик и Марик поднялись как по команде - оба высокие, хорошо сложенные и
еще не заматеревшие.
"Ну и черт с вами". - Входная дверь хлопнула.
Я опять осталась одна.
Венька действительно позвонила мне на следующий день. Мы встретились на
нейтральной территории, на Новом Арбате (я
не была там года три, хотя все это время, за исключением месячной эпопеи с
продажей бабушкиной квартиры, безвылазно
просидела в Москве).
Мы сидели в летнем кафе у кинотеатра "Октябрь" и пили отвратительно теплый
сок. После вчерашних возлияний мне все
еще было муторно, и трубку взять с собой я не решилась. Зато купила пачку самых
дорогих сигарет - вообще-то, мне было
всегда все равно, что курить, я так и не научилась получать от этого
удовольствие. Но сигареты были моим спасением в
общении с другими людьми, они придавали мне иллюзию независимости и
незакомплексованности - это был психологический
барьер, преодолеть который не представлялось никакой возможности.
Иван, читавший меня даже не как беллетристику средней руки, а как комикс,
сказал однажды: "Если у тебя такие проблемы,
то чем наживать рак легких, купи себе четки. Займешь руки, а все остальное
приложится".
Я вдруг вспомнила об этом сегодня, в летнем кафе, за соком, сидя напротив
девятнадцатилетней соплячки с восхитительно
длинными ногтями.
Ее мальчики сидели рядом, за соседним столиком, с видом угрюмых
телохранителей. , - Слушай, - непринужденно сказала
Венька, - меня тут мысль озарила... Только не подумай, что это наглость с моей
стороны... Словом, мы могли бы работать
вместе, почему нет? Фарик, между прочим, - криминальный журналист, так что все
свеженькое, полный эксклюзив. Сейчас это
хавается, почему не попробовать. Могли бы объединить усилия.
"Поздравляю, девочка, у тебя собачий нюх на такую безвольную инфузорию, как
я".
Я выбила сигарету из пачки:
- Шла бы ты лучше в топ-модели. Венька заговорщицки скосила глаза на своих
телохранителей и прощебетала:
- Десять сантиметров не хватает до стандарта. Так что это отпадает.
Я вдруг подумала, что спустя семь лет все может повториться снова. И мой
позвоночник впервые за долгое время дал
слабину и превратился в плющ, готовый обвиться вокруг этой девчонки. Искушение
закрыть глаза и положиться на чужую
волю было таким сильным, что я даже зажмурилась.
- Серега говорил, что ты просто классно пишешь .
- Да?
- ..так гениально, что просто крышу сносит!
- Ну, не я конкретно, а уже распавшийся коллектив авторов.
- Можно придумать что-нибудь подобное.
- Подобного уже не будет.
- Будет лучше.
- Что, хочешь попасть в обойму? - проницательно спрос ила я.
- Очень! Причем сразу - и в яблочко.
- А при чем здесь я?
- Ты пока не говори ничего, просто подумай. В любом случае - позвони.
...Я не позвонила - ни на следующий день, ни через неделю. С одной стороны
- каждому человеку нравится быть
соблазненным: все равно чем - главное, соблазненным. Но с другой - я терпеть не
могла эту провинциальную прыть, эту
нахрапистость, эту железобетонную уверенность, что именно твоя свежая кровь
окажется нужной группы.
И все-таки Венька не выдержала и позвонила. Первой. Не знаю, чего уж там
наплел неугомонный оператор Серега Волошко
о моих литературных экзерсисах.
- Ну.., как? - спросила Венька. - Решила что-нибудь?
- Знаешь, я, пожалуй, не гожусь. Возраст, знаешь... Пора о душе подумать. А
ты приезжай - просто так, без всяких
меркантильных интересов...
Но приехала не Венька, приехал один из мальчиков - Марик.
Он заявился вечером, без предварительного звонка, с бутылкой вина и цветами
- очень самоуверенно с его стороны. Я была
наслышана о таких вот мужских штучках.
- Лучше бы водку принес, - вместо приветствия сказала я.
Марик растерялся:
- Сбегать, что ли?
- Сбегай.
Он развернулся на каблуках и, как был - с цветами и вином, - отправился за
водкой. Я выиграла время, чтобы собраться с
мыслями и оценить ситуацию. Конечно, это определенный жест, только вот чей - его
самого или Веньки?
Я мельком взглянула на себя в зеркало - конечно же, Веньки, она решила
пожертвовать фигурой. Но нужно отдать должное,
фигура была весьма привлекательной.
...Мы сидели на кухне битый час и пили водку. Но, несмотря на выпитые
полбутылки, разговор не клеился - я слишком
отвыкла от людей вообще и таких молодых - в частности. Марик рассказал дюжину
анекдотов, из которых удачными были
только два: какие-то уморительные истории из жизни узбекских аборигенов. Я
ответила ему заезженными, пятилетней
давности, киношно-постельными новостями. , А потом кончилась водка.
Мы оба были восхитительно трезвы.
- Ну? - спросила я. - Что дальше?
- Еще сбегать? - предложил он.
- Пожалуй, не надо. Ненавижу это делать на пьяную голову. Ты ведь за этим
пришел? К малознакомой стареющей женщине
на ночь глядя?
"Лихо", - одобрил меня мертвый Иван. "Лихо, лихо", - одобрил меня уехавший
Нимотси. Марик неожиданно покраснел как
мальчишка. "Мои мальчишки", - вспомнила я Веньку.
- Кофе хочешь? - спросила я.
- Да.
- Я сварю. - Мне вдруг понравилось амплуа проницательной стервы,
выскочившее из меня, как черт из табакерки.
- Я помогу, - сорвался с места он.
В крошечной кухне, у крошечного столика нам обоим было тесно, то и дело мы
задевали друг друга. Видно было, что он на
что-то решается, - во всяком случае, его нечаянные прикосновения стали более
осмысленными.
"Давай-давай, - мысленно подбадривала я его. - Самое время коснуться губами
моих волос. Вот только губы не забудь
приоткрыть, иначе двойка по актерскому мастерству тебе обеспечена".
Он действительно коснулся губами моих волос, только забыл приоткрыть их.
Хреновый актер, что и требовалось доказать.
Я улыбнулась и опрокинула затылок ему в лицо. Марик обнял меня за плечи и
опять прокололся - руки были легкими и
равнодушными, в них не было тяжести желания. Но я-то знала, что она должна быть,
- Иван сам натаскивал меня на эти
немудреные и требовательные мужские штучки.
Я не двигалась. Я была хладнокровна.
Я дождалась, пока сбежит кофе, чтобы дать возможность этому дурачку как-то
выйти из ситуации. Марик с облегчением
отстранился от меня и подхватил кофеварку.
- Убежал, - сокрушенно сказал он.
- Ну и черт с ним!
Теперь я нагло повернулась к нему лицом и нагло взяла его голову в свои
ладони.
Я видела, как загнанными зверями метнулись его зрачки под приспущенными
ресницами, как подобрался почуявший
опасность рот. Только огромный лоб оставался безмятежным. Лоб мне нравился.
Я сосредоточилась на этом и поцеловала его в губы.
Он зажмурился - так сжимают веки начинающие самоубийцы, стоя на краешке
крыши, - и нехотя ответил мне.
Я не выпускала его рот до тех пор, пока не почувствовала легкий привкус
крови - должно быть, у него были слабые десны. Я
не заметила даже, что он обнял меня, а когда поняла это - легко расстегнула его
ремень.
- Пойдем в комнату, - шепнула я.
Он безропотно пошел за мной, ягненок на заклании. Перед тем как загнать его
в двенадцатиметровую мышеловку с видом
на редкий подмосковный лес, я сказала:
- Мне нужно помыться... Подожди, я быстро...В ванную я взяла телефон и по
памяти набрала Венькин номер. Она сняла
трубку сразу же.
- Это я. Приезжай, забери своего щенка. - И, не дожидаясь ответа, положила
трубку на рычаг.
...Марик уже лежал в кровати, прикрытый легким одеялом.
Я прыснула:
- Оперативно!
Одежда его была аккуратно сложена на стуле, и это вдруг вызвало во мне
приступ легкой ярости. "Бедная страшненькая
Мышь, ничего похожего на беспорядочность страсти. А от всех твоих случайных
любовников, если они по неведению забредут
в этот заброшенный сад наслаждений, всегда будет нести формалином".
Марик испытующе смотрел на меня.
- Ты не разденешься? - спросил он.
- Не сейчас, - я присела на краешек кровати, - хочу посмотреть на тебя.
- Смотри! - откинул он одеяло. Я присвистнула.
- Ну как? Нравлюсь?
Еще бы! Уменьшенная копия копии греческой скульптуры в музее Пушкина; тот
же маленький аккуратный член, даже и не
помышляющий возбудиться.
- Иди сюда, - сказал Марик. Как в плохом американском фильме десятилетней
давности, я так и слышала гнусавый голос
синхронного переводчика с бельевой прищепкой на носу.
- Сейчас...
Если Венька не будет краситься, если сразу возьмет такси (а она должна
взять такси!), если не будет пробок - то появится
здесь минут через сорок плюс-минус десять минут. Остается время на имитацию
страстных поцелуев, имитацию петтинга и
легкое препирательство по поводу "Полета валькирий" Вагнера.
Я прошлась по комнате, включила музыкальный центр и поставила свой любимый
"Полет валькирий".
Малогабаритную клетушку потрясли мощные аккорды.
- Это еще что такое? - удивился Марик.
- Вагнер. Тебя не устраивает?
- А почему именно Вагнер?
- Стимулирует любовные игрища и забавы. У меня, во всяком случае.
- А что-нибудь полегче есть? Не такое концептуальное?
- Есть Брамс, Равель и болгарские духовные песнопения.
Марик вздохнул:
- Давай болгарские...
Под болгарок я села в кресло на противоположной стороне комнаты и
уставилась на Марика. Он явно начал беспокоиться.
- Ты придешь ко мне?
- Приду-приду...
- А то странно получается: я в кровати голый, ты в кресле - одетая... Помоему,
мы не неравных.
- Наоборот. Именно сейчас мы на равных.
- Ты меня интригуешь.
Я подошла к кровати, села на пол и обняла Марика. И впервые поняла, что
ненавижу себя за эту циничную проницательную
отстраненность. Ну что тебе стоит закрыть глаза и хотя бы на секунду подумать,
что этот мальчик пришел только для того,
чтобы переспать с тобой - именно с тобой! - что ему нравится эта твоя дурацкая
ирония в ответах на вопросы, эта твоя дурацкая
джинсовая рубаха, этот твой дурацкий "Полет валькирий".
"Давай, не бойся! Один раз, всего лишь один", - искушала я себя.
"А падать-то будет больно. О и как больно будет падать!" - говорила я себе.
"Какая разница, главное - ты проснешься не одна, а во сне он может обнять
тебя..."
"Все может быть. Вот только назовет он тебя совсем другим именем..."
Я боролась с собой и тянула время.
- Ты меня интригуешь, - снова повторил Марик, так и не дождавшись ответа.
- А ты - меня. Зачем ты все-таки пришел?
Он поцеловал меня:
- За этим.
Теперь поцелуй получился если не страстным, то вполне правдоподобным, и я
почти сдалась.
- Хорошо. Только не будем торопиться.
- Не будем, - легко согласился он. Говорить больше было не о чем, и мы
лениво целовались. Пока не раздался
требовательный звонок в дверь.
- Ты кого-то ждешь? - спросил Марик.
- Да. И ты очень удивишься, - весело ответила я. Все становилось на свои
места. Я пошла открывать. На пороге стояла
Венька.
- Что случилось? - спросила она трусливо-независимым тоном.
- А где второй?
- Внизу на лавочке сидит.
- Трогательное единение. Кстати, почему ты прислала именно Марика? Могла бы
проконсультироваться со мной -
ненавязчиво... Узбек мне нравится больше.
- Извини, я не знала. - Никаких следов раскаяния. "Далеко пойдешь, девочка,
Москва и создана для таких, как ты".
- Не знала и приняла волевое решение прислать этого рохлю? В следующий раз
пусть читает Карнеги - "Как добиваться
успеха и приобретать друзей".
- Не волевое решение, - нагло сказала Венька, - спички тянули. Марик
вытащил длинную.
Я ударила ее по лицу, удар получился смазанным и неубедительным. Как
всегда. Тренироваться надо.
- Забирай его, и пошли вон из моего дома. К чертовой матери!
И тогда произошла удивительная вещь - она вдруг громко рассмеялась,
запрокинув голову. Она смеялась до изнеможения, а
потом села на пол и посмотрела на меня - снизу вверх:
- Значит, с соблазнением тухляк?
- Именно. Радует только то, что он тебе не изменил. Я подошла к двери
комнаты и чуть приоткрыла ее:
- Марик! С вещами на выход, дорогуша! За тобой приехали...
Венька все еще сидела на полу и все еще смотрела на меня - снизу вверх.
- Стало быть, с Фариком лыка уже не в строку?
- Не в строку. Никогда бы не подумала, что Ташкент - это кузница таких
сучек...
В прихожей, с видом побитой собаки, появился одетый и аккуратно причесанный
Марик. Он нерешительно остановился
рядом с Венькой. На меня он даже не смотрел.
- Попрощайся с тетей, - повелительно сказала она.
- Извини, - выдавил из себя Марик.
- Бог простит, - только и сказала я, хотя больше всего мне хотелось врезать
ему по морде. - Кстати, по ходу пьесы можешь
прихватить с собой и свою Мессалину.
- Кого это? - удивился не очень образованный Марик.
- Меня, - пояснила Венька.
- Ага. Свою сучку-подружку, - подтвердила я. Марик в растерянности стоял
между мной и Венькой.
- Иди. Я сейчас.
Послушный Марик притворил за собой входную дверь. Мы остались одни.
- Ну? - спросила я.
- Можно я останусь?
- Что?!
- Ты мне ужасно нравишься, - Венька обезоруживающе улыбнулась. - Можно я
останусь?
- Думаю, тебе вполне хватит твоих мужиков...
- Ты не понимаешь... Они - это я. А я здесь - совсем одна... Я согласна,
глупо как-то получилось...
- Глупо?! На что вообще ты рассчитывала?
- Я же говорила тебе... Мы бы могли работать вместе... Ты ведь совсем не
знаешь меня...
- Уже знаю. Уходи...Она осталась.
И в четыре утра, измотанная легким кухонным трепом, покоренная
сногсшибательными перспективами, кажущимися
вполне реальными в час Быка, - я не устояла, я согласилась.
"Вот паинька, профессионалы не должны кобениться, профессионалы должны
соглашаться".
...Сразу же оказались востребованными полузабытые, уже ненужные мне
телефоны; к ним добавились другие, добытые
Венькой и тоже жизненно необходимые. За два месяца она, как ни странно, получила
несколько заявок на рекламу, пропихнула
три синопсиса на конкурс журнала "Киносценарии". Мы выиграли, огребли чисто
символическую премию и расплывчатое
обещание запуска на "Мосфильме".
Фарик устроился репортером криминальной хроники в газету к своему
двоюродному брату, осевшему в Москве после
ферганской резни.
Марик же, с его безмятежным лбом, влип в какую-то сомнительную
полукриминальную контору, обзавелся джипом и
подарил Веньке роскошную штатовскую визитницу.
Визитница оказалась не последним делом - по вечерам Венька заседала в Доме
кино и мастерски снимала охочих до
приключений малопрактикующих кинематографистов. Нюх у Веньки был собачий, она
сразу же определяла перспективы
людей, отсеивая праздношатающихся, не связанных с кино и телевидением мужичков.
Она уже знала киношные и телевизионные кланы, легко ориентировалась в
расплодившихся, как кролики, рекламных
агентствах и так же легко получала там заказы на ролики.
Мне оставалось только получать деньги и, поплевывая, писать идиотские
слоганы.
Погибший, но не забытый Иван вдруг воплотился в Веньке с такой силой, что
мне иногда казалось - уж не удачно ли он,
проскочив вне очереди, реинкарнировался в этой ослепительной, с железной хваткой
провинциалке.
Впрочем, я никогда не была буддисткой, я не верила в переселение душ.
И никогда не была у Веньки на Алексеевской.
Чаще всего именно она паслась у меня в Бибиреве. В ванной появилась ее
дорогая косметика, в комнатах были небрежно
разбросаны се дорогие вещи, которые я педантично складывала на уже отведенную ей
полку в шкафу.
Шкаф был куплен на деньги, полученные за рекламу мыла, - это мыло я
ненавидела.
Веньке же было плевать на эту рекламу, мыло, отведенную полку - и со
временем получилось так, что все мои аскетичные
свитера и рубахи пропитались ее дорогушей туалетной водой - эту туалетную воду я
тоже ненавидела.
Устав сражаться с ее безалаберностью и смирившись с тем, что она
оккупировала - совершенно незаметно для меня - мой
дом, я заказала ей дубликат ключей и предоставила право делать в нем что
угодно...
И для начала она изменила цвет глаз.
Я заметила это сразу, но решилась спросить только тогда, когда были
выслушаны все ее потрясающие истории о новом
малобюджетном проекте кинопроизводства на студии Горького.
- Ты изменилась, - осторожно сказала я.
- А-а... Ничего особенного. Контактные линзы вставила.
- Не знала, что у тебя проблемы со зрением.
- Никаких. Это у тебя проблемы со зрением, - рассмеялась она, схватила меня
в охапку и потянула в коридор, к большому
зеркалу.
- Ну?! Ты ничего не замечаешь?
- Цвет глаз другой. Даже не могу понять, идет ли это тебе...
- А по-моему, здорово! У нас теперь одинаковые глаза. Зеленые. Всегда
мечтала иметь зеленые глаза.
- Зачем?
- Просто подпирает иногда, так хочется быть на кого-то похожей...
- На кого-то?
- На тебя... Ничего не говори, пусть так и останется, хорошо?
...Спустя две недели, когда этот разговор благополучно забылся, она вдруг
вытащила меня в парикмахерскую. Я отроду не
стриглась во всяких там салонах, это казалось мне мещанством; волосы же мне
ровняли в разные периоды жизни мать, Иван и
Нимотси.
Теперь пришла Венькина очередь, но она только хмыкнула и отправилась со
мной к своей парикмахерше. Парикмахерша
оказалась халдистой бабой, но дело свое знала хорошо: вместо очень длинных
неухоженных волос, от безысходности всегда
собиравшихся в хвост, я получила умеренно длинные с намеком на стильную
прическу.
Потом пришла очередь цвета. Родной цвет активно не нравится Веньке, она
находила его слишком унылым - и поэтому я
была срочно перекрашена в глубокий темно-рыжий с томно-вспыхивающим медным
отливом.
"Ну вот, просто отлично, глаза заиграли, теперь можно выводить тебя в свет
и на случку", - констатировала Венька, жизнь
всегда представлялась ей неким азартным биологическим циклом.
...А потом и сама Венька перекрасилась в темно-рыжий.
Но я бы даже не заметила этого, если бы не Фарик. Фарик, с которым она
приехала в ту февральскую ночь, когда мы решили
написать забойную криминульку и продать се по сходной цене. Фарик довольно часто
приезжал в Бибирево, в отличие от
Марика, почти исчезнувшего с моего горизонта после неудачной сцены соблазнения.
- Ты видишь, что с собой эта дрянь уделала? Покрасилась! - с порога заявил
мне Фарик и на секунду застыл, рассматривая
мой собственный, так похожий на Венькин, цвет волос. - По-моему, это сговор! У
вас появилась униформа, а, девчонки?
- Конечно, мы же играем в одной команде! Только это не униформа, а унисекс.
Сейчас модно в Европе. Слушай, Мышь, мне
сейчас этот узбек, - Венька ткнула Фарика в бок, - потрясающую историю
рассказал!..
Я не удивилась - все, через одну, истории Фарика были потрясающими - от
банальной бытовой поножовщины до
рафинированного заказного убийства. Фарик рассказывал леденящие душу подробности
с веселым цинизмом, что придавало
любой смерти почти балаганный характер. Смерть в изложении Фарика затягивала и
была нестрашной. Смерть в изложении
Фарика казалась бездарной статистикой, сующей свои коротенькие банальные реплики
невпопад.
И когда Фарик после двухчасового сидения на кухне тактично отправился в
туалет - отлить безмерное количество баночного
пива, которое мы пили в ту ночь, - Веньке пришла в голову счастливая мысль:
записать только что рассказанную кровавую
страшилку именно в ключе Фарика - разухабистом, циничном и безумно смешном.
Для подобного стиля я была тяжеловата, мне хватало иронического взгляда на
мир, и я решила просто слепо скопировать
Фарика. Мне всегда удавалось копировать кого бы то ни было.
Удалось и сейчас.
Через месяц был готов сценарий, сдобренный юмором Фарика, Венькиной
страстью и прошитым автоматными очередями
телом и вполне профессионально записанный мной.
Венька назвала его по-идиотски: "К, истории двойного убийства на Плющихе".
Но тем не менее сценарий был со свистом
принят каким-то полубезумным продюсером-азербайджанцем и сразу же запущен в
производство.
Мы с Венькой подписали отдающий липой договор, получили наличные и
отправились на Алексеевскую.
...Там нас уже ждали водка, икра, плов и Фарик с Мариком.
- Сюрприз! - крикнула с порога Венька. - Знакомьтесь, это Мышь, она
классные сценарии пишет, просто гениальные.
Фарик и Марик явно не ожидали моего появления и сразу помрачнели. Их
неудовольствие было столь очевидным, что мне
сразу же захотелось напиться.
Я так и сделала - надралась вусмерть и отключилась. Я даже толком не
рассмотрела их огромную, похожую на футбольное
поле комнату, заставленную диким количеством оплывших свечей; ни кровати, ни
дивана не было вообще - только мягкие
маты, усыпанные лепестками. Цветов было море - розы и хризантемы.
Только розы и хризантемы.
И больше ничего.
...Я проснулась среди ночи - голова раскалывалась, шея затекла - меня, как
тряпичную куклу, сунули в огромное кресло. Я
проснулась от голосов - яростно-тихих, осуждающих, требующих, молящих.
Скрытая в них страсть так испугала меня, что я даже не решилась открыть
глаза, лишь слегка разлепила их; я подсматривала
в щелки век, как в замочную скважину.
Они - все трое - были в противоположной стороне комнаты у окна. Венька
сидела на матах, совершенно недосягаемая в
свете уличного фонаря. Недосягаемая для меня и несчастных мальчиков, обложивших
ее, как волчицу.
Солировал Марик:
- Это предательство, как ты не поймешь?! Ты пытаешься быть похожей на эту
свою Мышь, на это пустое место... С ней ты
предаешь всех нас... Всех четверых... Мы же поклялись... Ты сама заставила нас
поклясться! Ты сказала, что так будет всегда!..
- Сказала, а теперь передумала, - пропела Венька. Марик занес руку для
удара, но Фарик перехватил ее.
Возникла внезапная мальчишеская драка, кончившаяся через минуту обоюдно
разбитыми носами.
- Пусть она уйдет, - теперь уже спокойно сказал Марик, слизывая кровь.
- Скорее вы уйдете, - дразнила их Венька.
- Слушай, она ничего нам не сделала... Но ты же не хочешь, чтобы мы ее
возненавидели только потому, что она стала иметь
какое-то отношение к тебе?..
- Скорее я вас возненавижу, - Венька упрямилась; мне вдруг стало страшно -
и от их ненависти, и от ее защиты, в которой я
не нуждалась.
"Стервецы маленькие, молокососы - куда ты только влезла. Мышь, встань
сейчас же и скажи: "Общий приветик, исчезаю из
вашей плебейской жизни навсегда..." или что-нибудь другое в этом роде.
Но, пока я подбирала "что-нибудь другое в этом роде", Марик процедил сквозь
зубы:
- Может, того? Убрать ее? Нет человека - нет проблемы.
- А может, того... Убрать меня? Нет человека - нет проблемы. И вы свободны,
мальчики!
Теперь не выдержал Фарик - он ударил Веньку наотмашь, хорошо заученным
жестом; это уже было похоже на ритуал.
- Сейчас еще врежу, если не прекратишь это сумасшествие!
- А мы уже давно сошли с ума. С тех пор, как впаялись в этот проклятый
грузовик. Или нет?! Фарик снова поднял руку.
- Лежачего не бьют, - в лицо ему засмеялась Венька. Она вытянулась на матах
и начала мучительно медленно расстегивать
пуговицы на рубахе. - Может быть, поможете беззащитной одинокой девушке?
Их не надо было просить дважды - я видела, как спадают рубахи с их крутых,
почти одинаковых плеч; я слышала, как
щелкают языки их ремней, как нетерпеливо рвутся "молнии" на джинсах...
Мальчики рухнули в Веньку, как в пропасть; они накрыли ее, как волны, - я
помнила эти волны моего южного
причерноморского детства: тебя накрывает с головой и нечем дышать... Должно
быть, Веньке тоже нечем было дышать, и она
застонала. Мальчики повторили ее, как эхо. Их волосы спутались, их тела
переплелись, и я впервые подумала о том, как они
красивы. И я впервые подумала о том, что такими красивыми, почти совершенными,
они могут быть только втроем - наконецто
собранные детали, наконец-то сложенная мозаика...
И, когда Венькина голова победно вознеслась над обессиленными,
выпотрошенными телами мальчиков, я вдруг увидела ее
широко раскрытые глаза - всего лишь отражение моих раскрытых глаз. Наши взгляды
встретились - и она улыбнулась мне.
...Мне даже не пришлось возиться со входным замком - дверь открылась легко;
эта квартира, этот чужой закрытый
самодостаточный мир выталкивали меня, гнали прочь.
Я добралась домой под утро, сложила Венькины вещи в кучу, вытащила их в
прихожую и здесь же, возле них, заснула
тяжелым сном.
Проснулась я от резкого настойчивого звонка в дверь. Так звонила только
она. Приготовленные вещи нужно было отдать и
распрощаться с ненормальной девчонкой навсегда, но я вдруг почувствовала, что
если открою, если впущу ее в свой
спокойный, стерильный дом, как впустила когда-то, то все снова пойдет по кругу.
Почувствовала и испугалась.
- Это ты? - трусливо спросила я из-за двери.
- Открой, пожалуйста... Я все объясню, - ответила она трезвым вкрадчивым
голосом.
- Уволь меня от объяснений. Все и так ясно. Живи как знаешь. Правы твои
щенки - при чем здесь я? Звонок звонил
непрерывно.
- Уходи, - устало сказала я. Теперь в дверь начали методично стучать
кулаками. Я прислонилась спиной к дверной коробке и
закрыла глаза.
- Если будешь ломиться - соседи вызовут ментов и будут правы. Ты же знаешь
наших пугливых пролетариев.
Стук прекратился.
Так, в тишине, я просидела очень долго. Так долго, что наконец решилась
спросить.
- Ты еще здесь?
- Да. - Она никуда не ушла, она была совсем рядом, за тонкой дверью.
- Сидишь?
- Сижу.
- Не стоит. Простудишься.
- А я на коврике сижу. И хочу тебе одну историю рассказать. Я давно
хотела...
- Сыта по горло твоими историями. И твоими дружками-извращенцами.
- Это хорошая история. Ты даже удивишься, какая хорошая... Глазки закрой и
слушай... У одних папочки и мамочки в
городе Ташкенте родились две девочки. Две девочки-близняшки. Одну назвали
Венечкой в честь папочкиной мамы, а другую -
Сашенькой в честь мамочкиного папы. Сашенька и Венечка очень любили друг
друга... Так сильно, что если у Венечки был
лишай на руках, то точно такие же пятна выступали на руках Сашеньки. А когда
Сашенька сломала ногу, то Венечка тоже не
могла ходить - ровно месяц, пока гипс не сняли. А когда его сняли и прошло
несколько лет - Венечка с Сашенькой стали
красивыми-красивыми, по мнению узбеков, торгующих абрикосовыми косточками на
Алайском рынке, - то они, как и
полагается девушкам, влюбились в двух мальчиков - Фарика и Марика. И это была
сумасшедшая любовь, потому что любить
иначе они не умели. Это была такая сумасшедшая любовь, что иногда они менялись
мальчиками - в кино там на индийской
мелодраме или на шашлыках. И все им сходило с рук, потому что были они очень
похожи, даже мамочка с папочкой их путали.
Если бы Вильям Шекспир крепко закладывал и у него двоилось бы в глазах - то
"Ромео и Джульетта" получилась у него
именно такой...
Я хмыкнула.
И тут же услышала Венькин голос:
- Это правда.
- И что?
- А то, что они поехали в горы, все вчетвером. И на законных основаниях,
тили-тили-тесто, жених и невеста. Там был
шашлык, и цвели персики, и было еще не очень жарко. И девочки-близняшки оставили
своих мальчиков, чтобы на машине
Марика смотаться в Янгиабад, Марик их обеих научил водить машину. Они ехали на
переговорный, чтобы поздравить своего
папочку с днем рождения, сорок лет. Им ужасно хотелось вести машину, они даже
поссорились из-за того, кто поведет первой.
И врезались в дурацкую фуру, огромный такой "КамАЗ". Он был один на всей трассе
- и они умудрились в него впаяться... Та,
что была за рулем, осталась жива. Так, череп слегка покрошило, незначительная
травма - две недели в реанимации, и привет.
Венька замолчала.
- А вторая? - тихо спросила я, хотя не имела права спрашивать.
- Она погибла. Ее долго не могли достать - пришлось даже вырезать двери
автогеном.
- Прости, я не знала...
- Они тоже не знали - Фарик с Мариком. Они не знали, кто остался жив. Они
так и не узнали. И не знают до сих пор.
- Но ты... Ты-то знаешь - кто? Она долго молчала, а потом сказала веселым
тонким голосом, от которого у меня пошли
мурашки по телу:
- Я забыла. Я забыла, потому что так лучше было для нас для всех. Каждый
думал, что именно его девочка, его маленькая,
его хорошая осталась жива. Никто не хотел видеть это живое лицо перед собой и
уговаривать себя - это не моя, моя умерла,
погибла и ее вырезали автогеном...
- А потом?
- Потом я выбрала один из паспортов - и стала Венькой. А может быть, и была
Венькой.. А мальчики избили друг друга в
кровь - еще бы - один потерял любимую, а второй - исключительное право на
любимую. Они так мучили меня, что я выбрала
щадящий вариант - я полюбила их обоих: за себя и за нее...
- Бред какой-то...
- Пожалей меня, пожалуйста, - вдруг жалобно попросила Венька. - Я так
устала...
Я открыла дверь, и Венька рухнула на меня - все это время она сидела,
прислонившись спиной к двери - так же, как и я.
Она уткнулась мне в колени и жалобно, навзрыд заплакала. Я не знала, что
делать. Я никогда не умела жалеть маленьких
детей - а сейчас Венька была ребенком. Я просто гладила ее по голове и даже не
пыталась успокоить.
- Ты ведь не оставишь меня?
Я не могла сказать "нет", хотя сквозь бесконечную жалость к этой надменной
и сломанной девочке я ясно видела, что наши
отношения - это иллюзия. И во мне она видит лишь строительный материал для своей
второй, утерянной половины; глину для
лепки новой сестры - вместо той, погибшей. Моя безликость, готовность принимать
любую форму - вот что ей было нужно, вот
что она почувствовала во мне. Эта внезапная догадка пронеслась в моей голове,
сметая все остальные мысли - и я разжала руки.
Венька почувствовала это, подобралась, как подбирают тело дикие животные,
готовясь к прыжку.
- Что-то не так? - спросила она.
- Я не гожусь... Не гожусь на эту роль. У меня своя жизнь...
- Нет. Нет никакой роли, - отчаянно соврала она, даже не понимая, что врет,
- просто не уходи от меня.
- Твои мальчики никогда на это не согласятся. - Я вдруг поняла, что сдаю
позиции. Самым верным было бы сейчас
успокоить ее, если вообще возможно ее успокоить, привести в норму, а потом...
А потом - уйти в сторону. Запереть квартиру на ключ и уехать к папефилателисту
восстанавливать разрушенные отношения
- отец ненавидел Москву, а из-за Москвы возненавидел и меня.
Но, держа в руках эту красивую голову, я осознала, что не все в порядке с
этой головой, и дурацкие мальчишки в своих
эгоистических страстях только усугубили ситуацию.
"Ты попалась, Мышь.
Коготок увяз - всей птичке пропасть".
И я решила спустить все на тормозах, принять решение - но не сейчас, не
сейчас.
- Твои мальчики никогда на это не согласятся, - снова повторила я, - еще
убьют меня, чего доброго!
- Нет, никогда! - Она неистово сжала мои запястья. - Никогда... Дай им
время, они привыкнут. Ты полюбишь их, а они -
тебя... Ты выберешь любого из двух, я даже знаю - кого... И нас опять будет
четверо.
С трудом оторвавшись от Веньки, я отправилась в кухню и накапала ей
успокоительного.
- Выпей. И пойдем поспишь. Глаза у тебя красные.
- Зеленые, - улыбнулась она, - зеленые, как у тебя...
Она заснула, держа меня за руку.
Спустя полчаса я осторожно выпростала кисть и наконец-то обрела свободу, -
пусть и на короткий срок, теперь я понимала
это.
"Что скажете?" - спросила я Ивана и Нимотси.
"Меняй квартиру, пол и страну проживания", - посоветовал мне умерший Иван.
"Это клиника, ясно! Но с другой стороны - прилабунься к этим сумасшедшим
жеребцам и хотя бы до климакса проживи в
радостях группового секса", - посоветовал мне уехавший Нимотси.
Я прошлась по комнате и сняла нашу фотографию, пришпиленную к обоям над
письменным столом - пятый курс, я, Иван и
Нимотси. Трезвые глаза. Том Вейте и Рей Чарльз - "Скатертью дорога, Джо!".
А потом вдруг взяла ручку и расцветила себя на фотографии - новой
прической, новым разрезом глаз и формой губ.
.Очень даже недурственно получилось, очень даже может быть, совсем другой
человек - и меня тут же пронзила острая мысль,
что сумасшествие вполне заразительно. Испугавшись этого, я спрятала фотографию в
стол - от греха подальше.
Не хочу, не хочу, не хочу! Не хочу идти на поводу у этой девчонки.
Проснется - умою, накормлю, вещи уложу - и
"Скатертью дорога, Джо!"...
Но выпроводить не получилось.
Остаток дня она была мила и даже не вспоминала об утренней истории. А потом
уселась на телефон - только для того, чтобы
сообщить мне, что вышла на крупное издательство, где вполне реально выпустить
какой-нибудь романчик в мягкой обложке.
- Именно! Криминальное трупилово-мочилово, тем более что за него прилично
платят. Ты как. Мышь? Может, попробуем
себя на ниве литературы?
Я поморщилась.
- А Фарик нам фактики подбросит. Есть у него знакомые ментярики, а у
ментяриков - пара-тройка "глухарей" забавных
всегда найдется.
- Глухарей?
- Или "висяков". Нераскрытые убийства. Их так обыграть можно!
- Господи, и откуда в тебе такая страсть к изнанке жизни?
Венька подошла ко мне и обняла за шею.
- Это не изнанка жизни. Это жизнь. Но если ты не хочешь - мы вполне можем
отказаться.
Больше всего мне не хотелось вступать с ней в дебаты, тем более что под
окнами уже давно маячила машина Марика.
Несколько раз мальчики даже нетерпеливо посигналили, но подняться не
решились.
- Тебе пора, - сказала я.
- Да, - подозрительно легко согласилась Венька, поцеловала меня в щеку и на
минуту задержалась в прихожей - у своих
вещей, так и не разобранных мной с утра.
Она порылась в них, достала вызывающего вида вечернее платье; этот
Маленький кусок ткани, купленный специально для
коррид в Доме кино и безотказно действующий на все мужское поголовье, вызывал во
мне странные чувства - смутную зависть
и вполне осознанный протест.
- Тебе нравится? - спросила Венька.
- Ты же знаешь, я терпеть его не могу. И тебя в нем терпеть не могу. Ты
выглядишь как шлюха.
- Дешевая шлюха.
- Нет, не дешевая. Я этого не говорила.
- Ужасно тебя люблю! Все, пока!....Она разбудила меня посреди ночи,
бесцеремонная, как всегда.
- Подарок!
И бросила на кровать маленький сверток.
- А дня нельзя было дождаться? - В который раз я пожалела, что дала ей
ключи от квартиры.
- Вставай, вставай, соня!
- С ума сошла - три часа ночи!
- Три часа утра! Утра, а это две большие разницы. А в Америке вообще день
Божий!
Я села в кровати - всклокоченная, злая, в наглухо застегнутой под ворот
байковой ночной рубашке.
- Очень эротичное бельишко. От Кардена? - Венька смотрела на меня с нежной
жалостью, соплячка.
- Ивановский суконно-камвольный комбинат.
- Ценю за патриотизм. Ладно, не сердись! Посмотри лучше, что я тебе
привезла!
Я медленно открыла пакет двумя пальцами - не очень-то я доверяла Венькиным
подаркам.
- Ну что, - она присела на краешек кровати, - узнаешь брата Колю?
...Это было точно такое же платье, даже расцветка та же - Венькина утренняя
исповедь не была ни моим бредом, ни ее
мистификацией: она действительно решила сделать меня своим блеклым отражением,
своей недостающей половиной.
- Вставай и отправляйся на примерку, - в Венькином голосе прозвучали
жесткие нотки.
- И не подумаю.
- Решила остаток жизни провести в байковой рубашонке?
- Не твое дело.
- Ну, пожалуйста... - она сразу же сменила тон, - ну, сделай это ради меня.
Не понравится - разрежем его на новогодние
гирлянды.
Легкая, невесомая кожа платья была здесь, под рукой, - она искушала меня
неизведанностью другой жизни.
И я дрогнула.
Я взяла проклятое платье и шмыгнула в ванную. Там, закрыв глаза, я
скользнула в него - так вор наудачу проскальзывает в
чужую, оставленную без присмотра квартиру.
Я сосчитала до пяти, потом - до десяти, набрала воздух в легкие, толкнула
дверь и предстала перед Венькой.
Венька тоже успела переодеться в платье.
- Ну, где тут зеркало! - громко, чтобы скрыть стеснение, спросила я.
- Зачем? - Она стояла против меня, зажмурившись от удовольствия, довольная
произведенным эффектом. - Зачем? Я - твое
зеркало! Мы ведь здорово похожи. Я знала, что мы похожи, я чувствовала - вот,
смотри!
- Я не хочу быть твоим отражением!
- Тогда я буду твоим отражением, - яростно прошептала она в ответ.
- Нет, - это прозвучало сомнительно; за всю свою двадцатишестилетнюю жизнь
я не научилась говорить ни "нет", ни "да" -
никто не требовал от меня никаких решений.
...Она схватила меня за руку - смотри! И бесстрастное зеркало в прихожей
вдруг высветило две почти одинаковые фигуры,
одинаковые волосы, даже головы мы склонили одинаково - идеальный симбиоз. "Мышь!
Может быть, ты тоже потеряла в
детстве сестренку-близнеца?"... Но спросить было не у кого - мама умерла
пятнадцать лет назад, а с отцом я так и не научилась
находить общий язык.
А потом я поняла, что это легкомысленно-стервозное платье в общем-то идет
мне, нужно только не бояться. Но сил не
бояться - не было: слишком долго я прожила в коконе собственной безликости, в
тени других людей.
Голые плечи показались мне слишком бледными, ноги - слишком худыми, грудь -
слишком маленькой...
- Теперь макияж, - деловито сказала Венька, - и прекрасный лебедь будет
налицо. Кстати, какие цветы тебе больше нравятся
- розы или хризантемы?
- Я не люблю цветы. - Я вспомнила их дом, усеянный лепестками именно этих
цветов.
- Значит, хризантемы. Тогда розы я оставляю за собой.
...Остаток весны она подбирала мне макияж - и я смиренно терпела ее
бесцеремонные руки на своем лице. Она даже не
злилась, что мое лицо отторгает любую косметику.
- Ты пойми - все внутри тебя, ты же взрослая девочка... Как только
почувствуешь, что готова, - то и лицо почувствует, что
готово...
Лицо не готово, тело не готово - я была не готова к жизни вообще, мне
всегда нужны были проводники. "И Венька - не
самый худший проводник", - сказала я себе в мае, когда в окне зазеленел
противостоящий городу лес.
"Соглашайся".
"Соглашайся на все условия. Так бояться жизни, так не хотеть ее - это тоже
сумасшествие, ничуть не лучшее, чем безумные
Венькины идеи. А так - хоть кто-то будет с тобой".
И я сдалась, я перестала противиться - и тогда и тени, и помада прекрасно
легли на мое лицо - лицо смирившейся со всем
фарфоровой куклы.
И в мае я наконец стала похожей на нее.
А в июне появился Нимотси.
Он появился, когда Венька уехала в Питер - всего лишь на два дня, на
переговоры с очередным режиссером без образования.
Олег, кажется, его звали Олег. Он закончил Горный институт, вовремя занялся
тупейшей рекламой пива и разбогател на этом.
По слухам, он никогда не курил, терпеть не мог спиртного и снимал шикарный офис
на "Ленфильме".
Теперь этот праведник жаждал большого кино. Он жаждал проснуться
знаменитым, во всяком случае - раскупаемым на
видеокассетах. И мы с нашей дешевой занимательностью как нельзя лучше подходили
ему.
Венька звала меня с собой, но я осталась: два одинаковых лица в спальном
вагоне "Красной стрелы" - это слишком.
Я осталась, чтобы поздно вечером услышать шорох за дверью. Шорох был
незначительным - таким незначительным, что я
насторожилась. Шорох был не свойствен моему девятому, последнему этажу - чаще
всего здесь звучали гнусавые вопли
репперов, стоны совокупляющихся маргинальных парочек и маты бьющихся насмерть
бибиревских гоп-компаний.
Я приоткрыла дверь, хотя в любом другом случае не сделала бы этого - шорох
был безобиден, наверняка какой-то бомж
располагается на ночлег.
Я приоткрыла дверь и увидела Нимотси.
Он сидел на последних ступеньках пролета, прямо под открытым ликом, в
котором болтались ранние звезды. Я узнала его
только по изношенным вечным ботинкам - сейчас они были расшнурованы, а штанина
грязных джинсов непонятного цвета -
закатана.
Икра Нимотси была перетянута ремнем. Он только что ввел шприц и теперь
следил, как жидкость из шприца перетекает в
тело. Наркотик подействовал сразу - Нимотси блаженно откинулся. На его впалых
висках блестели капли пота. Обросший, с
заостренными чертами лица, в грязной джинсовой рубахе - если бы я встретила его
в переходе, то обязательно сунула бы ему
мятую тысячу. И стыдливо прошмыгнула мимо, так и не узнав. Я вцепилась в дверной
косяк, чтобы не упасть.
- А я тебе подарочек привез, - буднично сказал Нимотси, полез в карман
рубахи и достал брелок: маленький Акрополь на
цепочке.
Я не могла говорить, только почувствовала, что по лицу побежали слезы.
- Господи, это ты...
- Уже не я... - он улыбнулся мне улыбкой мертвеца, - извини за антураж
Спасибо вдове профессорской, еле тебя нашел.
Далеко забралась.
- Что с тобой?
- Сорвал "джек-пот" в спортлото. 6 из 49. Разве не видно?
Я помогла ему встать, без труда приподняв легкое, как у ребенка, тело.
- Очень мило с твоей стороны. Багаж не забудь. Я взяла маленький рюкзачок
Нимотси - в нем что-то звякнуло.
- Аккуратнее, - дернулся Нимотси.
- Господи, неужели ты стал колоться?
- Риторический час. Ужели, милая, ужели. Лекарственные травы уже не
спасают. Пришлось перейти на синтетику. Надеюсь,
ты не будешь возражать?..
В прихожей я опустилась перед Нимотси на колени и осторожно сняла с него
ботинки. Носков не было. Нимотси
равнодушно поджал голые грязные пальцы.
- Ты изменилась. - Нимотси, сощурившись, смотрел на меня. - Замуж вышла,
что ли? Или брови выщипала? И пахнешь
хорошо... Жаль, что не переспал с тобой. Теперь уж не получится. Ничего не
получится...
- Какой ты грязный...
- Грязный... Это правильно, Мышь! Грязный, грязный. - Он вдруг сорвался в
хриплый крик и ударил себя кулаком по
голове - голова дернулась, как у тряпичного клоуна. Я сняла с него рубаху, потом
штаны - он не сопротивлялся; он как будто
наблюдал за мной и за собой со стороны. Меня поразила его худоба.
- И худой...
- Не худой, а модель от Лагерфельда. - Нимотси провел рукой по торчащим
ребрам. - Торс как гладильная доска. И жопа как
две пачки махорки. Это сейчас носят в Европе.
Почти час я мыла его в ванной; он не стеснялся ни своей наготы, ни
безобразно исколотых рук - он вообще ничего не
стеснялся, он был равнодушен ко всему. Лишь когда я вымыла ему голову, Нимотси
вдруг обнял меня и заплакал.
- Прости...
- Стой смирно! - Я завернула его в махровую простынь и с трудом поборола
искушение отнести в расстеленную кровать.
- Прости меня, пожалуйста, - снова повторил он, - я во всем виноват...
- В чем? Сейчас это лечится. Но если бы я знала - никогда бы не отпустила
тебя.
Он вдруг ударил меня - с силой, которая казалась удивительной для этого
почти невесомого тела. Удар был тяжелым,
отчаянным, беспощадным. У меня хлынула кровь из носа.
- Почему?! Почему ты отпустила меня?! Почему?! Нимотси тяжело, трудно
заплакал, закричал, заорал, свалился на пол,
забился в истерике.
- Почему?! Почему ты отпустила меня?.. Я молча легла рядом с ним, крепко
обняла - он все еще бил меня, но удары
становились слабее.
- Что произошло? Что произошло за этот год?
- Не сейчас. Потом. Завтра.
Он вдруг увидел кровь у меня под носом, и это произвело на него странное
впечатление: Нимотси отпрянул, глаза его
закатились, кадык дернулся - так сильно, что мне на секунду показалось, что он
разорвет его тонкое горло.
Нимотси выпустил меня из рук и бросился в комнату.
Я пошла за ним - он уже сидел на кровати, забившись в самый угол.
- Не подходи ко мне! Я ненавижу кровь!.. Не подходи...
Кровь долго не останавливалась - я успела замочить его вещи, сразу же
выпустившие из себя темно-коричневую грязь, и
накапать в рюмку валерьянки.
Когда я вернулась в комнату, Нимотси все так же сидел в углу на кровати.
- Выпей, - твердо сказала я.
- Пошла ты на хер со своими совдеповскими средствами, - вдруг заорал он, -
сама ее будешь пить, когда сдыхать будешь в
доме ветеранов сцены!..
- Ну, что с тобой? Успокойся... Успокойся, пожалуйста.
Плюнув на валерьянку, я села рядом с ним на кровати и обняла его. Нимотси
сразу обмяк, вытянулся и прижался ко мне.
- Не уходи.
Я держала в руках его тело, баюкала его - бедный мой мальчик, бедный,
бедный - когда-то так баюкал меня Иван, - что же
случилось с тобой?..
- Все будет хорошо, - шептала я ему. - Все будет хорошо... Мы все равно
спасем тебя, даже если ты будешь брыкаться, как
мул. Нет ничего такого, чего нельзя было бы исправить... Мы живы - и это
главное. Спи, мой хороший, мой родной... Ты дома -
и все будет в порядке.
...Я проснулась одна - Нимотси рядом со мной не было. В коридоре, за
входной дверью слышались всегдашние голоса. "Не
иначе пошел колоться, чертовы наркотики; спокойно. Мышь..." Я вышла в коридор и
замерла - Нимотси сидел под дверью,
сжимая в руке нож - дурацкий тупой нож из итальянского столового набора.
- Господи, что ты?!
- Слышишь? - истеричным шепотом спросил Нимотси, завернутый в простыню. -
Там, за дверью!
- Ну и что? Там все время кто-то колготится. Очень романтическое место.
Выше только звезды и самоубийцы. Нимотси
вздрогнул.
- Это за мной.
- Ты с ума сошел.
- Говорю тебе - за мной... Но я не дамся. Если уж в Греции вывернулся...
Где мои вещи?
- Я их замочила. Постираю утром. И купим тебе что-нибудь поприличнее. Чтобы
не стыдно было показаться врачамнаркологам,
они консервативные дядьки...
- Сука! - Он с ненавистью посмотрел на меня. - Сука! Кто тебя просил?!
Зарежут, как петуха, в простыне, голого... Не хочу,
не хочу, не хочу... - Он тихонько завыл.
- Успокойся... Там наверняка бомжи какие-то. Водку пьют. Они всегда там
водку пьют. Я решительно отстранила его.
- Нет, это за мной. Они должны... Я точно знаю, что за мной...
Когда дверь открылась, Нимотси сжался в комок, выставив нож впереди себя.
...На площадке сидели два жизнерадостных бомжа с рожами фиолетового цвета.
Я шуганула их, как шугают бродячих собак:
- А ну, пошли отсюда! Бомжи безропотно удалились. Я закрыла дверь и
тихонько отобрала у обмякшего Нимотси нож.
- Вот видишь - в порядке.
- Ничего не в порядке! - Он отчаянно замотал головой.
- Идем отсюда. Ты же не можешь всю ночь сидеть в коридоре.
- А всю ночь в канализационной трубе - по шею в дерьмище?.. А в
вентиляционном люке? А в одном ящике с вонючим
турком, которого долбит лихорадка?.. Могу, могу... Я теперь все могу. Мышь...
- Ты влип в какую-то историю?
- Влип! - Лицо Нимотси исказила страшная гримаса, он судорожно вздохнул. -
"Влип" - это не то слово. Ты помнишь
Юленьку Косикину?
Конечно, я помнила Юленьку Косикину. Ослепительную красавицу Юленьку,
глупейшее и добрейшее существо с
актерского факультета. Иван называл ее "овцой". Юленьку можно было воспринимать
только в горизонтали, но в горизонтали
она была действительно божественна. За Юленькой считали своим долгом
подволочиться все уважающие себя режиссеры и
часть сценаристов, тоскующих в душе по славе Тонино Гуэрры. Уж кто-кто, а
Юленька должна была устроить свою судьбу,
подцепить какого-нибудь денежного серба-эмигранта или идиотски-жизнерадостного
мормона из штата Юта.
- Помню. Еще бы! Она что, вышла замуж за грека?
- Она умерла.
- Ужасно. - Известие о смерти Юленьки не вызвало во мне никаких чувств,
кроме легкого укола зависти - ну вот, еще кто-то
решился умереть молодым.
- Точнее, ее убили. Ее убивали пять часов. Сначала исхлестали спину в
кровавое месиво - знаешь, такими хлыстами,
вымоченными в соли - со свинчаткой на концах. Ее прижигали сигаретами - десять,
двадцать волдырей, и все вытянуты в одну
линию, от шеи к животу, между грудями. А потом по этим линиям вспороли живот и
слили туда сперму. Сперму пяти человек,
которые насиловали ее все эти пять часов... Так ты помнишь Юленьку? Помнишь,
да?!
Потрясенная, я молчала.
- Это ничего тебе не напоминает?
- Напоминает?
- И еще одна маленькая деталь - у нес была цепочка на щиколотке. Твой
привет мне, ты всегда была очень щепетильна, ты
никогда не забывала передавать мне привет...
Что-то страшное надвинулось на меня, отбросило к стене - так мы сидели друг
против друга, поддерживаемые стенами.
- Я не понимаю...
- А чего тут понимать? Ее убивали пять часов, и все это время я снимал. Я
сам стоял за камерой, потому что оператора
тошнило, а потом он обкололся... Я сам стоял за камерой - и снимал, снимал,
снимал. Гиперреализм, сука, эстетика, зашибись!..
Он забился головой о стену и страшно захохотал.
- Ты... Ты хочешь сказать, что...
- Что все твои сценарии воплотились до последней точки с запятой! Ты ведь
любишь точки с запятой... И все это было понастоящему.
- Я тебе не верю, ты врешь! Избавь меня от своих дурацких галлюцинаций,
посмотри на себя, ты же законченный наркоман!
- Я действительно не верила ему, наркоману, исколовшемуся до последней
возможности, аде поверив, сразу успокоилась.
- Знаешь, скольких еще замучили после Юленьки? И детей... Дети были из
Румынии, они ничего не понимали... Они так
плакали, что посрывали голоса, даже хрипеть не могли. Там был один мальчик,
Михай... Я спас его, я правда - только одного и
спас... В перерыве вколол героин, хер знает сколько, только чтоб он не мучился,
отъехал и не вернулся. Когда Боженька, блин,
прижмет меня, скажу, что спас его... Не могу, не могу, не могу...
Он пополз на кухню, на ходу теряя простыню, оставив меня сидеть у стены -
раздавленную, оглушенную.
Это не правда, это не может быть правдой, бред, плохое кино, так не бывает,
его надо лечить, зачем он только ввязался в это,
зачем я только ввязалась, зачем я отпустила его, бедный, бедный мальчик, а еще
говорят, что это астрал - героиновый драйв, ад
кромешный... Я вдруг вспомнила все то, что писала, - все эти кровавые
непристойности, де Сад, срисованный с высунутым от
усердия языком, - вспомнила и заскрипела зубами.
- Ты врешь!..
На кухне послышался звон посуды - на пол летели чашки, тарелки; потом
грохнулось что-то тяжелое, конечно -
керамический чайник, ценная вещь, которую Венька притащила из антикварного;
огромные экзотические птицы с китайскими
раскосыми глазами, растрескавшимися от времени... Что же ты делаешь, гад?!
- Иди сюда! - истерически заорал Нимотси. - Иди сюда, помоги мне...
...Он сидел посреди кухни, прямо на осколках битого стекла, из его рюкзака
было вывалено все содержимое: потрепанный
блокнот, видеокассеты, какие-то проспекты и карты, сломанная ручка, огрызок
карандаша, пригоршня таблеток, мелкие чужие
монеты, которых я никогда не видела раньше; шлеей от рюкзака он перетянул себе
ногу - так же, как вчера вечером, на
лестнице.
- Ч-черт, не могу попасть! Не могу попасть, мать твою!.. - Он беспомощно
тыкал шприц в ногу. Я с ужасом смотрела на
него.
- Что глаза вылупила? - злобно спросил Нимотси. - Помоги лучше, ничего не
получается - видишь?!
- Что нужно делать? - Я вдруг удивилась своему спокойному голосу, который
отрезвляюще подействовал даже на Нимотси.
- Я зажму, а ты найди вену. Вколешь.
- Никогда этого не делала.
- Не труднее, чем в задницу. Давай...
Он стянул шлею еще туже - но это было бесполезно, вены не подавали
признаков жизни, не хотели всплывать на
поверхность: только бледная, покрытая редкими волосками кожа.
Нимотси сжал зубы и закрыл глаза.
- Ну?!
- Я не могу... Не могу найти.
- Давай! - Костяшки его пальцев побелели от напряжения, и, когда тонкий
кожаный ремень надломился и треснул, я увидела
одну - тоненькую, нежно-голубую, смирно стоящую - как рыба под толщей льда.
Игла легко прошила кожу, и я выпустила в тело Нимотси содержимое шприца.
Он откинулся на пол - тонким позвоночником на стекло, - вытянул руки и
затих.
Я несколько минут бесполезно просидела рядом с ним, а потом начала собирать
стекла.
- Мы найдем тебе нарколога. Хорошего...
- Мы? Кто это - "мы"? Наша затворница обросла сестрами во Христе?
"Сестрами" - как в воду глядишь, Нимотси, даром что законченный наркоман".
- Неважно. Все равно надо что-то делать, иначе кто тебя будет колоть без
меня?
- А я уже не буду без тебя, - его голос прозвучал странно весело.
- А если мы их больше не найдем, твои вены?
- Война - фигня, главное - маневры... Буду колоть себя в яйца, как на зоне.
- Ты и это знаешь?
- Я теперь все знаю.
Я подняла с пола черепок - с черепка на меня смотрел грустный раскосый глаз
птицы.
- Ты разбил мой любимый чайник. Никакого ответа.
- Вдребезги разбил, а я на него загадала.
- Ты очень удивишься, но, кажется, я разбил все на свете и твою лягушачью
жизненку тоже. Я приехал за тобой. Нам нужно
сваливать отсюда.
- Куда?
- Куда-куда... В жопу труда! Ты разве не поняла, что я сказал тебе? Все это
было правдой. Там, где я работал, убивали людей
по-настоящему!
- Не хочу слушать твой бред! - Я закрыла уши, но это не помогло: его тихий
голос все равно просачивался в меня.
- Тихое такое местечко, пригород Афин, шикарный вид, частные владения -
хрен сунешься, охрана по периметру, бассейн с
подогревом... Рожи только наши, восточноевропейские, ты же знаешь, как это
делается: "Набираем девушек для работы
официантками в лучших барах Европы", все лучше, чем сидеть без зарплаты и за
копейки члены сосать желающим... Лучше,
конечно, через Польшу, у них это дело хорошо поставлено. Набирает такое липовое
агентство грудастых жопастых
малоимущих бабенок и гонит все поголовье через границу по сомнительным ксивам.
Сейчас такой бардак... Две югославки
были классные, просто ништяк, но наша Юленька все равно лучше... Меня когда
Володька Туманов с этими людьми сводил -
говорил, просто обыкновенная порнуха... Здорово был упакован.
Вечный студент Володька Туманов был однокурсником Нимотси, потешным
альфонсом при зажиточных девушках из
хороших московских семей. Он без конца брал академки, тусовался в каких-то
клубах и модных московских журналах, сам
завел журнал, погоревший через три месяца по причине вялого невкусного эротизма.
А теперь, оказывается, стал одним из
действующих лиц в жизни Нимотси.
- Никакое не действующее лицо, кондом рваный, шестерка, гад! - бесцветным
голосом сказал Нимотси. - Я сам, сам
виноват... Не нужно было подписываться" не нужно было тебя втягивать... Но я не
знал... Я не знал, я думал - подванивающая
работенка, так, разовый вариант, чтобы хоть чуть-чуть приподняться, тоже кино,
хоть и отвратное... Я скучал по кино. Господи,
как я скучал по кино... Я не знал, что так получится. А когда узнал - поздно
было, охрана по периметру.
Я молча собирала осколки и черепки; чтобы вынуть их из-под Нимотси, я
осторожно перевернула его - он ткнулся лицом в
пол.
- Мы отсняли только три фильма, по часу. Четвертый не закончили. Но трупов
было море, и героину - тоже. Там все было
для съемочной группы... И волчары, которые актерскую скотину забивали, и кока, и
морфий, там иначе нельзя было выжить,
либо в дурку, либо в петлю. Мужиков не убивали, только детей и девушек, про
мужиков еще должны были снять -
специальную серию, педрильскую... Один парень, просто мясник, так резал -
зашибись, даже на камеру брызги попадали... Из
Львова, кажется, - плевал он на героин, на вонючей ханке сидел, а потом и на это
плюнул: кровь - самый крутой наркотик, его
слова... Так вот - он говорил, что все это - для всяких высокопоставленных херов
и богатеньких извращенцев и
распространяется по Европе чуть ли не с дипломатической почтой. Ч-черт, я
думал.., пока еще думать мог, пока еще мозги в
астрале не оставил, - что они хотели это на широкую ногу поставить. Какой-то наш
суперовый хер, русский, между прочим, за
этой идеей стоял. Тебе-то самой нравится идейка, а? - вдруг хихикнул Нимотси.
- Разве что в качестве сюжета. Ты попал. Больное воображение теперь в цене.
- Мне надоело слушать его бредни.
- В качестве правды, - он забросил руку мне на шею, больно притянул к себе,
- ты до сих пор не поняла, что это правда?
Я устала, мне не хотелось спорить.
- Хорошо, я поняла. Это - правда. Идем, я тебя в кровать уложу.
- А мне и здесь хорошо. Наш оператор еще на первой картине повесился,
слабачком оказался. А я вот - ничего себе. Ты
можешь мной гордиться. Потом они финна какого-то привезли, флегму долбаную -
пис-сала, как-кала, пук-кала, вирвала, на ххер!
- он доснимал. Нас близко к актерам не подпускали, только его, он все тела
проверял, чтобы масло хорошо лежало, чтобы
красиво смотрелось, очень профессионально... А нас не подпускали, мы никого не
могли предупредить и сказать ничего не
могли. - Нимотси привычно заплакал, и тихие слезы вдруг страшно исказили его
лицо, мгновенно постаревшее на десять лет. -
Но я его спас. Спас этого мальчика... А даже если бы и смогли сказать - все
равно никого бы не выпустили.
- Тебя же выпустили, - поймала я его и наконец-то перевела дух: все не
правда, не правда, не правда!
- Они свернули производство, и все. Возле их сраных частных владений какието
людишки шарашиться стали, и на рожах у
них было написано, что - Интерпол.
- Так прямо и было написано?
- Нет... Это я потом вроде как узнал. Они всех убили, на всякий случай, для
проформы. И Львовского волчару тоже - туда
ему и дорога, гаду, он Юленьку больше всех мучил... А меня один из охранников
вывел, еще до того, как резня началась, грек,
отличный парень, забыл, как зовут. Я его морфием снабжал, у него мать от рака
умирала, а потом еще оказалось, что старший
брат в Москве учился... Я у него пересидел, не знаю сколько, их допрашивали -
всех, кто охранял, - люди из Интерпола, но онито
ничего не знали, на виллу их не пускали, жили рядом, в маленьком доме, и
звукоизоляция была... Этот грек, забыл, как
зовут, он меня в Румынию отправил, а там из Констанцы в Одессу... Но они все
равно меня достанут, я один все знаю... Я один!
Они меня найдут и убьют...
- Ну, пока не нашли - идем спать. Утро вечера мудренее.
- Ни хера не мудренее, в том-то вся и печаль. А если не найдут... Нет,
найдут, они ловкие ребята! Я и сам скоро сдохну...
Скоро сдохну, я чувствую... Мне кайф нужен, хотя бы два раза в сутки, тогда я
продержусь... Хотя бы два раза... Всего лишь два
раза. Мышь...
- Вставай, ты замерзнешь здесь, голый, на полу...
- Хорошо, хорошо... Но ты тоже иди со мной. Не оставляй меня, ладно? Я к
тебе приехал, у меня больше никого нет, а сам я
быть не могу, не могу... - Он снова затрясся.
- Ну, успокойся! Я здесь, я никуда не делась. Завтра приедет один человек.
И мы решим, что делать.
- Какой на фиг человек? Только ты и я, ты и я!..
- Хорошо, пусть ты и я.
- У тебя есть деньги?
- Если тебе нужно купить наркотик - я не знаю, где его достать, я правда не
знаю...
- Я знаю, но дело не в этом. Нужны баксы - все, что есть. У тебя ведь есть,
да? Мы уедем завтра. Сначала куда-нибудь на
восток, за Урал, подальше... Потом - на Чукотку, оттуда можно свалить в Штаты
через Аляску или остаться в Канаде. Конечно,
остаться в Канаде, там леса, территория зашибись. Хочу подохнуть где-нибудь в
приличном месте.
- Никуда я не поеду. И тебя не пущу. Тебя лечить надо, друг мой Нимотси,
вот бы Иван на тебя посмотрел...
Он снова ударил меня, очень уж легко у него это получалось.
- Дура! Тебя все равно достанут, даже наверняка - если не те, то эти.
- Господи, я-то тут при чем? Писала сценарии на заказ, и все.
- Ага, а потом по этим сценариям людей пачками на тот свет отправляли.
Целку-то из себя не надо строить, не в яслях
"Теремок". Ты что, сможешь доказать, что ничего не знала?
- Кому доказывать? Интерполу из твоего больного воображения? И вообще, - я
страшно устала, я хотела спать, - если ты так
трясся за свою шкуру, то почему не остался в просвещенной Европе, не пошел,
подняв лапки, в какую-нибудь полицию?
- И что бы я сказал? Их убивали, а я смотрел? Смотрел и не жужжал?
- Ну, тогда просто натурализовался бы в какой-нибудь Голландии под личиной
грека-киприота. Там наркотики
легализованы, так что вообще никаких проблем, их даже бесплатно выдают, чтобы
раньше времени не загнулись такие
конченые типы, как ты.
- Конченый тип, конечно... Европа маленькая, вся на ладони,
просматривается, как только что отремонтированная кухня без
мебели... Там не спрятаться. - Он страдал манией преследования. Ясно: целый
букет психических заболеваний, бедный мой
Нимотси, представляю, как бы цинично смеялся Иван. Для Веньки это был бы только
повод для сюжета, не самого лучшего -
маленькая предательница...
- Тогда почему Канада? Отправляйся в Колумбию куда-нибудь, поближе к
джунглям и медельинскому картелю, милое дело.
- Не добраться... Я не доберусь, сдохну. Мне всего ничего осталось.
Мне надоело слушать его бред.
- Ну, если тебе всего ничего осталось - тогда пусть эти твои "они" найдут
тебя, и никакой трагедии, какая разница - месяцем
раньше, месяцем позже.
- Не хочу умирать, не хочу, - заскулил он.
- Что ж ты так цепляешься за жизнь, если не можешь жить? - Я наконец-то
оторвалась от Нимотси и вышла из кухни,
насквозь пропитанная его бредовым отчаянием.
- Я не хочу умирать, потому что там будут они, - бросил мне в спину Нимотси
трезвым спокойным голосом. - Там, куда все
попадают после смерти. Там будут они, все, кого убили. И мне нечего будет
сказать им. Нечего. И вот этого я боюсь больше
всего...
Он пришел в комнату, голый и тихий, лег рядом со мной, прижался ко мне, как
ребенок, - так крепко, так отчаянно крепко,
что я чуть не заплакала.
И почувствовала, что напряжение вдруг отпустило его наконец-то; и, как
бабочка из куколки, вылупился тот, прежний
Нимотси, который целовал меня в аэропорту и которого я никогда не забывала.
- Все хорошо, все хорошо, - шептала я ему.
- Только ты не засыпай, пока я не засну. Я устал быть один, я все время был
один, а теперь больше не хочу, не хочу.
В конце концов он уснул, а я еще долго рассматривала его изможденное лицо в
свете начинающегося утра.
- Пожалуйста, я прошу, пожалуйста, - бессвязно шептал он во сне, а я клала
руку ему на губы, на прохладный восковой лоб -
"все хорошо, все хорошо"...
...Я проснулась с тяжелой головой - и сразу вспомнила кошмар предыдущей
ночи. Слава Богу, сегодня приезжает Венька -
на часах было девять. Значит, скоро она появится, если не вздумает прилететь
самолетом, ей всегда нравились самолеты.
Ей всегда нравились самолеты, я всегда была без ума от порядка, но сейчас в
комнате все было перерыто: вещи, книги,
рукописи были смешаны в диких пропорциях, как коктейли сумасшедшего бармена, всю
жизнь проработавшего на киношную
гонконговскую мафию.
...А все, что осталось от моего друга Нимотси, умиротворенно сидело на
кухне и лакало кофе из жестяной коробки чая. Весь
чай - Господи ты Боже мой, "Выбор императора", бешеные деньги за сто грамм! -
был высыпан на пол. А на плите, в кастрюле,
булькали ингредиенты для кайфа.
- Приветик! - бодро сказал Нимотси. - Кофе хочешь?
Я молчала.
- А кайфу? - Он явно издевался, каждую секунду не прощая мне своей ночной
сумасшедшей слабости. - Скоро поспеет.
- Что за разгром ты учинил?
- Паршивая у тебя квартира. Такую и бросать не жалко.
- Я не собираюсь ее бросать.
- Ты, видно, ничего не поняла из вчерашнего. Кошмар продолжался. Я села
против Нимотси и отпила остывший невкусный
кофе из его жестянки.
- Что ты искал?
- Бабки.
- Нашел?
- Сама знаешь, что не нашел. Так, мелочевка, на две дозы от силы. Здорово
ты их прячешь, где только?
- Я прячу их в банке.
- Банку я что-то не приметил.
- В сберегательном банке.
- Идиотка! Кто же их там держит в этой гребаной стране?
- Я.
- И много?
- На гроб из красного дерева хватит. Тебя тоже упакую в последний путь, не
сомневайся. Благо недолго ждать осталось. -
Нимотси стал раздражать меня.
Он с ненавистью посмотрел на меня.
- Придется тебе все снять. Мы уезжаем. Я грохнула жестянку с кофе об пол,
никакого эффекта, жалкое подобие ночной,
почти трагической, сцены с битьем посуды.
- Ты уезжай, если хочешь, - хоть в Канаду, хоть на острова Зеленого Мыса...
Дам тебе отступного - и попутного ветра в
горбатую спину.
- Это мило И плевать, что столько лет из одного корыта дерьмо хлебали и в
одной кроватке спали, тщедушными тельцами
прижавшись. Нехорошо выходит, а? Ты, моралистка!
Бедный мой Нимотси, спасавший меня от тоски по Ивану, лежавший с ботинками
на диване в квартире на Автозаводской,
отчаянно поцеловавший меня в аэропорту - мне стало нестерпимо стыдно за
непроходящее глухое раздражение к нему.
- Я никуда не поеду, - мягко сказала я, - у меня здесь все: жизнь, куча
работы, счета за телефон... У меня обязательства перед
людьми, которых я люблю. И которые любят меня...
- Что ты говоришь? Которые любят тебя... Сейчас с двух раз угадаю, кто это
любит тебя! Какая-нибудь дешевая
провинциальная срань с юрким пенисом, альфонсишко, который сосет из тебя бабки
на галстуки и любовниц... И играет на
тебе, как Ростропович на виолончели.
- Заткнись!
- Что, правда, правдочка и маленькая правда глаза колют?
- Пошел вон из моей квартиры!
- Не на порно ли денюжки ты ее прикупила? Я больше не могла оставаться с
ним в одном пространстве - еще пять минут, и
мы разругаемся в хлам, я этого не хотела, я действительно была моралисткой,
куцей моралисткой.
Я ушла в комнату, начала бесцельно собирать вещи, разбросанные Нимотси.
- Ну что?! - заорал он из кухни. - Ширяться будем?
- Пошел ты! - заорала я в ответ.
- Как знаешь. А то бы на пару отъехали. В прихожей зазвонил телефон.
- Не бери трубку! - страшно закричал Нимотси.
- Не сходи с ума, - холодно ответила я; это Венька, конечно же, ну, слава
Богу, теперь-то мы быстро разрешим все
проблемы...
На том конце трубки молчали.
- Перезвони, - я дунула, послушала - молчание, - перезвони, тебя не слышно.
Нимотси стоял на пороге кухни, белый как мел.
- Кто это? Кто это звонил?
- Конь в пальто! Сорвалось - вот и все. Я быстро набрала Венькин номер -
короткие гудки. Нимотси заметался по квартире,
многосерийная эпопея продолжилась.
- Это они... Они меня вычислили... Нужно сваливать отсюда... Вот блин, даже
одеться не во что! Что у тебя за хахель - из
труппы лилипутов, что ли?.. Ну, ты и сука, лишила меня кожного покрова!
- Что ты несешь?!
- Какого ляда нужно было шмотки мои стирать, кто тебя просил? В чем теперь
ноги делать?! И рюкзак порвался, вот черт! -
Он схватил свою записную книжку, потрепанные карты, огрызок карандаша.
- Да... - я меланхолично наблюдала за ним, - не всех дурных война забрала.
Успокойся ты... Я тебе "Паркер" подарю.
- Плевал я на твой "Паркер". Ты даже не знаешь, что у меня тут... Что у
меня тут снято!..
Он все еще носился по квартире со своим богатством, когда зазвонил телефон.
На этот раз это действительно была Венька.
- Эй! Ты жива еще, моя старушка?
- Привет! Тут сорвалось...
- Ничего не сорвалось. - В Венькином голосе сквозило скрытое торжество: так
было всегда, когда она складывала заказы к
моим ногам, - так такса виляет хвостом, ожидая от хозяина похвалы за пойманную
лисицу. - Ничего не сорвалось! Наоборот.
Этот респектабельный лох из Горного был в восторге от наших идей... Рожа,
правда, вегетарианская, волосики зализанные, как
у трактирного полового, но... В общем и целом... Что такое "триллер", не знает,
но, когда я объяснила, - возрадовался и
попросил что-то зубодробительное на банковскую тему. У него приятель - банкир,
он-то, самоубийца, и выкладывает деньги. Я
подписала все бумажки, аванс получим в конце недели. Ты рада?
- Рада, - соврала я. Больше всего меня сейчас беспокоила проблема
свалившегося на голову Нимотси. Решить ее одна я была
не в силах, безвольное, бесхребетное существо. - Ты приедешь?
- Куда я денусь? Надо же это отметить. Форма одежды номер пять и выпивка за
счет заведения. Буду через два часа. Кстати,
расскажу тебе одну забавную вещь - ты умрешь! Я ведь хотела лететь самолетом,
никогда еще не летела из Питера в Москву
самолетом... Так вот, меня завернули. Сказали, что паспорт - не мой, вообще
другое лицо, и выгляжу намного старше, - она
помолчала, - лет на двадцать шесть. Вот видишь...
- Лучше бы я выглядела на девятнадцать. - Я все еще боялась этой полной
идентификации, но уже смирилась с ней.
- Мы подумаем об этом, - весело пообещала Венька. - Так форма одежды номер
пять, не забудь.
- Да.
Я повесила трубку.
Нимотси стоял, прислонившись к дверному косяку, и внимательно прислушивался
к разговору, скрестив руки на голой
груди, - теперь он был в Венькиных джинсах, которые едва доставали ему до
середины икры. Но, слава Богу, свой архив он
куда-то пристроил.
- Что, кто-то к нам припрется?
- Да.
- Надо же было так ошибиться! Значит, с мужиками у нашей фригидной самочки
полные кранты и она запрыгала по
девочкам!
- Это не то, что ты думаешь. - Мне не хотелось вступать с ним в дискуссию.
Я отправилась в комнату, за формой одежды номер пять - это была моя первая
серьезная уступка Венькиному скрытому
безумию. Каждый удачно подписанный контракт мы отмечали маленьким фуршетом,
приправленным формой номер пять или
"рабочей лошадкой": комбинезон на голое тело, короткая джинсовая жилетка и
серебряный браслет в виде чередующихся
черепашек разных размеров. Венька сама выбрала одинаковые комбинезоны и
одинаковые жилетки в каком-то навороченном
магазинчике для стареющих хиппи. В придачу ей сунули кассету "Душа черного Перу"
и плохо отпечатанную брошюрку
Блаватской. Блаватской мы застелили мусорное ведро, а кассету слушали иногда под
текилу. Венька любила текилу.
Нимотси продолжал доставать меня.
- Значица, теперь к бабенке приклеилась, а. Мышь? Я молча одевалась.
- Знаешь, я часто о тебе думал раньше, когда был человеком, - лицо у
Нимотси стало вдруг мягким и старым, и мне
захотелось прижать его к себе, - когда был человеком, а не проклятым куском
мяса, который ненавидит себя и боится всех
остальных... Я даже пытался вспомнить твое лицо - фотографию я потерял, вернее -
она пропала. Нашу фотографию, помнишь?
Я пытался вспомнить, но ничего у меня не получилось. Я даже не мог сказать -
красивая ты или нет...
- Некрасивая, некрасивая, - я сжала зубы и перебросила через плечо лямку
комбинезона, - я некрасивая, стареющая пресная
дамочка, которая живет только за счет других людей. Становится ими. Но тобой я
не стану, не надейся!
- И не надо, - он сел на пол, снова обхватил голову руками и застонал, - и
не надо... Я никому не позволил бы жить в этом
аду... Особенно тебе. А потом - как-то - мне приснился сон, и мне показалось,
что он все объяснил... Про сиамского близнеца,
про тебя... Как будто вы родились, сросшиеся затылками - того, второго, я не
разглядел. Ваши родители испугались и рубанули
ножом - прямо по затылкам. И все вышло как нельзя лучше, только в том месте у
вас не росли волосы. У тебя - на затылке, а
того, второго, я так и не разглядел. И вот теперь ты ищешь...
Это было слишком.
Я выбежала из комнаты, схватила сумку и через три минуты была на улице.
Мне было плохо - так плохо мне не было еще со смерти Ивана. Я любила
Нимотси за то, чего он не знал во мне, и
ненавидела за то, что знал. Оставаться с ним дальше было невозможно, дома ловить
нечего, Венька приедет через два часа, нет,
через час сорок минут... Ну, что же ты плачешь, Мышь?
Я попыталась взять себя в руки; она приедет, отважная циничная девчонка,
спящая сразу с двумя, и надает ему по рогам, и
ударит под дых его безумным фантазиям.
А если хоть что-то окажется правдой - хоть что-то из того, о чем бредил
Нимотси?..
Я тряхнула головой - к чертям собачьим, в конце концов, у меня есть Венька,
а у Веньки есть Фарик, а у Фарика есть концы
в милиции и ФСБ. Но сначала его нужно вылечить... Забавно это будет смотреться -
усмиренный Нимотси в обществе Веньки,
которую он наверняка примет за меня, форма номер пять, молодец девчонка,
зацепила все-таки питерского лоха...
"Н-да-а... Я ушла только потому, что больше не могла выносить Нимотси с его
бреднями, а теперь получается, что в этом
есть какая-то скрытая драматургия, что-то вроде милой шутки, розыгрыша, -
забавно будет посмотреть на Нимотси в компании
Веньки, вот и проверим, так ли она похожа на меня, как пытается в этом убедить,
моя девочка-хамелеон... Это даже похоже на
мистику - как будто у тебя теряется нательный крест накануне Рождества, и все
идет наперекосяк..."
Я никогда не теряла нательных крестов, потому что никогда их не носила, я
даже не была ни в чем особенно грешна, если не
считать машинописное подражание де Саду, - у меня бы просто не хватило смелости
даже на грех средней руки...
Так или примерно так я думала, сидя в соседней киношке, на льготном сеансе
для пенсионеров, вполглаза наблюдая за
занюханным американским боевичком: дерьмовое кинцо, вот только главный герой
хорош, чертяга, тебе уж точно что-то
подобное не обломится!
...На обратном пути я купила бутылку текилы и лимон - и обнаружила, что в
моей сумке валяется записная книжка Нимотси
и кассета - нашел куда сунуть, конспиратор дешевый!
Лифт не работал, и, проклиная все на свете, я отправилась пешком на свой
девятый этаж.
...Дверь в квартиру оказалась незапертой, из-за нее страшно хрипел
хулиганствующий Том Вейте - надо же, врубили на
полную катушку, сволочи! Я тихонько толкнула дверь и вошла, то-то смеху будет,
если Нимотси догадается поцеловать Веньку
так же, как меня в аэропорту.
На кухне стояла начатая бутылка венгерского вермута, моего любимого - я
никогда не отличалась изысканным вкусом:
значит, Венька уже пришла.
Я отпила прямо из горлышка и, как была, с бутылкой в руках, направилась к
плотно прикрытой двери в комнату.
За ней было тихо - кроме хрипящего Тома Вейтса - никаких звуков. Я уже была
готова толкнуть ее - а вот и я, голубчики,
познакомились? - когда за ней раздался отчетливый звук разбивающегося оконного
стекла. Он был таким резким и не
правдоподобным, что его вполне можно к финалу песни: Том Вейте любит такие штуки
- женский голос, скрип тормозов за
витриной дешевенького кафе, журчание виски, обязательно проливающегося на
замызганный пластиковый стол в финале; но
ужас положения состоял в том, что ничего такого в этой песне не было.
У меня вдруг подломились колени: мои детки в клетке поссорились и вынесли
оконное стекло.., обколовшийся Нимотси не
удержался на подоконнике, как пьяный Иван семь лет назад... Венька запустила в
него колонкой от музыкального центра
(стулом, ботинком, футляром от машинки)... Происходило что-то не правильное, и,
прежде чем я это поняла, раздался
сдавленный, исполненный отчаяния крик.
И наступила тишина - кассета кончилась.
- Сваливаем, - сказал кто-то за дверью: это был чужой, грубый голос,
никогда прежде не звучавший в моей жизни, -
сваливаем по-быстрому.
Этот голос напрочь менял сюжет.
Всего лишь на несколько секунд я опередила тени, мелькнувшие за дверным
матовым стеклом, - и оказалась в нише, где
висели зимние вещи, пыльные и забытые до зимы. Я спряталась в них вместе с
бутылкой вермута - несчастная, дрожащая от
страха Мышь. Плохо соображая, что делаю, я натянула на себя твидовое пальто
(Господи, как мне нравилось это пальто, на три
размера большее, купленное только для того, чтобы шляться в нем по дешевым
кафешкам поздней осенью и записывать
подслушанные фразы остро отточенным карандашом в стиле Хемингуэя), и оно тут же
предало меня - оборвалось с вешалки с
громким, заполнившим всю квартиру треском.
Я сидела ни жива ни мертва, похороненная под тяжелым твидом, и сквозь щелку
видела измененную до неузнаваемости
моим животным ужасом часть коридора. Свет стал нестерпимо ярким - значит, кто-то
- он или они - открыл дверь и сейчас
будет в коридоре, на расстоянии вытянутой руки, на расстоянии задержанного от
страха дыхания.
...Их было двое - первого я так и не разглядела: обычная футболка, до
тошноты обычные джинсы, кроссовки, правая - с
развязанным шнурком. Второго я запомнила - только потому, что он остановился
возле кухни, когда первый уже почти
покинул квартиру.
- Слушай, - сказал он спокойным голосом, - бутылка!
- Не напился за жизнь?! Какая к черту бутылка?
- На столе в кухне стояла бутылка вермута. А теперь ее нет.
Я зажала рот рукой, чтобы не закричать.
- Нашел время!.. Уходим!
Он все еще не уходил, я видела его тяжелый упрямый профиль с крутым
подбородком боксера-неудачника; перстень на
мизинце, вдруг заполнивший весь коридор, серебряная змея, дутая дешевка, мечта
пригородной шпаны. Небрежное пятно на
темной шелковой рубашке - пот, кровь?..
. - Ну, быстро, мать твою! - торопил первый. - Хочешь все дело провалить?!
Наконец, через секунду, показавшуюся мне вечностью, они исчезли. Дверь за
ними захлопнулась. Я прислушивалась к
звукам вокруг.
В комнате было тихо.
Они уходили через открытый чердак, ясно. В ушах стояли их легкие шаги,
осторожный стук закрываемого люка; Венька
поступила бы точно так же, вдруг пришло мне в голову, - именно туда она послала
бы своих героев, не особо заморачиваясь
сюжетной изысканностью. А перед этим вывела бы из строя лифт... Я отхлебнула
вермута из горлышка - глоток, другой,
третий; терпкая жидкость потекла по подбородку - я пила и не могла остановиться,
пока наконец не почувствовала жар в груди
и легкий шум в голове.
Шатаясь, я поднялась, с трудом высвободилась из пальто и толкнула дверь в
комнату.
...В ней ничего не изменилось - только Нимотси в Венькиных джинсах, нелепо
подогнув ногу, лежал в луже крови посреди
комнаты. Кровь была повсюду - на стенах, на полу, на почему-то разбросанных
рукописях. "Дешевый мелодраматический
эффект", - вдруг отстранение подумала я. Грудь его была вскрыта пулями,
превращена в месиво - так убивают в аффекте. Но в
то же время это были хорошо продуманные выстрелы, каждый из которых мог
оказаться смертельным. Врывавшийся в
разбитое окно летний ветерок ерошил волосы Нимотси, и я вдруг впервые заметила
трещинки и крошечные болячки в уголках
его губ, обыкновенный герпес, вещь не смертельная, но страшно неприятная, что-то
такое у меня было в прошлом году, и,
кажется, осталась мазь... Я ударила себя кулаком по голове - какая мазь.
Господи, вот он лежит перед тобой с вывороченной
грудью, и еще неизвестно, что там, за разбитым окном.
Впрочем, я уже знала, что там, за разбитым окном. Там, внизу, были
сломанные ветки деревьев на уровне шестого этажа и
сломанные ветки кустов на уровне первого этажа, а в самом низу, на земле, лежала
Венька, в комбинезоне и джинсовой
жилетке, форма одежды номер пять. Ее руки были разбросаны, ее волосы были
разбросаны - должно быть, я упала бы точно так
же, вот только сверху никогда бы не выглядела такой красивой...
В оцепенении я смотрела на мертвую Веньку под окнами, я ждала. Я ждала,
пока хоть кто-то обнаружит это выпавшее тело,
но увидела двоих, которые спокойно вышли из соседнего подъезда и направились к
вишневой "девятке". Тот, с перстнем,
неторопливо сел за руль. И только когда они уже уехали, дворовые дети, бездарно
прожигающие каникулы в пыльном
бибиревском дворе, наконец-то известили истошно-радостными воплями о
происшествии все окрестности. Должно быть, это
будет самым ярким впечатлением этого лета, о котором даже можно написать в
сочинении...
Я отпрянула от окна и, непонятно зачем, прикрыла пустые рамы. Я наблюдала
за собой со стороны - все это время я
наблюдала за собой со стороны: бездушная стерва с холодным носом и заледеневшими
руками. Она - это ты. Она - это ты.
Она - это ты. Никто пока не обнаружил подмены, никто пока не обнаружил
ошибки, солнце било прямо в окна, и, должно
быть, мое окно было единственным, в котором не отражался солнечный свет.
Стоп-стоп, почему единственным? Сейчас лето, и окна настежь, попробуй
найди, из которого выпал человек. Но все равно,
времени у меня было немного, ведь обязательно найдется кто-то, кто легко
вычислит траекторию падения и легко вызовет уже
бесполезную "Скорую".
И милицию.
И слава Богу.
Я снова отхлебнула из бутылки. Ничего не слава Богу. Что я смогу объяснить
им? Пересказать путаную историю Нимотси с
кровавым порнографическим синдикатом? (Подумав об этом, я вдруг похолодела и,
чтобы не замерзнуть окончательно, загнала
эту мысль на самое дно души, откуда уже поднимались ей навстречу ужас и .тошнота
- нет, только не сейчас, не сейчас...) И -
если повезет - стать свидетелем и сидеть в раскалившемся от жары кабинете и
вместе с толстым потным милицейским
художником составлять словесный портрет дешевого серебряного перстня со змеей...
Если повезет - а если нет? Если я не смогу толком ничего объяснить, да еще
окажусь замазанной в темную
порнографическую историю. И потом - наркотики - не употребляла, но давала
приют...
Статья за хранение, Фарик бы мне объяснил.
Фарик. Вот оно, вот чего я жду.
Фарик и Марик.
Я подумала о мальчиках, и как только коснулась их, то поняла, что это не
сойдет мне с рук - потерять одну, а потом и
вторую; и в смерти этой второй виновата я, я, стареющая бесцветная дрянь,
отнявшая их девочку, их маленькую...
Я вспомнила Марика - "нет человека, нет проблемы".
Со мной не будет никаких проблем.
Они давно хотели меня убрать, а сейчас появился повод, все искупающий
повод.
Спокойно, спокойно... Документы, чековая книжка (кой черт дернул меня
положить все деньги в банк) - бедный Нимотси, я
так ничего и не успела сделать для него... Я судорожно бросала в рюкзак вещи,
какая глупость, ну зачем тебе Венькина
туалетная вода, и все остальное ни черта не пригодится... Ладно, разберусь
потом.
Я наткнулась на разрозненные страницы одного из своих порносценариев -
странно, мне казалось, что ничего подобного в
моем доме не сохранилось.
Но эту внезапно мелькнувшую мысль я так и не додумала - пустили лифт. Я
набросила на плечи кофту, Венькину летнюю
кофту, вполне нейтральную, не вызывающую подозрений в летний жаркий день.
"Останься, - сказала мне моя обычная трезвая половина, - останься, не сходи
с ума, ты ни при чем, ты не виновата, ничего
они тебе не сделают, пришла и увидела этот кошмар, эту бойню... А сразу не
спустилась... Что ж, состояние прострации вполне
объяснимо... Хотели убить тебя, а убили другую... Но как ты объяснишь, почему
хотели убить тебя?.."
"Зубную щетку, ты забыла зубную щетку", - цинично сказала мне другая
половина, о наличии которой я даже не
подозревала.
И обе половины не понравились мне - так не понравились, что у меня вдруг
отказали ноги: я опустилась по стене, против
Нимотси, близкого друга, обещавшего так много. А там, за окном, на летнем
разлагающем солнце, лежала Венька, обещавшая
так много...
Чтобы не зарыдать, я зажала рот кулаком и очнулась только тогда, когда
почувствовала теплый привкус крови, Такой же был
и у Марика, когда мы целовались, у него были слабые десны. А от слабых десен
нужно пить кору дуба...
Ты сходишь с ума.
Ты сходишь с ума, надень-ка лучше очки, те, которые подарила вам обеим
Венька: просто и со вкусом, от ранних солнечных
морщин - и ни одна сволочь не догадается заглянуть под них...
Двор разорвал надрывный голос неотложки - оперативно они приезжают, чтобы
констатировать смерть, а потом перекусить
бутербродами с ветчиной на свежем воздухе.
Внизу, в колодце подъезда, снова заработал лифт, послышались голоса - и это
вывело меня из оцепенения.
Я взяла набитый впопыхах рюкзак - все мысли потом, потом - ив последний
момент переложила туда же записную книжку
и кассету Нимотси - просто так, как перекладывают страницы засохшими цветами; на
память.
И выскользнула из квартиры.
Через чердак - конечно же, через чердак: даже здесь мне подсказали дорогу -
если ушли они, значит, без помех уйду и я.
Чердачный люк не поддавался, а звук поднимающегося лифта становился все
ближе, как неотвратимое наказание за
малодушие, трусость и предательство.
Спокойно, спокойно - ты никого не предала. Ну, открывайся же!..
Люк наконец открылся, я выскочила на крышу и прикрыла его за собой.
Соседний подъезд был рядом, я спустилась на девятый этаж, потом на восьмой
- и здесь перевела дыхание.
Дура, дура, дура! Но в любом случае - назад дороги не было.
...Во дворе, вокруг мертвой Веньки, уже образовалась толпа. "Скорая" стояла
тут же, спустя минуту приехала еще одна -
видимо, сердобольные граждане звонили с нескольких телефонов.
Люди все прибывали и прибывали, запруживая пятачок перед ареной смерти.
Они-то находились в полной безопасности, как
читатели колонок криминальной хроники, и осознание превосходства этой
безопасности позволяло им переговариваться друг с
другом вальяжным полушепотом.
- Чего тут?
- Да вот, девчонка выбросилась!
- Откуда, откуда?
- А черт его знает... Сейчас менты приедут, разберутся. Вроде как с
девятого этажа...
- А кто такая?
- Да не знаю, не напирайте. Я своего соседа по лестничной клетке не знаю...
- Чо, насмерть?
- Ну!
- Точно, это наша девчонка, из нашего подъезда... Такая вежливая, всегда
здоровалась... Она на девятом этаже живет...
Недавно въехала, в прошлом году... Да говорю вам, из нашего подъезда, из
второго!
- А чего это она?
- Там, говорят, пистолет нашли, рядом с ней валялся...
- Застрелилась, что ли?
- Да из окна выбросилась.
- Если из окна выбросилась - то пистолет зачем?
- Веселая нынче молодежь пошла - одни людей грабят, другие клей нюхают...
Или вот так... Тут в сентябре парень тоже
выбросился, назло жене, ревновал ее очень.
- Что вы говорите?!
- Я сам видел. Он дальнобойщиком работал - только в рейс, как его жена
давай налево и направо ноги задирать.
- Ну, дальнобойщики тоже не святые, на каждом километре шлюх подсаживают...
Одна из "Скорых" уехала. А та, что приехала первой, - осталась. Ее шофер
действительно жевал бутерброд, но не с ветчиной,
а с сыром...
Я, не отрываясь, смотрела на Веньку - там, раскинув руки, лежала я, с
волосами с медным отливом, в комбинезоне и
жилетке. Именно смерть сделала ее так похожей на меня, что мне стало страшно.
Подойти, обнять ее, защитить от всех этих
упивающихся сопричастностью к далекой смерти глаз - уж она-то теперь себя
защитить не сможет.
И Иван не смог себя защитить.
Венька повторила судьбу Ивана, прошла путь Ивана до самого конца - и так же
оставила меня, как он. Меня, жалкую, так и
не выросшую, так ничему и не научившуюся. Уж она-то не оставила бы меня здесь, в
роли трупа неизвестной...
Пора идти, сказала я себе. У меня еще будет время на все, но сейчас пора
идти, уговаривала я себя - и не уходила. Просто не
могла оторваться от этого лежащего на земле тела.
...Я тихонько выбралась из толпы только тогда, когда приехал милицейский
"газик", а следом за ним - "рафик" с унылой
надписью по борту - "Криминалистическая лаборатория".
...Через полтора часа двенадцать тысяч долларов лежало у меня в рюкзаке. Я
сняла все, что у нас было, - общие с Венькой
деньги, заработанные на сценариях и рекламе: она сама настояла на этих общих
деньгах, припугнув меня тем, что отдельный
счет ей, гражданке уже благополучно забытой среднеазиатской республики, не
откроют.
Я сняла все деньги, фальшиво улыбаясь знакомому долговязому клерку, для
него я всегда была преуспевающей
сценаристкой ("Вот, решила прикупить машину по случаю, как вы думаете,
двенадцать тысяч за "Сааб" девяностого года в
отличном состоянии - это не дорого?").
"Дура ты дура", - глаза клерка выдали его с головой, но он все же сказал
учтиво:
- Большая сумма, а вы одни сегодня, без друзей... Вы ведь обычно не одна
приходите... Вот оно, началось - Они на улице. У
приятеля что-то с машиной... Так что "Сааб" в самый раз.
- Ну, удачи вам. И хорошей покупки. Кстати, у меня есть приятель в
автосервисе для иномарок...
- Спасибо, я обязательно воспользуюсь...
- Я оставлю вам телефон.
- Да-да...
Он что-то черкнул на листке бумаги, протянул ее мне. Не глядя, я сунула ее
в карман комбинезона.
- Спасибо.
- Надеюсь, вы еще воспользуетесь услугами нашего банка.
- Непременно, - кисло сказала я.
...Теперь мне нужно было обдумать ситуацию.
Я вперлась в метро, без устали гонявшее составы по кольцу, пристроилась в
углу вагона и закрыла глаза.
"Труба дело. Надо когти рвать, - сказал мне мертвый Иван. - Бабки у тебя
есть, так что надо рвать когти".
"Точно. Через Чукотку на Аляску в собачьей упряжке. Главное - зад не
отморозить", - сказал мне мертвый Нимотси.
"И придатки", - добавила мертвая Венька.
Я уронила голову в колени.
Все, кого я любила, были мертвы. Все до единого.
- Вам плохо? - спросил меня какой-то старичок с задорной бороденкой
академика Павлова. Только теперь я поняла, что
плачу.
- Все в порядке, - не поднимая головы, ответила я.
- Я могу вам чем-нибудь помочь?
- Нет-нет, все в порядке... - Чем ты мне можешь помочь, если даже о н и не
могут мне помочь, если даже они оставили
меня...
Старик вышел на "Белорусской", я поехала дальше по кольцу.
"Успокойся, возьми себя в руки - тебе надо сосредоточиться". Но
сосредоточиться не получилось. Я тупо сидела в уже
обжитом углу вагона и, как четки, перебирала воспоминания о прошедшем годе и
прошедших семи годах; я думала о том,
какой же из сюжетов предложила Венька питерскому лоху, и о том, что на следующей
неделе должны будут состояться
переговоры по поводу очередной рекламы: эту рекламу устроил Веньке уже
раскрученный художник азербайджанец Аликпер,
восточный красавец с мягким голосом и мягким характером.
Ничего этого уже не будет.
Я устала думать обо всем, крепко обняла рюкзак с деньгами и заснула...
...А проснулась оттого, что кто-то тряс меня за плечо:
- Вставай, девушка, царство Божие проспишь! Я испуганно открыла глаза, но
испугаться по-настоящему так и не успела:
рюкзак был со мной, он никуда не пропал.
- Скоро метро закрывается, а ты все спишь. Дома нужно спать, - подмигнула
мне разбитная, плохо накрашенная бабенка в
форменной одежде.
- Да-да, простите... А какая это станция?
- "Комсомольская". А какая тебе нужна?
- Я приехала. Спасибо.
- Шмотки береги! Как только не грабанули, спящую-то!
...Я поднялась наверх, по пустынному эскалатору - и вышла прямо на
Ленинградский вокзал.
Пахло шашлыками, размякшим за день асфальтом, Ириной Аллегровой в каждой
музыкальной точке, сотнями людей,
приезжающих и уезжающих.
Я потолкалась среди ларьков, купила себе сосиску в тесте, дешевенький
плейер, батарейки и кассету к нему: гнуснейшее
техно, значения которого я никогда не понимала. Идиотская музыка взорвала
голову, вышибла все мысли и помогла
сосредоточиться на одной.
"Что делать этой ночью".
Наверняка они уже поняли, что к чему, связали концы и разослали оперативки
по вокзалам. Наверняка все было не так, я
бездумно шла за придуманным Венькой криминальным миром. Но даже если все не так
- куда ты поедешь?
И тогда я вспомнила о Гуле.
Гуля была моей однокурсницей по ВГИКу, единственной нормальной бабой среди
сумасшедшей вгиковской тусовки. Сразу
после института она выскочила замуж за преуспевающего торговца экзотическими
фруктами и осела в Химках.
Потом был преуспевающий коммерческий директор банка, преуспевающий агент по
недвижимости - целая цепочка,
заканчивающаяся преуспевающим сочинителем книжонок в стиле "русское фэнтэзи",
которого Гуля зацепила в начале осени,
когда мы виделись последний раз.
От каждого своего мужа Гуля непременно рожала ребенка и непременно
мальчика. Меня всегда удивляла ее власть над
мужчинами, я никак не могла понять ее природу - и только прошлой осенью поняла.
Гуля была на последнем месяце беременности и так чертовски хороша, что от
нее невозможно было оторвать глаз -
внутренний свет, исходивший от нее, слепил, сбивал с ног, зачаровывал. Всех
новых мужей она находила именно на последних
сроках беременности. Они шли за ней, как крысы за дудочкой Крысолова, готовы
были усыновить всех ее предыдущих детей и
наплодить новых - своих собственных, таких же красивых, как и их мать.
Когда мальчики появлялись на свет. Гуля сразу же теряла к ним интерес и с
ней самой происходила удивительная
метаморфоза: она становилась обычной, ничем не примечательной
среднестатистической домохозяйкой. И тогда невольно
обманутые мужья, получившие дешевый страз вместо бриллианта - а именно так им
казалось, - начинали исчезать из дома:
сначала на время, а потом насовсем. Несколько месяцев Гуля жила одна, окруженная
детьми и няньками, которых нанимали
для своих детей совестливые бывшие партнеры, - настоящая пчелиная матка, уже
вынашивающая новую жизнь и царствующая
в своем улье.
Ее интересовал только неродившийся ребенок, только с ним она разговаривала
- и в этих разговорах была блистательна,
остроумна, ненавязчива и весела: она обучала плод, уютно устроившийся у нее в
животе, всем премудростям жизни, была
афористична, как Бернард Шоу, и в меру цинична, как Бэтт Дэвис на излете
карьеры. Я с трудом подавляла в себе желание тут
же открыть блокнот и записать те легкие, изящно отточенные фразы, которые
растворялись в воздухе, оставляя после себя
легкое, покалывающее кончики пальцев тепло.
Язычница Гуля, несущая в себе дремлющий генетический код прародительницы,
ненавидела цивилизацию во всех
проявлениях, а также ее производные - телевизор, телефон и печатные издания всех
мастей. Скрепя сердце она смирилась
только с пылесосом, миксером и стиральной машиной "Ардо", полный автомат.
Гуля. Ну конечно же. Гуля.
Я взяла билет на электричку до Химок и уже через час была у нее.
Гуля не удивилась моему позднему визиту, молча взяла у меня из рук пакеты с
фруктами и сластями.
- Вот и гости, в жопе гвозди, - пропела она, высыпая фрукты в огромную
корзину, где и без того уже лежала партия бананов,
рассчитанная по меньшей мере на взвод. - То-то у меня сегодня весь день вилки
падали. Так и подумала - то ли баба, то ли
гомосексуалист.
- А при чем здесь гомосексуалист?
- Да ходит тут один пед тишайший, страховой агент... Душный до
невозможности: все уже застраховала - и имущество, и
квартиру, и машину, которую мне Павлик оставил. Ты-то Павлика помнишь? Я в упор
не помнила Павлика.
- Ну, кафешка у которого на Речном вокзале. Четвертый, Димка, от него.
- Слушай, я даже не знала, что ты машину водишь. - Больше всего мне
хотелось сейчас остаться одной и перевести дыхание,
но светскую беседу поддерживать было необходимо.
- Да не вожу я, этого еще не хватало! Кто-нибудь из мальчишек подрастет -
возьмут, не пропадет. Сейчас Димкина нянька
на ней гоняет, идиотка несусветная, но душевная старуха...
- А где мальчишки?
- На даче. Отправила их на лето кислородом заправляться. Здесь рядом, в
Куркине.
- А ты?
- А я вот жду. Четвертый месяц уже маленькому. Четвертый месяц, время
цветения еще не пришло - Гуля была сдержанна и
неопасна для мужчин.
- А ты все корячишься, все пишешь?
- Все пишу, что мне сделается, - спокойным голосом сказала я, и на секунду
мне показалось, что ничего не произошло.
Мы просидели до двух часов ночи, все втроем: Гуля, я и малыш в животе; он
тоже участвовал в беседе, во всяком случае, к
нему она обращалась гораздо чаще, чем ко мне.
Время тянулось бесконечно долго, большую часть его Гуля издевалась над
папочкой малыша, преуспевающим сочинителем.
Из всего сказанного я поняла, что сочинитель ушел навсегда.
- И слава Богу, - философски заметила Гуля, - баба с возу - кобыле легче,
задрал геморроем своим и пищей вегетарианской...
А я - ты же знаешь - совсем наоборот, фарш сырой люблю, грешна...
Она постелила мне в комнате старших детей, набитой огромными мягкими
игрушками и разорванными книгами.
Наконец-то я осталась одна.
Теперь можно было разобрать рюкзак и собственные мысли - отступать было
некуда. Сегодня начинается совсем другая
жизнь, не похожая на вчерашнее утро.
Еще вчера Венька ехала в "Красной стреле" и была жива, еще вчера Нимотси
искал уходящие под кожу вены, но все-таки
был жив. "Но мамочка и папочка уснули вечерком, а Танечка и Ванечка в Африку
бегом", - машинально прочла я на
исчерканной фломастерами странице книги, валявшейся на полу.
Да, именно так. В Африку бегом.
Ничего другого не остается. Или остается?
Если поискать, то у Гулиных детей наверняка можно найти альбомы с чистыми
страницами и прикинуть какую-то схему.
Как только я решила довериться бумаге, все стало на свои места и я сразу
успокоилась - бумага никогда меня не подводила.
И многие вопросы решались сами собой. Это касалось сценариев, но, возможно,
поможет мне сейчас. Нужно только выстроить
несколько сюжетных линий - мою, Веньки и Нимотси.
Было еще одно серьезное ответвление, связанное с увиденными мною в квартире
людьми, но просчитать его с наскока было
невозможно, да и на сегодняшнюю ночь не нужно.
Не нужно. А может, и вообще ничего не нужно? На меня навалилась апатия -
так было всегда, когда нужно было принимать
хоть какое-то, мало-мальски серьезное решение.
И впервые в жизни я этой апатии воспротивилась, крепко тряхнула головой -
хватит, карапузики, кончились танцы!..
Я нашла альбом с уморительным слоненком на обложке - в Африку бегом, в
Африку бегом, - достала ручку и на чистой
странице вывела каллиграфическим почерком засидевшейся в девицах библиотекарши -
"НИМОТСИ". Потом подумала
секунду и провела стрелку - "МЫШЬ". Дальше дело не пошло - в моем бедном мозгу
всплыла утренняя картина: Нимотси в
луже крови и Венька с раскинутыми руками.
Чтобы избавиться от наваждения, я тихонько замычала нечто похожее на
начальные такты "Интернационала", в том месте,
где "никто не даст нам избавленья" - и прямо под своим именем, написала
"ВЕНЬКА".
А потом обвела полученную конфигурацию кружком Венька и Мышь стояли одним
персонажем - Шерочка с Машерочкой,
Маша и Даша Кривошляповы, самые легендарные советско-сиамские близнецы, Тянитолкай.
Эти двое, кто бы они ни были,
приняли ее за меня... Наверное, и Нимотси, прежде чем получить пули в грудь,
тоже принял ее за меня, а она не стала его
разочаровывать, это было частью ее игры, частью жизни, которой она жила после
встречи со мной. Нет, это все чушь, детский
лепет на лужайке, тем двоим было простительно принять ее за меня - но мой старый
дружок, спавший со мной в одной
постели, он-то вряд ли мог спутать нас, разве что совсем обдолбался своим
кайфом... Я вдруг ощутила жгучее желание
оказаться там за несколько секунд до развязки.
Возможно, им нужен был только Нимотси, Венька оказалась просто
свидетельницей, чей ключ не вовремя повернулся в
замке, - вот это уже было ближе к истине, и я немножко успокоилась - если вообще
можно было успокоиться в моей ситуации.
Но тогда - если им был нужен несчастный наркоман, - тогда вся его путаная
история оказывалась правдой Я сжала виски.
Черт, черт, черт, если это правда - значит, за этим стоят довольно
серьезные люди, и трудно поверить, что они выпустили его
- сначала с этой адской съемочной площадки, а потом вообще из страны. Трудно
поверить, что вконец исколотый недотепа
обвел их вокруг пальца - вот так, за здорово живешь. Вначале это действительно
было случайностью - то, что он выжил и
вовремя убрался со сцены, но потом? Вряд ли они отслеживали его от Греции до
Москвы, много чести... "Он меня в Румынию
отправил, а там из Констанцы в Одессу", - вспомнила я слова Нимотси. Скорее
всего там они потеряли его, а здесь нашли.
Но как?
Мне не хватало информации, мне катастрофически не хватало информации - и
тогда я вспомнила о блокноте Нимотси.
Но когда я открыла его, дрожа от нетерпения, то поняла, что прочесть его с
лету - дохлый номер. Нимотси никогда не
отличался хорошим почерком, а героин и психологический стресс доконали его:
буквы и строчки налезали друг на друга,
заваливались вбок, принимали чудовищные конфигурации. Для того чтобы разобрать
хотя бы страницу, потребуется не один
день А этих дней у меня в запасе не было.
Итак, Нимотси влип в историю, в которой убивали людей, и делали это с
размахом, и вкладывали в это большие деньги. Он
оказался ненужным и, возможно, единственным свидетелем, и поэтому его убрали.
Я попыталась поставить себя на место этих людей - такую ли сильную
опасность представлял Нимотси? Он был
законченным наркоманом, ясно, и вряд ли его словам можно было доверять: с таким
же успехом можно доверять горячечному
бреду. Он был не опасен сам по себе, но... Но вполне мог стать опасным как звено
в цепи, как штрих в уже сложившейся
картине - недаром он говорил, что их туманной деятельностью заинтересовался
Интерпол.
Я представила Нимотси - маленького, жалкого, зажатого жерновами двух какихто
очень серьезных сообществ: можно было
прожить десяток жизней, а таких, как мою, - и сотню - и никогда с этим не
столкнуться...
Но он все-таки добрался до Москвы и сразу же отправился ко мне. Он никуда
больше не заезжал - и даже удивительно, что
грязного и явно обколотого человека не остановил ни один из нарядов милиции,
постоянно околачивающихся возле метро. Он
никому не звонил, да и звонить особенно было некому.
Стоп. Стоп-стоп.
Если ты думаешь, что им не было смысла вести его все это время - а это
похоже на правду, значит, они как-то пронюхали,
что он всплыл в Москве... Его засветили. А может, он засветился сам?
От напряжения я сжала виски. Утром я проснулась позже его, а потом вообще
ушла на два часа. Значит, что-то произошло
за эти два часа. Или раньше?
Я снова открыла блокнот Нимотси - в самом конце его была телефонная книжка
с номерами, почти пустая. А почти все
имена, которые там были, ничего не говорили мне - очень мало московских, в
основном алма-атинские и семипалатинские;
несколько душанбинских (Нимотси был из Душанбе). Было еще пару записей чужим
почерком, из которых я поняла только
"Греция" и "Афины", - видимо, спасший его сентиментальный грек все-таки
существовал. Еще несколько интернациональных
адресов - румынских, польских и югославских; все имена - девичьи. Я улыбнулась -
решил-таки приударить на старости лет...
И увидела мой собственный новый телефон и новый адрес, записанный наспех -
видимо, вчера, у профессорской вдовы. Он
был написан огрызком карандаша, тем самым, с которым вчера вечером носился
Нимотси.
Я перевернула еще несколько страниц и вдруг наткнулась на еще один бледный
след карандаша. Только две записи в книжке
были сделаны карандашом - мой телефон и эта: "кинотеатр "Форум", 5 часов,
красный "Форд". Это было написано на телефоне
Володьки Туманова. Но и без этого я знала, что Володька живет где-то на
Колхозной.
Запись сделана вчера или сегодня, никаких сомнений. Значит, он назначил
встречу, вот только состоялась она или только
должна была состояться? Вряд ли, приехав в Москву, он объявился бы у Туманова -
они никогда не были друзьями, а если еще
и вспомнить, что он вчера говорил о Володьке... Теперь-то мне стали ясны
невнятные угрозы Нимотси "этой шестерке, этому
гаду" - сотрясая воздух в комнате, он обещал достать Туманова и потребовать
отступных. Обычная словесная пурга, которой я
не придала значения. Значит, он действительно решил мелко шантажировать
добродушного Володьку, значит, он не надеялся
на меня, мой бедный запуганный друг...
На секунду мне стало обидно - эх ты, дурашка, неужели ты мог подумать, что
я оставлю тебя?..
А я оставила.
Слезы снова полились у меня из глаз, но теперь к ним добавилось еще и
чувство злости - совершенно необязательно было
говорить Володьке, что остановился у меня...
"Сам виноват!" - громко сказала я.
И тут же устыдилась нелепости своего предложения. Если убийства как-то
связаны с этим звонком Туманову... Нет, это
полная ерунда, ты совсем зарапортовалась - желеобразный Володька был редким
кретином, полным раздолбаем, но уж никак
не крестным отцом. В конце концов, смерть Нимотси и телефонный звонок Туманову
могут быть вообще не связаны, и скорее
всего не связаны - эта запись вообще могла не относиться к Володьке, страница
была выбрана наугад. И с другой стороны, если
за всем этим стоял он, то почему было не пристрелить Нимотси в красном "Форде"
(прелестная, должно быть, вещь!), а
посылать людей на окраину, в Бибирево? Но Нимотси был мертв, и мне не у кого
было спросить, к чему действительно
относится эта запись.
Ясным было только одно - его убили как свидетеля. И Веньку - как свидетеля
свидетеля. Вот только - просто так или вместо
меня?
Я подумала об этом вскользь, а потом задержалась на этой мысли и
похолодела.
Пока Нимотси не приехал в Москву, я была невостребованным персонажем, я
была неопасна. Но он приехал, и вполне
логично было предположить, что обо всем рассказал мне или показал (я вспомнила о
кассете, которая лежала у меня в
рюкзаке). В конце концов, именно я написала несколько сценариев...
Ну и что? Написала и написала. Но в этой ситуации убрать тебя вполне могли
не только как случайную свидетельницу, но и
как сообщницу Нимотси. Возможно, в этой кассете есть что-то такое, чего они
боятся. А возможно - и нет. Возможно, они
даже не подозревают о существовании кассеты. А если подозревают?
У меня жутко болела голова - эти игры были не по мне, ясно. Быть сообщницей
Нимотси меня совсем не грело, я предпочла
бы умереть случайной свидетельницей, с которой все взятки гладки. Но ты-то уже
умерла, и странно, что тебя не пристрелили,
а выбросили в окно...
Действительно, странно. Что-то мучило меня, и теперь наконец я поняла -
что. В Нимотси разрядили, должно быть, целую
обойму, хотя одного выстрела профессионала было бы достаточно. А то, что
работали профессионалы, я не сомневалась - уж
слишком подготовленными они были, уж слишком бесшумно выходили через крышу, и
даже всегда задраенный чердачный
люк оказался открытым, и лифт перестал ходить именно во время убийства, хотя до
этого целый месяц работал исправно. Они
убили его выстрелами из пистолета, наплевав на контрольный выстрел в голову, а
Веньку выбросили из окна, хотя с тем же
успехом могли убить тоже; во всяком случае, шуму бы было гораздо меньше, а
выталкивая тело, которое будет найдено тотчас
же, они здорово рисковали.
Риск - благородное дело. И с пистолетом ничего, сукины вы дети... При чем
здесь пистолет, откуда он всплыл? И откуда я
знаю, что это именно пистолет? И почти тотчас же вспомнила - кто-то в толпе
сказал:
"И пистолет рядом с ней".
Вот и все.
В задумчивости я нарисовала мужской профиль и присобачила к нему козырек, а
к козырьку - тулью. А на тулью водрузила
кокарду нашей доблестной милиции. Но полковник Зорин, он же дослужившийся до
генерала Шарапов, получился у меня
неважнец.
Я перевернулась на спину - ее покалывал жесткий ворс ковра - и закинула
руки за голову. Ну, с товарищем Шараповым, он
же полковник Зорин, проблем не будет вообще, для них картина предельно ясна:
двое любовничков-маргиналов, а-ля Ромео и
Джульетта, Лейла и Меджнун, Бонни и Клайд, страшно поцапались с утра пораньше -
уж неизвестно по какой причине, - она
его пристрелила, а потом сама выбросилась из окна... Очень правдоподобно,
включая наркотики и филиал химической
лаборатории, который Нимотси устроил на моей девственной кухне всего лишь за
ночь. А если прибавить сюда полностью
уничтоженную посуду...
Именно так подумали бы унылые типы из районного отделения милиции, у них и
без дешевой бытовухи забот полно. А
подумав, закрыли дело.
И никаких проблем. Так что со стороны районного отделения я в полной
безопасности.
"Ни фига не в безопасности, - вылез вдруг Иван, - свеженькая, выбросившаяся
с девятого этажа покойница встала,
отряхнулась и отправилась в банк получать денежки. Сняла всю сумму и глазом не
моргнула, хотя имела право только на
половину".
"Не думаю, что какой-нибудь занюханный следователишка, обремененный тремя
детьми и маленькой зарплатой, может
даже представить себе, что у меня есть счет в банке", - огрызнулась я.
"Он-то нет, а вот журналист Фарик, с которым вы неоднократно катались в
этот банк, - наверняка, - не унимался Иван. - Он
сразу прощелкает, что мертвая ты - это вовсе не ты. А уж у твоей ненормальной
подруги этот Фарик наверняка исследовал
каждый сантиметр тела..."
"Давай-ка без пошлостей", - поморщилась я.
"Если без пошлостей - то как раз сейчас он наверняка не спит и голову
ломает - зачем ты это сделала? Может, из-за
двенадцати тысяч? Но в любом случае - тебе каюк".
"Точно-точно, это как два пальца об асфальт, - встрял Нимотси. - И получишь
ты пулю в плоскую грудь от этого отморозка,
как его-то бишь зовут... Марик, что ли?.. Сомнительное имя. А пуля - вещь
неприятная, уж поверь моему жизненному опыту.
И они тебя достанут, ангелы мщения легко это делают. Достанут из-под земли и
порешат".
"Не хотелось бы тебя огорчать, но вполне может быть", - грустно сказала
Венька.
"Но я же ни в чем не виновата", - попробовала оправдаться я.
"Что ж не осталась? Кто побежал - тот и виноват, - пожурил меня Иван. - Но
если уж побежала, то беги дальше, пока хватит
сил".
"Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать!" - не к месту пропел Нимотси.
"Заткнитесь, умники", - мысленно ругнулась я, перевернула страницу альбома
и разграфила ее на три равные части.
В первой поставила знак, означавший вполне невинные случайные связи, но в
моем случае - людей, которые убили
Нимотси.
Во второй продублировала изображение так понравившейся мне милицейской
фуражки.
В третьей просто написала ФАРИК и МАРИК.
И спустя некоторое время страница выглядела так:
Итак, я обвиняюсь сразу по трем статьям, тремя разными творческими
коллективами. Апеллировать было не к кому, разве
что к полумифическому Интерполу, если Нимотси не соврал. Но и ему нужна была не
я, а какие-то доказательства, которых у
меня не было.
Натасканная Венькой и тертым калачом криминальным журналистом Фариком, я
преодолела малодушное сопротивление и
выбрала наихудшие варианты во всех трех позициях, - и только потом подвела
черту. Финал моих размышлений выглядел
скупо и составил только два слова: "Делай ноги".
Я перевела дух - теперь хоть что-то прояснилось. И когда я решила, что
делать, стал вопрос - как это делать. У меня не было
даже заграничного паспорта, а светиться сейчас и оформлять его было чистым
безумием. Должно быть, существовали еще и
нелегальные пути, которые вполне могли настежь открыться с моими двенадцатью
тысячами долларов, но беда моя состояла в
том, что я всегда была законопослушна и, даже за квартиру платила исправно.
"Законопослушна-то законопослушна, - поддел меня Иван, - а задница того и
гляди загорится. Делай нелегальный паспорт и
дуй до горы".
"Во-во, я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, - вклинился Нимотси, - а
бьют, между прочим, не по паспорту, а по роже, во
всяком случае, эти два ташкентских брата-акробата".
Это было дельное замечание, но я пропустила его мимо ушей. Идея с
нелегальным паспортом показалась мне симпатичной,
но совершенно ко мне неприменимой. Каналы добывания подобного рода документов
были мне неясны и знакомы только по
французским полицейским драмам, которыми одно время увлекался Нимотси.
И тут я вспомнила об Алене Гончаровой, надменной преуспевающей суке из
Питера с богатым лесбийским прошлым. Сама
по себе Алена была любопытна только нестандартной сексуальной ориентацией, а вот
ее родители вполне могли представлять
для меня интерес. Ее мать заведовала паспортным столом, а отец занимал высокий
пост в питерской таможне.
Можно было уехать в Питер и...
"И что? - ухмыльнулся Иван. - Вываливать на голову честной трудящейся
лесбиянки свою криминальную историю с двумя
свежими трупами вместо соуса? Очень интересно было бы посмотреть на ее реакцию".
"А также на реакцию се высокопоставленных папиков, - добавил Нимотси, - так
они и бросятся из-за неизвестной им
занюханной Мыши рисковать своей карьерой и положением".
Н-да, не в бровь, а в глаз. На этом варианте можно было заранее ставить
крест.
"Вот если бы это была я, - всплыла вдруг Венька, - уж я бы нашла, чем ее
пронять!"
И чем же?
"Обольстила бы эту твою Алену, влюбила бы в себя. За неделю бы управилась.
У таких людей любовь сразу и навсегда, до
первых ног, которые длиннее, и лучше держать их на коротком поводке... Но не
суть. Так вот, влюбила бы в себя, а потом
подала бы какую-нибудь историю, да позабористее. Чувство опасности и
экстремальная ситуация сближают влюбленных. Она
бы для меня в лепешку разбилась".
Так то для тебя.
Я прожила с Аленой в одном блоке уйму лет, и ей даже в голову не пришло
положить на меня глаз. Не в ее вкусе, без
изюминки, здорового цинизма и авантюрной жилки, полная преснятина.
"Вот если бы тебе измениться, - вздохнула Венька, - хотя бы чуть-чуть Стать
другой..."
"И каким образом? - непотребно заржал Нимотси. - Кожу, что ли, перетянуть с
задницы на рожу? Может, посвежеешь и не
будешь такой законченной идиоткой".
"Хорошая идея, - вдруг прорезался Иван, - и не только для этого конкретного
случая. Действительно, хорошая идея. Для
всех ты исчезнешь в своем прежнем качестве, а пройдет время, и всплывешь, как
Борман в Аргентине, натурализуешься в
Богом забытом сеттльменте, но уже под другой личиной. Годится такой вариант?"
Это не вариант. Если ты имеешь в виду пластическую операцию...
"Фи, как грубо, - поморщился Иван, - я бы остановился на термине "легкая
корректировка лица".
И что - прикажешь записываться на прием в Институт красоты и там
подвергаться мучениям на глазах у всего доблестного
ГУВД? Фильмам с подобными героями и сюжетными закидонами присваивают обычно
категорию "Б", не выше.
"Зачем же Институт красоты, - вдруг сказала я себе, идя на поводу у своих
мертвых друзей, как в былые времена. - Зачем -
когда есть Лева Лейкинд? Мысль не такая абсурдная, как кажется на первый взгляд,
- почему бы к нему не подкатиться?"
Лева Лейкинд был одним из Гулиных мужей и, кажется, неплохим пластическим
хирургам. Этот совершенно не
правильный московский еврей гекалитрами дул чистейший медицинский спирт, тащился
только от "Лэд Зеппелина" и
принципиально женился не на соплеменницах, а на самых отъявленных, самых отпетых
"шик-сах". В его обширной коллекции,
кроме татарки Гули, были еще кореянка Соня, казашка Айгуль и мулатка, имя
которой я напрочь забыла.
В Москве Лева был один как перст - часть его родни осела в Израиле, часть -
в Америке, где-то под Чикаго. Несколько раз
мы выпивали с ним в разных компаниях - уже после того, как он сбежал от Гули,
оставив ей мальчика по имени Ленчик.
Я чем-то нравилась ему, он даже пару раз подвез меня в Бибирево и даже дал
уговорить себя на кофе.
Но дальше кофе дело не пошло. И когда в следующий (и последний) раз я
оказалась на попойке в его запущенной квартире
на проспекте Вернадского, суть его интереса ко мне всплыла сама собой.
Он, как всегда, исподтишка наблюдал за мной целый вечер, а потом сказал:
"Все-таки ты мне нравишься, мать".
Я не могла с легким сердцем сказать того же - Лева был не в моем вкусе:
чудовищно густая копна черных проволочных
волос, синий от щетины, всегда наспех выбритый подбородок, слишком тонкие
немужские пальцы и горбатый нос, Эверестом
возвышающийся над всей остальной плоскостью лица.
Но, в конце концов, не так уж часто я слышала в своей жизни "ты мне
нравишься". И ради одного этого была готова
переспать с ним на той же продавленной кушетке, на которой мы угнездились вместе
с водкой.
Но следующая тирада не оставила во мне никаких сомнений:
- Знаешь, я бы поработал с твоим лицом, и отдаю на отсечение свои
несчастные гениталии - нам обязательно удалось бы чтото
проявить.
- Да? - глупо сказала я.
- Никаких сомнений! Это как кусок камня, в котором определенно что-то
есть... Или как кусок глины, который нужно
размять. Роден был бы счастлив, не говоря уже о Микеланджело.
- Это ты-то Микеланджело? - сглотнув обиду, усомнилась я.
- В некотором роде. Профессия обязывает. Так сказать, професьон де фуа.
- Тогда, может быть, начнешь с себя?
- Сапожник без сапог, ты же знаешь. И потом, женщинам нравится этот
вопиющий семитский вариант внешности.
- Не могу быть с ними солидарной.
- А я и не настаиваю.
Мы чокнулись, допили водку, закусили ее маринованным чесноком, водившемся в
доме Левы в угрожающих количествах, и
расстались навсегда.
...Обо всем этом я вспомнила сейчас, сидя на ковре в комнате Гулиных
старших детей.
И подумала - почему нет? Деньги у меня были, а другого выхода не было. И
как только это решение пришло, я сразу
почувствовала, что смертельно хочу спать. В конце концов, я заслужила это. Хотя
бы потому, что осталась жива.
...Я проснулась очень поздно и сначала долго не могла понять, где я
нахожусь. Прямо в лицо мне смотрела жизнерадостная
зеленая сороконожка из плюща, а бок подпирал видавший виды Санта-Клаус с лицом
грузчика из овощного магазина. Я
положила руку ему на голову, и тотчас же в носу у него замигала лампочка и из
чрева исторглась громкая мелодия
рождественской песенки "Джингл беллз". Я не знала, как заткнуть Санта-Клауса, и
под незатейливый мотивчик с ужасом
вспомнила события предыдущего дня и бессонную полубезумную ночь.
На полу все еще валялись листки из альбома со следами моих размышлений. И
даже сейчас они показались мне смешными,
следовательно, какое-то рациональное зерно в них было.
И тут раздался требовательный звонок в дверь, эхом прокатившийся по пустой
квартире. Я слышала, как Гуля открывает
дверь и с кем-то полушепотом говорит. Исписанные бумажки, валявшиеся на полу,
лезли мне в глаза, но я даже не могла
пошевелиться, чтобы собрать их. Обливаясь потом, я накрылась одеялом с головой
и, оцепенев, ждала, когда наконец они
откроют дверь и войдут в комнату.
Ну все. Вот и сказочке конец, а кто слушал - молодец, Конечно же, они нашли
мои старые записные книжки - да мало ли,
чего они там нашли... И вычислили людей, к которым я могу податься - их не так
уж много этих людей... Нужно же было быть
такой дурой, чтобы остаться здесь... И хорошо, если это доблестная милиция. А
если нет?
Я зажала зубами уголок подушки, чтобы не закричать.
Ладно, чего ждете, пора и честь знать.
Но секунды складывались в минуты, а никто не входил. Просто ждать дальше
было невозможно.
Я быстро оделась и отправилась на кухню, никого так и не встретив по
дороге.
Гуля сидела в кресле-качалке и читала Кортасара.
- Хорошая вещь, - облизывая пересохшие губы, выдавала из себя я, - доброе
утро.
- Прелестная, - не поднимая головы, ответила Гуля, - особенно "Игра в
классики".
- Да нет, я о кресле. В нем можно спокойно умереть. Сколько стоит?
- Не знаю. Это Кал Калыч привез, наш банановый король. Как спала?
- Божественно, - честно призналась я, - а кто приходил?
Независимей, независимей нужно задавать такие вопросы. Наука тебе на
будущее.
- Да нянька за деньгами заезжала. Говорит, кончились у них. Сама, должно
быть, их и профукала в преферанс.
- И дала?
- Дала, а что делать. Сообрази чего-нибудь пожрать, если хочешь. Мы уже
позавтракали.
"Мы" относилось к ней и малышу.
Есть мне не хотелось, я согрела себе чаю и, обжигаясь, быстро выпила его.
- Неважно ты выглядишь при свете дня, - заметила честная Гуля.
- Не всем же на подиумах блистать. Как твои мужья-то поживают? - Впрямую
спросить о Леве я не решилась.
- Пес их знает. Деньги исправно подгоняют и не докучают лишний раз. Это
самое главное.
- Забавные у вас отношения... Особенно этот мне нравился. Лева, кажется...
Он-то как?
- Лейкинд, что ли? Живет, что ему сделается. Вот в прошлый раз
фаршированную щуку притаранил. Я ее нянькам скормила.
Он в Штаты собирается на ПМЖ. Вроде работу ему предлагают. Может, уехал уже. Он
ведь у нас такой - жидочек смирный, не
худой, не жирный.
Я с трудом подавила возглас разочарования. Так все относительно хорошо
просчитать и так бездарно провалиться. Но,
может быть, я еще успею. Может быть...
- Никого из наших не видишь? - Мне нужно было уезжать, но уехать вот так,
сразу, мне показалось невежливым.
- Да кого я здесь на хуторе увижу? Разве что ты заедешь на ночь глядя. И то
наверняка случайно в наших пенатах оказалась.
Хотя заезжал тут осенью этот... Туманов, что ли... Володька. Сняться мне
предлагал для обложки какого-то его сумасшедшего
журнала. В обнаженном виде. И это на девятом-то месяце.
- А ты?
- Да послала его. Чаем напоила и послала, хоть он и упирался рогами,
говорил, что снимок будет потрясающий, а-ля Деми
Мур. А машина у него шикарная.
- Красный "Форд"? - машинально сказала я.
- Ну, насчет "Форда" не знаю, но красная - точно. Цвет боя быков, солидная
штучка.
Значит, запись в телефонной книжке Нимотси действительно касалась встречи с
Тумановым, но сейчас мне не хотелось с
этим разбираться. Как бы невзначай я повернула голову и посмотрела на часы,
висящие над плитой. Часы были забавные,
циферблат расписан под Гжель - и мне на секунду захотелось иметь в кухне такие
же. Славно они будут смотреться под
деревянной полкой с .
Я тут же одернула себя - какая полка, какие часы? У тебя теперь и кухни-то
нет. И неизвестно, когда появится. И появится
ли вообще...
- Твои часы правильно идут?
- Правильно, что им сделается. Симпатичная вещичка, да? У меня еще к ним
набор тарелок есть и копилка. Валик привез,
наш банкир, наш рождественский вклад.
- Начало первого! Мне пора, Гулька. У меня встреча в два, в Доме кино.
- Ну, давай. - Гуля не выразила по поводу моего отъезда ни сожаления, ни
радости. - Заезжай, если вдруг поблизости от
нашей глуши окажешься. Я понимаю - целенаправленно ехать - много чести
однокурснице твоей Гузель. Но если рожать
надумаешь - тогда уж непременно - у нас тут колясок и одежки на батальон, ну и
прочих сопутствующих товаров. Лучше
двойню.
- Насчет двойни я подумаю. И обязательно как-нибудь заеду. - Я даже не
знала, увижу ли я Гулю еще когда-нибудь.
Мы церемонно расцеловались, я забрала вещи и уехала.
До вечера я околачивалась по Москве, пугаясь любого появления в зоне
видимости людей в форме. Иногда мне казалось,
что за мной кто-то следит, и тогда я понимала фатальную манию преследования,
которой был заражен Нимотси... Детский
страх был смешон, но справиться с собой я не могла.
Если так и дальше пойдет, то ты умрешь от разрыва сердца из-за какогонибудь
пустяка, как волнистый попугайчик.
...К вечеру я наконец добралась до проспекта Вернадского.
Я прекрасно помнила дом и квартиру Лейкинда, но дала себе еще полчаса в
полутемном подъезде; чтобы собраться с
мыслями и нащупать непринужденную линию поведения. Возможно, он уже уехал, а
если не уехал - то околачивается на
работе, а если не на работе, то двинул в ресторан, а если не в ресторан - то
развлекается с очередной любовницей...
И, когда желание не идти к Леве достигло наивысшей точки, я решительно
поднялась по лестнице на третий этаж и нажала
кнопку звонка.
Лева открыл не сразу - уже тогда, когда я, облегченно вздохнув, собралась
уходить.
Он поддерживал джинсы руками - ремень был расстегнут - и держал под мышкой
мятую газету: Лева был фанатом прессы
и, как рассказывала Гуля, читал все - от солидных изданий до последних
бульварных газетенок.
- Привет! - как ни в чем не бывало сказала я, собрав остатки
непринужденности: видимо, год, проведенный в одной упряжке
с Венькой, хоть чему-то научил меня. - Узнаешь?
Я была слишком занята собой, чтобы обратить внимание на его первую реакцию,
а стоило бы: он, несомненно, сразу же
узнал меня - но это не было ленивым запоздалым узнаванием полузнакомой женщины,
встречавшейся ему на вечеринках. В
зрачках его промелькнул страх, который был неясен мне, так что я тотчас же
постаралась не заметить его. Впрочем, страх
тотчас же исчез, уступив место настороженности. Он стоял в дверях, склонив
голову, и, сощурясь, смотрел на меня.
- Что-то не так? - удивляясь сама себе, развязно спросила я.
- Немыслимо! - осторожно, подбирая слова, сказал он. - Какой идиот надоумил
тебя выкраситься в рыжий? Морщины
поперли, неужели не видно? Ты ведь как-никак уже не Лолита, девочка моя!
- Может быть, впустишь?
Лева молча посторонился, пропустил меня в квартиру и запер дверь.
В квартире ничего не изменилось за те полгода, которые я в ней не была, -
та же блеклая афиша Тулуз-Лотрска в прихожей,
тот же устойчивый запах маринованного чеснока.
- Ну-с, я тебя слушаю. - Настороженность перекочевала из глаз в интонацию,
стала не так заметна, но не исчезла совсем.
- Кофе не угостишь?
- Нет. - Он справился с собой и стал похож на прежнего Леву с бестолковой,
наполненной флюидами запретного секса
вечеринки. - Кофе не угощу, потому что нет его. А вот пиво есть. Баночное.
- Валяй баночное.
Мы расположились на кухне, в полном молчании откупорили банки с пивом и
сделали по первому глотку.
- И что? - спросил Лева.
- Я к тебе по деликатному поводу. Он молчал, сосредоточенно разделывая
руками обветрившийся кусок красной рыбы.
- Вот, созрела. Решила довериться Родену, он же Микеланджело.
- В смысле?
- В клиентки к тебе набиваюсь. - Теперь нужно сработать точно: немного
девичьего отчаяния, сдобренного самоиронией, это
действует на таких вот циничных мужиков. - Личико подретушировать.
- Э-э... - Лева откинулся, уперся спиной в холодильник и начал внимательно
и бесстрашно рассматривать меня, - это ты
опоздала. Я уже не практикую, лавочку закрыл. Послезавтра улетаю из этой Богом
проклятой страны. Навсегда. На
историческую родину мыльниц, папильоток и картофеля фри.
- И ничего нельзя сделать. - Я даже забыла поставить вопрос в финале, вот
все и разрушилось, и славу Богу, черт знает куда
тебя могло занести с этими твоими выкладками.
- Ничего. - Лева выждал паузу. - Или почти ничего.
- Лева, ты меня без ножа режешь!
- Без ножа резать невозможно. Так что филиппинские хилеры - это сплошное
шарлатанство. Но... - Лева поднял палец.
- Да, Лева! Меня интересует это "но".
- Слушай... А что это тебе вдруг взбрело в голову? Столько лет с одним и
тем же лицом... Привыкла, поди?
- Я заплачу. Только срочно и кардинально.
- "Срочно" обычно стоит дороже. И наличными, - осторожно сказал Лева, он
как будто переходил реку вброд, по камням и
страшно боялся оступиться.
- Сколько?
- О, вот это уже разговор не мальчика, но девочки, - хмыкнул Лева, - это в
зависимости от того, что ты собираешься менять
в своем личике.
- Личико, - твердо сказала я - теперь мы были на равных, разговор
благополучно скатился на деловую колею, никакого
флирта, товар - деньги - товар.
- Интригующая срочность, - задумчиво сказал Лева.
- Я влюбилась, - сказала я, - а с моей внешностью ловить нечего. Вот если
бы скорректировать, если бы подправить... Ровно
настолько, чтобы он не отказался хотя бы выпить со мной пива.
- Ну, в любом случае - срочно не получится. - Теперь в его взгляде
появилось что-то новое, он как будто уличил меня во лжи
и оставил это при себе. - Месяцев пять как минимум. Ну, четыре. А за это время
твой хахаль женится на мисс Волоколамск.
- Это будут мои проблемы. - Деньги в рюкзаке придавали мне уверенность. Я
видела, что Лева зацепился, еще бы: он уезжал
в Штаты и деньги ему никак не могли помешать.
- Хорошо. Я взял бы пять тысяч. Зеленых. Я облегченно вздохнула.
- Пять тысяч. Если бы делал сам. Но делать буду не я, уезжаю, уж ты
извини... Делать будет мой приятель, отличный
пластик. У него и лаборатория своя, все очень интимно. И конфиденциально. И на
очень высоком уровне. Так что восемь
тысяч. Это не сильно опустошит твой кошелек?
- Нет.
- Остановимся на этой цифре. А теперь пошел за водкой.
- За водкой?
- А как же! Надо же вспрыснуть сделку. Ты не против?
- Тебя спонсировать?
- Да не стоит. Я ведь теперь обогатился на энное количество зеленых.
Кстати, мужик отличный, этот мой приятель,
специалист экстра-класса. Тебе повезло...Водка была дорогой - Лева не пожалел
денег. Первую рюмку мы выпили не чокаясь, -
Лева отстранил рукой мою руку и сказал:
- За усопших - в тишине. Спи спокойно, дорогая Мышь!
Я вздрогнула, краска бросилась мне в лицо, круги поплыли перед глазами.
- Нехорошо? - участливо спросил Лева. - Прости, пошутил неудачно. Прежняя
Мышь скидывает шкурку и умирает.
Появляется новая. По-моему, символично. Ты не находишь?
- Нет.
- Ладно, пойду позвоню Владу. А ты можешь газетки пока почитать - я там
свеженькую принес, как раз в твоем стиле. На
четвертой странице. Очень любопытно.
Лева вышел из кухни.
Несколько минут я сидела, тупо уставившись в окно, - в комнате было слышно
попискивание телефона - Лева набирал
номер. Спустя несколько секунд он что-то забубнил в трубку.
Чтобы не слышать этого, я машинально взяла принесенную Левой газету и
открыла ее на четвертой странице, забитой
криминальной хроникой.
Я пробежала заголовки, один гнуснее другого:
"Убийство инкассатора", "Раздели старуху", "Утюг как движущая сила
бытовухи", "Трагедия на улице Коненкова".
"Трагедия на улице Коненкова".
Это был скабрезный подхихикивающий стиль, который вот уже несколько лет был
в ходу у криминальных писак. Я прочла
раз, потом другой, пока отдельные фразы не слились в общую картину.
Заметка выглядела так: "Вчера днем произошла кровавая драма на улице
Коненкова. Молодая женщина расстреляла своего
сожителя из пистолета, а потом выбросилась из окна девятого этажа. Неизвестно,
что послужило причиной ссоры. Возможно,
не последнюю роль в этом довольно тривиальном для нашего времени деле сыграли
наркотики, которые были найдены на
месте происшествия. Пикантная деталь: следствием установлена личность
незадачливой убийцы - ею оказалась сценаристка К.,
уже довольно продолжительное время сочиняющая кровавые истории для
отечественного малобюджетного видео. Так, она
являлась одним из авторов известного криминального боевика "Плющиха". Возможно,
именно это обстоятельство и явилось
роковым для заигравшейся сценаристки. В жизни, в отличие от кино, кровь
настоящая и все заканчивается куда менее
романтично, о чем нам хочется предупредить всех почитателей Квентина Тарантино и
ломовых боевиков в стиле "ЛеонаКиллера".
Помните: патроны не всегда бывают холостыми, а ружье в третьем акте
обязательно выстрелит. Так что переходите
на мелодрамы, это менее опасно для жизни".
- Мне тоже не понравился этот твой фильм. "Плющиха", надо же, полное
дерьмо!
Я вздрогнула и затравленно оглянулась. Лева стоял на пороге кухни, скрестив
руки на груди.
- А вообще, ты сегодня звезда. Про тебя еще в двух газетенках. Наверное, и
по ТВ, но я ТВ не смотрю... Но я рад, что ты
осталась жива.
- В каком смысле? - выдавила из себя я, мой голос показался мне чужим и
далеким.
- В самом примитивном, биологическом... Воды?
- Обойдусь.
- Слушай, мне совершенно безразлично, что произошло. Я этого не знаю и
знать не хочу. Но, надеюсь, ты знаешь, что
делаешь.
В полном молчании я налила стакан водки и выпила его, не закусывая.
- Э-э, мать, так ты сопьешься. - Лева мягко отобрал у меня стакан. - А у
нас завтра с утра биохимический анализ крови. С
Владом я договорился. Так что завтра во второй половине дня поступаешь в его
полное распоряжение. Благодари Бога, что есть
еще такие люди в советской стране.
Я встала и на нетвердых ногах вышла в коридор - мой рюкзак сиротливо лежал
под вешалкой. Я развязывала шнурок,
прислонившись лбом к старым пыльным обоям. Шнурок не поддавался, и тогда я
начала рвать его зубами.
Еще не поздно все остановить - открыть дверь и уйти по-английски. Сдаться
первому же милицейскому патрулю...
Наконец шнурок распустился. Я достала аккуратно сложенные в банке пачки
долларов и вернулась на кухню.
- Это что? - заинтересованно спросил Лева.
- Благодарю Бога, - я пододвинула деньги Леве. Лева окинул их хозяйским
глазом, потеребил подбородок и вкрадчиво
произнес:
- Забыл тебе сказать... Сумма увеличивается еще на две тысячи. Это такое.
Надбавка за риск. Согласна?
Я молча встала, вытащила из рюкзака еще несколько пачек и швырнула их через
стол Леве.
...Коллодийная повязка - вот как это называлось. Белый посмертный слепок,
похоронивший под собой бывшее лицо. Кокон
для будущего лица.
"Ничего страшного, - сказал Влад, спокойно-ироничный, как Господь Бог
накануне первого дня творения, - считай, что это
просто гипс. Но лучше - фиксирует жестко и при этом думать не мешает. Подуматьто
есть о чем?"
Думать - сейчас мне хотелось этого меньше всего. Я лежала на абсолютно
стерильной койке, в маленькой комнатке рядом с
операционной на даче Влада. Меня привез сюда Лева вместе с анализами крови и
тремя снимками - профиль, анфас, проекция
снизу. Снимки были еще влажными.
- Если убрать последний, - развязно пошутил Лева, - фотографам из
правоохранительных органов будет меньше работы...
Впрочем, все это меня не касается.
Слишком часто он об этом говорил...
Дача Влада была ничем не примечательным стандартным особнячком в ряду таких
же особнячков где-то на задворках
Крюкова.
У двухэтажного кирпичного дома Лева нетерпеливо посигналил, и ворота
автоматически открылись. Мы мягко въехали на
территорию, сопровождаемые настороженным птичьим глазом видеокамеры.
Влад уже ждал нас на крыльце - жесткий, поджарый, подзадержавшийся в районе
тридцати пяти.
Мужчины молча пожали друг другу руки. Влад взял снимки и углубился в них,
насвистывая какой-то легкомысленный
мотивчик.
- Это она, - представил меня Лева, - привез, так сказать, ману проприа
"Собственноручно (лат.).".
- Манус манум лават "Рука руку моет (лат.).", - меланхолично ответил Влад,
равнодушно скользя по мне взглядом, - идемте.
- Что он сказал? - шепотом спросила я у Левы, когда мы поднимались на
второй этаж.
- Мойте руки перед едой. Помешан на чистоте, а так - прекрасный парень.
...Маленькая комната на втором этаже оказалась настоящей операционной.
Стерильная чистота, новенькое оборудование, в
углу, у окна, - компьютер.
Некоторое время Влад внимательно изучал снимки и результаты анализов.
- Отличная кровь, с такой только в космос запускать, не глядя...
Менструации нет? - наконец спросил он у меня.
- Нет, - страшно покраснев, промямлила я.
- Ну, тогда сегодня и приступим. Сассистируещь? - насмешливо обратился он к
Леве.
- Увы! - Лева развел руками. - Сдал дела.
- Не сомневался, потому и Витьку вызвал, - Влад пожевал тонкими губами, - а
мог бы... Мог бы отработать, старый ленивец!
Экс унгве леонем "Видна птичка по полету! (лат.)."!
...На мониторе возникло лицо. Мое лицо.
- Ну, будем подбирать новый фасад. Не возражаешь? - вопрос был адресован
мне.
И спустя секунду рядом с моим стилизованным лицом появились контуры никому
не принадлежащей человеческой маски.
Несколько минут рассеянно менялись губы, глаза, нос, очертания скул.
- Ну как? - спросил Влад. - Такое подойдет? Я молчала. Мне было решительно
все равно.
- Мне все равно.
- Господи, кого ты мне привез? - Влад впервые заинтересованно посмотрел на
меня. - Поразительное равнодушие к
собственной судьбе!
- Влад, дай девочке шанс, - вступился за меня Лева, - пусть выйдет замуж за
аргентинского мучачо и будет счастлива.
Комбинации изменились еще несколько раз.
- Вот это годится! - наконец изрек Влад. - Аурэа мэдиократос "Золотая
середина (лат.).". Не вызывающе, но с изюминкой.
Дикси "Я сказал (лат.).".
- Ну что ж, - согласился Лева, - в этом чувствуется неплохо прожитая жизнь.
Ты как думаешь, девочка моя?
...Теперь на мониторе было женское лицо, которое, возможно, воплотится во
мне. Но сейчас оно ничего не говорило, оно
было далеко от меня: краешки век, чуть приподнятые к вискам, - кто-то из далеких
предков компьютерного лица согрешил с
тонкокостными тайцами; чувственные губы, чуть припухшие, - кто-то из далеких
предков компьютерного лица согрешил с
лоснящимися мулатами; нос - нос прапраправнучки древней римлянки, изнасилованной
гуннами... У этого лица было много
предков, и все они грешили, грешили, грешили.
Но и я была не без греха - значит, мы обязаны были поладить.
- Я согласна, - сказала я.
- Влад гений, чертяга! - расчувствовался Лева. - За мизерную сумму сделает
тебя Нефертити по случаю. И грудь заодно
подправит. Так что, когда будешь выходить замуж за миллионера, пришли ему
корзину роз.
- Лучше ящик водки, - флегматично протянул Влад, - если жива останешься.
Три-четыре процента обычно идут в расход
после операции. А перед этим записки пишут - мы, мол, не в претензии...
- Ну что ты человека пугаешь? - Лева незаметно взял на себя функции моего
опекуна, доброго дядюшки забитой старой
девы. - Мы-то уж точно в счастливых девяносто шести процентах!
- Дум спиро спэро! "Пока дышу - надеюсь! (лат.)." - веселился Влад. -
Наркоз переносишь?
Первую и последнюю операцию мне делали в шесть лет - вырезали аппендицит -
только и всего, так что ничего
вразумительного по этому поводу я сказать не могла.
- Вобьете колипсольчик, - инструктировал Лева, - от колипсола еще никто не
умирал.
- Магистэрдиксит "Так сказал учитель (лат.).", - сыронизировал тонкогубый
хирург, который все больше и больше нравился
мне, - не пора ли тебе улетать, друг мой?
- Пора, пора! - Лева облегченно вздохнул и заулыбался. - Оставляю тебя в
этих жестких лапах и надеюсь увидеть в
следующей жизни процветающим манговым деревом... А то людей она не очень-то
балует! Дай-ка посмотрю в это твое лицо
последний раз. И, может быть, на следующем твоем лице опрометчиво женюсь... Ты,
кстати, за границу не собираешься? А
впрочем, все это меня не касается...
Влад проводил меня в маленькую комнатку, где были только застеленная
кровать и телевизор.
На кровати лежал пульт от телевизора, окна были плотно прикрыты жалюзи.
- Туалет и ванная рядом. Отдыхай пока. - Не очень-то он был разговорчив.
...Когда через десять минут в дверь заглянул Лева, я все еще растерянно
стояла посреди комнаты.
Лева поболтал в воздухе связкой ключей, прежде чем протянуть ее мне.
- Последний благородный жест! - провозгласил он. - После операции месячишко
поживи в моей квартире... Пока повязки
снимут и можно будет безболезненно выходить на улицу. Больше не могу, извини.
Квартира продается, в июле родственники
приезжают из Овидиополя, чтобы ее с рук сбыть. Я со старухой договорюсь, с
первого этажа, Софья Николаевна зовут.
Присмотрит за тобой, продукты будет носить.
Я молчала, и Лева забеспокоился.
- Старуха кремень, бывшая троцкистка и правая оппортунистка, не подкачает.
Скажу, что ты моя родственница, она их уйму
перевидала... За продукты придется платить, но у тебя деньги есть, надеюсь. Влад
тебя отвезет в город. Ну, вроде все сказал.
Удачи тебе.
- И тебе.
...А потом была операция.
Влад пришел за мной, тихой и чисто вымытой, когда я смотрела в щелочку
окна, приподняв жалюзи. За окном была летняя
ленивая жизнь, девочка из соседнего дома каталась на велосипеде по аккуратно
выложенным каменным дорожкам участка. Бил
крошечный фонтанчик, чисто вымытые обкатанные камни у его основания блестели, ни
разу не виданные мною цветы
складывались в причудливый геометрический узор - должно быть, владелец соседнего
дома, преуспевающий отец девочки на
велосипеде, на совесть проштудировал фотоальбом "Ландшафты Японии"...
- Ну что, идем на заклание? - весело спросил Влад.
- Да. Я готова. Через пять минут.
- Хорошо, пять минут, не больше. Жду тебя в операционной.
Влад ушел.
Я еще раз бросила взгляд на фонтанчик и камни, а потом вернулась в ванную,
чтобы посмотреть на себя в зеркало.
Последний раз.
Мне вдруг стало жаль моего лица, ведь я расставалась с ним навсегда и не
знала, буду ли счастливее с новым... Я провела
кончиками пальцев по губам - их целовали и Иван, и Нимотси, но теперь их нет в
живых. Веньки тоже нет в живых, а ей
нравились мои глаза - нравились настолько, что она решила сделать себе такие же.
Всего лишь уловка, чтобы обмануть данную
тебе судьбу.
Но разве ты не делаешь то же самое?
Я вдруг почувствовала, что вся прошлая жизнь выходит из меня, стремительно
исчезает, как вода в воронке. Я еще не знала,
какой я буду, но прежней я не буду никогда. И не проживу жизнь, которую должна
была прожить.
"Зато будет другая, только не бойся ее", - посоветовал Иван.
"И мужиков не бойся, пусть сами тебя боятся", - добавил Нимотси.
"А по-моему, здорово! - сказала Венька. - Тебя не узнают те, кто знал тебя
раньше, зато узнают все остальные..."
Я прикрыла глаза в знак согласия и вышла.
...Они уложились в шесть часов - стандартное время для смены образа. Я
провалилась в вату наркоза под латынь Влада и
сокрушенные стенания его анестезиолога Витеньки о том, что нитка "шесть нолей"
стала просто омерзительной и проще
прошивать любителей "дольче вита" сапожной дратвой для остроты ощущений, если уж
красота требует жертв.
Вхождение в наркоз было мягким, сердце упало, как это бывает в воздушных
ямах; мимо пронесся нестрашный мертвый
Иван на каменных плитах; нестрашный мертвый Нимотси, залитый кровью; нестрашная
Венька на асфальте, лицом вниз - их
смерть протягивала мне участливую руку, она была мила и предупредительна, она
приглашала зайти, раз уж ты очутилась
поблизости от ее ограды, увитой диким плющом...
Через шесть часов все было кончено.
Я же полностью пришла в себя лишь через сутки, погребенная под маской.
Коллодийная повязка - вот как это называлось.
Голова немного кружилась, я не ощущала собственного тела, я лежала и
прислушивалась к себе. Ничего не изменилось, все
прежние страхи вернулись ко мне с новой силой - я тихонько застонала. Ты одна,
ты совсем одна, даже твое лицо изменило
тебе, сколько же сюрпризов оно еще преподнесет, Бог знает... И что делать с этим
новым лицом?
У разведчика, десятилетиями пасущегося в чужой стране, несомненно, были
преимущества - у него была легенда, у него
была резидентура, у него была ампула с ядом, вправленная в зуб мудрости. У меня
же не было ни легенды, ни имени для
легенды, я была уязвима. Я была настолько уязвима, что призвала свои голоса и
несколько минут лежала, сжавшись в комок,
неистово, как Жанна д'Арк, ожидая их.
И они пришли, в привычной последовательности, собрались на совет, перед
которым стояла я, готовая принять любое их
решение - если только они узнают меня.
- Ну, давайте, - подбадривала я их. - Ведь это же я, я... И я жду вас!..
"Выглядишь фигово, - наконец отозвался Иван, - краше в гроб кладут".
"Насчет гроба тебе виднее, - подколол его Нимотси, - а из имен посоветую
Анну. Вполне интернационально, легко
приживается на любой почве и на любой роже. И будет держать тебя в рамках, чтобы
не зарывалась".
"С таким именем только в богадельню. Салфетки крючком вязать, - не
согласилась Венька, - никакого куража".
"Я, между прочим, всех своих героинь называл Аннами, - огрызнулся Нимотси.
- И ничего, и все были счастливы, даже
призы давали. А ты бы уж молчала! Венера, надо же! Звучит просто как дешевый
матерок".
"Что-то не относящееся к тебе. Что-то совсем другое, чтобы никому в голову
не пришло вспоминать тебя прежнюю... Как
будто до тебя не было никого и ничего..."
"Ева! - не выдержала Венька. - Ева, мне нравится!"
"Тоже ничего. И тоже вполне интернационально, - подал голос Нимотси. - Ты
как?"
Ева, Ева - буквы запрыгали, как обручи в серсо, я легко поймала их на
палочку и произнесла вслух:
- Ева.
Имя отразилось от стерильных стен и вернулось ко мне, легко вошло в меня -
как нож в ножны.
В этом имени была правда моей ситуации, я была еще не изгнана из теплого
рая моей жизни, я еще не искушала и не
искушалась сама; я еще ничего не знала, хотя и покупала исправно яблоки у
хохлушки на метро "Аэропорт".
Ева. Пусть будет Ева.
В этом имени была правда моей ситуации, я уже была изгнана из теплого рая
моей жизни, и никто не мог защитить меня,
кроме этих бесплотных голосов. И в то же время жизнь открывалась для меня
впервые, я еще могла родить Каина и Авеля и
прожить уйму лет где угодно, так никем и не найденная...
Ева. Пусть будет Ева.
За стеной весело бубнили Создатель с ассистентом, они еще ничего не знали о
моем новом рождении. Мне вдруг стало
нестерпимо одиноко в моей кровати. И я подумала о том, что на этих простынях уже
лежали многие до меня; и некоторые,
должно быть, тоже выбирали себе имя, схожее с моим.
"Ева, Ева", - шептала я про себя, но даже это имя не могло защитить меня от
будущего, в которое перекочевали все мои
проблемы, они ведь никуда не делись... Я была далека от мысли считать дураками
доблестных районных следователей и
судмсдэкспертов, наверняка уже знающих, что погибла не я, и о том, что именно я
сняла деньги со счета. Фархад, ловкий
криминальный журналист, - вот кто обязательно подаст мяч в игру, он и сам
захочет быть нападающим. Но в лучшем случае
они проследят меня до Гули, не так-то много у меня знакомых, - но споткнутся на
улетевшем в Америку Леве.
Если им вообще придет в голову связать меня с Левой.
А если придет?
Или он никому не скажет, этот гордый, замкнутый, безумно влюбленный в двух
мертвых девочек узбек? Если только решит
сам стать ангелом мщения... Да. Он не скажет, а они не станут настаивать, они
ненавидят "висяки", портящие им отчетность,
кажется, так это называется?..
Тебе просто нужно быть готовой, тебе нужно действовать сообразно
американской программе "переселения свидетелей",
растиражированной в боевиках. Вот только своим ФБР ты будешь сама. Изменить имя,
изменить страну и попытаться жить
по-другому. Тише воды ниже травы.
Но это потом.
Пусть с тебя снимут все повязки.
Я не знала, сколько сейчас времени, и тогда взяла телевизионный пульт и
нажала кнопку. Рябь по всем каналам.
Значит - ночь, а ночью нужно спать, как прилежной девочке Еве. Повернуться
на правый бочок и заснуть.
Но спать не хотелось. Я прислушивалась к голосам за стеной. Голоса не
переставали бубнить.
Пойду и попрошу чего-нибудь. Водки, красной икры, печени минтая...
Невозможно так долго оставаться одной в этой белой
комнате, в этой ледяной пустыне, где нет даже следов от саней, где воздух не
дрожит от низкого солнца...
"Что за бред ты несешь?" Я спустила ноги с кровати.
Голова закружилась с новой силой. Но ведь никто не сказал мне, что нужно
лежать, лежать, лежать...
По стенке я добралась до двери, открыла ее и вышла в коридор. Мягкий ковер
приглушил мои шаги, голоса из-за
полуприкрытой двери стали слышны явственнее.
У операционной я все-таки не удержалась, сползла по стене - силы быстро
оставили меня, в глазах вертелся узор ковра,
похожий на геометрически правильно посаженные цветы, которые я видела накануне.
Сидя на корточках, я собиралась с духом и рассеянно прислушивалась к
разговору за дверью.
- ..Слушай, а вот этого я видел! По телику, бежал из колонии и пристрелил
двух человек охраны... Ты и его, надо же... Лихо
он у тебя получился! С такой рожей теперь только в госструктурах заседать! Эти
дискеты дорого стоят! - Я узнала голос
Витеньки, жаловавшегося перед операцией на нитки "шесть нолей". - Ты же можешь
продать их заинтересованным лицам за
бешеные деньги, а? И озолотишься. А лучше по частям. Благородный шантаж, тяни не
хочу, на всю оставшуюся жизнь хватит!
- Думаешь, много осталось? Дурак ты, Витенька, - лениво сказал Влад. - Нука,
плесни мне аква витэ "Вода жизни (лат.) -
здесь: водка.", и я объясню тебе, почему ты дурак... Я жив и процветаю только
потому, что все они думают, что этих дискет нет
и в помине... Что я стираю информацию...
- А почему и вправду не стираешь?
- Потому же, почему и молчу как рыба. Хома сум, хумани нихели а мэ алиэнум
путо "Я человек, и ничто человеческое мне
не чуждо (лат.).". Хочется пожить еще, отличная штука жизнь, будь она проклята!
Это только в моей ситуации она не стоит и
копейки, но за нее можно поторговаться, глядишь, и выгадаю гривенник... Эти
дискеты и есть предмет торга.
- А ведь я могу тебя заложить, - пьяненько хихикнул Витенька.
- Не заложишь. Меня уберут - тебя поставят на это место как посвященного. А
это несладкое место, хуже Голгофы... Любой
неверный шажок, и пациент отправляется ад патрэс "К праотцам (лат.).". И уж
тогда лихие ребятки тебя подметут, будь
спокоен. И сляжешь под скромной табличкой хик яцет... "Здесь покоится...
(лат.)." губошлеп. Устал, устал... Не могу больше.
Устал.
- Четыре года с тобой работаю, и четыре года одно и то же! Если устал, то
бросай все к чертовой матери.
- И бросить не могу. Только о том и молюсь, чтобы умереть собственной
смертью... Но чую, чую - не дадут. Тогда уж всех за
собой потяну. Всех, если начнут рыть мой корпус деликт... "Состав преступления
(лат.)." - Голос Влада стал глуше, поплыл,
раскачиваясь, по коридору.
Я осторожно заглянула в дверную щель. Влад сидел на полу, в окружении
пустых бутылок водки и косточек от маслин; здесь
же стояли несколько вспоротых врачебным скальпелем жестяных банок. Я видела его
всего - от затылка, избитого ранней
сединой, до тонких, почти женских, щиколоток голых ног. Он поджимал подвижные
тонкие пальцы, как будто ему было зябко
в этом чреве летней ночи.
В комнате было темно, мягкий свет шел только от экрана монитора, на котором
застыли два изображения не похожих друг
на друга людей. Попискивала легкомысленная электронная музыка, похожая на
китайские жизнерадостные гимны времен
культурной революции.
Витенька, сломленный спиртным, уже лежал головой на клавиатуре.
- Ну, хватит игрушку гонять, глаза попортишь, - призвал спящего Витеньку
Влад, - или за столько лет не насмотрелся?
Витенька не отзывался.
Влад с трудом поднялся, опрокинув на ходу банку с маслинами, и направился к
компьютеру. Затем небрежно сбросил голову
своего ассистента с клавиатуры и вытащил дискету.
И повернулся к двери, ко мне.
Я инстинктивно отпрянула, хотя понимала, что видеть меня он не может.
А дальше последовало совсем уж странное: Влад, сопя, отогнул ковер, вынул
паркетную половицу и сбросил туда дискету.
- Так-то лучше, - сам себе сказал он, - и нет никакого корпус деликт...
Я осторожно поднялась и направилась к себе в комнату. Мне не нужны были
чужие тайны, я не знала, что делать со своими.
Но едва я улеглась в кровать, как дверь комнаты отворилась, и в нее
просочился Влад. Стараясь не шуметь, он снова присел
на пол, сцепив руки под острыми, нескладными коленями. Я не знала, сколько
времени мы пробыли вот так, рядом, в темноте.
Я слышала его прерывистое дыхание, а он, должно быть, слышал мое, слишком
спокойное, слишком деликатное для сна. И не
верил ему.
Иначе зачем ему было спрашивать тихим и неожиданно трезвым голосом:
- Ну что, с возвращением?
- Похоже на то, - я выбрала нейтрально-отстраненный тон.
- Давно не спишь?
- Не знаю. Сейчас день или ночь?
- А какая разница? Прошло двадцать три часа плюс шесть часов на твою сборку
и замену элементов... Вот и считай...
Мы помолчали еще.
А потом я бесстрашно спросила, как в детстве, когда мне хотелось поскорее
вырасти, как будто это обещало сплошной
праздник и короткую независимую стрижку вместо крысиных хвостов:
- А какая я буду?
- Такая же. Такая же, как была, - не сразу ответил Влад. - Не обольщайся на
этот счет. Если тебе нравились дожди в начале
весны, то и будут нравиться, и глаза увидят то же, что и видели, и гриппом
болеть будешь так же. Вот разве что за сиськи тебя
кто-нибудь похвалит.
- Это обнадеживает. Кстати, мы даже не познакомились по-настоящему. Меня
зовут Ева, - пустила я пробный шар. Имя
прозвучало естественно, оно уже было приручено и теперь стояло смирно, подсунув
голову под мою ладонь, - Ева.
- Сочувствую, - равнодушно сказал Влад.
- Наверное, я должна поблагодарить вас.
- Можно не утруждаться. Деньги-то заплачены. Ты платишь, я делаю работу.
Да-а... "Фэци квод потуи, мэ-лиора потэнтэс"...
- Это латынь? Я не знаю латыни.
- Я сделал, что мог, - кто может, пусть сделает лучше.
- Вы всегда изъясняетесь на латыни?
- Нет. Иногда перехожу на французский. Если много выпью.
- А что еще вы делаете, когда много выпьете?
- Иду спать. Вам тоже советую. Еще день отлежитесь, а потом Витенька
отвезет вас в Москву. Через три дня снимем швы. И
никакой самодеятельности с повязкой, - он помолчал, - Ева. Иначе будете биты.
- А я быстро к нему привыкну, к новому лицу? Не будет никаких затруднений?
- Главное, не оставить его где-нибудь, приняв за чужое. - Я не видела его в
темноте, только полоска зубов из-за раздвинутых
в ухмылке губ - влажно блестевшая. - Привыкнете, куда денетесь. И не давайте ему
свободы, новые лица так и норовят тебя
подставить. Держите ухо востро, мой вам совет.
- Спасибо, я учту.
И я вдруг подумала, что мы с ним обращаемся друг к другу на "вы", первое
знакомство, недорогой, но респектабельный
ресторан, свечи и даже цветы, самое время писать друг другу благоглупости на
салфетках.
- Странно, что сейчас вы со мной на "вы". Вчера вы не были так почтительны.
- А я и не почтителен. Просто много выпил.
- Вы женаты, Влад?
- Нет.
- Если все обойдется... Если удастся, я хотела сказать... Можно мне
пригласить вас на ужин? Когда-нибудь?.. - Я была под
защитой маски, и это позволяло мне нести всякие милые пустяки, от которых я в
ужасе бежала бы еще неделю назад - ты
становишься кокеткой.
Хорошо, что не кокоткой.
Не очень бы и удалось тебе в этой вратарской маске. Ты бы еще коньки надела
и тогда приглашала бы молодого человека в"Славянский
базар"...
- Нет. Не стоит приглашать меня на ужин.
- Даже если все образуется как нельзя лучше и я получу именно то лицо,
которое вы мне напророчили?
- Тем более нет... Поменять лицо - это все равно что по-крупному солгать.
Сжульничать в игре. И чем лучше оно получится,
тем изощреннее будет ложь. А начав лгать, уже невозможно будет остановиться.
- Вы забыли что-нибудь добавить по-латыни.
- Тогда пришлось бы вам переводить. А я устал сегодня. Чертовски устал. Но
перед тем как уйти, хочу посоветовать вам
одну вещь...
- Сугубо медицинскую.
- Нет, о медицине мы будем говорить завтра и на "ты"... Если вы уж выбрали
это имя... А вы ведь выбрали это имя?
- Но...
- Держите его в узде, иначе оно черт знает куда вас может завести. И черт
знает кто слетится на него, людям нравятся такие
имена, они их интригуют. Опасайтесь его.
- Мне есть чего опасаться, кроме имени.
- Вам виднее. Но это только в кино девицам с таким именем достается самый
лучший парень, самая породистая собака,
самая свободная страна и хэппи-энд в финале.
- Господи, что вы знаете о кино?
- А вы?
Стоп-стоп, тебя проверяют, закидывают крючок с наживкой из твоей прошлой
жизни... А тебя больше не касается твоя
прошлая жизнь, с ее пишущей машинкой и уймой сценариев. Но, возможно, тебе
наконец-то удастся завести длинные ногти,
которые не будут ломаться о жесткую клавиатуру, особенно о клавишу заглавных
букв... Ева обязательно отпустит себе
длинные ногти. Холеные длинные ногти, если все закончится благополучно.
- Лет пять не была в кинотеатре.
- А я ненавижу кино. Ненавижу, но большинство строит жизнь по его правилам,
так что ничего поделать нельзя.
Вытаскивают одну-единственную историю и гонят до самого конца. А всем
эпизодическим персонажам - либо пуля в голову,
либо реплика в массовку. Дерьмово быть эпизодическим персонажем, а?
- Ну... Если это касается твоей собственной жизни - то да.
- И потом, все эти дурацкие линии. Они обязательно должны сойтись. А в
жизни ни одна из линий не сходится... Вы
закрываете глаза, когда целуетесь?
- А надо? - засмеялась я.
- Надо. Джоди Фостер обычно закрывает. И Вивьен Ли закрывала.
- Не очень-то они похожи.
- Совсем не похожи. Спокойной ночи, Ева.
...Я пробыла на даче Влада два дня. Это были скучные два дня с трезвым
Владом, появляющимся иногда в сугубо
медицинских целях в прорезях моей маски. От нечего делать я стала смотреть
телевизор - раньше я ненавидела его, но Еве он
вполне мог понравиться, особенно мелодраматические сдублированные французские
фильмы с обязательным Владимиром
Косма в качестве композитора... И лишь однажды, после трехчасового бесцельного
блуждания по каналам, мне удалось
подсмотреть, как целуется Джоди Фостер в "Отступнике", так неожиданно похожая на
меня в своем внезапном беспорядочном
бегстве через всю Америку. Она действительно закрывала глаза, когда целовалась,
но ей было с кем целоваться, и этот кто-то,
Денис Хоппер, наемный убийца с дурацким саксофоном, любил ее и готов был
защищать.
Меня некому было защищать, и пятнадцати тысяч долларов у меня не было, и
роли, придуманной десятком бравых
голливудских писак, тоже не было.
А спустя два дня ассистент Витенька отвез меня в Москву.
...Месяц я прожила в запущенной квартире Левы. Месяц и три дня.
За немытыми, должно быть, с прошлого года окнами созрело обычное московское
лето с его пыльной зеленью и короткими,
всегда внезапными дождями. Старуха Софья Николаевна оказалась симпатичной и
предупредительной, она всегда брала для
меня один и тот же творог и подворовывала копейки - всегда тактично и с
извинительной улыбкой.
Она ни о чем меня не расспрашивала и научила играть в бильярд; в ее большой
комнате стоял бильярдный стол, оставшийся
от мужа, растрелянного в конце тридцатых. Он был по совместительству и
обеденным, зеленое сукно было закапано жиром и
лоснилось, а на костяных шарах стерлись номера - но это был настоящий бильярд! В
игре эта рождественская троцкистка
оказалась сущим дьяволом. Ставки были по-старушечьи маленькими, "на монпансье",
но деньги начали таять - и тогда я
взмолилась об игре без ставок.
Старуха согласилась и даже научила меня нескольким приемам с еще
дореволюционной историей - настоящий русский
бильярд, не какой-нибудь вшивый американский! Мы катали шары целыми днями, а
вечерами и ночами я оставалась одна.
Заключенная, как моллюск в створки своей раковины-маски, я вдруг обостренно
начала чувствовать запахи - прибитой дождем
пыли, фаршированных перцев, дорогих духов и пота, причудливо смешанных и
поднимающихся облаком кверху.
Я еще не видела своего лица, но уже кое-что придумала для своей девочки,
для Евы. Я оставила ей южное происхождение,
так или иначе прорывающееся иногда в мягком акценте, - вот только сместила
географические координаты ее рождения. В ее
жизни было чуть больше моря, чем у меня, чуть больше солнечных дней в конце
октября и намного больше мужчин.
Мужчины всегда были моим слабым местом.
Впрочем, справедливости ради, - слабым местом было и все остальное, но
начать я решила с голоса.
Только мой голос мог выдать меня - мой всегда монотонно-тихий, извиняющийся
голос, испуганно реагирующий на любое
обращение. Такого голоса не могло быть у Евы, обожающей Жака Превера и
французские качественные мелодрамы с умными
и всегда ускользающими диалогами. Часами я варьировала тембр, пока не
остановилась на одном, уж никак не могущем
вызвать подозрений и страшно далеком от меня прежней.
Это был низкий голос - низкий, но без вульгарности ресторанных певичек.
Такой голос знает себе цену, он не позволит
ущипнуть себя за задницу - разве что бокал шампанского за ваш счет, и больше
никаких вольностей.
Я записывала возможные варианты этого голоса на Левин старенький
магнитофон, забытый под кроватью в спальне, и
гоняла его до одури, повторяя свой новый голос, вдалбливая его до автоматизма, -
и это было похоже на лингафонные курсы. С
той лишь разницей, что я приучала себя даже думать этим голосом.
Когда новый тембр прочно укрепился в моем сознании, я приступила к его
расцветке. Он должен быть немного усталым,
потому что женщина интересна только своим прошлым, в котором может наврать с три
короба; он должен быть чувственным
(Боже мой! Это бесстыдное искушающее имя Ева подвигло меня на эти подвиги - прав
был Влад!); он должен был раздеть кого
угодно и сам раздеться; но в нем должны иногда прорываться интонации маленькой
девочки, страдающей лейкемией, - чтобы
его хотелось защитить, прижать к груди и уже не отпускать.
"Ну, ты даешь, мать! - всплыл Иван, когда тренировки были закончены. - Не
вовремя я умер!"
"Точно-точно! - поддержал Ивана Нимотси. - Не будь идиоткой, устраивайся на
секс-телефон! Через неделю получишь
звание ударника труда и уйму денег. Мужики будут к тебе в очередь стоять, даже
из Ханты-Мансийска приедут по этому
случаю, помяни мое слово!"
"Здорово получается... Ева", - скромно похвалила меня Венька.
...Маску сняли через двенадцать дне и вместе со швами на груди.
Я снова была на даче Влада, в его операционной.
- Ну, посмотрим, что получилось! - Влад легко снял маску, она осталась в
его руках, а в мое освобожденное беззащитное
лицо впились иглы вполне безобидного, но уже основательно подзабытого воздуха.
- Надеюсь, все в порядке, доктор? - сказала я своим новым голосом, навсегда
поселившимся во мне.
Влад оторопел, даже маска чуть не вывалилась из его рук.
- Ну, ты даешь! - наконец сказал он. - Это имя тебя к рукам прибирает,
точно!.. "Мирабил дикту"!
- В общих чертах я поняла. И, заметьте, даже не спрашиваю у вас перевода.
Влад аккуратно взял меня за подбородок, приподнял лицо, внимательно
осмотрел.
- Жалкое зрелище, да? Сплошной кровоподтек, как после боев без правил? - Я
чувствовала свое голое вспухшее лицо, ничем
не защищенное и еще не готовое сражаться и побеждать.
- Прекрасно, прекрасно, - промычал Влад, - прекрасное лицо. Все должно быть
в порядке. Витенька будет приезжать к тебе,
менять повязки. Еще дней пятнадцать, пока не сойдут кровоподтеки. Выпишу тебе
направление на электрофорез, это
необходимо. И некоторые другие вещи.
- Витенька? А почему Витенька? Вы ведь лечащий врач, - как черт из
табакерки выскочил мой новый голос и обиженно
закусил губу в конце предложения.
- Я всего лишь эпизодический персонаж, - Влад заговорщицки подмигнул мне, -
ладно, приступим к груди.
- У меня никогда не было такого шикарного бюста! Еще раз спасибо, доктор!
- Шикарная грудь - это еще не все. Главное - уметь ею хорошо
распорядиться... Дискомфорт не чувствуешь? Вообще, как с
чувствительностью? - Влад профессионально безразлично занимался моей грудью.
Это не было болезненным, но оставляло ощущение нереальности происходящего:
неужели это я, цинично подправленная
человеком, который мне нравится и которому я совершенно безразлична? Я ничего не
знала о нем, и он не хотел знать обо мне
ничего... Нет, кое-что я все-таки знала: дискета под паркетной половицей, одна
из немногих его тайн, связанных с риском. Не
нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что он делает криминальные
пластические операции, и одно только это
заставляет его пить водку и только тогда обращаться к женщинам на "вы"... Но
все-таки он был симпатичен мне. Человек,
рассматривающий других людей как бракованный материал - с точки зрения коррекции
носа и иссечения избытков кожи лица;
мужчина, набивающий женские груди силиконовыми и полиуретановыми валиками вместо
того, чтобы целовать их.
Бедняжка.
Я впервые поймала себя на мысли, что это слово относится к кому-то другому,
не ко мне. Конечно, Ева вступила в свои
права - загнанной в мышеловку Мыши становилось все меньше; она смиренно сидела
лишь в складках лицевых
кровоподтеков, но и это скоро пройдет, и тогда ее не останется совсем...
Последующие две недели Витенька исправно делал мне перевязки, я исправно
ходила на электрофорез в районную
поликлинику - по направлению, выписанному Владом.
Тогда-то и решился вопрос с фамилией для Евы. Ни одна из существующих не
подходила имени "Ева", и я решила
остановиться на "Апостоли", именно так, ударение на предпоследнем слоге. Эта
фамилия принадлежала шумной семье греков
из двора моего детства, красивой и легкомысленной старшей дочери Афине, которую
все звали Афкой. Я помнила, как
курчавились завитки у нее на висках и как рано созревшие южные мальчики задирали
ей юбку в надежде подсмотреть
верхнюю часть стройных, как колонны, ног; так "просто Ева" стала Евой Апостоли,
что и подтвердил в своем липовом
направлении Влад.
Я трусила отчаянно, но до меня никому не было дела - все эти мужеподобные
медсестры в несвежих халатах и туфлях на
низком каблуке были заняты только собой - своими вечно пьющими мужьями и
отбившимися от рук детьми. Иногда я
завидовала их простой и ясной жизни, иногда они раздражали меня, но от этого
невидимый барьер между нами, между мной и
остальным миром не исчезал.
Несколько раз я принималась за дневник Нимотси, но сил на него явно не
хватало. Были прочитаны только первые
страницы, относящиеся к дебюту в Греции, - в них Нимотси еще млел от тепла и
перспектив, которые могли дать шалые
порнографические деньги. И ничего, связанного с дикой историей, заставившей меня
на полном ходу выскочить из
старомодного пассажирского поезда моей жизни. Ничего не значащее описание я
нашла вечером, грызя жареный арахис, оно
относилось ко дню, предшествующему началу съемок. Почти год назад.
В изложении расхлябанного почерка Нимотси это выглядело так:
"23 июля, остобрыдшая Греция.
Делать нечего, чешу яйца, разъевшиеся на греческой кухне. Дерьмо еще то,
хочется пельменей. Морепродукты стоят в
горле и шевелят плавниками. Наши восточноевропейские профурсетки соблазняют
волосатых греков гладкими жопами и
торчащими сиськами. Все шляются без лифчиков, Патриарх всея Руси предал бы их
анафеме. Но выглядят неплохо.
Сегодня утром приехал ретивый козлик в окружении двух телохранителей, босс
из боссов, мать его! Я сначала принял его за
одного из бультерьеров, которые по дурацкому сюжету проводят экзекуции, - такие
же плечи, прущие из-под футболочки.
Ошибся, блин, совсем нюх теряю... Но быстро понял, что пальцем в небо, - козлик
произвел осмотр поголовья, пожал мне лапку
и отвалил в апартаменты наверху. Из всей нашей порношатии разговаривал только с
дурищей Юленькой - на предмет
"нравится ли вам Греция ?", удалился с ней на часок все в те же апартаменты.
Нас, быдло, туда не пускают, из опасения,
наверно, что побьем вазы и остатки скульптур, стибренных из Парфенона.
Козлик продефилировал с холеной рожей, словам, выход барыни в людскую.
Чернь выхода не заметила, все до одури смотрят киношку по всем греческим
каналам или сидят в бассейне. Про киношку -
сюжета ни хрена не понимают, потому что на греческом, так, общий пафос
улавливают. Посочувствуют героиням - таким
же дурам, как и они сами. Никое принес немного травы, раздавили косяк, но кайфа
нет. Юленька обещала героин, уже после
того, как козлик благополучно отчалил. На радостях, должно быть, - козлик
оказался русским, хотя почему-то передо мной
шифровался, отделался этаким интернациональным "хай". Юленька говорит, что
обещал ей хорошую работу после фильма.
Само собой, где-нибудь в офисе раскорячиваться лучше, чем перед камерой, ну,
посмотрим. Поделилась женским несчастьем -
больше не трахался, а изучал, как изучают бразильских черных тараканов, но
татуировка у него на плече красивая, то ли
ящерица, то ли дракон, она не разглядела, но обязательно сделает себе такую же,
цветную - вот она, женская логика. Не
разглядела, но сделает... Или это всеобщая логика? Я ей сказал, что с этой
ящерицей у нее энергичнее получилось бы предаться
утехам страсти, чем с этим пресыщенным падлой-козликом. Она согласилась.
Говорит, что у нее от героина в башке бродят
медведи, а сама она атакует медведей с воздуха, сидя на какой-то гагаре...
Загадочная русская душа. Я, должно быть, увижу
что-то вроде лепрозория под Курган-Тюбе, вот где снимать, вот где натура, ну что
же за жизнь сволочная... Завтра начинаем
нашу бойню, хотя непонятно, почему еще не подвезли краску для съемок, непонятно,
чем актрисулек мазать, разве что соусом
"Чили"... Гримера тоже нет, ожидали вчера, а он не явился, сволочь! Не иначе
шерстит публичные дома, игнорируя наш
интернациональный бордель. Бультерьеры-мальчики держатся особняком, все мрачного
вида, настоящие садисты, во всяком
случае, по рожам ясно, почему они подвизаются здесь, а не на рекламе стирального
порошка и крема для обуви. Оператор в
душе явный извращенец, целыми днями долбится с раскадровками; девки ему охотно
позируют во всех ракурсах, делают
намеки, потому что хорошенький, но, судя по всему, он предпочитает совокупляться
с профессией. Поляк, зовут Михай,
закончил киношколу в Лодзи. Вчера набил мне морду только потому, что я обозвал
Занусси творческим импотентом. Занусси
его любимый режиссер, надо же так вкуса не иметь. Но в качестве компенсации
подцепил у него парочку выражений типа
"лайдаки пся крев!" в контексте "ну, вы и суки!" и "ище польско не сгинело" в
контексте "будет и на нашей улице пень
гореть, но фиг кому дадим руки погреть!".
О, кто-то стучится в мое бунгало. Юленька с героином, печенкой чую!
Спокойной ночи, Игорь Васильевич, великий
режиссер, удачного тебе драйва..."
Дальше был пробел, следующая запись относилась к тридцать первому июля,
буквы заваливались друг на друга так сильно и
от строчек вдруг пахнуло таким ужасом, что читать дальше я просто побоялась и
спрятала дневник на самое дно рюкзака, туда,
где лежала видеокассета. Да, еще и видеокассета, но видео у Левы не было, должно
быть, продал по случаю перед отъездом. А
если бы даже и было? Честно говоря, я не горела желанием посмотреть ее. Сначала
я должна разобраться с собой, а потом уже
со всем остальным...
Часто, очень часто я заглядывала в зеркало, хотя там еще не было ничего,
кроме бесформенной повязки, скрывающей
пожелтевшие синяки. Я готовилась ко встрече с Евой, я хотела не пропустить ее,
оказаться в первых рядах встречающих
прибытие поезда, я даже заготовила приветственную речь по случаю.
Желтизна проходила, значит, проходил и месяц, отпущенный мне Левой.
Скоро, совсем скоро приедут родственники из Овидиополя, я так и видела их -
заполошных провинциальных евреев с
обязательным форшмаком и фаршированной щукой; и мне придется уехать отсюда.
План, придуманный мною в первую ночь
после убийства, так и остался неизменным - Питер.
Да, Питер, где нужно правдами и не правдами заарканить влиятельную
сибаритку Алену и попытаться уже документально
подтвердить существование некоей обрусевшей сомнительной гречанки Евы Апостоли.
Возможно, даже не гречанки, но
другого выхода я не видела.
Правда, в голове свободно паслась и пощипывала травку мысль о том, чтобы
попросить содействия у Влада, - я так и видела
его тонкие щиколотки, попирающие маленький тайничок под ковром. Но я слишком
мало знала его, чтобы довериться. Да и
неизвестно, как он отреагирует: нелегальная практика пластического хирурга - это
одно, а криминально-нелегальная (я ни
секунды не сомневалась после этого полупьяного ночного разговора с Витенькой,
что он делает пластические операции какимто
криминальным авторитетам) - это совсем другое. Но даже если случится что-то
из ряда вон выходящее и он согласится
свести меня, мелкую, запутавшуюся в своих проблемах и своих трупах сошку, с
нужными людьми - за качественный паспорт
нужно будет дорого заплатить, это и ребенку ясно. Денег у меня оставалось
негусто, что-то около двух тысяч долларов, и я не
думала, что паспорт может стоить меньше... А скорее - намного больше.
А он, черт его возьми, необходим - если уж ты решилась идти этим путем, то
нужно пройти его до конца...И вот он наступил
- день встречи с Евой.
Повязки были сняты, и она предстала сразу перед тремя - мной, Витенькой и
Владом. Это был мой последний визит на дачу
к Владу, вернее, наш последний визит. Я перестала быть пугливой пациенткой и
даже запаслась бутылкой шампанского по
случаю. Мои врачи тактично выпили со мной и отпустили в новую жизнь. Я церемонно
поцеловала в щеку Влада - она
оказалась небритой - и поцеловала в щеку Витеньку - она оказалась чисто
выбритой. Голова у меня кружилась, как перед
первым свиданием, я рассеянно выслушивала пересыпанные латынью наставления о
том, что нужно делать и как беречь
выданное мне лицо, - из всего этого я поняла только одно: пройдет еще три
месяца, прежде чем оно окончательно
сформируется и сойдут на нет все уплотнения, все шероховатости; да-да, доктор, я
все поняла, я так и сделаю, непременно, и от
спиртного постараюсь воздержаться, хотя бы в первые месяцы - эта бутылка
шампанского не в счет... Поменьше секса?
Спасибо, что предупредили, а я-то уж хотела броситься во все тяжкие.., шучушучу...
Да, физические усилия минимальны, я
это поняла. Можно показаться через полгода? Боже мой, я даже не знаю, буду ли в
Москве через полгода и буду ли вообще...
Я скомкала финал визита, сгорая от любопытства и тайного страха, - мне
побыстрее хотелось остаться одной, чтобы уже
окончательно впустить в себя Еву и раствориться в ней.
Спасибо, спасибо, всем спасибо. В операционной гаснут софиты, и актеры
отправляются по домам.
...По дороге в Москву (я впервые ехала одна, услуги Витеньки в качестве
таксиста-лихача мне больше не были нужны) я
прихватила еще одну бутылку шампанского и букет первых попавшихся цветов - может
быть, Ева не будет равнодушна к ним
так, как я...
Сейчас-то все и начнется.
Сердце мое бешено колотилось, когда я закрывала за собой дверь моего
временного убежища, Левиной квартира... Уже
завтра меня здесь не будет, и это нужно отметить помимо всего прочего.
Я задернула пыльные тяжелые шторы на окнах, чтобы низкое предвечернее
солнце не помешало мне и Еве встретиться друг
с другом - все должно быть интимно. Я пустила воду в ванной и нашла единственную
радиостанцию, которая меня не
раздражала - "Ностальжи"; там были те же идиоты диск-жокеи, что и везде, но все
это искупалось Ивом Монтаном в финале
часа. "Падают листья", самый подходящий музыкальный фон...
"Та-ак, цветы излишни, - запоздало подумала я, - но шампанское - в самый
раз". Я аккуратно открыла его, чересчур
серьезная молодая женщина, налила в бокал и отправилась с ним в ванную. Я
выбрала именно ванную потому, что свет,
отражавшийся в облицованных белым кафелем стенах, был особенно беспощаден, а
значит, мы лучше разглядим друг друга.
Ну, смелее!
Точеная грудь Евы, насаженная на мою грудную клетку, высоко вздымалась, и я
медленно начала расстегивать пуговицы
рубашки, легко проскальзывающие сквозь петельки. Рубашка упала на пол, вслед за
ней свалились джинсы. Я аккуратно
переступила ногами, все еще не решаясь поднять голову к зеркалу, хотя и знала,
каким оно встретит меня - немного мутное
стекло в обрамлении тонкого белого пластикового канта. Я подошла к зеркалу
вплотную и бесстрашно раскрыла глаза. Моя Ева
была передо мной, она смотрела на меня.
Это было странное лицо. Его очертания еще окончательно не сформировались,
подобно зародышу в чреве, они плыли,
парили надо мной, - это все еще было чужое лицо чужой женщины, и я цинично
оценивала его со стороны.
Оценивала и не находила в нем изъянов, браво, Влад! Есть ли у тебя книга
отзывов?..
Лицо было таким или почти таким, каким высветилось в первый день на
компьютере. Возможно, его чуть портили
испуганные, тревожные - мои! - глаза, казавшиеся неуместными на этом безмятежном
лице - но все это пройдет... Чуть
нездешние, чуть поднятые к вискам веки, восхитительно прямой нос, капризные губы
- если бы я встретила эту холеную
парвенюшку где-то на полубогемной вечеринке, то скорчила бы презрительную
гримасу и почесала бы мочку уха от зависти -
скажите пожалуйста, безмозглая сучка, охотница за толстыми кошельками...
Неужели это я?
Я заплакала.
Я даже предположить не могла, что из недр моей кожи выбьется лава именно
этого лица и что она, застыв, приобретет
именно эти черты. Я даже не в силах была отвести глаза от зеркала.
"Черт знает что! Ты красавица!" - прошептал Иван.
"Могу пристроить в киношку, - сострил Нимотси, - у меня остались кое-какие
половые связи".
"Я всегда это знала!" - просто сказала Венька.
К черту пафос, Ева, давай пить шампанское, иначе оно выдохнется... Я
поднесла бокал к зеркалу и чокнулась с Евой,
взирающей на меня из его глубин.
- Твое здоровье!..
И почти тотчас же выражение лица изменилось, оно потеряло статичную
красоту, стало почти отталкивающим. И только
тогда я наконец взяла себя в руки и перестала заискивать перед ним - все
правильно, оно еще плывет, оно чересчур подвижно,
оно не знает, куда себя деть, и хочет вырваться из нового стойла, нового
каркаса. Надо потерпеть - три-четыре месяца, и все
станет на свои места.
Я хмыкнула: три-четыре месяца - это уже проза жизни, и нужно думать, где их
провести. Я с сожалением рассталась с Евой
в зеркале и погрузилась в теплую воду.
Мне нужны были эти три-четыре месяца, чтобы закрепиться на высотах, чтобы
окончательно приручить к себе новое лицо, -
и я совершенно не знала, где их провести.
Думай, Ева!
Я вдруг поймала себя на мысли, что обратилась к себе именно так: Ева, -
поймала и засмеялась. Все-таки неплохо пить
шампанское в ванной, это может стать традицией, хотя и пошловатой, но, в конце
концов, такому лицу это можно простить.
Грудь в порядке, живот можно подкачать и ноги тоже... Господи ты Боже мой, такие
мысли никогда не приходили мне в
голову раньше - надеюсь, что это не зайдет слишком далеко, иначе придется
покупать видеокурс шейпинга или чем там
занимают себя богатенькие скучающие дамочки?.. Нет, все-таки счастливая мысль
изменить внешность - почему только она не
пришла мне в голову раньше... До того...
До чего?
До того, как все это случилось, до того, как их убили.
Их убили, Я даже похолодела в теплой ванной.
Их убили, они убиты, а ты не нашла ничего лучшего, чем трусливо сделать
пластическую операцию. Но, сделав ее, ты сожгла
за собой все мосты: вот если сейчас бравые стриженые парни в бронежилетах
взломают эту дверь и вытащат тебя, розовенькую,
из ванной - что ты им скажешь?.. Что ты испугалась? А до этого еще и вляпалась в
производство порнографических фильмов,
и даже исправно за это получала денежки, и плохонькую недвижимость прикупила? А
когда почуяла, что пахнет жареным, -
пустилась в бега, потеряв голову? Но, видно, не очень-то ты ее и потеряла, если
прихватила с собой крупную сумму в валюте...
Я даже тряхнула головой, так это было похоже на конвульсии мухи в искусно
сплетенной паутине: чем больше я пыталась
вырваться, тем больше запутывалась. Конечно, проще и вернее всего нужно было
прийти и покаяться, я же не преступница, в
конце концов, и кто-то действительно защитил бы меня от греческой истории, если
бы она оказалось правдой... Но я не сделала
этого, а отвергнув простой вариант, так и не пришла к сложному.
Оставалось одно: бег, бег, бег... "Бег зайца через поля", кажется, так
называется роман Себастьена Жапризо, содержание
которого я не понимала. Там тоже кто-то бежал, но все закончилось для него
плачевно... К черту все.
Главное - ближайшие три месяца.
Потягивая шампанское и изредка соблазняясь собственной чудесно
преображенной грудью, я начала соображать, где бы мне
пересидеть это время. Конечно, речи о том, чтобы именно сейчас ехать в Питер к
Алене - а без Алены Питер был
бессмысленным, - и быть не могло. Еще не сформировавшееся окончательно лицо
может в любой момент подвести. И потом -
временная форма давала мне преимущество перед теми, кто потенциально может
разыскать меня: заинтересованными
компетентными органами по одному поводу, порнодельцами от Нимотси совсем по
другому поводу. И наконец, существовали
еще двое несчастных влюбленных, уж они-то не остановятся... Дом в медвежьем углу
- вот что нужно мне сейчас. Дом, скит,
келья, сруб на краю заброшенной деревни... Я вдруг остановилась, поняв, что чуть
не проскочила мимо одного из возможных
решений. Новый человек в плохо населенных деревнях - это всегда несколько
подозрительно, одинокий чужак,
простреливаемый насквозь, - не очень завидная участь, а вот келья...
Я отхлебнула окончательно выдохшееся шампанское.
Конечно же, как я могла забыть об этом модном в самом начале девяностых
вгиковском поветрии - шляться по тверским,
псковским и владимирским пустыням, обителям, монастырям. Особенно этим грешили
экзальтированные киноведки старших
курсов. Некоторые, особенно продвинутые, заводили себе духовников и часами
отбивали поклоны на всенощных. На какое-то
время это стало даже престижнее, чем традиционный автостоп в Прибалтику и Крым.
Неистовых хиппи сменили такие же
неистовые эзотерики и религиозные подвижники. Кто-то успешно переболел этим
после трех месяцев на природе и скудной
монастырской пище, а кто-то завалился в эту щель. Я помнила безумную историю
Нелли Райх, которая бросила пятый курс и
квартиру на Сретенке и постриглась в монахини.
Эта история была популярна пару недель, пока ее благополучно не сменила
смерть Ивана, вывалившегося из окна. Кто-то из
режиссеров документальной мастерской даже собирался снимать Нелли в качестве
персонажа для курсовой работы - мне
предложили съездить туда, поговорить с ней и написать что-то вроде плана к
сценарию, ну, конечно, где-то должен был
остаться и адрес, я записывала его... Но умер Иван, и далекий Бог, к которому
ушла от преуспевающего мужа Нелли, бросил
моего друга и совсем ему не помог...
Я забыла о Нелли напрочь, чтобы сегодня, сидя в ванной, вспомнить о ней.
Моя записная книжка датировалась девяностым
годом, и с тех пор в ней почти не прибавилось записей, значит, адрес должен быть
там...
Я вылезла из ванной, дрожа от нетерпения, и отправилась в комнату, оставляя
после себя мокрые следы на паркете. Так и
есть, адрес был записан на третьей странице моим четким каллиграфическим
почерком семилетней давности. Тверская область,
которую я смутно себе представляла, и городишко Андреаполь, который я не
представляла себе вообще, должно быть, НьюЙорк
местного тверского значения, отправная точка, после которой еще три часа на
рейсовом автобусе до деревни, название
которой мой знакомый режиссер забыл, ну неважно, оттуда на подводе тебя любой
местный алкоголик за две бутылки водки
довезет, так и было добросовестно записано мной: "А оттуда тебя любой местный
алкоголик за две бутылки водки довезет..."
Ну, на две-то бутылки водки у меня хватит. Я допила шампанское и
отправилась спать...И мне впервые приснились мои
погибшие друзья - такими, какими я увидела их в последний раз, - я не боялась их
крови, я только с любопытством смотрела на
нее: это уже не была прежняя Мышь, любившая их настолько, чтобы пережить, нет.
Это была Ева, так недавно родившаяся и с
любопытством взирающая на свой собственный, но еще далекий финал.
Но от этого спокойного и в общем-то умиротворенного сна я проснулась в
холодном поту. Несколько минут я лежала,
обессиленная, не в силах пошевельнуться, не в силах вытереть пот, - я только
прислушивалась к себе. Ева неслышно входила в
меня, она со знанием дела вступала в свои права, она бродила по моему телу, и ей
не хотелось больше валяться в чужой
кровати, на чужих простынях, ей смертельно надоел город, обрекающий ее на
неопределенность.
Ей хотелось двигаться - чтобы покачивалась грудь, плюющая на все лифчики,
чтобы раздувались ноздри, чтобы трепетали
ресницы.
Я едва дождалась утра, сложила вещи в рюкзак - не так-то много и было у
меня вещей; отдала ключи от Левиной квартиры
Софье Николаевне, которая нашла меня хорошенькой ("Надо же, и зачем было с таким
прелестным личиком какую-то
операцию делать!"), и отправилась на вокзал.
...Добраться до монастыря оказалось легче, чем я думала, хотя дорога и
заняла больше суток. Сама того не подозревая, я
скользила по накатанной дорожке, которую протоптали изнывающие от поиска новых
форм жизни московские интеллектуалы.
Из Андреаполя в деревеньку, название которой все время ускользало от меня,
ходил рейсовый автобус - два раза в день.
Автобус, замызганный, держащийся на честном слове тазик", неожиданно оказался
наполненным такими же пришельцами,
как и я, - в их число затесалось даже несколько жизнерадостных, чисто вымытых
немцев из Дюссельдорфа; немцы ехали в
коммуну по реабилитации наркоманов с экуменической миссией. Авантюрная Ева
тотчас же склонилась к мысли
присоединиться к этой делегации, но я, наученная горьким опытом Нимотси, гневно
отвергла ее.
А вечером, легко отделавшись тремя бутылками водки, я уже была в монастыре.
...Мне не пришлось ничего объяснять - в обители привыкли к паломникам, их и
сейчас было в монастыре несколько
десятков. Я передавалась из рук в руки; сестры, похожие друг на друга своими
просветленными, отрешенными лицами и
бесконечно мелькающими четками в руках, молча устроили меня в маленькую келью,
которая освободилась накануне: одна из
послушниц приняла постриг.
И только здесь, в четырех стенах, крашенных известью, я наконец
почувствовала себя в безопасности. Из узкого, похожего
на бойницу, окна я видела монастырское подворье, застывшее в звенящей летней
тишине, крошечных девочек в белых
платочках, играющих в свои детские игры под присмотром Бога; усыпляющий гул
невидимых насекомых наполнял меня
ощущением покоя и отрешенности от всего.
И в то же время меня заливало волнами стыда - я пришла сюда не потому, что
верила, а потому, что хотела обмануть - и
всех, и себя. Это не было спасением души, я даже не знала, где она, моя душа.
Единственное, что оставалось, - повязать
косынку по самые брови и бесстрашно влезть в серое линялое платье послушницы.
Вечером предстоял разговор с
настоятельницей, и я, не умевшая даже как следует креститься, очень боялась его.
И поступила так, как давно должна была поступить, - отдалась в руки Евы, уж
она-то, со своим капризным, вероломным
ртом, обставит все как нужно.
И она действительно обставила все как нужно.
Здесь не задавали иезуитских вопросов, здесь вообще не задавали вопросов,
только лишь спросили - зачем?
Затем, чтобы спастись, - я произнесла это вслух, и это было правдой, хотя
относилось не к Богу, а к жизни. Вы можете
исповедаться... Да, да... Вы можете здесь остаться - столько, сколько нужно.
Обязанности несложны, тяжелый физический
труд, молитвы - многие не выдерживают, - вы знаете?
Да, я знаю.
Вы готовы?
Не могу сказать, что готова.
Бог с вами, идите. Сестра Параскева позаботится о вас.
Сестрой Параскевой и была Нелли с се двумя образованиями: первым -
психологическим и вторым - киношным. Я почти не
помнила ее по ВГИКу, и только по маленькой прихотливой родинке над верхней губой
я узнала ее. Похожая на всех монашек в
мире, с мертвым неподвижным лицом, где живыми были только глаза, - она
завораживала именно глазами: в них был огонь
Христовых страстей и спокойный фанатизм.
Этот огонь, этот фанатизм не мешали ей часами, под палящим солнцем,
пропалывать монастырский огород, заниматься
пасекой и ухаживать за коровами.
Я на такие подвиги была неспособна, и меня приставили к тяпке. Но самым
тяжелым было не это - самым тяжелым были
всенощные и литургии в обрамлении тонких нечадящих свечей, - я безропотно
отстаивала их, совершая и совершая грех
неучастия в таинстве.
Проходили недели, и я втянулась в эту вечную жизнь, где время остановилось.
Его беспокоили только молотки
реставраторов, перекрывающих купола маленького, растрескавшегося от натиска
веков собора. Реставраторы, молодые парни,
искушали послушниц дерзкими, раздевающими взглядами и грубыми голосами, в
которых ощущалось превосходство иной,
плотской, жизни. Но дальше взглядов дело не шло, и ничто не нарушало покой
обители, затерянной в глуши тверских лесов, на
самой кромке бледного, высокого неба.
Я мало думала в то время и почти ничего не чувствовала, все произошедшее со
мной существовало совсем в другом
измерении, и исподволь возникало искушение остаться здесь навсегда, забыться,
раствориться, спастись, слепо довериться
Богу, как когда-то я слепо доверилась людям, которых любила.
Но чем сильнее было искушение, тем невозможней было войти в него - я так и
не научилась верить.
Мое безверие, моя корысть казались такими очевидными, что я удивлялась,
почему эти приближенные, эти избранные
Богом женщины не замечают ничего. Я приходила после всенощной и часами сидела,
тупо уставившись на свой светский
рюкзак, хранивший совсем другие тайны, - я должна, я должна была уехать. , И я
уеду.
От монотонного крестьянского труда запястья мои истончились, кожа рук
огрубела; в маленькой баньке я с удивлением
разглядывала свой плоский живот и натирала кусочком пемзы пятки, привыкшие
ходить без обуви. Солнце - нежаркое,
непохожее на солнце юга - придало моему лицу рассеянный загар. Иногда, украдкой,
сгорая от стыда, я часами рассматривала
его в осколок зеркальца. Ева полностью утвердилась в своих правах, она уже не
могла подвести меня: я могла улыбаться и
хмурить брови без оглядки, без боязни, что лицо поплывет, не удержит форму и
скажет всему остальному миру: что-то здесь
не так.
Все было так, как нужно.
Все было настолько так, как нужно, что сестра Параскева сказала мне однажды
в самом конце лета:
- Тебе нельзя здесь оставаться.
Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не спросить - почему?
Я стояла, облокотившись на лопату, - мы копали картошку, - и ждала
продолжения.
- Тебе нужно уехать. Ты не нуждаешься в Боге, нельзя обманывать, это грех.
Она почти ненавидела меня, эта бывшая киноведка Нелли с ее университетским
психологическим образованием; она
ненавидела меня ненавистью новообращенной, снобистской ненавистью приближенной к
Богу.
- Я ищу спасения. Разве Бог должен отталкивать того, кто ищет спасения?
- Ты ищешь спасения не в нем, ты ищешь спасения для себя.
Она была права - я искала спасения для себя, но не знала, есть ли оно. Но
то, что оно не здесь, - это точно. И мне стало
горько оттого, что я не могу поверить - искренне и безоглядно - так, как верили
они... Так горько, что я заплакала, прямо на
картофельном поле.
Сестра Параскева не утешала меня: я была отступницей. Даже не приняв веру,
я уже была отступницей.
..В октябре, после первых заморозков, я уехала.
Мышь, серенькая Мышь, слезла с меня, как старая кожа, вместе с платьем
послушницы; она осталась в тверских лесах,
чтобы больше никогда не вернуться ко мне.
Получив новое лицо, я получила и новую жизнь и еще не знала, какой она
будет. Это незнание - и еще больше
предвкушение - покалывало кончики пальцев.
Я добралась до Твери и оттуда по трассе уехала в Питер.
ЧАСТЬ II
...Питер встретил меня унылым бесконечным дождем, о существовании которого
я даже не подозревала. Добравшись до
города, я купила себе на окраине дешевенькую куртку: у меня почти не было вещей,
а в летнем джемпере я выглядела нелепо.
Спрятавшись под курткой, я наконец перевела дух и осмотрелась.
Питер ничуть не был похож на Москву. Москва была образом жизни, в Питере же
господствовали состояния, сильно
зависевшие от воды над головой, под ногами и - для разнообразия - в реках и
каналах.
За три месяца я отвыкла от множества людей, домов, машин. От меня еще пахло
картофельным полем, прелью лесов и
землей - и потому я легко затерялась в толпе дачников и грибников в резиновых
сапогах: такое количество людей со старыми
рюкзаками и в непромокаемых китайских куртках даже не снилось респектабельной
Москве.
Я была в Питере только один раз, поздней зимой, когда оттепель сменялась
мгновенными морозами и город насквозь
продувался ветрами. Тогда он сильно мне не понравился, за что я была бита
любителем большой воды пустынным азиатом
Нимотси, обожавшим Питер до самозабвения.
Бедный мой Нимотси. Воспоминание о нем стало той ниточкой, которая вытянула
прошлое и заставила подумать о
будущем, отрешившись от созерцания серых домов и серых людей.
На Московском вокзале я легко подцепила старушку и спустя полчаса стала
обладательницей ключа от маленькой квартирки
на Васильевском острове, о котором знала только то, что там собирался умереть
Иосиф Бродский.
Предложенные с лету двести пятьдесят долларов за месяц произвели на старуху
неизгладимое впечатление, которое даже не
понадобилось подкреплять документами. После завершения сделки я отправилась на
Приморскую, в свою временную обитель.
В этой квартирке меня не интересовало ничего, кроме наличия ванной. По
дороге, ошалев от цивилизации, я накупила
кремов и шампуней, чтобы смыть с себя монастырскую ложь во спасение и
подготовить тело к будущей жизни. Я выбирала
самые дорогие кремы и самые дорогие шампуни, я вдруг чертовски захотела хорошо
выглядеть и хорошо пахнуть.
Это новое, неизвестное доселе, женское ощущение кружило мне голову. Едва
добравшись до квартиры, я успела ответить на
телефонный звонок - звонила моя старуха: хорошо ли устроились?
Да, да, спасибо, все хорошо.
После этого я отключила телефон и влезла в ванную. Я провалялась в горячей
воде до вечера под рев радиоприемника:
жизнь, от которой я так долго была отлучена, агрессивно напомнила о себе.
Тело было легким, чисто вымытое и смазанное кремом до самых потаенных
уголков, оно неожиданно показалось мне
совершенным в теплой темноте чужого старого трюмо. Высокая грудь, подобранный
живот, сухие щиколотки...
Господи, неужели это я?
Спасибо тебе. Господи!
Я поймала себя на мысли, что читаю молитву - привычка, приобретенная в
монастыре, показалась мне милой. Я вообще
пребывала в каком-то приподнятом расположении духа. Задуманная авантюра с Аленой
казалась мне симпатичным
приключением, я жаждала помериться силами и с ней, и со всем миром - почему бы и
нет?..
Но сначала нужно было подготовиться, набраться сил и выстроить стратегию.
Жуя котлеты, купленные в кулинарии на первом этаже, я набрала Аленин номер.
Только бы он не изменился - ведь со
времени наших ночных бдений во вгиковском общежитии прошло уже семь лет. Я
понятия не имела, чем занимается Алена,
она тоже не давала знать о себе, я всегда была для нее пустым местом; но по
отдаленным отзвукам, когда-то услышанным,
когда-то подслушанным, я знала, что из Питера она никуда не уезжала и на деньги
родителей, слепо любивших ее, прикупала
машины, водные кровати с подогревом и туры в Западную Европу.
Алене всегда нравилась Европа с ее свободными нравами. Еще ей нравилось в
гордом одиночестве заседать в кабаках,
иногда лениво подснимая девочек - или молоденьких мальчиков, в зависимости от
настроения. Мальчики нужны были ей,
чтобы поддерживать себя в форме и не терять того обаяния женственности, которое
в ней всегда присутствовало.
Она была абсолютной женщиной с абсолютно мужским складом характера -
циничным и прозорливым. Абсолютно
мужским в ней было и желание идти напролом и всегда добиваться своего. Она умела
флиртовать и создавать вокруг себя ауру
пробиваемой искрами желания чувственности, но сразу же теряла интерес к объекту,
когда получала свое.
Чтобы добиться успеха, ее нужно было заинтриговать, во-первых, и держать на
коротком поводке - во-вторых.
Я это знала, на протяжении нескольких лет я видела Алену в разных
состояниях: безумной влюбленности, когда она была
готова вывернуться для человека наизнанку, и ледяного отчуждения, когда человек
переставал ее интересовать. И эту тонкую
грань между влюбленностью и отчуждением нужно было соблюсти, если ты решилась
вступить в игру.
Она была одиноким волком, и это роднило ее с мужчинами.
Она была импульсивна, и это роднило ее с женщинами.
Я знала о ней все или почти все. И я знала главное - человек никогда не
изменяет себе, мой случай не в счет - я-то готова
была изменить себе с кем угодно.
Я знала, что ее любимые духи называются "OUTRAGE" - "Изнасилование" (она
предпочитала - "Надругательство"); я знала
цвет волос, который ее завораживает, я знала макияж, который ее не раздражает, я
даже знала тип ее женщин - и я подходила
под него. Я знала, что может ей нравиться в еде и выпивке, в режиссуре и книгах;
ее покоряли умные женщины и цитаты из
старого советского кино; ее сводил с ума черный цвет и женские брючные тройки,
короткие стрижки и серебро.
Нужно только подготовиться, и почти наверняка она клюнет - ей нравились
терпкие новые ощущения. И готовность жертвы
к обольщению тоже. Но еще больше ей нравилось сопротивление.
Мягкое сопротивление, ироничное сопротивление - этой линии я и буду
придерживаться.
Итак, я набрала Аленин номер.
Долгие гудки, сухой щелчок автоответчика, и Аленин голос, который я
вспомнила почти сразу же: "Как ни странно, меня
нет дома..."
Действительно, как ни странно.
Ее не было дома ни в двенадцать, ни в два, ночная птичка, - она отозвалась
только утром, недовольным голосом.
Я положила трубку.
И отправилась в центр, на Невский. Для встречи с ней необходимо было
экипироваться.
Невский приятно удивил меня почти европейским лоском - это была еще не
Москва, но уже и не Ленинград. Я беспечно
зашла в самый дорогой магазин и, под одобрительные взгляды скучающих продавцов,
купила себе роскошно-нейтральную
брючную тройку, мягко облегающую тело (а-ля Марлен Дитрих, это должно было
произвести на Алену неизгладимое
впечатление), прозрачную блузку, туфли и - заодно - сапоги: с погодой может быть
все, что угодно, но тепла уже точно не
будет.
Затем я побаловала еще один магазин, где разжилась длинным плащом.
И наконец наступила очередь косметики. Ее должно быть немного, но она
должна быть дорогой. Следуя этому принципу, я
смела с прилавка помаду (темную, с бархатистым таинственным блеском), тушь для
ресниц (черный классик, никакой
вульгарной самодеятельности), румяна, тональный крем и еще массу дорогих,
приятных на ощупь баночек.
С духами пришлось повозиться, я уже было отчаялась найти это проклятое
"Надругательство", когда наткнулась на него в
сомнительной лавчонке в самом чреве унулого исторического центра.
Осталась стрижка.
Я решила не шиковать и постричься в первой попавшейся парикмахерской.
Молоденькая девушка с плохим маникюром на ногтях постригла меня удивительно
удачно, за что получила новехонькую
десятку сверх положенной таксы; а из зеркала на меня смотрела симпатичная стерва
с почти идеальным черепом, кто бы мог
подумать...
Меньше чем за день я ухнула почти тысячу долларов, не считая трат на
серебро, которое еще нужно купить. Браслет у меня
был, тот самый Венькин браслет, но рейд по ювелирным магазинам Невского ничего
не дал: ни одно из колец не устраивало
меня, никакой изюминки. И пока я придирчиво осматривала витрину, ко мне подошла
женщина с экзальтированным лицом
поклонницы Шри Ауробиндо и фигурой травести. Она посоветовала мне трагическим
шепотом магазинчик "Роза Мира" на
Сенной площади: "Там должно быть то, что украсит вас, девушка. У вас необычное
лицо..."
"Неужели я похожа на одно из воплощений Будды?" - весело отреагировала я,
совершенно не понимая, что подразумевается
под украшением к моему лицу - может быть, кольцо в нос?.. Я понятия не имела,
где находится Сенная площадь, но на всякий
случай запаслась ее координатами. Женщина-травести с энтузиазмом объяснила мне,
как туда добраться, и в дополнение
сообщила, что вообще это эзотерический центр, там есть литература, которая может
вас заинтересовать... У меня, кстати, есть
кое-какие экземпляры, Елена Блаватская, например...
Я бежала от миссионерки-любительницы как от чумы, чтобы спустя полчаса
очутиться на Сенной площади, в магазине
"Роза Мира". Там пахло сандаловыми палочками, тихо звенели китайские ритуальные
колокольчики, а в ненавязчивой музыке
для релаксации господствовала бамбуковая флейта.
И все-таки я купила себе три кольца с туманной символикой и приличной
пробой - это не была польская дутая дешевка, я
теперь вообще была недешевой женщиной, и осознание этого заставило меня
улыбаться весь обратный путь.
Но именно на обратном пути начались мелкие неприятности - меня самым
нелицеприятным образом начали снимать
бесшабашные молодые люди. За сорок минут я получила три предложения отужинать в
ресторане, два - съездить за город в
Репине и какой-то безумный Всеволожск, одно - переспать и одно - выйти замуж.
Неплохо же начиналась новая жизнь, во всяком случае, на безбедное
существование я всегда сумею заработать...
"Ну, ты даешь, мать! - восхитился Иван. - Неужели девочка выросла и
спустилась с рук, чтобы пойти по рукам?"
"Всегда подозревал, что ты шлюшонка", - подтвердил опасения Ивана Нимотси.
"Я знала, что так будет, стоит только перестать бояться себя", - одобрила
меня Венька.
На развале у метро я запаслась кипой журналов - от "Бурды" до
"Космополитена" - и полночи посвятила поискам макияжа.
Когда с этим было покончено и боевая раскраска уютно устроилась на лице, я
аккуратно примерила обновки.
Высший класс, ты готова.
...Утром я уже была у дома Алены на Крюковом канале. Я заняла
наблюдательный пост в маленьком кафе напротив арки,
рядом с которой стояло несколько машин: две иномарки, названия которых я даже не
знала, "Мерседес", "Ока" и серебристый
джип. Потягивая остывший кофе, я загадала на джип, удивляясь собственной лихой
наглости, - если это ее машина, то все
кончится хорошо и я добьюсь того, чего хочу. В своей затрапезной куртке с низко
надвинутым капюшоном я казалась сама себе
плохим детективом из дешевой книжонки в мягкой обложке. Но официантка в
застиранном переднике, должно быть, думала
по-другому. Во всяком случае, она так хмуро смотрела на меня с несчастной чашкой
кофе, что пришлось заказать коньяк.
...Алена появилась в двенадцать дня - я сразу же узнала ее: копна светлых
небрежных волос, лайковый плащ, высокие сапоги
- она выглядела так, как выглядит любая богатая сучка при деньгах. При ее
появлении джип издал радостный электронный
писк - ты не ошиблась, Ева, все кончится хорошо, на ловца и тварь бежит.
Первая часть плана была выполнена, и я с легким сердцем отправилась
досыпать, вносить коррективы в имидж,
подсказанные обликом Алены, и готовиться к сегодняшнему вечеру.
В Доме кино давали Альмодовара в рамках европейской премьеры, выяснить это
оказалось плевым делом - мне везло, мне
катастрофически везло, теперь не придется выпасать ее неопределенное время -
Альмодовар был любимым Алениным
режиссером, следовательно, она обязательно будет там.
Вечером я уже была на Караванной с кучей денег в кармане, в тройке и со
шлейфом духов "Надругательство" за собой. Я
была в ленинградском Доме кино в свой прошлый и единственный приезд, он не очень
понравился мне и показался похожим
на город - никакой теплоты, простреливаемый насквозь паркет и колонны,
облагороженные десятилетиями советской власти.
Но сейчас это не имело никакого значения.
Зеленая бумажка и здесь сотворила волшебство - вахтер, грудью стоявший на
защите отечественного кинематографа,
безропотно пропустил меня, очевидно, подавляя искушение взять под козырек.
...На испанца Педро Альмодовара с его очередным буйством анилиновых красок
и героином в качестве действующего лица,
я даже не взглянула.
В Доме кино было несколько точек общепита, разделенных холодным неуютным
залом, включая демократичное кафе для
молодых киноснобов и безработных редакторов с "Ленфильма", и вечно задымленный
бар для публики побогаче. Я внедрилась
в бар, заняла угловой столик, взяла бокал самого дорогого вина и стала терпеливо
ждать.
Я знала ее повадки - сейчас она отсмотрит своего Альмодовара и обязательно
заглянет выпить - это было в ее стиле,
рюмашка в полубогемном баре. Если, конечно, ей не придет в голову отправиться
куда-нибудь еще, если у нее не назначено
свидание, если у нее не кормлен попугай, собака, кошка, рыбки, если, если,
если... Увидеть ее сейчас было бы лучшим
вариантом, но я согласна была и на другие, мне понравилось наблюдать за кем-то,
держа чашку остывшего кофе в руках.
Но она появилась - как раз в то самое время, когда я мужественно отгоняла
от столика очередную отару жаждущих
познакомиться подвыпивших молодых людей. "Здесь занято", - сквозь зубы говорила
я и для пущей убедительности
поглядывала на часы.
Она появилась и сразу же выдернула из всей укутанной сигаретным дымом
тусовки именно меня. Через минуту, заказав
коньяк, она была уже у моего столика, совершенно естественно; он единственный не
был занят. Я отметила ее хищно
блеснувший взгляд, уже готовый к атаке (если во ВГИКе она и была немножко
ханжой, то теперь уж точно раскрепостилась).
Алена мгновенно оценила меня - так, как могут оценивать понравившуюся
женщину только мужчины.
- Не помешаю? - светски спросила она. "Ну как ты можешь помешать, моя
дорогая!"
- Нет, - равнодушно сказала я, пододвигая колени.
Несколько минут я сидела, прикрыв глаза и потягивая вино. Теперь у меня
была возможность поближе рассмотреть Алену,
которую я не видела шесть лет.
Она действительно не изменилась, только подбородок стал жестче и губы
вытянулись в решительную, почти мужскую
линию. Но она была чертовски хороша, нужно признать, роскошная сука из моего
вгиковского прошлого.
Я допила вино, в полном молчании резко поднялась, отодвинув стул; между
столиком и стеной была слишком узкая полоска
пространства, и я - невольно - задела Алену грудью и - случайно! - положила руку
ей на плечо.
- Извините.
Я была близко - настолько, чтобы она уловила аромат духов, тех самых,
которые так нравились ей. Не затягивая сцену, я
подошла к стойке и заказала себе еще бокал вина.
Вернувшись, я натолкнулась на откровенно оценивающий взгляд Алены ("Да ты
стала профессионалкой, Алена
Гончарова!"). Теперь она предупредительно сдвинулась, чтобы пропустить меня в
угол.
Несколько минут мы молча сидели рядом, лишь изредка она поднимала руку,
отвечая на чьи-то многочисленные
приветствия.
Я посмотрела на часы с обеспокоенным видом, застегнула сумочку ("Ну, давай,
разве ты не видишь, что смутный объект
желания уже готов сделать ноги!") - и только тогда Алена решилась:
- Эти духи называются "Надругательство". Я права? Вот оно! Я сделала
небрежно-удивленное лицо.
- "Изнасилование". Мне больше нравится изнасилование.
- Правда?
- А вам?
- Вообще-то, у меня другие эротические фантазии. Еще бы!
- Никогда раньше вас здесь не видела. "Здесь-то нет, но не ты ли утирала
мне мокрую рожу после мелких ссор с Иваном?.."
- Конечно. Я вообще первый раз здесь.
- Вы кого-то здесь ждете?
"Тебя, кого же еще. Дождалась, слава Богу!"
- Да. Должен подойти один молодой человек.
- Я бы на его месте не запаздывала.
- Почему?
- Уведут. Такую девушку обязательно уведут.
"Уж не ты ли?"
Я посмотрела на нее хорошо отрепетированным взглядом, смесь удивления и
удовлетворения, красотка, привыкшая к
комплиментам; что же здесь такого...
- Вам взять вина? Или чего-нибудь покрепче?
- Чего-нибудь покрепче, - я снова посмотрела на часы, - раз вечер не
удался.
- А по-моему, он очень даже ничего. Алена вернулась с коньяком, и я
благосклонно приняла его.
- Меня зовут Алена.
- Ева.
Да, имя было выбрано удачно, я видела, как прихотливо изогнулись губы
Алены.
- Многообещающее имя.
- Вы находите?
- Нахожу. Я вообще нахожу вас многообещающей. - Ого, сильно сказано - комуто
чертовски повезет в жизни!
Мы чокнулись. Она цедила коньяк, не спуская с меня глаз: коротко стриженная
девочка в свободно облегающем костюме -
ровно настолько, чтобы подчеркнуть фигуру, - зеленые глаза, почти черные от
помады губы; ну, конечно, с Аленой я попала в
яблочко, мне бы не по городам бегать, а заведовать аналитическим отделом в
конторе частного сыска...
Я провела языком по губам и достала из сумки пачку голландского табака,
мундштук, машинку для свертывания сигарет и
маленькую пепельницу.
Не обращая внимания на изумленный взгляд Алены, я непринужденно, почти
ритуальным жестом свернула сигарету (на то,
чтобы вот так легко свертывать сигареты, я потратила вчера полночи) и вставила
ее в мундштук. Одобрительно вздохнув, Алена
поднесла зажигалку.
"Все должно быть красиво обставлено, любые жесты должны быть ритуальными -
за этим стоит история, и это не может не
заинтриговать", - вспомнила я великого мистификатора Ивана - Вам свернуть? -
спросила я у Алены, вполне естественно
реагируя на ее пристальный взгляд.
Локачав головой, Алена достала из сумки точно такой же табак и почти такую
же машинку, вот только мундштук у нее был
совсем другой, длинный, выточенный из вишневого корня. Проделав ту же операцию,
что и я, она выпустила колечко дыма.
- Что скажете?
Я приподняла брови и улыбнулась - ну, что тут скажешь?
- Вы не находите, что мы похожи?
Еще бы мне не находить, этим табаком был забит весь наш блок в общаге; она
и здесь, спустя сколько лет, не изменила себе,
завидное постоянство.
- Поразительно похожи, - безразлично сказала я.
- Он брюнет? - вдруг спросила Алена.
- Кто?
- Ваш парень. Он должен быть брюнетом.
- Почему вы решили, что он брюнет?
- Потому, что мы похожи, - это прозвучало скорее страстно, чем убедительно.
- А мне нравятся темные волосы. Еще
коньяку?
Уж не напоить ли ты меня хочешь?
- Пожалуй.
Я видела, что она изумлена - и духами, и табаком; то ли еще будет! Невесть
откуда взявшийся азарт наполнял мое существо
ликованием. А после третьей рюмки коньяка Алена прошептала мне на ухо - и это
выглядело естественным, в баре стоял гул,
покоившийся на субтильных плечах приторно-интимного Криса де Бурга:
- Этого не может быть, но я готова поверить в невозможное... От вас пахнет
моими любимыми духами, вы курите мой
любимый табак... Вам не кажется, что это отличный повод, чтобы мы перешли на
"ты"?
Я прикрыла глаза в знак согласия. Алена семимильными шагами шла к цели,
пора было ее немножко окоротить.
- Рада была познакомиться с тобой. Мне, пожалуй, пора.
Я бросила ей эту фразу и теперь, сидя в безопасности, наблюдала, что же она
станет делать.
Алена откинулась к стене вместе со спинкой стула, ненавязчиво перекрывая
мне дорогу.
- Хорошо, - рассудительно сказала она, - а если бы он пришел - вечер не
закончился бы так быстро?
- Какая разница, если он не пришел... - Я подпустила в ответе
завуалированного отчаяния, шлейф нерассказанной истории
послушно потянулся за многоточием.
- А чем бы он вообще закончился? - Это было иезуитское любопытство, и я
сказала именно то, чего ждала от меня Алена.
- Переспала бы с ним, только и всего.
- Только и всего. Неужели это так серьезно?
- Достаточно серьезно.
Она засмеялась и заглянула мне в лицо.
- Если бы это не было так серьезно, я пригласила бы тебя на мужской
стриптиз. Но, поскольку этот неудавшийся вечер рвет
тебе душу, я приглашаю тебя в "Бронкс".
- Прямо сейчас? У нас безвизовое сообщение с Америкой? И потом - это не
самый лучший район...
- Это киношный клуб. Для подвыпившей, но не опасной для нежных частей тела
богемы.
- Вот как? Хитрый кабак Мюллера? - Я видела, как блеснули ее глаза; Алене
по-прежнему нравились черно-белые советские
фильмы.
- Именно. Неплохая кухня, неплохой звук. Правда, мулатов в обслуге больше,
чем нужно... Но они сливаются с цветовой
гаммой стен и почти не видны. Едем, я угощаю.
Я поставила подбородок на ладонь и коснулась кончиков губ мизинцем:
- Я всегда плачу за себя сама.
...Ни разу в жизни я не сидела в джипе и больше всего боялась лажануться с
дверным замком. Впрочем, все разрешилось
само собой: Алена открыла мне дверь (какая галантность, ты уже начала ухаживать,
поздравляю!), и я устроилась на сиденье.
- Набрось ремень! - сказала мне Алена. Черт возьми, я даже не знала, с
какой стороны его вытаскивать, только этого не
хватало.
- Ненавижу ремни, извини, - развязно сказала я, три рюмки коньяка меня
оправдывали.
- А если... - Алена подняла брови и одобрительно посмотрела на меня.
- Если остановят, я заплачу.
Алена сразу взяла с места, ей нравилось меня покорять. Я забросила ноги на
мягкие кожаные сиденья, подложила локоть
под голову и пристально посмотрела на Алену.
Всю дорогу мы о чем-то непринужденно болтали, я оправдывала ее ожидания во
всем; это был треп на грани фола - в нем
было много намеков на мужчин, и на секс с мужчинами, и на секс вообще, и это
было естественным продолжением вечера.
Легкая стервинка в стиле ее обожаемой Марлен Дитрих и упоминание Сюзен Зонтаг в
качестве проводника альтернативной
политической эротики вконец убили Алену - я чувствовала, что она едва
сдерживается, чтобы не бросить руль и повернуться ко
мне.
Я отпускала двусмысленные фразы, но не давала Алене времени на то, чтобы
ответить на них; от этого завуалированного
интеллектуального флирта у меня взмокла спина, но игра стоила свеч.
Когда мы добрались до этого широко разрекламированного Аленой кабака, она
уже увязла во мне, как муха в патоке. Ее
сбивала с толку моя нынешняя природа: я была чересчур умна, чтобы быть
чувственной, и чересчур чувственна, чтобы быть
умной. У меня было сопоставимое с Алениным образование и совершенно отличный от
Алениного взгляд на мир. Я не брала
инициативы на себя, потому что "Надругательству" предпочитала "Изнасилование"; я
курила тот же табак... Мне даже удалось
ввернуть пару фраз из любимого Аленой Макса Фриша и сделать необходимую паузу,
чтобы именно она закончила цитату.
Материализовавшись из воздуха, я воплотила в себе все ее тайные и явные
устремления и набросала ей столько загадок, что
проще было довериться мне, чем начать их разгадывать.
Черт возьми, Ева! Ну, как вы меня находите?
"С ума сойти! - высказался за всех Иван. - Извини за пролетарскую прямоту.
Скрежещем резцами от восхищения!"
..."Бронкс" оказался закрытым клубом, куда Алена провела меня по своей
клубной карточке. Здесь ее хорошо знали, судя по
количеству поцелуев, которые Алена раздавала направо и налево.
Три низких зала со стенами, изгаженными граффити, не произвели на меня
никакого впечатления. А стилизованный хлам,
оправдывающий название - "Бронкс", просто насмешил, о чем я и сказала Алене,
когда она спросила меня - ну, как?
- Концептуальное убожество.
Из всех напитков я выбрала текилу; во-первых, потому, что ее прием тоже был
связан с ритуалом, который я так любила; и,
во-вторых, я легко справлялась с опьянением от текилы, а сейчас мне нужно иметь
трезвую голову.
Алена, посмеиваясь, сдала мне всех посетителей - киношных альтернативщиков,
дутых клипмейкеров, мрачных джазмснов,
позабывших, как выглядит саксофон, и прочую артистическую сволочь.
Никого из них я не знала, знакомым показался только один - маленький
Башлыков, гений эпизода; еще во ВГИКе я
смотрела ему вслед, выворачивая голову. Башлыков гоголем подскочил к Алене, подомашнему
расцеловался с ней и воззрился
на меня.
С неподдельным интересом.
Выждав паузу, он галантно произнес неожиданно высоким голосом, который был
мне знаком по нескольким нашумевшим
фильмам:
- Позвольте лапку! Я засмеялась и протянула ему руку. Он поцеловал ее и от
удовольствия шаркнул подметкой:
- Надеюсь, вас не ангажировала еще эта людоедка? Я развела руками, что
означало ни "да", ни "нет".
- Не надейся, - внесла ясность Алена, - Ты бы представила меня девушке,
старая корова! - ласково обратился Башлыков к
Алене, игнорируя ее предыдущий ответ.
- Ева, - нехотя сказала Алена, и я увидела искорки закоренелого
собственника в ее глазах, - только не надо сильно хлопотать
лицом по этому поводу.
- Я подозревал! Я подозревал, что именно Ева! Вот оно - лицо, еще не
испорченное тысячелетней историей цивилизации, -
почему-то возрадовался Башлыков. - Я Башлыков. Михаил Аветикович. Актер больших
и малых академических театров... Или
как там у классика?
- У классиков именно так, - сказала я.
- Между прочим, моя бабушка была чеченкой и пережила все ужасы депортации
сорок четвертого года. А теперь
историческая справедливость требует материальной компенсации... Алена, душка,
дай денег на кино.
- Сколько? - спросила Алена, глядя только на меня.
- Сущие копейки... Каких-нибудь вшивых сорок тысяч баксов, чтобы закончить
манифест эпохи. Для тебя же это карманные
деньги, они у тебя в горшке с цветами зарыты, я знаю!
- Я по четвергам не подаю.
- А по пятницам? Ну, будь меценаткой! История искусств тебя не забудет!..
Ева, - Башлыков обратился ко мне, - приглашаю
вас на главную роль. Без проб.
Я расплывчато улыбнулась и покинула их; в "Бронксе" неожиданно обнаружилось
то, что могло поднять меня на
недосягаемую высоту, - бильярд!
Затесавшись в нестройную толпу игроков, я через пять минут получила
возможность взять в руки кий. И с удовлетворением
отметила, что уроки, полученные у старой троцкистки Софьи Николаевны, не прошли
даром. Под одобрительный гул я
разделалась со всеми щенками от бильярда в течение короткого времени и закончила
партию в гордом одиночестве.
Когда последний шар лег в лузу, послышались нестройные хлопки, восхищенные
восклицания и недвусмысленные цокания
языком - я имела большой успех, черт возьми, я готова была остаться здесь
надолго!
- Может быть, со мной? - раздался низкий бархатный голос. Я обернулась и
увидела молодого человека с расхожей
внешностью покорителя женских сердец, этакого поджарого кобелька с хорошо
посаженной головой и сросшимися бровями.
Кобелек, сладко улыбаясь, положил на зеленое сукно пятидесятидолларовую
купюру, но этот дешевый шик не подействовал
на меня. Я небрежно вынула из кармана мятую сотенную и накрыла ею жалкий
штатовский полтинник.
Все вокруг засвистели, к нам начали подтягиваться зрители; чтобы не упасть
лицом в грязь, кобелек достал еще одну
купюру, и партия началась.
Он играл неплохо, но сегодня был мой вечер - мне фартило; два изящных
приема, которым обучила меня старуха, были
встречены на "ура"; я вытащила два совершенно безнадежных шара - меня готовы
были короновать!
Я засунула выигранные деньги в карман, даже не взглянув на них, стряхнула
мел с рук и только сейчас заметила Алену -
Алена, не отрываясь, смотрела на меня, в ее зрачках прогуливались под руку
восхищение и ревность. Если до этого я могла
сомневаться, то теперь сомнений не было: удачно зажаренный цыпленок
зародившегося Алсниного чувства был приправлен
отличным бильярдным гарниром.
Я дружески улыбнулась Алене, рванувшейся навстречу мне, и приняла
приглашение кобелька раздавить с ним бутылочку
текилы. Действовать нужно было мгновенно, буря и натиск, короткий поводок - я
еще заставлю тебя поволноваться.
Кобелька звали Максом, это выяснилось после первого тоста; потом он, нежно
наваливаясь на меня литым телом, поведал,
что занимается клипами и даже что-то делал для Пугачевой, надо же! Но на меня
это не произвело никакого впечатления, куда
важнее была информация об Алене. Он не удивился, узнав, что меня привезла сюда
именно она.
- Шит! - сказал Макс на английский манер, по-русски небрежно смешивая
"черт" и "дерьмо". - Алене всегда достается самое
лучшее!
- В смысле? - Я невинно улыбнулась.
- Ты разве не в курсе? Она у нас специалист по девочкам. Она их трахает,
если тебя интересует физиология.
- Что ты говоришь!
- У нее бывают отличные телки. Но ты - самое лучшее, что у нее было за
последние три года. Во вкусе ей не откажешь.
- Я только сегодня с ней познакомилась. - Господи, прости мне это вранье.
- Тогда у тебя есть еще возможность выбрать, - воодушевился Макс, - между
мною и ею.
- Можно, я останусь при себе?
- Можно, я тебя поцелую?
Боковым зрением я держала Алену, расположившуюся недалеко от нас, в
компании жалких молодых людей, любителей
выпить за чужой счет - об этом красноречиво говорил их прикид, любовно выбранный
в сэконд хэнде.
- ..ты не ответила. Можно, я тебя поцелую?
Я благосклонно разрешила, и его губы осторожно коснулись моих; черт, его
внешность не обманула, он действительно мог
покорить кого угодно. Я ответила на поцелуй, я даже увлеклась им, на секунду
забыв об Алене. Получилось вполне
правдоподобно, да это и было правдой - Боже мой, как много вещей в жизни могло
пройти мимо меня...
Макс решил закрепиться на достигнутых высотах, он отпал от меня, как
пиявка, чтобы через секунду продолжить свою игру.
Каждый вел здесь свою игру. В результате нехитрых комбинаций ему могла
обломиться телка на ночь, я так и чувствовала ход
его мыслей, заключенных в изящно стриженную черепную коробку.
- Хочу увезти тебя отсюда.
- Да? А мне здесь нравится.
- Черт возьми...
- Сочувствую твоей взбунтовавшейся плоти. Он коснулся тыльной стороной
ладони моей щеки, и я увидела, как застыло
лицо Алены, на секунду превратившееся в японскую маску гнева.
- Хочу увезти тебя, потому что хочу тебя. - Он пошел по наиболее легкому и
наиболее оптимальному пути.
- Если я хорошо играю в бильярд, это не значит, что я хорошо играю в
постели.
- Тебе ничего не придется делать. Я все сделаю сам.
- Это мужской шовинизм.
- Хорошо, пусть будет так, как ты хочешь. Я дружески поцеловала его в щеку,
твердую и чисто выбритую, и соскользнула со
своего стула.
- Ты куда? - обеспокоился Макс.
- Через пять минут приду, - я укоризненно посмотрела на Макса.
- Тебя проводить?
- Еще успеешь.
Вечер слишком затянулся, и я, поборов невесть откуда взявшееся искушение
остаться с этим красивым холеным жеребцом,
отправилась в гардероб, взяла свой длинный плащ и вышла из заведения.
В лицо мне пахнул сырой ветер, мгновенно выветривший остатки хмеля, и я
медленно пошла по набережной, названия
которой не знала; я даже не знала, куда мне идти, но надеялась, что у меня будут
достойные провожатые.
Так и произошло.
Через пять минут за моей спиной нетерпеливо просигналили. Я знала кто, но
дала себе еще несколько секунд. Рядом с
тротуаром мягко двигался джип Алены. Она предупредительно открыла дверцу. В
полосах света от уличных фонарей я увидела
ее счастливое и немного растерянное лицо. Боже мой, я ведь знала это выражение,
я столько раз видела его во ВГИКе - она уже
была влюблена и ждала от ближайшего будущего приключений и недолгой, но
испепеляющей любовной игры. Да, я знала это
выражение и знала, чем заканчивается период токования, но на секунду меня вдруг
охватила жалость к Алене и презрение к
себе: я цинично использовала чужие слабости, расчетливая, холодная стерва.
- Почему ты ушла? - спросила она меня.
- Потому, почему и пришла. Просто так.
- Я подвезу тебя.
- Валяй.
Я села в машину и только тут сообразила, что не сказала Алене, куда меня
везти. Я не сказала, а она не спросила.
- На Васильевский, если это тебя не затруднит.
- Не затруднит.
Занавес над первым актом трагифарса опустился, но расслабляться было рано.
Вернее, самое время было расслабиться. Я
запрокинула голову на сиденье.
- Тебе понравился наш мышиный жеребчик? - ревниво с просила Алена.
- Кого ты имеешь в виду?
- Макса.
- Забавный тип. Никогда бы не подумала, что вы конкуренты. Вы бы неплохо
смотрелись вместе.
- Та-ак... - Алена рассмеялась, - уже доложил. Тем лучше, избавил меня от
тягостной процедуры объяснений.
- Меня это не шокирует, но...
- Можешь не продолжать, я поняла.
Джип оказался отличной машиной, он плавно нес нас сквозь сырую питерскую
ночь и действительно укачал меня. Все
вышло самым замечательным образом, даже наигрывать не пришлось; но сквозь легкий
сон я чувствовала, что Алена чуть
придерживает машину, чуть дольше, чем нужно, задерживается на светофорах...
Несколько раз она останавливалась, выходила
и возвращалась - на заднее сиденье летели бутылки и пакеты. У набережной она
остановилась: над Невой вздыбили свои спины
мосты.
Несколько минут она смотрела на меня, а потом тихонько коснулась плеча.
- Черт знает что, мосты развели... Начало третьего.
- Я вижу, - спокойно сказала я.
- У меня есть альтернативный вариант, - Алена старалась не волноваться, - я
живу здесь недалеко, на Крюковом... Ты
можешь остаться у меня до утра. А утром я тебя отвезу.
Н-да, изящно все получилось, и мосты развели в масть, браво, Алена!
Я выждала паузу.
Алена извинительно развела руками:
- Надеюсь, ты не считаешь это похищением сабинянок?
- Никоим образом.
Спустя десять минут мы уже были возле Алсниного дома. Она лихо припарковала
машину, вытащила пакеты, часть из них
отдала мне - включая и затесавшийся сюда роскошный букет роз.
- Тебе нравятся розы?
- Нет. Я вообще не люблю цветы.
- Я учту, - серьезно сказала Алена.
...Она жила на втором этаже, окнами на Крюков канал, в огромной
двухкомнатной квартире с евроремонтом и джакузи. Вот
где я хотела бы закончить свои дни - лицом в мягкий ковер с длинным ворсом, у
ножек стола красного дерева, рядом с
осколками дорогого саксонского фарфора...
Спальня была совсем не похожа на немного тяжеловесную гостиную: зеркальный
потолок, обитые черной тканью стены,
огромная кровать под черным покрывалом, которое взрывали несколько ярких
цветовых пятен - маленькие подушки с
латиноамериканским геометрическим узором: кирпичные, желтые, оранжевые. Одна из
стен была отдана на откуп рыбам: в нее
на всю длину был вмонтирован огромный аквариум. Такого я не видела никогда:
неспешная жизнь кораллового рифа
протекала прямо перед глазами, аквариум завораживал своей реальностью.
Впрочем, я увидела все это чуть позже; а сейчас мы сидели с Аленой на
кухне. Тяжелые буковые стулья показались мне
слишком пресными, чтобы, сидя на них, общаться с экстравагантной Аленой, и
поэтому я расположилась на полу. Прямо под
большим портретом Марлен Дитрих в неизменном мужском костюме с жилеткой и мягкой
шляпе с широкими полями.
Я чувствовала, что Алене было неудобно разговаривать со мной, глядя на меня
сверху вниз, и после некоторых колебаний
она тоже растянулась на полу, подперев голову руками.
Наш флирт стал более откровенным, глубокая ночь и количество выпитого этому
способствовали, но мне удалось
удержаться в рамках двусмысленных приличий, мягко отбивая ее такие же мягкие
атаки. Она уже считала ненужным
вуалировать свои желания, да и сейчас ей не удалось бы это. Она была достаточно
близко ко мне, чтобы видеть ее вспухшие от
томительного желания губы, и мокрые ресницы, и блестящие глаза, исполненные
дивной непристойности. После второй
бутылки шампанского она неожиданно перевернулась на спину и закрыла лицо руками.
- Я тоже думаю, что пора спать, - весело сказала я.
- Я не хочу спать. Я знаю, чего я хочу, только не спать... Я.., я больше не
могу смотреть на тебя просто так, иначе сделаю
какую-нибудь глупость.
- Увы...
- Да. Я понимаю. Извини.
- Думаю, у тебя не бывает проблем с... - я помолчала, выбирая выражения, -
с партнершами. Тем более, ты всегда можешь их
купить.
- Это жестоко, - тихо сказала Алена, и мне стало безумно жаль ее:
запутавшаяся в запретных чувствах девочка. - Знаешь,
иногда я ненавижу себя за эту свою дурацкую природу... Но ведь я не виновата, не
виновата...
- Конечно, нет... - Я мягко погладила ее по волосам и почувствовала, как
Алена притихла под моей рукой. - Никогда не стоит
бороться с собой. Принимай себя такой, какая ты есть, и найдется кто-то, кто
обязательно примет тебя...
- А ты? Ты могла бы? - Она подняла голову.
- Не думаю, что это стало бы определяющим для тебя.
- Кто знает... Расскажи мне о себе - я ведь ничего о тебе не знаю...
- У меня достаточно печальная история, чтобы проговаривать ее вслух... И
потом - если мы так похожи, как ты утверждаешь,
стоит ли вообще рассказывать ее? Ты все знаешь сама.
- У меня такое впечатление, что я знакома с тобой много лет.
Всегда доверяй своим впечатлениям, Алена! Мы и знакомы много лет...
- Вот как? Это констатация?
- Это признание.
- На этом и остановимся. Очень мило было с твоей стороны не оставлять меня
на улице. Я могу помыться?
- Конечно!
Она проводила меня в ванную. Я с удовольствием стала под душ и подставила
усталое лицо под теплые струи: сегодня ты
хорошо поработало и достойно быть чисто вымытым...
Алена тихо постучала в дверь и зашла, не дожидаясь ответа. В руках у нее
было полотенце.
- Я принесла полотенце, - сдавленным голосом сказала она, жадно
рассматривая мое тело: я бесстыдно повернулась к ней,
омываемая упругими струями воды.
- Спасибо.
- Мне кажется, ты искушаешь меня.
- Тебе это только кажется.
- Что я могу сделать для тебя?
- Принести халат, - улыбнулась я.
- Тебе говорили, что ты дивно хороша? Никто не говорил. Никому бы это в
голову не пришло. Ты первая, Алена. А впрочем,
я и сама чувствовала, что во мне стало многое меняться с тех пор, как изменилось
лицо, - как будто неведомые мне силы
взрывали застывший лед тела и делали его другим - теперь оно было открыто для
вещей, о которых шептал мне Иван и которые
были в сухих губах Нимотси. Что ж, придет время, и я испытаю все это, только не
нужно торопиться.
- Тебе не говорили, что ты дивно хороша? - повторила Алена.
- А как ты думаешь?
Я обдала Алену водой, и мы обе рассмеялись...Когда, завернутая в свежий
махровый халат, я вышла из ванной, Алена ждала
меня.
- Извини, нам придется заночевать в одной кровати. Другой кровати нет.
Алена невинно улыбалась, у нее была незыблемая позиция. Другой кровати
действительно не было; в гостиной
господствовали четыре огромных кожаных кресла; но никакого намека на самый
элементарный диван.
- Вот как? У тебя даже нет гостевых посадочных мест для родственников из
ближнего зарубежья?
- Я не принимаю здесь гостей, для этого у меня есть другая квартира... Для
дурацких вечеринок и дней рождения и для
бывших однокурсников... И пяти англичан из Йоркшира, у меня там отличные
друзья... Здесь я принимаю только тех, с кем
хочу переспать.
Я удивленно вскинула брови:
- Вот как? И кто же оплачивает твои прихоти?
- Богатая сучка, ты это имеешь в виду? Я просто ненавижу, когда кто-то
вторгается на мою территорию. Я вообще не очень
люблю людей, которых не люблю.
- Одинокая богатая сучка. Выглядит экстравагантно, но малоутешительно.
- Я знаю. С какой стороны кровати ты ляжешь?
- С той, где меня не потревожат. Чертовски хочется поспать хотя бы пару
часов.
- Я постараюсь не потревожить тебя, хотя это и потребует усилий с моей
стороны.
- Грубый мужской прием. И он не всегда срабатывает, разве тебе об этом не
говорили?
- Я никогда не прислушиваюсь к тому, что мне говорят. Но с тобой я готова
изменить правила игры. Что еще ты мне
посоветуешь?
- Не стоит тянуть в постель первую попавшуюся субретку из гущи народных
масс. Можно и нарваться.
- Знаешь, еще в детстве я тянула в рот все что ни попадя. Даже ржавые
гвозди глотала. И ничего - жива-здорова.
...В огромной, как футбольное поле, кровати Алены я устроилась на самом
краешке. Алена легла с другой стороны, но, перед
тем как лечь, присела передо мной на колени:
- Ты можешь расслабиться и спать спокойно. И не нужно меня бояться.
- Я и не боюсь тебя. Мне есть чего бояться, - прозвучало интригующе.
Алена протянула руку и мягко коснулась моих волос:
- Завтра мы поговорим об этом. Спокойной ночи. Я взяла ее руку и поцеловала
в ладонь - Боже мой, это был тот самый
поцелуй, которым когда-то целовал меня Иван; тот самый многообещающий жест,
который вдруг выскочил из меня, я всегда
была старательной ученицей. Алена потянулась ко мне, но я тотчас же
отстранилась:
- Это не значит ничего, кроме "спокойной ночи".
- Ты сводишь меня с ума.
- Какая по счету?
- Что?
- Какая по счету из тех, кто сводит тебя с ума?
- Может быть, я нашла то, что всегда искала, - задумчиво сказала Алена.
- Не стоит торопиться с выводами.
- Мне очень нравится одно название у Джой Керолл Оутс...
- Можешь не продолжать, я знаю. "Делай со мной все, что захочешь".
- Что захочешь, - тихо сказала Алена, - Господи, откуда ты взялась?
"Из нашего с тобой общего прошлого, голубка'"
- Я хочу спать, извини. В этом доме разрешается спать, или продолжим
литературную викторину до утра?
- Спокойной ночи, извини, - вздохнула Алена.
...Эту ночь, украшенную экзотическими рыбками в аквариуме, вряд ли можно
было назвать спокойной. Я не сомкнула глаз -
меня пугало прерывистое дыхание Алены, я кожей ощущала волны, идущие от се
томящегося в клетке собственных страстей
тела. Но она оказалась паинькой. Я оценила ее терпение - не мытьем так катаньем
она решила дожать меня, эта тактика в
сочетании с умом, богатством и широтой мятущейся души должна была сделать в
результате свое дело. Еще во ВГИКе я была в
курсе всех феминистских теорий Алены, краеугольным камнем которых был тезис:
соблазнить можно кого угодно.
Но я плевать хотела на все эти тезисы. Я исчезла из ее кровати гораздо
раньше, чем она продрала глаза; я исчезла из ее
кровати, не оставив даже благодарственной записки за душ, полотенце и ночь под
портретом Марлен Дитрих. Мгновенно
разобравшись с двумя замками (Алена, Алена, при твоем-то богатстве нужно иметь
запоры попрочнее!), я выскользнула из ее
квартиры так же легко, как и из махрового халата. Оставшись одна на промозглой
улице, я вполголоса рассмеялась, тормознула
первую попавшуюся тачку и без приключений добралась до Васильевского.
Вот и вторая часть марлезонского балета завершена, теперь посмотрим, что
будут делать царствующие особы в отсутствии
новоявленных фаворитов.
Я дала себе и ей недельный срок - этого вполне хватит, чтобы довести Алену
до исступления. Она была застревающей
личностью и ненавидела, когда рушились карточные домики ее чувственных
построений - тузы внизу, шестерки наверху... В
последующие дни она должна перевернуть город в поисках соскользнувшего с ее губ
леденца, нужно только не упустить время.
На протяжении всей недели я видела Аленин джип смирно припаркованным к
серому зданию Дома кино - она проводила
там целые вечера и уезжала после закрытия; она всегда резко брала с места,
вымещая досаду на ничего не подозревающих
протекторах. За семь дней ленивой слежки я собрала недостающую мне информацию:
три раза в неделю Алена исправно
приезжала в маленькое рекламное агентство, где числилась небольшой, но важной
шишкой. Дозвонившись до агентства, я
легко вычислила это, но с составлением Алениных автомобильных маршрутов пришлось
повозиться. В конце концов я
просчитала и этот маршрут: он почти всегда был одним и тем же. В самом его
финале Алена лихо проскальзывала Калинкин
мост.
Калинкин мост, закольцовывавший Фонтанку, мне нравился: по нему ходили
трамваи, под ним стояла неумытая вода, а по
ребрам старых домов так и хотелось провести пальцем.
Для финальной точки я выбрала солнечный тихий день, сухие плоскости были
просто необходимы для моей задницы,
упакованной в джинсы. За час до контрольного времени я устроилась прямо на
парапете Калинкина моста, против
Адмиралтейских верфей, прополоскала глотку текилой, чтобы дух от меня был еще
тот... И позволила себе чуть-чуть захмелеть,
самую малость: в таком состоянии, если верно разыграть его, любое безумство
кажется милым и извинительным.
...Это был четверг, ровно восемь дней назад я ночевала у Алены. И в пять
минут шестого, согласно стандартному табло над
Адмиралтейскими верфями (по-моему, ты уже опаздываешь, дорогуша!), на мосту
появился Аленин джип.
Я была готова. Обхватив стриженую голову руками и поставив на асфальт
бутылку текилы, я была готова. Она не могла
меня не заметить.
И она заметила.
Я услышала визг тормозов, и спустя несколько секунд Алена была рядом со
мной. Она обхватила меня за плечи:
- Господи, это ты Я подняла чуть поплывшие от выпитого глаза и сказала ей
как ни в чем не бывало:
- Какие люди! А что это ты здесь делаешь?
- Нет, что ты здесь делаешь? И вообще - что ты делаешь? Что ты делаешь со
мной?
- В смысле?
- Как ты могла уехать вот так... Ни координат, ни телефона... Я тебя по
всему городу ищу! Торчу, как дура, в Доме кино... Я
даже Максу собиралась морду набить, но он поклялся, что не видел тебя с того
вечера... Боже мой, я нашла тебя вот так... Это
что-то да значит, вот так найти человека. Я ведь могла поехать совсем не сюда...
Я могла вообще остаться дома.
Это было бы печально...
- Я никуда тебя не отпущу!
Она действительно не отпускала меня, она стояла, вцепившись мне в плечи и
заглядывая в глаза. Я видела, как взмокли
кончики ее ресниц, как подрагивали губы - ей действительно не хотелось со мной
расставаться.
Я задумчиво посмотрела на нее, покачнулась и прикрыла глаза.
- Э-э, да вы нарезались, ваше благородие! Пора!
- Слушай, отвали, у меня масса проблем...
- Я решу твои проблемы в пять минут! Мне только нужно заехать на работу,
это максимум полчаса.
- Мне плохо, - выдавала я из себя.
- Черт, я вижу. - Алена брезгливо выкинула в Фонтанку бутылку текилы (сто
семьдесят тысяч как с куста!). - Ладно, идем.
Она усадила меня в машину, с кем-то связалась по мобильному телефону -
скорее всего со своими ягнятами из агентства, я
поняла это по отрывистым репликам:
- Серж, меня сегодня не будет... Я не могу. Ну и что, что заказчик будет
ждать, разберись с ним сам, дело же на мази. Да, я
отдаю тебе... Все должно пройти хорошо, если не будешь идиотом. Только веди его
осторожно, у него вялотекущая
шизофрения. Да, как у всех правозащитников. Что-что... У меня семейные
обстоятельства. Все, отключаюсь...
Вот как, семейные обстоятельства. Очень мило.
...Спустя десять минут мы уже были у Алены. Я сосредоточилась, чтобы
сыграть безвольный мешок картошки, попавший в
чистенькие руки Алены. Это у меня получилось неплохо, во всяком случае -
правдоподобно:
Алена сама раздела меня и усадила в свою роскошную джакузи. Никогда в жизни
так за мной не ухаживали.
После продолжительного контрастного душа (у Алены определенно были навыки
сотрудника районного вытрезвителя!) я
была отправлена в постель и укутана в одеяло.
- Тебе нужно поспать, - сказал Алена домашним голосом верной жены.
Рыбы так же, как и неделю назад, бездумно скользили в космосе аквариума, и
от нечего делать я действительно уснула.
И проснулась от того, что Алена мягко касалась губами моего лица. Это были
нежные, невесомые, почти целомудренные
поцелуи; Алена отправила в бой легковооруженных лучников, но я знала, что
тяжелая кавалерия страстей пасется где-то
неподалеку.
Нужно быть начеку, иначе грехопадение неизбежно.
Я открыла глаза - ее лицо было совсем близко.
- Привет, - сказала я.
И она тотчас же утопила свои губы в моих неповоротливых от сна губах - на
поцелуй пришлось ответить.
- Привет, - прошептала она, - как себя чувствуешь?
- Нормально.
Она отстранилась от меня - приятный сюрприз, я уже готова была обороняться.
- Поужинаем?
- Надеюсь, не при свечах?
- И не надейся, - засмеялась Алена, - лежи, я все принесу сюда.
- Не нужно. Мне пора.
- Я никуда не отпущу тебя.
- Ты не доняла. Мне необходимо уехать из города.
- Почему? - искренне удивилась Алена.
- У меня большие неприятности. Тот человек... С которым я должна была
встретиться... Он должен был помочь мне. Но он
так и не появился. И я не знаю, что с ним.
- Думаю, это не единственный человек, который может тебе помочь? Я могу
что-то сделать для тебя?
- Нет, исключено. Это криминальная история. Она касается только меня. Я не
хочу впутывать в нее человека, который мне
симпатичен.
Она взяла в руки мое лицо - руки были прохладными и обещали защиту.
- Вот ты и призналась.
- В чем?
- В том, что я тебе симпатична. Ты должна рассказать. Я твой друг, неужели
ты не поняла? Позволь мне помочь тебе. Я
очень многое могу...
Сгорая от нетерпения, она ждала.
Я внутренне собралась - от того, как точно я проведу сейчас свою партию,
насколько буду убедительна, зависит в очень
большой степени мое будущее. Этот монолог я репетировала целыми днями, я не
должна была проколоться. Я долго искала
беспроигрышную историю, но в конце концов решила остановиться на истории,
рассказанной Нимотси, моим другом, так
страшно и так навсегда потерянным. Я только чуть-чуть изменила се, перенеся
действие из Греции в Москву, но оставив в
неприкосновенности кровавую сюжетную канву (Боже мой, я по-прежнему воспринимала
ее как сюжет, не более того!). И
одним из второстепенных действующих лиц в ней была именно я, но не незадачливая
сценаристка, а начинающая актриска, от
прихоти или по каким-нибудь другим причинам клюнувшая на постыдный бизнес. Мое
чудесное спасение еще ничего не
означало, обложенная со всех сторон, обреченная на роль мишени-свидетельницы,
без документов, я хотела только одного -
уехать из страны. Тот человек, не пришедший на встречу в Доме кино, обещал мне
паспорт. Но так и не явился...
Мне нужен паспорт, чтобы уехать.
И все это время меня не покидала мысль о нереальности происходящего:
неужели это я - я! - так правдоподобно, так
вдохновенно вру человеку, который искренне готов помочь мне?.. Неужели это я,
кроткая овца, не сказавшая за всю свою
жизнь ни слова не правды, сейчас выстраиваю все эти фантастические комбинации?
О, это была я, будь я проклята. В конце
концов я так возненавидела себя, что разрыдалась.
Алена с готовностью обняла меня и уткнулась губами в мой стриженый затылок.
Она поверила мне. Она готова была
поверить во что угодно, лишь бы немедленно начать действовать, лишь бы доказать
мне, что она со мной и меня не оставит. И
эта безоглядная вера тоже была одной из составляющих ее любви, которую так
подло, так расчетливо выудила из нее я...
- Девочка моя... Бедная моя девочка! - безостановочно шептала Алена. И в то
же время я чувствовала, как подобралось в
комок ее тело: она уже готова была безоглядно защитить меня. На секунду я
потеряла контроль над собой и едва удержалась,
чтобы не рассказать ей всю правду, - моя правда тоже была опасна, два
окровавленных тела болтались на ней, как ключи на
брелоке... Открой глаза, Ален, это же я, Мышь, ты знаешь меня сто лет... И
прости меня.
Но Мышь умерла, она осталась там, в летней Москве, оплакивать своих друзей.
А сейчас был конец октября, и Ева сидела в
кровати, укрытая красивым несчастным телом Алены, и ставила последнюю точку в
своем сбивчивом рассказе.
- Вот и все.
- Я завтра же... Нет, сегодня поговорю с отцом. У него схвачены хорошие
адвокаты и фээсбэшники... А с прокурором города
он в бане моется по четвергам, они там друг другу спины натирают... Если мы
дадим делу ход, с тобой ничего не случится,
поверь мне. Там такие волки сидят...
Только этого не хватало!
- Нет, - твердо сказала я, - нет, иначе я уйду немедленно. Я могу
рассчитывать только на себя. Я знаю, что это такое, я
видела, как работают эти люди. Никто не спасет. Я просто должна исчезнуть.
, Алена думала. И, ожидая ее приговора, я коснулась губами оспинок на ее плече.
Этот аргумент оказался неотразим.
- Хорошо, - сказала Алена. Наконец-то! - Паспорт - это не проблема. Я
сделаю паспорт. И я смогу защитить тебя. Ты мне
веришь?
Я молчала.
- Ты мне веришь? - настойчиво повторила она.
Кого-то она мне напоминала, кого-то, кем я восхищалась в детстве. Ну,
конечно, это была книга, которую я читала по ночам
под одеялом, под неумолчный аккомпанемент южных сытеньких сверчков - "Рожденные
свободными" Джой Адамсон. Одну из
героинь, старшую в семье гепардов - кажется, ее звали Пипа. Она даже не
подозревала об этом своем имени, она умела уходить
от львов и спасать своих котят из первого помета. На фотографиях она не
выглядела импозантной - маленькая голова, длинное
тело в темных подпалинах, независимо болтающийся хвост. Алена была куда
красивее...
В эту ночь все было решено.
Я готова была заплатить своим телом за дружескую поддержку.
Но этой жертвы не понадобилось. Я знала об Алене многое, но самое главное
узнала только сейчас - она ненавидела
покупать, она ненавидела пользоваться слабостями тех, кого любила. А ее чувство
ко мне было искренним, я это видела.
. И когда я потянулась к ней, она молча отстранилась. Это далось ей нелегко, она
действительно хотела меня, но все-таки она
отстранилась. В моих глазах, в моих руках застыл немой вопрос - и тогда она
сказала, глядя мне в глаза:
- Запомни, я никогда не пользуюсь моментом. Я хочу, чтобы ты любила меня -
но просто так. Не в благодарность, не
исполняя обязательств, не чувствуя себя проституирующей сукой. Я смогу доказать,
что так оно и будет. Я дам тебе время. Я
подожду.
- Спасибо, - сказала я искренне.
- Спасибо тебе. Это слишком серьезно и поэтому не должно быть слишком
легко.
Мы обе были опустошены этим разговором. Она заснула первой,
покровительственно обняв меня за шею, ни дать ни взять
воительница, валькирия, способная поднять на дыбы целый мир.
...Я осталась у нее. Это была еще одна странная неделя, наполненная
событиями, происходившими вне стен Алениного дома.
Она где-то пропадала целыми днями, возвращалась сосредоточенной и усталой. Мы не
говорили с ней о том, что произошло
ночью, мы вообще не возвращались больше к этому, тяжело справляясь с неловкостью
ожидания.
Но все это время мы много и жадно разговаривали - как люди, пытающиеся
побыстрее узнать друг друга и отбросить все
формальности. Целыми ночами Алена, лежа в кровати и забросив руки за голову (это
была ее любимая поза), рассказывала мне
о ВГИКе. И я не могла отделаться от мысли, что мы с ней учились в разных
институтах: ее ВГИК был наполнен веселыми
циничными историями, заставлявшими меня смеяться до слез; удивительными
человеческими типами, достойными
снисходительного восхищения. Я помнила совсем другой ВГИК: он ограничивался
пространством одного человека - Ивана.
Мир Алены был забит другими людьми, которые толклись на одном пятачке, мешали
друг другу, то и дело сталкивались лбами,
локтями и, видимо, от тесноты, вступали друг с другом в необязательные
сексуальные отношения. И это было здорово - ни дать
ни взять американские горки. Она умела вкусно, легко жить и так же вкусно
подавать свою жизнь. В этой подаче я с трудом
узнавала знакомые мне персонажи.
Так, зарвавшийся сукин сын, путавший себя любимого с историей человечества,
оказался Иваном. А зарвавшийся сукин
сын, путавший себя с историей кино, оказался Нимотси. Обо мне не было сказано ни
слова - я, как всегда, западала за
подкладку памяти, стертая личность, ничего не скажешь. Лишь один раз она
упомянула меня в контексте прошедшего
времени. Их всех уже нет в живых, сумасшедшие киношники гибнут, как лосось на
нересте. Их уже нет в живых, "всех троих".
Третьей, должно быть, и была Мышь: следовательно, и до Питера докатилась волна
слухов.
И все эти бессонные ночи между нами - мной и Аленой - на самой середине
кровати лежал вытянутый в ленту палестинский
платок, с успехом заменивший средневековый целомудренный меч Тристана и Изольды.
Он был положен, чтобы я оценила
красоту жеста. "Если ты почувствуешь, что готова, ты просто уберешь его, и
тогда..." - сказала мне Алена, прекрасно понимая,
что значит "тогда". Что ж, она умела быть великодушной в своих отношениях.
Иногда мы ездили куда-нибудь поужинать; иногда отправлялись на трассу, за
город, - там у Алены была дача, где-то под
Синявином. Впрочем, мы так ни разу и не добрались до нее. На пустынных ночных
дорогах Алена учила меня водить джип,
еще одна прихоть. Не очень-то хорошо у меня получалось, я ненавидела технику во
всех ее проявлениях. Но сдвинуть с места
послушную, восхитительно устроенную машину я уже могла. Алена же развивала
бешеную скорость, и я здорово жалела, что
езжу с ней без ремня безопасности. Но мой характер был задан первым вечером
нашего знакомства, ничего не поделаешь.
Я потихоньку привязывалась к Алене и даже - о, ужас! - начала жалеть, что
не могу просто и естественно ответить на ее
чувство. К счастью, развить эту тему до опасного для нравственности предела я не
успела. Паспорт оказался готов как раз
вовремя. Алена привезла его вечером, небрежно бросила на стол и несколько минуте
удовольствием наблюдала, как я его
рассматриваю. Ева Апостоли наконец обрела документальное подтверждение своего
существования. Она получила прописку в
одном из ближайших пригородов Питера, место и год рождения, ненамного
отличающиеся от моих истинных; печати и
подписи, которые удостоверяли все на свете.
- Настоящий? - спросила я у Алены.
- Обижаешь, начальник, - ответила она, - только не спрашивай меня, как я
его сделала.
- Не буду. Я только удивляюсь, почему это до сих пор не твой бизнес.
- Я добропорядочный человек. Во всем, что не касается сексуальной
ориентации, - мягко напомнила Алена.
- Сколько я должна?
Она села передо мной и положила голову мне на колени.
- Ужин в "Астории" и затяжной поцелуй на ночь, больше ничего, что
потребовало бы от тебя героических усилий. И еще -
ты должна будешь сказать мне, если соберешься исчезнуть. Не уходи, не
простившись, этим ты разобьешь мое сердце, - она
стиснула мне колени, - впрочем, оно и так уже разбито. Ты никогда не сможешь
полюбить меня, останься тогда - хотя бы
ненадолго, ради приличия.
Я смотрела на макушку Алены и ненавидела себя - меньше всего мне хотелось
причинить ей боль. И дело было даже не в
том, что она столько для меня сделала...
- Останусь, - сказала я и, следуя естественному порыву, прижалась лицом к
ее волосам, - конечно, останусь.
Боже мой, если бы я знала, что произойдет в самое ближайшее время, я бежала
бы без оглядки, я бы оставила Алену сию же
минуту.
Если бы я только знала...
...Спустя несколько дней она позвонила мне с работы - ей вообще нравилось
звонить мне с самыми неожиданными
признаниями типа: "Торчу в пробке на Лейтенанта Шмидта и с ума схожу по тебе" -
и сказала веселым голосом:
- Вечер прошу не занимать Мы приглашены в гости к моему приятелю из Москвы,
очень экзотичный молодой человек. Я
заеду за тобой через час. Будь готова.
- Всегда готова, - ответила я и отправилась досматривать по видео ее
любимый фильм, кажется, он назывался "Сердце
пустыни", обычная история женской страсти, снятая на маленькие деньги, но с
большим чувством.
Алена появилась в разгар оптимистического финала с бутылкой коллекционного
французского шампанского:
- Собирайся, едем!
- Это далеко?
- Это моя дача. Я отправила его прямо туда. Видишь ли, у него в Питере нет
никаких знакомых, он здесь в командировке.
Между прочим, романист. Тебе он должен понравиться, а ему будет интересно на
тебя посмотреть. Я уже немного ревную.
- Не будь собственницей, это дурной тон.
...Мы добрались до дачи в ранних сумерках, Алена нетерпеливо посигналила у
ворот аккуратного двухэтажного особнячка,
скромно именуемого дачей. Я уже знала, что на даче почти постоянно живет кто-то
из ее друзей, беззастенчиво пользующихся
рассеянным Алениным гостеприимством.
"Отель "Мажестик" называла свою дачу Алена. Были и другие названия типа
"Филиал Армии Спасения" и
"Координационный центр странноприимных домов".
Алена посигналила, и через минуту на крыльце дачи появился долговязый
мужской силуэт. Молодой человек сбежал
навстречу Алене, предупредительно открыл дверцу, и я с ужасом узнала в
незнакомце Фарика.
Это невозможно, этого не может быть.
Мне показалось, что я на секунду потеряла сознание. Все происходящее
показалось мне нереальным - Боже мой, стоило
бежать из Москвы, стоило так изменить себя, чтобы нос к носу столкнуться с
человеком, встретить которого я боялась больше
всего...
Все мои стройные построения разрушились с ужасающей быстротой, как
карточный домик: появление Фарика не
укладывалось ни в какие рамки - что это? очная ставка? пикантная деталь
дьявольского плана людей, разыгрывающих свои
партии независимо от меня? Или какая-то безумная случайность, одна на миллион,
прихоть звезд, вставших именно так?
"Спокойнее, спокойнее, не стоит сразу продавать себя. В конце концов, ты
защищена маской другого лица, и ни у кого не
хватит сил эту маску сорвать..."
Фарик расцеловался с Аленой, какие друзья, скажите пожалуйста, и когда ты
только успел?
- А теперь, - церемонно сказала Алена, - позволь представить женщину,
которую я люблю. Говорю это сразу, чтобы
избежать двусмысленностей.
Склонив голову, Фарик внимательно и насмешливо ждал, когда я выберусь из
машины - неплохо устроившаяся в жизни
хорошенькая сучка, запретная любовница.
На ватных ногах я наконец вывалилась из джипа - ему даже пришлось
поддержать меня. Фарик протянул смуглую
прохладную руку, я опрометчиво оперлась на нее, и он перехватил мое запястье. Не
теряя времени, он поцеловал мою
похолодевшую от страха кисть - и я тотчас же покрылась липким потом: в тусклом
свете блеснул браслет - чередующиеся
черепашки, маленькие и большие.
Я еще долго не видела его лица - только аккуратно стриженный затылок;
казалось, он навсегда останется прикованным к
моей руке.
Я зажмурилась - дура ты дура, сентиментальная идиотка, нужно было сразу
отделаться от вещей из прошлой жизни. Ведь
этот браслет подарила мне Венька, и о его происхождении я не знала ровным счетом
ничего.
Я потянула руку на себя, и Фарик наконец поднял голову - его вероломное
восточное лицо ровным счетом ничего не
выражало.
Я постаралась успокоиться и взять себя в руки - случайность, ну, конечно
же, чистая случайность, связь Фарика и Алены
объяснится сама собой, нужно только подождать.
- Фархад, - представился он, раздевая бездонными черными зрачками мое лицо:
черта с два у тебя получится, милый мой,
посторонним вход воспрещен.
- Ева, - как можно беспечнее ответила я.
- Мы не могли встречаться с вами раньше?
- Это было бы забавно, - поддержала разговор Алена.
Еще бы не забавно, но с Евой уж точно не могли, я сама недавно с ней
встретилась...
- И все-таки мы не могли пересечься где-нибудь? - настаивал Фарик.
- Не думаю.
- Фарик! - предупредительно подняла палец Алена. - Никакого флирта, иначе
без смертоубийства не обойдется.
- Я тоже так думаю, - медленно сказал хитрый узбек, опасная шутка касалась
только его и меня, а может, это была просто
шутка, по-моему, воображение у тебя разыгралось.
Не бойся, детка, - ничего не бойся и побольше естественности.
Но об естественности не могло быть и речи, пока браслет у меня на руке - он
жег мне запястье и предательски взывал к
Фарику. И первым делом я закрылась в туалете, сняла с себя проклятый браслет и
сунула его в карман рубахи - может быть, он
ничего и не заметил, на улице было темно, скорее всего не заметил, скорее всего
он не замечал его и раньше - мало ли у
женщин милых маленьких безделушек... Но от греха подальше нужно избавиться от
этой тонкой серебряной улики.
Совершенное придало мне уверенности, и уже с легким сердцем я отправилась в
комнату, к Фарику и Алене.
...Они сидели на полу, в окружении свечей и бокалов, еще не наполненных
шампанским, и о чем-то весело болтали. Я еще
раз тряхнула головой - неужели это действительно Фарик или воображение сыграло
со мной злую шутку? Но это был он - я
помнила, как он открывает шампанское - с непроницаемым оливковым лицом
индусского служки в английском колониальном
доме.
То же самое он проделал и сейчас.
- За хозяйку этого гостеприимного бунгало, - тост Фарика не отличался
оригинальностью.
- Ты даже не представляешь себе, Ева, как мы познакомились, - со смехом
сказала Алена.
Почему же не представляю, должно быть, полный сюрреализм.
- Жажду выслушать эту леденящую кровь историю, - поддержала ее беззаботный
тон я.
- Насчет леденящую кровь - это ты в десятку. Помнишь, я рассказывала тебе
об одних моих вгиковских приятелях...
Подожди, я рассказывала или нет?
- Не помню...
- Я и сама не очень хорошо их помню, как оказалось. Так я Фархаду и
сказала. Самым примечательным был тот, что погиб
раньше, еще во ВГИКе... А эти двое оставшихся, оказывается, не разбежались после
института с проклятиями в адрес друг
друга. А жили так долго, что в конечном итоге перестрелялись. И, можешь себе
представить, три месяца назад в Питере
объявляется вот этот милый молодой человек, срывает меня прямо с презентации,
бьет копытом и утверждает, что хочет
сделать из этой банальной истории бестселлер. Душещипательную историйку для
домохозяек средней полосы - немного любви,
немного кино, немного наркотиков...
- "Немного солнца в холодной воде", - мрачно заключила я и с вызовом
обратилась к Фарику:
- Предлагаю так и назвать.
- Ценю юмор, Ева, но это уже было, - засмеялась Алена. - Неважно... Так
вот, он ради этого специально приехал в Питер,
чтобы собрать материалы.
- И как он нашел тебя?
- Да ведь он ко мне и приехал! Раз уж я имела несчастье их знать. Девчонку
звали Мышь.
- Как? - удивленно подняла брови я.
- Мышь, как в плохой беллетристике, как во множестве криминальных романов.
Ее звали Мышь, у парня тоже была какаято
дурацкая кличка. Но я ничем не смогла помочь, кроме дружеского участия и
немецкого баночного пива, - я действительно
совсем не помню ее. Безликое существо, всегда к кому-то лепилась и всегда
стирала чужие хлопчатобумажные носки...
Вот оно что, исчерпывающая характеристика, спасибо, Алена! Я допила
шампанское и почувствовала азарт - рассказать бы
тебе, что это безликое существо вот уже две недели водит твой джип и ты умираешь
от желания переспать с ней. Но вместо
этого я спросила:
- И это безликое, как ты говоришь, существо кого-то застрелило?
- В том-то и весь пафос нашего безумного времени! Я даже пожалела, что не
присмотрелась к ней тогда... "Ничего, у тебя
еще будет время присмотреться".
- Это действительно правда? - бесстрашно обратилась я к Фарику.
- В общих чертах. Сумасшедшая сценаристка пишет истории для видеодетективов
средней руки, втихаря балуется героином,
путает себя и героев, и в конечном итоге пристреливает залетного институтского
друга, страшно пугается и сигает из окна...
Я, не отрываясь, смотрела на Фарика, выглядывая из окопа своего нового
лица. Боже мой, нужно очень сильно любить ту,
погибшую девочку, чтобы сейчас так спокойно сказать - "сигает из окна"...
- Для бестселлера маловато, - цинично сказала я.
- Знаю. Но это пока все, что удалось нарыть. Ни причин, ни следствий. Ни
близких друзей, ни завалящих любовников. Даже
этот парень всплыл в самый последний момент. Но - с другой стороны - целина для
начинающего писателя с воображением.
- Так уж и писателя.
- Вообще-то, я журналист, специализируюсь на криминальной хронике.
- И неужели ничего более занимательного не нашлось?
- У меня личный интерес.
Вот он и высказался, будь осторожна, Ева!
- В том плане, что все эти заказные убийства и игрища крупных политиков уже
навязли в зубах. А тут тебе частная история,
любовь, наркотики, секс - это скушается будь здоров, нужно только отслеживать
конъюнктуру.
- Ну, насчет секса - это ты загнул, беби! - вклинилась в разговор Алена. -
Эта самая Мышь была в институте на редкость
асексуальной, во всяком случае, во ВГИКе никому даже в голову не приходило
рассматривать ее конструкции в
горизонтальном плане.
- Люди меняются, - резонно заметил Фарик.
- Не настолько. Сексуальность - как деньги или талант - она или есть, или
нет. Посмотри на Еву, она же чертовски
сексуальна.
- Я и так целый вечер на нее смотрю.
Повисла тишина - они действительно рассматривали меня, как породистую
кобылу ахалтекинской породы, как
профессиональную стриптизерку у шеста, как хорошо изданный фотоальбом "ню".
- Мне раздеться? - спросила я.
- Не нужно, я верю Алене на слово, - серьезно сказал Фарик. - Может быть,
потом...
- Никаких потом, - отбила его Алена.
- Так вы действительно пишете роман? - перевела я беседу в безопасную
плоскость.
- В свободное от работы время. Кое-что подкидывают приятели-оперативники,
кое-что придумываю сам для утепления
сюжета.
- Очень интересно.
- Мне самому интересно. Весь вопрос в том, что выберет следствие или,
скажем, следователь в моем романе. Все может
замкнуться на двоих трагически погибших - и тогда это будет дамское рукоделие,
мелодрама, где никто не виноват, кроме
страсти. А если окажется, что существует кто-то третий, кто их, собственно, и
пришил, то это уже детектив с налетом триллера.
- Ну, и к чему вы склоняетесь?
- К третьему. - В голосе Фарика мне послышалась угроза. - К детективу.
- И почему?
- А за детективы больше платят.
- Фархад, мне, пожалуйста, экземпляр с дарственной надписью! - сказала
Алена, она не слышала подтекстов в нашем
диалоге.
- Ну, для детектива нужна куда более занимательная интрига, - гнула свою
линию я, исподволь прощупывая Фарика.
- Не могу не согласиться. Я даже уже подпустил несколько симпатичных улик.
Например, на умершей - или убитой -
главной героине обнаруживается браслет. И это не какое-нибудь бросовое серийное
итальянское серебро. Таких браслетов было
два. Когда-то их по своим собственным чертежам заказали два молодых человека
одному крупному ювелиру из Ташкента.
Чтобы подарить возлюбленным в день их семнадцатилетия. Там и было семнадцать
звеньев - больших и маленьких. Других
таких браслетов нет и быть не может.
Я почувствовала, что теряю сознание. Вот оно, вот на чем ты прокололась! Я
даже представить себе не могла, что браслет,
подаренный мне Венькой, принадлежал ее сестре и был сделан на заказ; маленькие
черепашки, спутники вечности, могли
серьезно укоротить мне жизнь. И я даже не знаю, как защититься, - оставалось
только уповать на случайное стечение
обстоятельств и случайность оброненной им фразы. Он нашел Алену, потому что
искал меня, он, наверное, нашел и Гулю, но
что ему могла сказать Гуля - только то, что я была у нее в ночь после убийства.
И все. И даже если всплывет ее муж Лева - хотя
как он мог всплыть? - Лева уже давно гоняет по автобанам Америки. И след на этом
обрывается... Нужно обладать слишком
большим воображением и быть фанатичным приверженцем иллюзиониста Копперфильда,
чтобы сейчас связать воедино Еву и
Мышь...
- Нет и быть не может, - как ни в чем не бывало повторил Фарик и разлил
шампанское по бокалам.
- По-моему, это чересчур сентиментально - браслеты в знак вечной любви,
локоны в медальонах, - лениво протянула Алена.
- Попахивает индийской мелодрамой.
- Ну, я же восточный человек!
- Лучше пиши любовный роман, Фархад, женщины будут тебе благодарны.
- Я подумаю, - пообещал Фарик. - А вы чем занимаетесь, Ева?
- Я актриса, - скромно соврала я.
- Я вижу, - мгновенно отреагировал Фарик, и я снова почувствовала скрытую
угрозу в его голосе.
- Вот где, между прочим, сюжет, бэби! - Алену прямо распирало от гордости
за меня и от нашей общей тайны. - Эта твоя
дохлая криминулька просто отдыхает!
- Алена! - Я приложила палец к губам.
- Молчу, молчу! Но со временем это ведь можно будет использовать?
- Что? - живо заинтересовался Фарик.
- Это шампанское, чтобы выпить с вами на брудершафт! - Я переплела руку с
рукой Фарика и залпом выпила шампанское.
Фарик сделал то же самое - и мы поцеловались к неудовольствию Алены, которая
следила за нами потемневшими от ревности
глазами. Губы Фарика, казалось, ощупывали мое лицо, ища в нем доказательство
безумным версиям - но найти их не могли.
Не могли - так мне тогда показалось.
- Можно потанцевать с тобой?
- Танцевать без музыки - это извращение, - заметила Алена.
- Ну, насчет извращений умолчим, - Фарик показал зубы гостеприимной
хозяйке. - А музыка сейчас будет.
Он легко поднялся, порылся в компакт-дисках и включил музыкальный центр.
- Гленн Миллер тебя устроит?
- Вполне.
Он подал мне руку, и мы затоптались в центре комнаты. Да, Ева, танцевать ты
не умеешь еще со школы, когда на дискотеках
жалась по углам в спортивном зале под бдительным оком директрисы Зои Витальевны.
Но Фарику, судя по всему, было
совершенно наплевать, умею ли я танцевать или нет. Он слишком активно прижимался
ко мне, на зависть покинутой Алене - и
я вполне поверила бы во внезапно вспыхнувшую страсть... Вполне, если бы не
помнила о его собачьей привязанности к Веньке.
- Ты давно знакома с Аленой? - спросил у меня Фарик.
- А что?
- В прошлый мой приезд тебя еще не было.
- А в мой прошлый приезд не было тебя, - резонно заметила я.
- Вообще-то ваши отношения напоминают внезапно вспыхнувшую страсть недавно
познакомившихся людей.
Нет, мальчик, на этом ты меня не поймаешь. Но, во всяком случае, нужно
держать ухо востро. И Алена вполне может стать
союзником. Во всяком случае, ясно, чью сторону она примет.
- Страсть с чьей стороны? - спросила я.
- С ее, естественно. - Браво, Фарик, в проницательности тебе не откажешь.
- Вот как? Значит, я не похожа на последнюю пылко влюбленную?
- Нет. Я знаю, что такое пылко влюбленные.. - Его руки больно сжали мне
плечи. Конечно, он имел в виду себя, бедный
мальчик.
- Правда?
- Пылко влюбленные способны на все. - Вот теперь он действительно угрожал,
и я мучительно пыталась угадать, что он
имеет в виду; я хотела проследить ход его мыслей и не могла. Возможно, я как-то
связана с Мышью, отсюда и браслет, я знаю
или могу знать его историю - иначе никогда не сняла бы его. А тогда он с меня не
слезет; если уж не поленился приехать в
Питер к Алене. Но в любом случае прямой опасности нет. Нам только не нужно
оставаться вдвоем, при Алене он не рискнет
спрашивать меня напрямую.
Гленн Миллер закончил свою композицию на мажорной ноте, мало
соответствующей моему настроению, - и я сразу же
воспользовалась этим, оторвалась от Фарика и направилась на кухню к Алене.
...Алена в одиночестве пила водку и нервно курила.
- Ты пользуешься большим успехом, - мрачно сказала она.
- Тебе это не нравится?
- Мне это очень не нравится, хотя ничего естественнее не придумаешь.
- Тебе ничего не угрожает, во всяком случае, не с этим типом.
В глазах Алены блеснули слезы - вот те перья действительно могла делать с
ней что угодно.
Но я не сделала ничего, я просто поцеловала ее в щеку.
- Черт возьми, - Алена слизнула языком предательски выкатившуюся слезу
собственника, - только этого не хватало! У тебя
есть платок?
- Сейчас. - Я достала из кармана платок, и тотчас же кухня вместе с Аленой
поплыла у меня перед глазами - браслета в
кармане не было! А ведь я положила его сюда, именно в этот карман... Еще не веря
себе, я обшарила другие карманы - пусто.
Только этого не хватало!
Выпасть он не мог, карман был достаточно глубок и дыр в нем не было... Но я
вполне могла потерять его в ванной, когда
умывалась. На всякий случай я обшарила взглядом пол кухни, вполне стерильный, -
спокойно, без паники. Ничего не найдя и
шепнув Алене несколько ободряющих слов, я отправилась в ванную.
Здесь я встала на колени, осмотрела все, даже под ванную заглянула -
ничего, никаких следов. "Господи, только не сходи с
ума... Нужно было сразу избавиться от него, сразу, сразу... Держи себя в руках -
он вполне мог упасть на ковер, завалиться за
кресло, в котором я сидела..."
- Ты не это ищешь? - раздался вкрадчивый голос Фарика. - Я тут за тобой
наблюдаю и решил помочь.
Картина была еще та - я на коленях, шарю руками по полу, вот ты и попалась!
Стараясь не растерять остатки самообладания,
я резко обернулась.
- Не это? - спросил Фарик. В пальцах его болтался браслет.
- В смысле? - промямлила я, стараясь выиграть время.
- Я думал, что ты его потеряла.
- Ничего я не теряла!
- Странно... У машины он был у тебя на руке, потом исчез куда-то, а теперь
ты говоришь, что ничего не теряла. А вещь,
между прочим, отличная, эксклюзив.
- Пропусти меня, - независимо сунув руки в карманы, я направилась к выходу.
И тогда Фарик со всей силой втолкнул меня обратно и закрыл дверь на хлипкий
декоративный крючок.
- Поговорим? - спросил он, сузив глаза.
- О чем?
- Откуда у тебя этот браслет?
Я молчала, мне просто нечего было сказать.
- Тебе дала его Алена, да?! - Он близко подступил ко мне, невыносимо
близко. - Кто к ней приезжал, ну?! Кто оставил эту
вещь, куда она делась?
- Если ты о браслете, то он у тебя в руках, - сразу же обессилев,
прошептала я.
- Эта баба, куда она делась? Ну ты, актриска-любительница, давай отвечай!
- Да пошел ты!
- Сейчас пойду. Пойду и спрошу у этой богатой стервы! И учти, я вас живыми
не выпущу, пока вы все мне не расскажете!
- Алена ничего не знает. Я... Я нашла его... Фарик дьявольски улыбнулся:
- Вот как, нашла! Очень хорошо. Где ты его нашла?
На улице перед шведским консульством? В бане? На полу в Русском музее?
- Я не помню! Не ори на меня! В своих пустынях Каракумы будешь орать,
писатель вшивый. Если некуда пристроить свое
больное воображение, пиши фантастику! И выпусти меня!
- И не подумаю. - Я видела, как тяжелеют его руки, как наливаются
ненавистью глаза, - и это парализовало мою волю:
именно так всегда поступала Мышь - она складывала лапки на груди и покорно ждала
титра "Конец фильма", чтобы вернуться
в свою скучную безопасную жизнь.
В дверь постучали, сильно и настойчиво.
- Что происходит? - спросила Алена недовольным голосом.
- Еве что-то плохо, - не растерялся Фарик, - мы сейчас!..
Алена подергала ручку, деликатная женщина, толкни дверь, где же твоя
хваленая пятнистая ревность?!
Фарик пустил воду и заткнул ванную пробкой.
- Ну ты, шлюшонка, если ты держишь меня за дурака, то сильно ошибаешься!
Быстро и глядя в глаза: зачем ты сняла его?
- Я и не снимала, он сам упал!
- Зачем ты соврала мне, что ничего не ищешь?
- А я и не искала...
- Ты только стояла на коленях и шарила руками под ванной... Больше ничего.
Ну, говори! - Он ударил меня наотмашь и понастоящему,
голова моя дернулась и чуть не соскочила с плеч. - Или позвать твою
любовницу, эту извращенку, и она все
скажет?!
От напряжения он покрылся испариной. От него так разило спиртным и резким
запахом пота, что я просто обезумела, еще
секунда, и я потеряю сознание от этих дремучих испарений...
- Извращенку? Вот как! А сам ты не извращенец?! Ты и твой ненормальный
дружок трахали одновременно одну несчастную
девочку, даже не зная, кто остался в живых... Так она была жива или мертва - та,
которую ты как будто любил... - Камешек
случайной правды выскользнул у меня из-под ног, он наверняка вызовет целую
лавину камней, которая убьет меня... Я
оттолкнула Фарика, но он удержался на ногах.
Он смотрел на меня широко открытыми глазами, безумная догадка металась в
его зрачках.
- Это...Это ты?!
- Ну, смелее!
- Мышь? - Не веря себе, он протянул руку к моему лицу, стараясь сорвать
его, как срывают маски после карнавала. - Не
может быть...
- Все может быть. - Меня вдруг понесло, я почувствовала жгучее желание
выговориться, хоть на минуту обрести себя
прежнюю, нелепую, безвозвратно потерянную; груз чужой жизни, которого я до сих
пор не замечала, вдруг стал непосильным
- отдохнуть, отдохнуть хотя бы минуту, переложить его пусть на враждебные, но
чужие плечи...
- Значит, ты все-таки это сделала... Но этот парень, он же уехал... Но ты
это сделала... Значит, ты взяла Венькины деньги,
чтобы сделать себе лицо... А перед этим... Передэтимты убила ее.
- Я не убивала ее... Я все тебе, объясню! Фарик подозрительно успокоился,
по лицу прокатилась волна сумасшествия и
унесла вместе с собой все эмоции - так уносит пустые раковины, мертвых креветок,
обрывки медуз... Я с ужасом увидела
пустые глазницы, побледневшие крылья носа, мертвую щель рта, как будто
вырезанную из жесткого картона.
- Ты убила ее, - сказал он, - ты убила ее, и ты убила нас всех... Ты
знаешь, что такое стоять в морге над телом единственной
женщины, которую ты любил, и говорить, что это совсем другая... Что это значит -
терять ее два раза и теперь навсегда... Я
сделал это, чтобы никто не мешал мне найти тебя. И я нашел тебя...
- Она погибла случайно, вместо меня...
- Ничего, - сказало омертвевшее безумное подобие Фарика. - Я исправлю эту
ошибку, будь ты проклята!.. И он толкнул меня
в уже наполнившуюся ванну, его руки утянули под воду мою несчастную голову,
обвились вокруг нее кольцами живых змей -
я пыталась сопротивляться, но силы были неравны; сквозь толщу воды я видела его
узкое темное лицо, оно двигалось надо
мной, как двигается лицо случайного любовника во время акта; вот только
напряженным оно не было, в нем был покой... Я
вдруг почувствовала сострадание к нему, я успокоилась и опустила руки... Может
быть, это к лучшему, я не могу все время
бежать, это замечательный исход.., холодная вода заполняла все клеточки моего
тела, отвоевывая его у жизни, она стояла в
горле - сейчас, сейчас, недолго осталось ждать...
"Ну что за идиотизм, - сплюнул Иван, - зачем же повторять меня так
буквально?"
"Добро пожаловать в клуб не доживших до тридцати", - помахал мне рукой
Нимотси.
"Не бойся, ничего не бойся!" - приободрила меня Венька.
"Хорошие мои, я иду к вам, жаль только воздуха не хватает, без воздуха
отвратительно, взрывается горло.., неужели вода
холодная.., как в ночь гибели "Титаника" - всего лишь досадный эпизод в мировом
судостроении..."
Вода скрадывала все звуки, но что-то произошло - железная хватка Фарика
ослабела, жажда жизни оказалась сильнее, и я
рванулась наверх... Алена все-таки отбросила деликатность и вынесла дверь, слава
Богу, это она попыталась оттащить Фарика -
ей это удалось, но только на несколько секунд... Она что-то кричала, вот только
я не могла разобрать - что. Он справился с
Аленой почти сразу - просто отшвырнул ее в сторону, как тряпичную куклу; она
упала как раз тогда, когда я выскочила из
воды... И снова его мокрое ощетинившееся лицо было передо мной, хищный оскал
обещал только продолжение досадно
прерванного ужина смерти.
Но во мне уже не было покорности, я хотела жить. Я хотела жить так, как не
хотела никогда... Ничего у тебя не выйдет,
сейчас он утопит тебя, как котенка в ведре. Он бы топил Тебя каждый день, он
резал бы тебя по кусочкам каждый час, он
убивал бы тебя каждую минуту, только этим можно еще было подтвердить его мертвую
любовь... Мне нечем было
защищаться. У него было преимущество - ненависть, она удесятеряла его силы; у
меня не было ненависти. Но и желания
умереть тоже не было. Я шарила рукой по гладкому кафелю - он ничем не мог помочь
мне, еще секунда - и руки Фарика
сомкнутся на моей шее... Почему не встает Алена - сейчас только она может мне
помочь...
И тут я - не увидела даже, а почувствовала - маленький горящий светильник,
бра, наискосок от моей мокрой головы. Ничего
не соображая, я неловко сорвала его, лампочка стукнулась о кафель и разбилась с
тонким звоном. Я видела только Фарика, его
острый подбородок, тонкую шею, разворот ключиц, осыпавшие их капли воды - и
тогда я ткнула этим своим смехотворным
оружием прямо в грудь Фарику, чтобы хоть на несколько секунд отодвинуть финал
моей глупой никчемной жизни...
И Фарик вдруг отшатнулся и упал. Я рванула провод, он выскочил из розетки и
беспомощно повис у меня в руках. Отбросив
его в сторону, я выскочила из ванной, бросилась на кухню, выдвинула все ящики,
нашла первый попавшийся нож и прижала
его к груди. Теперь у меня появился хоть какой-то шанс.
- Алена, он сумасшедший!.. Не подходи ко мне! - закричала я, трусливо
забившись в угол между буфетом и мойкой. - Я тебя
убью!.. Я не хочу тебя убивать... Ты должен выслушать меня! Я ни в чем не
виновата!
Никакого ответа.
Так, сжимая нож, я просидела некоторое время - я даже не знала, сколько:
пять минут, пятнадцать минут, пятьдесят минут -
во всяком случае, эти минуты принадлежали моей жизни, я была жива. Пока жива...
Фарик наверняка затаился, о, это
восточное коварство, удельные князьки так и норовят продать свои племена по
сходной цене... Он затаился, чтобы напасть на
меня сзади, как смерть... Он хочет моей смерти, но я не виновата, я не
виновата...
Фарик не появлялся. Не появлялась и Алена.
И тогда, собрав в кулак все свое мужество, я решилась высунуть нос из
кухни.
...Они были там.
Они лежали голова к голове.
Они оба были мертвы.
Но сначала я увидела только Фарика - он упал навзничь. Только по синим,
вытянувшимся в шнурок, губам я с ужасом
поняла, что произошло. Мокрая рубашка - конечно, он был весь мокрый, он почти
наполовину влез в ванну, когда топил меня...
Я понятия не имела об электрическом токе, только один раз, в школе, мы хоронили
мальчика-радиолюбителя, который погиб
из-за неисправности в сконструированных наушниках. Я даже не помню, как звали
этого мальчика, он жил в сталинском доме
в квартале от школы - каждый день я проходила мимо этого дома и каждый раз
говорила себе: в этом доме жил мальчик,
который погиб от удара током.
Вот и бедный Фарик погиб от удара током, а я даже не знаю, где его дом.
Нет, он не погиб от удара током.
Это ты убила его.
Ты. Убила его.
Я вцепилась Фарику в плечи и почувствовала такую тяжесть в груди, что
рванула рубаху. Если бы он убил меня, мне было
бы легче.
Мне было бы все равно. И я не увидела бы тогда, что Алена...
На коленях я подползла к Алене, судорожно затрясла ее.
- Вставай! Здесь творится полный кошмар, ты должна помочь мне...
Алена не отзывалась.
Я перевернула ее - на надменном лице Алены застыло удивление.
- Ну, давай, не пугай меня! Алена! Алена... Ну что за дурацкие шуточки? А
я, между прочим, именно сегодня хотела убрать
к чертовой матери платок из постели... Делай со мной, что захочешь, так,
кажется, это называлось? Ну, милая моя...
Голова Алены безвольно подалась за моей рукой - и только тогда я увидела
темную точку на виске: висок был аккуратно
вспорот, даже классный нейрохирург не сделал бы лучше.
- Мы же собирались рвануть в Финляндию на выходные... Ты говорила, что там
отличное пиво и отличные дороги... Ну же, -
я продолжала отчаянно трясти ее, - черт возьми, или ты меня разыгрываешь? Может
быть, ждешь искусственного дыхания рот
в рот, это как раз в твоем стиле...
Я подняла глаза и почти тотчас же поняла происхождение зияющей точки на
виске: в стену была вделана панель с целым
рядом маленьких вешалок для полотенец. Их роль выполняли отлично
инкрустированные и остро отточенные рога животных.
Может быть, это и не были рога, скорее всего - удачная стилизация... Алена
ударилась виском об этот... Да, об этот... Я
послюнила палец и осторожно стерла капельку черной крови, оставшуюся на вешалкероге.
Алена помешана на чистоте, ей не
понравится, если хоть что-то будет замызгано... Ну вот, крови нет - и не
считается; если нет крови, то смерть не считается.
Не считается, не считается.
Я легла рядом с Аленой, обняла ее и прижалась к еще теплому плечу.
- Что мы будем делать с Фариком, душа моя?.. Кажется, я его убила. Сначала
он убил тебя, а потом я убила его.
Убила, убила.
Ты меня любила, а я его убила. А ты меня любила. Так любила, что в зубах
носила - откуда только эта дурацкая собачья
поговорка, радость ризеншнауцера - в зубах носила, надо же!..
Нужно встать, иначе я сойду с ума. Фарик сошел с ума, но это не повод,
чтобы убивать. Два убийства - и никакой крови,
никакого беспокойства. Не нужно застирывать рубах, не нужно мыть ножи.., черт,
зачем я приволокла нож - я ведь принесла с
кухни нож, но зачем?..
Я отползла от Алены, зажмурила глаза и изо всей силы ударилась затылком о
кафель - приди в себя! Приди в себя.
И заплакала.
Слезы выскребли сумасшествие из всех ячеек, и только тогда навалилось
прозрачное, как стекло, отчаяние.
Нимотси убили в моем доме, Венька погибла из-за меня, Алена погибла из-за
меня, Фарик погиб из-за меня...
Черта с два погиб! Это ты его убила.
Господи, ненавижу себя! Столько усилий - и только для того, чтобы те, кто
рядом с тобой, обязательно погибли. Я больше
не хочу, вся эта новая жизнь - кот в мешке, к черту котов, всю жизнь ненавидела
котов... Нимотси когда-то завез одну кошечку,
а потом уехал в свою проклятую Грецию... Господи, если бы не было этого, не было
бы сегодняшнего кошмара, Алена нашла
бы себе подружку, а девочка и два мальчика жили бы себе втроем... Я больше не
хочу, не хочу... К черту все эти паспорта,
имена, черт знает что в себе несущие... Сейчас пойду куда нужно, на первый
попавшийся пост, к первым попавшимся усатым
ментам - я не виновата, хоть кто-то должен мне поверить... А если они не
поверят? - ведь у меня же нет свидетелей, все мои
свидетели мертвы...
Моя бедная голова болела, и я снова ударила себя по виску - по той же
стороне, в которой у Алены была дырка: возьми себя
в руки, не сходи с ума.
Я еще раз тряхнула Алену - не может быть, чтобы человек перестал жить из-за
крошечного несерьезного отверстия. Я,
должно быть, ошиблась, я не врач, чтобы констатировать летальный исход. А все
может быть не так страшно, есть же всякие
медицинские термины, облегчающие совесть, - кома, например, или коллапс, или
глубокая потеря сознания...
И, значит, я никого не убила.
Плохо соображая, я подхватила тело Алены под мышки и выволокла из ванной:
она оказалась тяжелее, чем я думала. А вот
Фарик был совсем легкий - даже удивительно, как ему удалось чуть не утопить
меня. Восточный мальчик, который подсох на
солнце и стал невесомым, как маленькая прозрачная тарань - такую тарань мы
всегда ловили с отцом в августе, после смерти
мамы... Каждый август; на базе отдыха, она называлась "Энергетик"...
Теперь нужно доехать до больницы, до ближайшей больницы, чтобы их спасли. И
с легким сердцем отдаться в руки
правосудия. Возможно, меня посадят, и тем самым избавят от дальнейших хлопот,
разве это не выход?..
Как в тумане, я подогнала джип к самому крыльцу и открыла заднюю дверцу.
Сначала Фарика, он легче; я провозилась с
ним недолго - пока его голова не уткнулась в стекло, а бессильные ноги не
потянули за собой Коврик. Вот черт, Алена
ненавидит беспорядок и сбитые коврики в машине. Я поправила коврик и отправилась
за Аленой.
На ступеньках крыльца вместе с телом Алены я села отдохнуть. Ее сухая
красивая голова лежала на моих коленях - то, о чем
она так долго мечтала. Затаив дыхание, я прислушивалась к Алене - никаких
признаков жизни, ничего, девочка, врачи соберут
тебя, они многое умеют, эти врачи, все будет хорошо.
Я усадила Алену рядом с Фариком и прикрыла их обоих пледом - ноябрьская
ночь была холодной, под ногами хрустел
первый хрупкий ледок - все-таки это север...
...Я пришла в себя только на безлюдном шоссе, ослепленная светом фар
встречной машины - в зеркале мелькнули
безжизненные лица Алены и Фарика: сумасшедшая скорость толкнула их друг к другу,
убитую и убийцу, невинные жертвы
страстей. Что я делаю здесь, на скользкой дороге, на скорости 100 километров,
куда я их везу? Наваждение прошло, я понимала,
что помочь им уже ничем нельзя. Я даже толком не понимала, куда еду с двумя
трупами на заднем сиденье - я ведь никогда не
запоминаю дорогу... Но я продолжала гнать джип сквозь ночь. В голове вдруг
возникла шальная мысль врезаться на полной
скорости в дерево, в камень, в указательны и столб, в бетонную опору, в тяжелый
грузовик - врезаться и разом покончить с
бессмысленностью жизни, приносящей одни несчастья.
Я устала.
Я так устала, что даже на секунду выпустила руль из рук. Когда ты плыла по
течению и никого не задевала - в мире царили
порядок и гармония. Но стоило тебе взбунтоваться и повернуть вспять - тут же
начались несчастья. Но, возможно, сейчас
несчастий больше не будет. Нужно только выбрать подходящие дерево, камень,
опору, столб, грузовик...
А если кто-то из них двоих все же жив?
Додумать я не успела - прямо в лоб на меня несся огромный трейлер, из тех,
что гоняют на междугородных перевозках, - я
просто выехала на встречную полосу. Столкновение казалось неизбежным, разве не
об этом ты мечтала?
Я резко вывернула руль, и, послушный даже моим неопытным рукам, джип
убрался с дороги за несколько метров до
трейлера, прямо перед его тупым носом, и скатился в кювет. Устойчивости джипа
можно было только позавидовать. Я
растерялась, я даже не подумала затормозить и сбросить скорость - и джип, как
огромный лось, легко ломая кусты, взрезал
рощу. Несколько минут по лобовому стеклу хлестали ветки, потом все исчезло -
передо мной было открытое пространство, а
под шинами с легким писком ломался первый тонкий лед. Наконец-то я остановилась,
хруст исчез, но сразу же возник другой
звук, которому я даже не придала поначалу значения.
Несколько минут я просидела, уткнувшись головой в руль, потом посмотрела в
зеркало: ни Фарика, ни Алены в нем не
было, должно быть, тела завалились, когда машина соскочила в кювет. В любом
случае, нужно было убираться отсюда, черт
знает, где вообще я нахожусь.
Я хотела встать, выйти наружу, осмотреть джип - и не могла, ноги как будто
приросли к полу. Тишина в машине была
невыносимой, и, чтобы избавиться от нее, я включила магнитолу, сунула в нее
первую попавшуюся кассету из "бардачка". В
"бардачке" лежали Аленины перчатки - мягкая лайка отличной выделки; ее маленькая
сумка и газовый баллончик. Все в
идеальном порядке, иначе и быть не могло.
В салоне повисло легкомысленное рэгги, не самая подходящая к случаю музыка,
- и еще этот звук снаружи, похожий на
чавканье огромного животного... Когда он стал невыносим - я открыла дверцу и
чуть не вскрикнула от ужаса: почва под
машиной была зыбкой, джип явно оседал, колеса уже наполовину ушли в трясину, а
это была именно трясина, знаменитые
местные болота, как я могла об этом забыть - ведь Алена говорила мне... Я сунула
за пазуху Аленину сумочку - мало ли, может
быть, там документы, которые ей понадобятся, - и соскочила с водительского
места: нужно открыть заднюю дверцу и
попытаться вытащить их, Алену, Фарика, я просто не имею права оставить их
здесь...
Но едва я оказалась снаружи - ноги тотчас же ушли в липкую, припорошенную
ночным инеем грязь, все, вот и все! Я
сделала невероятное усилие и ухватилась за что-то: это была искореженная сухая
ветка кустарника, росшего неподалеку, на
кочке. Я рухнула в грязь и поползла - в спину мне постреливали музыкальные
фразы, хороший, чуть хрипловатый английский
и чавканье болота, каждую минуту пожирающего джип. От холода я не чувствовала
ног, утонувших в зловонной жиже, ладони
горели от шершавой плети упругого кустарника - в нем сейчас было мое
единственное спасение.
Наконец я обрела желанную твердь, выползла на маленький островок сухой
твердой земли, уткнулась лицом в содранные
ладони и зарыдала.
Это был странный плач-причитание, кажется, я молилась и просила простить
меня, я кричала в голос и боялась оглянуться
на джип; музыка из него становилась все глуше, а потом и вовсе кончилась. Я
подумала, что кассета доиграла до конца, но
через несколько минут раздался самодовольный всплеск. Чудовище поглотило свою
жертву, и все стихло.
До первых проблесков мутного северного рассвета я не могла обернуться. Я
лежала, окоченев от холода, грея руки под
свитером и курткой, поджав колени под подбородок: я должна умереть, бегство
напрасно и обречено на поражение... Но
спасительное предсмертное тепло не приходило - все-таки было еще недостаточно
холодно, чтобы замерзнуть насмерть.
Периодически я проваливалась в какие-то обрывки снов-галлюцинаций, главным
в них были прозрачные руки Фарика и
Алены, они нежно касались меня, но их прикосновения были обжигающе-ледяными, они
заставляли сжиматься и без того
маленькое сморщенное сердце.
И только когда начало светать, я наконец заставила себя подняться и
посмотреть назад.
...Джипа не было.
Вместо него на безмятежной глади болота рваной раной расплылось черное
пятно. Еще несколько часов, а может, какой-то
час - и уже ничто не будет напоминать о нем. Я не знала, как глубока трясина и
насколько далеки от меня Алена и Фарик. И
впервые за несколько часов я пожелала им смерти - мгновенной смерти там, на
даче. Если это так - значит, они счастливо
избежали этого мучительного долгого всасывания в вонючую утробу земли. Они не
мучились...
Слезы снова полились у меня из глаз, скатились на запекшиеся губы - и меня
обожгла едкая боль: оказывается, я содрала,
искусала губы в кровь, когда ползла к спасительной кочке. Содранные губы,
содранные ладони - это пассив. А в активе ты
снова осталась жива...
Я мелко дрожала, свитер, рубаха и куртка промокли спереди насквозь и не
могли меня согреть. Я сняла рубаху и свитер,
надела их задом наперед, вывернула куртку, но теплее не стало. Низкое северное
солнце равнодушно смотрело на меня, оно
тоже ничем не могло помочь, а перед глазами маячила братская могила людей,
которые погибли из-за меня...
Скорее машинально я открыла Аленину сумку; дорогая кожа была безнадежно
испачкана болотом, но внутренности не
пострадали. Немного денег на традиционный мартини по дороге домой, записная
книжка, беспечно валяющиеся визитки,
ключи от дома и какие-то яркие, хорошо отпечатанные бумаги. Я внимательно
рассматривала их, а когда поняла, что это такое,
ничком упала на стылую землю и сунула грязные руки в рот, чтобы заглушить стон.
...Это были два билета на паром "Анна Каренина", Питер - Стокгольм, каюта
"люкс"... Билеты были выписаны на мое и
Аленино имя - она решила нам устроить уик-энд, жест безнадежно влюбленной
богатой женщины. Здесь же лежали ее и мой
заграничные паспорта - это был сюрприз, о котором она не успела сказать мне...
Не успела, не успела, бедная Алена! Паром
уходил в ближайшую субботу, через три дня; значит, никакой мещанской Финляндии с
ее пивом и дорогами - о поездке туда
мы вяло шутили всего неделю назад; всего лишь респектабельная Швеция, северные
ворота огромного мира, куда единственно
я и хотела попасть... Но сейчас это нужно мне было меньше всего, я отдала бы
все, лишь бы они были живы! Но они мертвы,
они покоятся в страшной яме болота. Я вытерла мокрое лицо платком и осторожно
обвязала его вокруг тонкого стебля
растущего на кочке кустарника - сегодня ночью он спас мне жизнь. Пусть хоть этот
платок будет эпитафией на могиле, мне
нельзя забыть это место...
...В ста метрах чернел худосочный пакостный лесок - искривленные деревца,
чахлая щетка подлеска - и ни одной живой
души.
В школе я неплохо бегала стометровку, но сто метров - обманчивая дистанция,
когда между лесом и тобой хляби болота. И
помощи ждать было неоткуда.
В свете дня это расстояние не казалось опасным, пейзаж затягивал своей
умиротворенностью. Несколько минут я
собиралась с силами, потом сломала маленькое сухое деревце - ничего более
основательного под рукой не было. Его я
использую в качестве проводника, в качестве щупа, чтобы добраться до леса и не
утонуть в болоте.
Спустя час, измотанная до последней возможности, я выбралась на твердую
землю, как могла, почистила одежду прелыми
листьями; листья посуше набросала под дерево и заснула тяжелым сном.
Это был блаженный черный сон без сновидений, никто не тревожил меня в нем,
никто не мучил прошлым и не пугал
будущим.
...Я проснулась от близкого холода - еще немного, и на землю снова
спустятся сумерки, мягкие, вкрадчивые - сейчас они
были моим единственным союзником. Я приблизительно помнила направление, но
сейчас это было неважно, я шла и шла, пока
сквозь редкую стену деревьев не показалось шоссе. Машины проносились по нему
довольно часто, мне только нужно выбрать
подходящую, чтобы добраться до города.
По габаритным огням я определила мощный "КамАЗ" и подняла руку. Во ВГИКе я
никогда не была хиппи и никогда не
ездила автостопом, этим грешили мои более продвинутые сокурсники - от них-то я и
узнала нехитрую технологию автостопа:
немудреный психологизм, пачка хороших сигарет для парней и пара запасных
презервативов для девушек: на трассе может
случиться всякое, сопротивление бесполезно, тогда лучше расслабиться и получить
удовольствие. А сами шоферы делятся на
тех, кто жаждет выслушать историю твоей жизни, а заодно всех других жизней, и на
таких, кто сам болтает без умолку,
рассеивая скуку длинных трасс.
...Мне повезло - мой шофер оказался из породы говорунов. За время езды до
Питера я узнала, что у него трое детей: старшая
девочка и мальчики-близняшки; что жена его беременна четвертым ребенком, и,
кажется, опять будет мальчик; что сам он из
Медвежьегорска, везет из Карелии продукты питания; что напарник его погорел на
сто тысяч долларов, когда связался с
оргтехникой... Черт его попутал поставить в фуру канистру с бензином - бензин от
тряски вытек и загадил новехонькие
упаковки компьютеров. Фирма-поставщик выплатила неустойку в размере этих ста
тысяч, а безнадежный долг повесили на
приятеля. Тот сначала запил, а потом повесился на этом самом ремне (шофер
похлопал себя по джинсам) - он выкупил у вдовы
за кругленькую сумму, говорят, веревка повешенного приносит счастье. И ему
повезло - он переходит с междугородных трасс к
главе местной администрации на персоналку, нежданно-негаданно... И это его
последний рейс.
Я сочувственно качала головой, ахала в нужных местах, в благодарность шофер
обучил меня немецкому слову "натюрлих"
как универсальной оценке любой ситуации, и мы расстались в Питере, довольные
друг другом.
Без приключений я добралась к себе на Васильевский, наскоро вымылась и
свалилась без сил.
... Паром отходил в субботу вечером.
Сегодня было утро четверга, значит, уже послезавтра меня не будет в этой
стране, и кошмар закончится. Я решила ехать, я
решила воспользоваться этим щедрым посмертным подарком Алены, другого выхода у
меня не было. Я совершенно не
представляла себе, что я буду делать в Швеции, но теперь это было неважно. Пока
неважно.
Здравый смысл подсказывал, что, избавившись от одной головной боли -
влюбленного мстителя Фарика, я получила куда
более серьезную: смерть Алены. Еще день-два (я надеялась, что два, а то и
три...) - и ее начнут искать. А судя по тому
положению, которое занимал ее отец, эти поиски будут основательными. Рано или
поздно они приедут на дачу, увидят остатки
мирной пирушки, три стакана; снимут отпечатки пальцев, отпечатки протекторов -
дальше мое воображение не
распространялось, я понятия не имела о следственной практике... Кроме того, я не
знала, каким путем Алена добыла мне
паспорт, кто знает о нем, и если знает, то что?..
Это были вполне трезвые рассуждения, которые время от времени разбивались о
волны отчаяния, - я не могла отделаться от
жуткой картины мертвых тел в ванной, от съедающего душу чувства вины за
происшедшее.
Я просидела в квартире весь день, вечером отправилась на улицу (такое
поведение казалось мне смешным, но похожим на
правду) и утопила в грязной, заключенной в захламленные берега речушке, названия
которой не знала, сумочку Алены. Чуть
дальше, воровато озираясь, выбросила ключи от ее квартиры на Крюковом (слава
Богу, там не осталось ничего, указывающего
на меня); сожгла в пепельнице Аленины визитки, заграничный паспорт и билет на
паром.
И когда языки пламени лизнули плотные страницы паспорта, я почувствовала
себя невероятной сукой и искусала в кровь
уже подживающие губы. То, что я делаю сейчас, казалось мне отвратительным по
отношению к человеку, который так
искренне, так безоглядно помог мне... Но кто-то другой, уже пустивший во мне
корни, кто-то хладнокровный и знающий
жизнь, говорил: так надо, им уже ничем не поможешь, Алену не вернешь, Алена не
осудила бы тебя, все правильно, девочка, а
пепел собери и вынеси на помойку... Черт возьми, это было невыносимо! Я боялась
спать, снова и снова я видела болото, где
утонул Аленин джип. И мысль о том, что она, так любившая удовольствия, флирт,
поцелуи на ночь, хороший коньяк, такая
восхитительно живая, нашла последнее упокоение не в аккуратной могиле под черным
мрамором от вечно скорбящих
родителей и друзей, а в зловонной жиже болота - сама мысль об этом была мне
невыносима...
...Эта мысль пришла совершенно неожиданно, она оказалась защитной реакцией
на постоянную саднящую боль в сердце:
перед самым отплытием я пошлю письмо в Аленин адрес; я укажу, где затонул джип,
я дам все приметы, которые помню, они
вытащат их, если их можно вытащить, они обмоют их тела и хотя бы похоронят почеловечески.
"Прости, - шептала я, грызя
кончик подушки и лежа без сна. - Прости, моя хорошая, это единственное, что я
могу для тебя сейчас сделать. Прости, прости
меня..."
Решение не казалось мне безумным, оно было вполне логичным, железные пальцы
горя и отчаяния отпустили меня впервые
за долгие часы. Так я и поступлю, может быть, Бог, если он есть, и простит
меня...
Только сейчас я поняла, что не ела больше двух суток и чертовски голодна.
Готовить не хотелось, но что-нибудь приличное я
обязательно бы съела. Наплевав на предосторожности, а еще больше страдая от
одиночества, в котором я принуждена была
бродить, натыкаясь на собственные безрадостные мысли, я отправилась на Невский,
в хорошее кафе.
...Я выбрала дорогую и вполне респектабельную забегаловку, заказала парочку
немыслимых салатов, мясо с грибами в
горшочках и к нему бокал красного вина, просто и со вкусом. Стараясь сдерживать
волчий аппетит, я аккуратно ела, запивая
вином отлично приготовленное мясо.
Прощальный обед, завтра меня здесь не будет.
Утолив первый голод, я расслабилась и стала смотреть в окно - за ним жил
своей жизнью Невский; деловито и не очень
сновали люди, у которых были совсем другие, невинные тайны, из-за которых
никогда не гибли близкие люди, которым не
нужно было уезжать из страны куда глаза глядят, которых ясно и спокойно любили и
хотели иметь от них детей... Я завидовала
каждому проходящему мимо, с любым из них я охотно поменялась бы местами, вот
только они вряд ли захотят...
А потом появилось нечто, что поначалу лишь смутно взволновало меня; я не
могла определить причину этого "нечто",
загипнотизированная броуновским движением Невского. Но вскоре я поняла источник
беспокойства - кто-то пристально меня
разглядывал. Кто-то сидящий в кафе.
Стараясь не поддаваться панике - мало ли кому придет в голову поглазеть на
хорошенькую стриженую самочку (я все чаще
оценивала себя со стороны), я медленно повернулась на изучающий взгляд.
Это был он.
Тот самый парень, которого я видела в своей квартире в день убийства
Нимотси и Веньки, который ушел через крышу, а я
потом повторила его путь... Конечно, это он, я не могла ошибиться, я узнала бы
его из тысяч, миллионов других: все тот же
крутой подбородок боксера-неудачника, светлые волосы, постриженные не без
артистического шика, - по-своему он был даже
красив, - перстень-змея на мизинце...
Он смотрел прямо на меня и приветливо улыбался.
Вот ты и попалась!
Они вычислили тебя и отправили этого обрусевшего терминатора, чтобы тебя
уничтожить. Все твои тараканьи бега, жалкие
потуги на роль детектива-аналитика оказались напрасными - твоя собственная
смерть смотрит на тебя бездумными веселыми
глазами.
Сейчас он вытянет что-то типа пистолета с глушителем из кармана куртки -
так фокусник вытягивает кроликов из шляпы, я
знаю, - вытянет и уничтожит тебя. В какую-то долю секунды я пожалела о
единственном: я не напишу письма и никто никогда
не узнает, где умерла Алена...
Бежать было некуда - полупустой аквариум кафе просматривался насквозь и
простреливался, наверное, тоже. Чувствуя, что
теряю сознание, я вцепилась в край скатерти - сейчас все это сооружение вместе с
опустошенными тарелками, горшочками и
бокалом вина свалится на пол, а потом туда же упадет и моя простреленная
голова...
Он все смотрел и смотрел на меня, а я медленно умирала под его взглядом,
так медленно, что мысленно взмолилась - ну,
быстрее, доставай свою пушку и кончай меня!
Конец - делу венец.
Эта дуэль продолжалась какое-то время, какое - я и сама не знала. Наконец
он поднялся и пошел прямо на меня. Слава Богу,
сейчас все закончится. Единственное, что я сделала, - прикрыла ладонями свою
бедную голову, как будто это могло меня
спасти.
Я ждала.
Но вместо выстрела раздался участливый хрипловатый голос:
- Вам плохо?
Скажите пожалуйста, какое участие. С каких это пор у жертвы, прежде чем
пристрелить ее, спрашивают о состоянии
здоровья?
- Вам плохо? - настойчивее повторил мой терминатор. - Я могу вам помочь?
Нет, он положительно не собирался меня убивать - я подняла голову: в его
лице было все, что угодно, кроме жажды крови.
- Спасибо, все в порядке.
- Что-то вы очень бледная... - Еще бы! посмотрела бы я на тебя в моем
положении! - Не возражаете, если я присяду?
Я не возражала.
Да он и не дожидался ответа - вальяжно развалился на стуле рядом, задел
коленом мое колено - дешевенький приемчик
вскормленного на видео провинциала, - подозвал официанта и заказал бутылку
шампанского.
- Познакомимся? Меня зовут Влас.
- Ева, - прошептала я бескровными губами.
- Только не говорите, что это ваше настоящее имя, - хмыкнул он, впрочем,
вполне доброжелательно.
Я похолодела - естественно, какая ты Ева, он ищет тебя в связи с совсем
другим именем и совсем по другому поводу.
- Знаешь, - резко перешел он на "ты", - девушки иногда позволяют себе
поэтические вольности, придумывают разные
диковинные имена.
- По-моему, мы еще не пили с вами на брудершафт - это во-первых. И не
учились в параллельных классах, так что "ты"
звучит не совсем уместно. - Отступать мне было некуда, и я позволила себе
некоторую надменность женщины, которая устала
отшивать чрезмерно прилипчивых парней. - Во-вторых, меня действительно зовут
Ева, так что я уж никак не похожа на ваших
шлюх по вызову.
- Это точно! - радостно заметил он и разразился тирадой по поводу того, что
давно наблюдает, как я ем свое проклятое мясо -
очень аристократично; что это так нравится ему, что я вообще так ему симпатична,
что он хотел бы познакомиться со мной
поближе.
- Насколько близко? - спросила я тоном, подсказанным мне Евой; тоном
женщины, самой выбирающей мужчин.
- Насколько это возможно, - откровенно ответил он тоном мужчины, который
всегда получает свое, чего бы ему это ни
стоило. И накрыл ладонью мою руку.
- Знаете что? - посоветовала ему я, но руку все же не убрала. - Могу
порекомендовать вам пару справочных изданий с
номерами телефонов. Сауна, тайский массаж - там легко разрешат все ваши проблемы
и временные затруднения.
- У меня нет проблем, - просто сказал он, - и если я подсел к вам - то я
подсел именно к вам.
- Я замужем.
- Это мило. Я бы удивился, если бы такую красивую женщину кто-то не прибрал
к рукам.
- Кроме того, у меня уже есть любовник.
- Тем лучше, у тебя будет возможность сравнить. Он проворно разлил
шампанское по бокалам. И, не дожидаясь, пока я
возьму свой, выпил пузырящуюся светлую жидкость, не удержался и скрыто отрыгнул.
- Очень культурно, - сморщилась я.
- Прости, прости... Это чертово шампанское всегда меня подводит, я вообще
водку пью, тогда без эксцессов. - Парень,
назвавшийся Власом, откинулся на спинку стула и стал совершенно бесстыдно
рассматривать меня. В его глазах было что-то
обезоруживающе-безыскусное, он не привык скрывать своих намерений, ясно. Он
хотел банально переспать со мной, и чем
раньше, тем лучше - я никогда не сталкивалась с подобной ситуацией в прошлой
жизни: трах здесь и сейчас, - и эта ситуация
даже начала забавлять меня. Она выглядела бы уж совсем бесперспективно-смешной,
если бы не этот перстень-змея, если бы
не этот крутой подбородок - он убил моих друзей, вот о чем нельзя было забыть,
вот почему нельзя было уйти.
- Так и будешь молчать? - спросила я, невольно включаясь в его игру.
- Экономлю силы. Они мне еще пригодятся.
- Ты думаешь? Но сейчас я встану и уйду. Что тогда?
- Пойду следом за тобой.
- Я призову блюстителей порядка.
- Мне будет очень жаль.
- Но ты отстанешь?
- Отстану. - Лицо его сразу погрустнело, он проиграл ситуацию, в которой
выглядел не таким крутым, как хотел казаться. И
тут же нелепый мальчишеский кураж взял вверх. - Отстану. Но тогда тебе уже будет
очень жаль. Я правду говорю, тебе могли
понравиться некоторые вещи...
- Да?
- Слушай, если бы ты хотела уйти, ты бы уже ушла.
- Ты, должно быть, насмотрелся дешевой порнухи, где все только и думают,
как бы трахнуть друг друга в самых
неподходящих местах.
- В самых неподходящих?
- Именно, - наставительно сказала я, старая видеопрокатная крыса,
поднаторевшая в самых разных типах порно;
оказывается, все это никуда не ушло, все покоилось на мутном илистом дне моей
души.
- Где, например? - Похоже, он живо заинтересовался.
- На задней площадке автобуса, на эскалаторе метро в час пик, на колокольне
собора, в химической лаборатории во время
опыта по получению мышьякового водорода.
- Это еще что за дерьмо?
- Это дерьмо используется в судебно-медицинской экспертизе для выявления
малых доз мышьяка по способу Марша. - Я
понятия не имела, почему из меня вырвалась эта тирада. Кажется, что-то подобное
я штудировала, когда писала несколько сцен
для нашего с Венькой лихого детектива. Но, как только я упомянула о судебномедицинской
экспертизе, по лицу Власа
пробежала легкая тень, он тотчас же забыл об игривом порно.
- Ну ты даешь!
- Надеюсь, формула не нужна?
- Ты что, работаешь в ментовке?
- Да нет. - Черт попутал меня с оборотом смачных порноэпитетов,
выкручивайся теперь. - Просто закончила химический
факультет.
- А у меня по химии всегда был неуд. Но одну вещь я все-таки знаю -
"Фенолфтолеиновый в щелочах малиновый!" Лихо,
да! - Его глаза вдруг наполнились ностальгией, смешанной с ненавистью. А за этим
последовало несколько корявых реплик о
его постылой жизни в маленьком городке.
Я почти не слушала его, ведь все это было так похоже на мое собственное
детство, ничего нового, кроме подростковых
поллюций, которых я счастливо избежала. Я пристально рассматривала его - этот
человек, чуть нагловатый, но совершенно
обычный с виду, даже трогательный с этой своей пижонской стрижкой и
претенциозным перстнем - этот человек убил моих
друзей. Возможно, именно он разрядил обойму в хлипкую грудь Нимотси, возможно,
это он швырнул тело Веньки навстречу
асфальту... И сейчас я пыталась найти в его лице, в его разбросанных руках хоть
какие-то зарубки, остатки полустертого клейма
- в память о тех, кого уже нет; ведь должны же быть - эти зарубки, эти печати,
кровь всегда просачивается и пачкает душу так,
как пачкает одежду, - но в глазах его не было никого, кроме его самого. И
никаких зарубок не было - сейчас я напоминала себе
Фарика - он точно так же хотел содрать тайну с моего лица, хотел и не мог.
Все происходящее казалось мне плохо отрепетированной сценой из какого-то
третьесортного мистического боевика. Но,
возможно, дело было во мне самой - я так и не избавилась от прошлой жизни, она
притягивала как магнит. Или скорее всего
это именно я притягивала ее, она подбрасывала мне людей, уже существовавших в
моем воображении и в моей памяти; она
хотела посмотреть, как я буду вести себя в этих почти фантастических ситуациях -
сначала Фарик, которого я убила, теперь этот
парень - пули были выпущены друг за другом и легли одна в одну...
Рассеянно слушая легкий треп Власа, я судорожно и напряженно пыталась
просчитать ситуацию. Две случайности подряд -
это слишком. В одну я поверила бы безоговорочно - и я поверила, да так, что
пришлось убить Фарика, который был виноват
только в том, что не вырос из своей детской страсти... А теперь этот
сентиментальный убийца с крутым подбородком и
неуклюжими попытками подцепить меня - откуда он взялся? Еще одна
незапланированная траектория или он действительно
следил за мной и уберет при первой же удобной возможности? Если так - то он
неплохой актер, что совсем невредно
профессионалу высокого класса. Но профессионал высокого класса не стал бы так
паскудно снимать баб где ни попадя, как
юнец, все еще страдающий гиперсексуальностью.
Либо одно, либо другое: если это действительно случайность, дурацкая
случайность, целый выводок их пришел вместе с
Евой; но если это случайность - у меня есть возможность для маневра, я уже даже
начала осуществлять его... Если же все это
спланировано - тогда, сколько бы я ни билась, мне не вырваться.
Вариантов два, и оба были предельно ясны.
- Ну что? - спросил он, веселым голосом выводя меня из задумчивости. -
Счет?
И, не дожидаясь ответа, повернул голову в сторону околачивающегося у стойки
официанта.
И я впервые увидела его в профиль - неожиданно в том же ракурсе и в том же
освещении, что и несколько месяцев назад.
Тот самый профиль убийцы. Профиль, который разрушил мою жизнь, заставил
перестать быть собой, убил моих друзей . И я
вдруг почувствовала к этому человеку такую холодную расчетливую ненависть, что
мне стало решительно наплевать, для чего
он подсел ко мне - для того, чтобы подснять понравившуюся телку, или убить ту,
которую раньше убить не удалось.
До парома, до свободы, до другой - собачьей, безголосой, но безопасной
жизни оставались сутки, и я еще успею - или
умереть, или отомстить ему. Это чувство - чувство близкой расплаты - опьянило
меня и острой иглой сшило обрывки моей
прошлой и настоящей жизни.
- Идем, - сказал мне самоуверенный сопляк и протянул руку. Я сжала ее -
обыкновенная твердая ладонь, ничего особенного -
но, может быть, это была та рука, которая убила Нимотси и Веньку.
...На улице он взял машину, назвал шоферу адрес - улицу, о наличии которой
я даже не подозревала, что-то связанное с
полузабытой революционной историей, - и прямо в салоне приступил к делу,
покровительственно обнял меня за плечи.
- Резво начинаешь, - сказала я, впрочем, без осуждения.
Он засмеялся и обратился к шоферу, пялившемуся на нас в зеркало:
- Хорошая штучка, да, отец?
Он как будто призывал в свидетели, он призвал бы в свидетели кого угодно, я
знала эти повадки насмотревшихся кино
дурачков, они всегда хотят быть похожими на типов в шляпах, которые поливают
жертвы автоматным свинцом на
заброшенных судостроительных верфях, в амбарах и на нефтеперегонных заводах.
Шофер неопределенно хмыкнул, не поддержав реплику, - ему нравилось совсем
другое кино; резво взял с места, и
старенький "жигуленок" затрусил по раздолбанным улицам.
- У тебя удивительное лицо, - шепнул мне Влас на ухо, - ты такая
красивая... Я чувствую, что меня поджидает большой
сюрприз.
"Это точно", - подумала я про себя.
- Ты такая красивая...
- Ты забыл добавить "детка", - насмешливо сказала я.
- Детка. Удивительное лицо. Как будто что-то проступает в нем, что-то
такое...
- Ты говоришь, как сентиментальный сутенер.
- Ловлю тебя на слове. Я не сутенер и даже не буду платить тебе, если это
тебя обижает.
- Ты не сутенер, я не проститутка, разве у нас может что-нибудь получиться?
- Я уверен.
- Ну, а кто ты? - спросила я, хотя очень хорошо знала, кто он: Нимотси в
луже крови, Венька на запущенном пыльном
газоне. - Мы даже и не познакомились толком.
- Скажем так, - Влас поднял указательный палец и коснулся им кончика моего
носа, слегка надавил, - у меня маленький
бизнес. Маленький, но весьма прибыльный. Остальное не должно тебя волновать.
...Мы отпустили машину в районе новостроек, у шестнадцатиэтажной башни,
стоявшей в окружении таких же одинаковых
домов: здесь и слыхом не слыхали об архитектурных излишествах старого
петербургского стиля.
В соседнем ларьке Влас прихватил джентльменский набор плейбоя: шампанское,
коробку конфет, какие-то фрукты, все то,
что соответствовало его представлениям об интимном ужине при свечах. Я не стала
разубеждать, ограничившись ироничным
похмыкиванием.
Пока мы поднимались наверх - на двенадцатый или тринадцатый этаж, я так и
не запомнила, - Влас был паинькой, рук не
распускал, хотя и находился в опасной близости от меня. И именно в тесной
клетушке лифта я вдруг почувствовала, что не
знаю, что делать, - решительность покинула меня. Чтобы хоть как-то взять себя в
руки, я снова нашла этот ракурс - четкий
профиль, подбородок, убийца моих друзей, гнуснейший тип.
- Что-то ты перестал проявлять активность, - подстегнула его я.
- Берегу силы.
На лестничной клетке, перед обитой дерматином стандартной дверью, он
несколько минут возился с ключами.
- Прошу!
...Маленькая двухкомнатная квартира поразила меня безликостью обстановки -
она не была обжита, плохонький номер
провинциальной гостиницы; тяжелые шторы на окнах плотно закрыты, старая тахта,
стол, два стула, облупленный шифоньер.
Самая приличная вещь - видеодвойка на тумбочке в углу.
По выцветшему ковру были разбросаны обложки видеокассет, сплошь Тарантино,
снесенные пулями башки.
- Располагайся, - предложил Влас, он счастливо не чувствовал неловкости за
убогие внутренности квартиры.
- Не очень-то похоже на гнездо разврата, - заметила я.
- Согласен, на Беверли-Хиллз это не очень-то похоже, извини. Это квартира
моего приятеля, он почти не живет в Питере,
так, бывает наездами. А вообще на севере сшивается...
Я прошлась по комнате, толкнула дверь в соседнюю - она оказалась запертой.
Влас перехватил мой удивленный взгляд:
- Он там свой антиквариат хранит, от бабушки-покойницы остался. Фарфоровая
посуда и пара иранских ковров... Выпьешь
чего-нибудь?
- Чего-нибудь - это полусухое псевдошампанское? Или выбор более широкий? -
Я действительно хотела выпить, чтобы хоть
немного расслабиться.
Влас включил видео - конечно же, Тарантино, ничего другого и ожидать от
этого болвана не приходится, дурацкие
"Бешеные псы", я ненавидела этот фильм.
- Не возражаешь? - запоздало спросил он.
- Не возражаю.
Влас подошел ко мне, властно обнял, притянул мою голову:
- Не возражаешь?
Играть нужно было до конца, конечно же, как я могла возразить, поднявшись
сюда, в чужую квартиру, с совершенно
незнакомым мне человеком. Он просто хотел переспать с понравившейся ему бабенкой
- и ожидал от меня того же. И я не
стала его разочаровывать: я нашла его губы, уже податливые, только так и должна
поступать красивая похотливая сучка, только
за этим она сюда и пришла. Я закрыла глаза, чтобы не видеть происходящего, очень
странного происходящего - поцелуй
затянулся сам и затянул меня - в водоворот ощущений, которых я не знала никогда
прежде. У меня вдруг закружилась голова,
а чужие раскаленные губы никак не могли оторваться от моих. И мне вдруг стало
все равно, зачем я приехала сюда с ним, -
возможно, только для этого... Боже мой, наивная школьница, переросток со сбитыми
коленками, всю жизнь просидевшая в
закрытом учебном заведении собственного тела, теперь пытается вырваться на
свободу!
Простите меня...
Меньше всего я хотела, чтобы у меня кружилась голова от человека, убившего
близких мне людей, но сопротивляться этому
я не могла...
Простите меня...
Голоса тех, которые должны были не прощать меня, теперь молчали.
Или я просто хочу получить попутно несколько уроков от человека,
замазанного в смерти, ведь все так рядом...
Я очнулась, когда он спустился к моей груди - сейчас что-то обязательно
должно произойти, и самое страшное заключалось
в том, что я не видела к этому никаких противопоказаний.
- Где тут у тебя ванная? - собрав остатки воли и переводя дыхание, спросила
я.
- Что? - не понял он сначала, а потом все же нехотя оторвался от меня. -
Сейчас. Я тебя провожу.
Он действительно проводил меня в ванную, где не было ничего, даже намека на
полотенца; только две зубные щетки, два
бритвенных станка, полувыдавленный тюбик с зубной пастой и "Детское" мыло в
промокшей насквозь обертке.
Мне наплевать было на все это, я сбросила с себя одежду прямо на пол и
влезла под душ, вывернув краны до упора.
Приди в себя!
Но приходить в себя не хотелось. Я не знала, что делать с собой, я вдруг с
ужасом поняла, что этот тип ("гнусный тип", не
забывай!) будет первым мужчиной, которого я по-настоящему хочу. А я хотела его,
глупо обманывать себя, я действительно
хотела его, впервые за всю жизнь. (Боже мой, как поздно, как поздно вес
приходит... Ты ведь могла встретить кого-то другого -
умного компьютерщика в круглых очках, чистенького менеджера по рекламе,
студентика автодорожного института,
профессионального автогонщика, водителя троллейбуса, безнадежного графомана, -
кого угодно, но не этого же подонка...)
...Он обнял меня сзади, "этот подонок", - это был его стиль, подсмотренный у
всех Тарантино сразу: он влез в ванную с
бутылкой шампанского и обнял меня. Моя спина упала в его грудь как в зыбкое
ущелье, а он все целовал мой затылок, помальчишески
нетерпеливо. И все-таки справился с мальчишкой в себе, так всегда
поступали у Тарантино: его губы
соскользнули ниже, они исследовали плечи, лопатки, а потом уткнулись в плеть
позвоночника - я была исцелована позвонок за
позвонком и почти потеряла сознание от этого.
Влас передал мне бутылку шампанского, я глотнула прямо из горла, совсем не
почувствовав его вкус, - и только тогда
повернулась к мальчишке, умеющему быть таким ласковым; никогда еще я не видела
такого красивого, такого
восхитительного тела - тем хуже для него...
Я вылила шампанское ему на голову, и оно тотчас же смешалось со струями
воды. Влас поднял голову и перехватил его
остатки открытым ртом, потом отобрал у меня бутылку и вышвырнул из ванной к
чертовой матери - бутылка грохнулась о
линолеум в коридоре, но толстое стекло не разбилось.
Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, ноздри его трепетали, как у
необъезженной лошади, - и он сделал то,
всего лишь то, что сделал бы любой самоуверенный мужчина на его месте: припал
жадными мокрыми губами к моим соскам...
Проклятый хирург-пластик, долговязый докторишко, предупреждал, что после
операции именно грудь становится особенно
чувствительной - всего лишь послеоперационное осложнение, побочный эффект,
встречающийся у пятнадцати процентов
женщин - я попала в эти пятнадцать процентов, кто бы мог подумать! Мысль об этом
была последней, четко
сформулированной в моем сознании...
Я смутно помнила, как он поднял меня и понес в комнату, на уже расстеленную
тахту; как мокрую ("Извини, детка,
полотенец в этом доме нет!") швырнул на белые простыни; как начал ласкать меня -
не для меня самой, нет, он готовил
плацдарм для себя. Но сражаться не пришлось, я сама вышла к нему навстречу, я
сама отдала ключи от изнемогающего,
жаждущего быть покоренным города моего Тела. И орды кочевников вошли в него с
острыми пиками наперевес, сметая все на
своем пути, добираясь до самых потаенных уголков. Они что-то кричали гортанными
голосами, слившимися в одинединственный
торжествующий голос... Это был его голос; отдельные слова, каждое
из которых имело свое, иногда
непристойное, значение, вдруг зазвучали музыкой сфер, божественным стихом, - они
подстегивали меня как плеть, заставляли
выгибаться тело в ожидании... И когда наконец густой тягучий поток извергся, он
не затушил пожара, он лишь заставил его
разгореться с новой силой.
Мой мальчик, мой любитель дешевого пиратского видео, дешевого молдавского
шампанского, дешевых случайных связей,
мой восхитительный убийца, - мокрый от пота, не просохший от воды, - так и
остался лежать на поле битвы моего тела. Но он
не умер, нет, он только набирался сил, чтобы возобновить атаку; я сама
подстегивала его, мои руки, мои ноги, мои бедра
бесстыдно и настойчиво направляли его, - и ему ничего не оставалось, как
подчиниться, и все началось снова. Я должна была
получить свое, я должна была получить то, чего никогда не испытывала.
Я должна была получить, и я получила.
А потом осталась один на один с его гладким, уставшим телом, вот где была
физическая география, которую и в голову
никому не придет преподавать в обнищавшей муниципальной школе; вот где был
рельеф со своими впадинами и
выпуклостями, со вздыбившимися зарослями, со спокойными равнинами... Я исходила
отпущенное мне на исследование
пространство вдоль и поперек, обдуваемая запахом - неожиданно острым и терпким -
мужской кожи, как ветром; я износила
все губы, как изнашивают башмаки, семь пар сказочных башмаков, а надо мной были
семь небес, а передо мной были семь
холмов - и это было только начало!..
Он входил в меня снова и снова, он снова и снова оставлял меня только
затем, чтобы я могла приблизиться к нему, - и я
забыла обо всем, я разрешила себе забыть обо всем, мое неопытное тело сразу же
перестало быть неопытным - сразу же, стоило
только отпустить себя.
Я потеряла счет времени, я даже не знала, сколько времени продолжалась эта
случка, это соитие, этот акт, эта случайная
любовь, но, кажется, я загнала его раньше, чем хотели мы оба - и он, и я. И Влас
сдался, он выбросил белый флаг, он попросил
меня остановиться, он попросил меня остаться, он попросил попить, он попросил
ничего не надевать на себя, он попросил
"что-то типа отбивной, большой отбивной с луком", он попросил Чего-то еще и
заснул на полуслове - все-таки он был
мальчишкой, и заснул, как мальчишка, крепко обняв меня за шею.
Он заснул, оставив меня наедине с собой. Я приходила в себя, может быть,
слишком медленно. Я еще нашла в себе силы
поцеловать его во взмокшие спящие волосы, в переносицу, в лживо-раздвоенный
круглый подбородок.
Подбородок.
Вот оно, подбородок.
Наваждение кончилось.
Я осторожно высвободила из кольца его рук свое сразу омертвевшее тело,
соскользнула с кровати, быстро, как будто скрывая
следы преступления, натянула на себя рубашку. Это оказалась его рубашка, тот же
острый и терпкий запах, но переодеться не
было сил.
"Да ты нимфоманка, душа моя! - сразу же вылез с оценками Иван. - Кто бы мог
подумать..."
"Ну что, получила свое маленькое пошлое удовольствие? - мрачно изрек
Нимотси. - Предала друзей с первым попавшимся
вшивым убийцей и счастлива? Я от тебя, пожалуй, на время отрекусь. Только скажу
тебе как специалист в жестком порно -
этот твой так называемый секс прост, как панель управления электрическим стулом.
Никакого изощренного воображения. А
нас он убивал гораздо более изобретательно, чем трахал тебя".
"Но с тем же остервенением", - добавила Венька.
Все стало на свои места. Все стало так ясно, что из всех татуировок я
выбрала бы для себя одну-единственную - черную
вдову. Самку паука, которая убивает оплодотворившего ее самца: соитие, как
прелюдия смерти, последний предсмертный
ритуал - очнись, Ева, разве ты забыла, зачем приехала сюда? Нимотси в луже
крови, Венька со сломанными, легкими, как у
птицы, костями...
Нет, я не забыла.
Я обыскала карманы джинсов Власа - ничего, кроме смятых купюр, по-детски
рассованных во все карманы; черная вдова так
черная вдова, я согласна на эту роль. Но решиться было проще всего, я приехала
сюда с этим подспудным решением. Гораздо
труднее выполнить - не подушкой же душить это спящее безмятежное лицо, да и сил
у тебя не хватит. Так, предаваясь
ленивым, полусонным мыслям об убийстве, я осмотрела всю квартиру. На кухне не
было ничего особенного - пустые жестянки
из-под круп, застоявшийся пельменный бульон в кастрюле, палка сервелата и хлеб в
холодильнике - временное пристанище,
приют странников. На столе, в хлебных крошках, валялась связка ключей. Ну, да,
видимо, Влас бросил их прямо на стол, когда
открывал шампанское.
Еще не зная зачем, я взяла ключи и вернулась в комнату.
Видимо, лавры всех шести жен Синей Бороды не давали мне покоя - я решила
разобраться с закрытой дверью, как будто
именно за ней меня ждали ответы на все мои вопросы.
...К замку подошел только третий ключ из связки - предпоследний. Еще раз
воровато оглянувшись на спящего Власа, я
толкнула дверь в комнату, нашарила рукой выключатель и включила свет.
Длинный стол, фотоувеличитель, ленты негативов, проявленные пленки, висящие
на веревке, как белье.
...Вся стена над столом была увешана фотографиями одного и того же
человека: седеющий папик с благообразной
физиономией бывшего партийного работника и чиновничьим пробором в волосах. Он
был вполне профессионально снят в
разных ракурсах: крупный план, общий план, средний план. Выходящий из подъезда,
выходящий из казенного учреждения с
угрожающей вывеской "Городская администрация", выходящий из машины, выходящий из
казино. Одна малоприятная
телохранительская рожа на заднем плане, две телохранительских рожи...
Фотолетопись фиксировала жизнь этого неизвестного
мне крутого папика довольно подробно: папик на какой-то выставке, папик за
столиком в ресторане, папик на крыльце
особняка, папик и два поджарых добермана, куда более симпатичных, чем его
телохранители. Вперемешку с фотографиями на
стене висели листки бумаги с цифрами, названиями улиц, четко обозначенным
временем; подробный план какого-то здания
очевидно, графический срез резиденции папика...
"Серьезный парнишка", - немедленно оценил мастерство Власа Иван.
"И как хватает атмосферу на вшивых снимках, - восхитился Нимотси, напрочь
позабыв, что отрекся от меня. - Мне бы
такого оператора при жизни, я бы из него соорудил Свена Нюквиста наших дней!"
"И ни одной женщины рядом, - вздохнула Венька, - совсем не романтично..."
Я внимательно рассматривала фотографии - их смысл был мне вполне ясен, его
понял бы любой. Папик на фотографиях был
очередным обложенным флажками матерым волком. Это тебе не жалкие московские
киношники-сосунки с пролетарской
окраины, здесь нужна была более тщательная подготовка. Нужно только найти
подтверждение этой тщательной подготовки. Я
еще раз внимательно осмотрела комнату и почти сразу же получила подтверждение
своей догадке: под стол был задвинут
"дипломат" средней руки с чуть облупившимися краями и спортивная сумка. Оставив
"дипломат" на сладкое, я расстегнула
"молнию" на сумке.
Что и требовалось доказать!
В ней были патроны, россыпью валяющиеся на дне, и два пистолета, экзотика -
никогда в жизни я не видела оружия так
близко. Один, поменьше, тут же соблазнительно скользнул в мою ладонь; второй,
побольше, был устрашающе-киношного
вида. Несколько деталей повергли меня в глубокую задумчивость, и лишь спустя
минуту я сообразила, что это те самые
глушители, которыми пугают своих детей перед сном профессиональные наемные
убийцы. Прикинув, что к чему, я взяла один
из глушителей и навинтила на дуло понравившегося мне пистолета, изящной игрушки,
как раз для дамской сумочки из
крокодиловой кожи.
Очень эффектно выглядит.
Теперь очередь была за "дипломатом"; он, при всей своей неказистости, был
снабжен кодовым замком. Я не стала ломать
голову над комбинацией цифр - я принесла из кухни нож и просто вскрыла его.
Внутри оказалась разобранная винтовка с оптическим прицелом. В отличие от
непрезентабельной внешности, внутренности
"дипломата" были отлично приспособлены для оружия, и гнезда для хранения
отдельных деталей выглядели весьма
внушительно. Отличная штука, Влас, она выдает тебя с головой. Тебя и твой
маленький, но прибыльный бизнес.
Не знаю, сколько я просидела перед раскрытым "дипломатом" - вид оружия
вернул меня в прошлое, в котором я оставила
все. Поглаживая холодную сталь, я думала о Нимотси, но не о мертвом, нет, - его
зачитанные до дыр дешевые детективы, его
вечные ботинки, его отчаянное желание спастись; я думала о Веньке, которой так
хотелось покорить город, в конечном итоге
убивший ее. Они были единственно близкими мне людьми, моей семьей, моим правом
на будущее, в них я спасалась от
одиночества, а потом пришел кто-то, чтобы вот так, походя, отнять их...
Мои голоса молчали, они ждали выбора - моего выбора. Так и есть, это будет
только мой выбор. Испуганная тихая Мышь
мало годилась на роль мстительницы, но Ева могла с ней справиться. Я не могла
уехать на белом пароходике в новую жизнь,
хотя бы частично не заплатив по счетам. Фарик куда меньше заслуживал смерти, чем
этот парень, но ты его убила. Для этого не
понадобилось даже оружия, все было мгновенным и нестрашным. А теперь, когда у
тебя под рукой целый арсенал, убей
подонка, вполне заслуживающего смерть.
Пойди и убей.
Пойди и убей, никто тебя не осудит.
Пойди и убей, это хоть как-то оправдает все смерти, висящие на тебе тяжким
грузом; одной больше, одной меньше, какая
разница. Ведь этот ретивый сопляк никогда не думал о тех, кого убивал. Он даже
не знал, что Нимотси обожает креветки, а
родители Веньки потеряли сначала одну дочь, а потом другую; ему и в голову не
пришло поинтересоваться, как зовут
доберманов обреченного папика. А сколько еще их будет, таких папиков!.. Впрочем,
мне на это было решительно наплевать -
главным было не дать убийце моих друзей и дальше безнаказанно отстреливать кого
ни попадя, а в промежутках скакать со
шлюхами по постелям в плохо приспособленных для романтических свиданий
квартирах...
Ну, что же вы молчите?
"Я не советчик. Убийство для меня всего лишь жанр, определенное сочетание
букв на бумаге. Так что решай сама", - сказал
наконец Иван.
"Решай сама", - брякнул Нимотси.
Венька не произнесла ни слова.
Волны ненависти накатывались на меня и тут же отступали, смывая всю мою
решительность. "Так ты ни к чему не придешь.
Бери игрушку в руки и отправляйся в комнату".
И я действительно взяла пистолет и сразу почувствовала себя гораздо лучше.
Все правильно, только так и нужно поступить.
...Влас спал на смятой кровати, раскинув руки; маленький сморщенный его
член был полуприкрыт простыней. Его сны
наверняка должны быть черно-белыми, как у собаки, у тех доберманов с фотографий.
Я подняла пистолет, поднесла его к
голове Власа, закрыла глаза и спустила курок.
Никакого звука, никакого приведенного в исполнение приговора.
Я не сразу сообразила, что в любом оружии существует предохранитель,
который нужно снять. Как это сделать, я не знала. Я
потеряла несколько секунд и вместе с ними - свою решительность.
Влас перевернулся на другой бок и сладко вздохнул.
Я не могла убить его.
Черт возьми, я не могла убить его! Я уже разобралась с предохранителем, но
поняла, что не смогу выстрелить. Я не гожусь
для этого. Я слишком явственно видела губы, целовавшие меня, я видела руки, меня
ласкавшие, я вспомнила все слова,
которые он говорил мне; обычные, ничего не значащие слова, мужчины говорят их
женщинам сотнями, - но они были сказаны
именно мне... Совершенно случайно я ухватила самый краешек, двойное дно этой
престижной высокооплачиваемой
профессии: нужно ничего не знать о человеке, чтобы расстрелять его просто так,
как бумажную мишень, как тарелочку,
подброшенную в воздух. Я не могла убить его по одной-единственной причине -
только потому, что уже знала, как он целует
всех своих женщин, позвонок за позвонком...
Я стояла в оцепенении над его головой - с дурацким бесполезным пистолетом,
которым никогда не воспользуюсь.
Никогда не воспользуюсь, сколько бы времени ни оставалось до утра; ничего
не остается - только сложить оружие в сумку,
закрыть запертую дверь на два оборота ключа и уйти навсегда, не стоит испытывать
судьбу. И никто никогда не узнает, что я
спала с убийцей друзей, что мне понравилось спать с убийцей; ты сделала это, и
небо не упало на землю, все сошло с рук - и
ему и тебе. Будем надеяться, что и последующая жизнь сойдет тебе с рук...
Не стоит соваться туда, где ты ничего не смыслишь, пусть матери рожают,
пусть любовники занимаются любовью, пусть
убийцы убивают... А ты, жалкое трусливое существо, найдешь себе мужа под стать,
флегматичного шведа, которые так любят
держать у себя завязавших, отошедших от дел проституток в качестве жендомработниц...
Наверное, все так и получилось, если бы...
Если бы меня не сбили с ног.
Удар был обидно ощутим - я потеряла равновесие, пистолет выскользнул у меня
из рук, упал под тахту; мне тоже дали
упасть - и тотчас же ухватили за ворот рубахи - самоуверенно, нагло и крепко.
Чтобы стреножить такую рефлексирующую бабу
хватило одной руки, вторая шарила под тахтой в поисках выпавшего пистолета: я
видела широкую короткопалую кисть,
покрытую жесткими волосами.
- Лежи смирно, сука! - низкий голос не предвещал ничего хорошего.
Я и лежала - лицом в пыли, полузадушснная воротом рубахи, как узким
ошейником. Я видела, что чья-то рука вслепую
пытается достать пистолет - его я тоже видела в нескольких сантиметрах от лица,
среди карамельных оберток и измочаленного
номера "Плейбоя" с шикарными полиграфическими красотками. Извернувшись и
выпростав руку, я все-таки запихнула
пистолет подальше - на большее у меня не хватало сил.
Посчитав поиски пистолета второстепенными, меня тряхнули, как мешок.
- Ну-ка, продирай зенки, идиот! - это было явно адресовано Власу. - И
поведай, что это за суку ты сюда привел!.. Сколько раз
тебе говорил - где работаешь - сперму не спускай! Дождешься, что череп когданибудь
раскроят, половой гигант!
Невразумительное сонное мычание Власа было ответом на гневную тираду.
- Вставай, козел! И взгляни, что это было бы, если бы я не пришел!.. Сидел
бы у Бога в предбаннике без выходного пособия.
Этот голос, спокойный и низкий, ничего хорошего не предвещал.
Ничего хорошего, это ясно. Ясно и то, что меня вполне могут Шлепнуть
бесплатно, даже фотографий не понадобится.
Дышать становилось все труднее, железная хватка бультерьера сжимала
воротник, - оказывается, умереть от асфикции не
очень-то приятно. Главное - хлопотно, черт дернул меня влезть в запертую
комнату, они все поймут, и главное - поймут, что я
поняла... Полузадушенная, я почти машинально расстегнула пуговицы на рубашке
свободной рукой - они слетели сразу же;
рубашка была на несколько размеров больше, и я неожиданно легко выскользнула из
нес, как змея из старой кожи. Мой
бультерьер не ожидал от меня такой прыти - спустя несколько секунд я была в
комнате с фотографиями; в любом другом
случае, я бросилась бы к входной двери, но ужас сузил поле зрения и спас мне
жизнь, как оказалось в дальнейшем.
Все решали секунды. Никогда не отличавшаяся быстротой реакции, здесь я
сообразила мгновенно: сумка, вот что может
меня спасти, только бы "молния" не была закрыта.
"Молния" была расстегнута, и у меня было преимущество: все происходящее я
видела сквозь полуприкрытую дверь -
всклокоченный Влас, отчаянно продирающий глаза, и второй, бультерьер, который
держал меня: неказистый мужичонка
среднего роста, среднего телосложения в общипанном интеллигентском плащикереглане.
Он походя врезал Власу по скуле,
крякнул, нагнулся, достал пистолет, даже не взглянул на него, скажите
пожалуйста, какое пижонство, - и направился в сторону
открытой комнаты. В мою сторону.
- Ну, вставай, потаскуха, дрянь бесстыжая! - Должно быть, я иначе и не
выглядела, голая, испуганная. - Не знаешь разве, что
любопытство сгубило кошку?..
Его лицо было таким же обманчивым, как и внутренности облезлого "дипломата"
с винтовкой. За внешней безыскусностью
высоких полуазиатских скул, простецким выражением лица сельского учителя
математики проступала недюжинная сила;
глубокие спокойные морщины по краям мясистого носа, нависшие брови и прозрачные,
ничего не выражающие глаза.
- Да еще какую кошку!.. Это ты, болван, открыл ей комнату? - спросил он у
Власа.
- Ничего я не открывал, - тут же сдал меня Влас.
- Тем хуже для твоей проститутки. - Бультерьер был уже в дверном проеме, он
почесывал переносицу и беспощадно
рассматривал меня, скорчившуюся, испуганную, голую. - Иди сюда, полюбуйся на
позу номер тридцать три!
И надменно, уверенный в полной своей власти надо мной, повернул голову в
сторону Власа.
Я резко подняла тяжелый пистолет, вытащенный мной из сумки полминуты назад,
- я просто хотела защититься, только и
всего... В реакции ему отказать было нельзя - темный зрачок дула был нацелен
прямо на меня. Он приподнял брови ("Не стоит
шутить со взрослым оружием, детка!") и с отсутствующим выражением в глазах
спустил курок.
Выстрела не последовало.
В долю секунды по лицу бультерьера пробежала тень брезгливой досады:
- Ты что, разрядил...
Закончить свой вопрос он не успел: теперь уже я, слабо соображая, что
делаю, спустила курок - прямо в прозрачные, хоть
чему-то удивившиеся в последние секунды жизни глаза...
Произошедшее вслед за этим показалось мне кадрами из дурного фильма
категории "В" с грязными пуэрториканскими
разборками: дверь в комнату, возле которой стоял бультерьер, тотчас же
расцветилась пятнами крови - праздничные залпы
салюта в честь посвящения в убийцы. Пуля, как оказалось, обладавшая страшной
убойной силой, снесла моему обидчику
половину черепа, надменный лоб с залысинами, пощадив только прозрачные глаза.
Они, защищенные бровями, этой
неприступной линией Маннергейма, лишь изменили свой цвет - их залила кровь,
фонтаном хлынувшая из раскрытой черепной
коробки.
Бесполезное тело снопом рухнуло на пол; несколько долей секунды
короткопалые руки царапали выщербленный паркет,
потом и это подобие жизни прекратилось.
, Несколько капель крови брызнули мне в лицо вместе с маловразумительной
кашицей.
Как сквозь вату, я слышала, что в соседней комнате бессвязно кричал Влас, -
и двинулась на крик, как была: голая, с
пистолетом в руках, на ходу стирая с лица содержимое чужой головы,
расколовшейся, как гнилой астраханский арбуз.
Влас скакал возле кровати в одной штанине, глядя на меня безумными
побелевшими глазами. В них не было ничего, кроме
животного страха.
- Убери пушку! Убери пушку! - не останавливаясь, кричал он непотребным
фальцетом.
От страха за содеянное я тоже заорала:
- Заткнись, заткнись, заткнись!
Он мгновенно замолчал, и наступившая тишина сразу же привела меня в
чувство. Не стоит бояться, не стоит... Ты ведь
видела это, ты ведь видела подобное, правда? Мертвые тела, Нимотси, Венька, Иван
в морге, ты даже целовала мертвые губы...
Но если бы ему прострелили голову - оттуда тоже бы вытекла эта кашица, даже
странно, что именно на ней, как на дрожжах,
всходили самые невероятные сюжеты... Алена, Фарик, только почему так страшно
изуродована голова? Это не нравилось мне
больше всего - я была согласна лишь на дырку в виске в качестве смертельного
аванса, эстетка вшивая...
А сколько грязи! Никогда в жизни не устроилась бы работать на бойню,
никогда...
Влас тихонько поскуливал в уголке тахты. Я увидела себя в зеркале раскрытой
дверцы шифоньера - с полосами на лице,
голую, с пистолетом, оттягивающим руку. Ну и вид!
"Надо бы одеться", - тупо подумала я. И машинально подняла рубаху - теперь
это была моя собственная рубаха. Я натянула
ее на себя, не выпуская пистолета из рук. Простые, заученные с детства действия
- руку в рукав, пуговицы застегнуть - давали
мне выигрыш во времени, мне необходимо было прийти в себя. Убила человека,
человечка, человечишку - и оделась, ничего не
произошло.
Мое сердце, еще минуту назад готовое выскочить из груди, теперь билось
медленно, как у человека, спящего летаргическим
сном.
- Неприятно получилось, - разлепив губы, сказала я ничего не выражающим
голосом, - и грязи много.
Мои слова произвели странное впечатление на Власа - он опустился на тахту и
взглянул на меня. Бессмысленный ужас,
сконцентрированный в его зрачках, стал приобретать более четкие очертания.
Теперь он боялся за себя, это было видно: я
перестала быть для него демоном случайного абсолютного зла, орудием слепого рока
- мои действия показались ему
осмысленными и спокойно-угрожающими.
Передышка позволила мне собраться с силами и выстроить линию поведения -
как будто невидимый кукольник дергал за
нужные веревочки марионетку: легко отделавшись от себя, переложив
ответственность за происшедшее на очередной,
небрежно написанный сценарий, в котором я была не больше чем персонаж,
цветосветовое пятно в кадре, я изрекла:
- Удивлен, дорогуша?
Неужели это мой собственный циничный голос, прекрасно осознающий, что
последует дальше?..
Влас судорожно сглотнул слюну, что и должно было выражать крайнюю степень
удивления.
- А теперь быстро! - Я не давала ему опомниться. - Это твой напарник?
Он не сводил взгляда с пистолета в моих руках, симпатично получается,
Венька бы мной гордилась, да и Иван тоже - ему
всегда нравились иронические реплики, вымазанные в чужой крови.
- Это твой напарник?
Влас, совершенно деморализованный, кивнул.
- А на фотографиях? Очередная дичь? Он молчал, он не говорил ни "да", ни
"нет", больше всего опасаясь моей реакции на
возможные "да" и "нет". Впрочем, все и так было ясно. Разрозненные мысли в Коей
голове сухо щелкали, выскакивали на
табло, как цифры в калькуляторе. После несложных арифметических действий
забрезжил результат: Влас не должен
воспринимать произведенный мной выстрел как случайность, иначе он сразу же
сообразит, что имеет дело лишь с
перетрусившей дамочкой. А дамочки, даже вооруженные, в конечном итоге всегда
нарываются.
- Я жду, - жестко сказала я.
- Да.
- Кто это? - Я подпустила в свой вопрос грубоватой милицейской
проницательности. Это должно было означать, что мне
известны некоторые подробности их промысла. Они и были известны, я не лукавила.
- Румслиди, Игорь Викторович, концерн "Юнона", - сказал Влас, а в подтексте
слышалось: "Что тут анкеты разводить, ты и
так все знаешь, если угрожаешь пистолетом полуголому человеку".
"Румслиди, очень хорошо, лукавый обрусевший грек, судя по особняку на
фотографиях; почти соотечественник Евы".
- Профиль деятельности?
- Нефтепродукты, терминал, агентство недвижимости... Ну и всякие мелочи
типа турфирм. Многостаночник.
- Заказчик?
- Я не знаю... Правда не знаю... - Он пялился на мою рубаху, будто надеясь
разглядеть там погоны капитана милиции. Или
старшего лейтенанта на худой конец - дурновкусие, и все от потребления массовой
культуры.
- Не в курсе, - я угрожающе повела пистолетом, уже зная, что не смогу им
воспользоваться ни при каких обстоятельствах,
ведь не убийца же я в самом деле!.. Но он этого не знал.
И поднял вверх сложенные лодочкой ладони, как бы защищаясь, - умоляющий
жест католической Божьей матери. Пистолет
в моей руке гипнотизировал его, а участь подельника не улыбалась. Более весомого
аргумента, чем лужа крови в соседней
комнате, придумать было невозможно.
- Если не развяжешь язык, последуешь за старшим товарищем. Я не шучу, -
пригрозила я.
Какие уж тут шутки, лицо его сжалось, как перед прыжком с десятиметровой
вышки.
- Он... Сирии, - кивок в сторону мертвого тела, - абонировал почтовый ящик.
Туда приходил пакет с фотографией и
координатами, что-то безобидное типа:
"Дорогой Павел, это я на выставке, или на Ривьере, или в санатории...",
словом, что-то соответствующее снимку; до
пятнадцатого буду в Москве или где-нибудь еще, надеюсь на встречу. До
пятнадцатого - крайний срок исполнения заказа. И
еще - номер телефона, по которому нужно звонить после окончания дела. Если все
проходило успешно, ему сообщали номер
ячейки в камере хранения на вокзале.
- На каком?
- Да на любом. В основном - на Казанском. Там были деньги за заказ...
- Сколько?
- Я не знаю. Я недавно в деле, - Влас пытался подстраховаться, выторговать
поблажку для себя, - я только получал свою
долю. Я профессиональный фотограф, я не убивал.
- Кроткая невинная овца, понятно. Снимки - твоих рук дело?
- Да.
- Фотографировал и ни разу не попался?
- Меня обучали профессиональной слежке.
- Кто?
- Сирии и обучал. Он работал раньше в структурах КГБ, чуть ли не во внешней
разведке, я точно не знаю... Он
профессионал... Был. - Влас с сомнением посмотрел на мертвое тело.
- И никаких контактов с заказчиками?
- Конечно. Это же первое правило работы.
- Когда вы должны были убрать этого типа?
- Грека, что ли? - Влас кололся с такой готовностью фотографа районного
фотоателье, что я даже поморщилась. - Через два
дня, ну да, в ближайший понедельник...
- Грека?
- Ну да, Сирин всем клиентам давал клички, это называлось у него
оперативной разработкой. Так-то веселее, ближе к
объекту. - В голосе на секунду забывшегося Власа послышались ностальгические
нотки.
- А как он назвал тех двоих, которых вы убрали в Москве, в Бибиреве? -
Теперь я шла напролом, ради этой фразы все и
затевалось.
В глазах Власа снова промелькнул страх, он действительно не знал, что еще
ему может быть инкриминировано.
- В Бибиреве, в июне этого года, - подсказала я, - ты ведь был там.
- Да. - Отпираться было бессмысленно. - Да. Самое идиотское дело... Я так и
не понял, зачем нужно было убрать этого
жалкого наркомана и его девку... Сирии вообще не берется за клиентов, чей
годовой доход меньше двухсот тысяч долларов. А
здесь эта фигня, срочный заказ, звонок среди ночи, очень странно все выглядело.
Никаких контрольных выстрелов, этому
свинец в пасть, девку за окно, грубая работа. Мужика пришлось расстрелять куда
придется, он даже не сопротивлялся,
сплошное желе... Первый раз с таким дерьмом столкнулся.
- Значит, ему позвонили?
- Ну да, позвонили и дали адрес, инструкции и все прочее...
- А как же правила? Как же почтовый ящик? Непохоже на крутых
законспирированных профессионалов.
- Я не знаю. Звонил какой-то старый приятель Сирина, еще по КГБ. Я правда
не знаю.
- Значит, вы просто расстреляли наркомана.
- Я не стрелял... Нужно было собрать все его вещи, все, что было...
- Сирии знал, что искать?
- Похоже, что нет. Во всяком случае, ничего конкретного не имелось в виду.
Может быть, кассета, может быть - записи,
совершенно непонятно, что может представлять ценность у такого живого трупа. -
Влас оказался философствующим
говоруном, он тут же попытался вылезти с оценками; бедный Нимотси, грустно ты
смотришься в глазах случайно забредших
киллеров.
- А девчонку вы просто выбросили в окно? - прервала я поток сознания Власа
и содрогнулась - этим деловитым казенным
тоном народного заседателя я спрашивала о Веньке...
- Ну да. Сначала вложили ей в руку пушку для отпечатков, и пушку выкинули
вслед за девкой... Сирии выкинул, - вовремя
поправился Влас, почувствовав в моей напрягшейся руке угрозу для себя. - Он
потом страшно ругался по этому поводу, он
ненавидел грязную работу...
- Одевайся, - я брезгливо искривила губы, - противно на тебя смотреть.
- А на тебя - очень даже ничего, - ляпнул он комплимент, почувствовав
относительную безопасность.
- Что это за квартира?
- У него их несколько, здесь, в Питере, и в Москве, снимает на месяц, на
два. Пока готовится к заказу.
- А ты что же, сюда девок водишь?
- Нет, клянусь, нет!..
- А я как же?
- Ну... Какая ты девка, ты же товарищ опер, - наша беседа неожиданно,
перетекла в интимно-добродушное русло, -
хорошенький опер, оперативно делающий минет.
Это было безмозглым хамским шантажом, и я окоротила зарвавшегося сопляка,
помахав у него перед носом пистолетом.
- Заткнись, иначе последуешь за своим другом, отцом и учителем.
- Умолкаю. - Он слегка струсил, но только слегка. - Но ты позволишь мне
упомянуть о твоем волшебном горле в
письменном чистосердечном признании? И о том, что ты классно трахаешься тоже?
- Чистосердечное признание?
- Ну да. Очень прошу оформить явку с повинной.
- Да ты просто фуфло, - с удовольствием сказала я, - мог бы для начала в
отказку уйти, покобениться для приличия. А так
все сразу и сдал, даже неинтересно.
- А смысл? Вы же начнете мне ребра ломать, зубы драть без корней по одному.
А потом ногти вытяните и заставите сожрать
на ваших же глазах. А я с детства боли боюсь, - парировал он здраво, даже
слишком здраво для провинциального фотографа. -
И у меня, кстати, свои соображения по поводу последнего заказа. Могу поделиться.
- Влас торговался, как продавец дынь на
среднеазиатском базаре. - Нужно прошерстить латышей, связанных с нефтью. Если
здесь будут терминалы, то нефть пройдет
мимо них. Ищи, кому выгодно, еще древние римляне говорили. Ну что, ценная
информация?
Я молчала. Я обдумывала ситуацию.
Влас скорее всего действительно уверен, что я какой-нибудь лихой
оперработник, одно из звеньев длинной цепи, пятая
колонна в тылу врага, мужественно ложащаяся под каждого потенциального
преступника, - эпопея с Джеймсом Бондом
вполне могла его испортить. Влас был сильнее меня, ему ничего не стоило отобрать
у меня пистолет - но он не сделал этого. Он
боялся, что я выстрелю, труп в соседней комнате красноречиво свидетельствовал,
что со мной шутки плохи. А если даже и не
выстрелю - за порогом квартиры вполне мог нарваться на крепких ребятишек из
какой-нибудь местной группы захвата, ясно. Я
была для него темной лошадкой, по крупу которой только сейчас стала проявляться
масть - я знала об одном его московском
деле, следовательно, наша встреча не случайна, его пасли, ничего другого
предположить было невозможно, откуда ему знать о
дурацких случайностях, преследующих меня, как безжалостные Парки. И пока он
думал так - я была в относительной
безопасности. Но Влас так ничего и не сказал мне об убийстве Веньки и Нимотси,
он не знал главного, и я была там же, где и
вначале. Следовательно, он был бесполезен, он оказался шлаком, отработанным
материалом. Да, я ненавидела его, но даже в
память обо всех погибших не смогла бы хладнокровно убить, разве что защищаясь...
В какой-то момент мне даже захотелось
во исполнение долга перед Нимотси, Венькой, Фариком и Аленой, чтобы он попытался
вырваться, попытался выбить у меня
пистолет, - и тогда бы я выстрелила! Но он сидел и жужжал. Он сам себе казался
значительным в своих рассуждениях о
мифических латышах - должно быть, из него получился бы отличный классический
мент. Преступники и служители Фемиды -
это две стороны одной медали - им нравится шастать по нейтральной полосе
пограничных ситуаций и раздувать ноздри от
запаха риска. И лишь такой фактор, как нравственность, является той черточкой,
которая меняет плюс на минус...
Мне плевать было на нравственность, она требовала, чтобы я убила этого
криминального Нарцисса, - а как раз этого я
сделать не могла... Но способ должен был найтись, найтись обязательно, как
находятся забытые в ванной часы. И я обязательно
найду его - это чувство вдруг обдало меня таким жаром, что билет на вожделенный
паром в Швецию оказался теперь лишь
досадной помехой, ненужной деталью.
Я остаюсь. Мне нужно остаться.
Эта мысль пронзила меня своей бесповоротностью и естественностью, а вслед
за этим и решение, такое простое, что я даже
улыбнулась.
Влас скорее почувствовал улыбку, чем увидел ее, - нюх у него был звериный,
- но интерпретировал ее по-своему:
- Вы что, тоже эту версию разрабатываете? Видишь, с мозгами у меня все в
порядке.
- Со всем остальным тоже, - сказала я, решившись начать новую комбинацию. Я
еще не знала, к чему она приведет, но,
может быть, мне повезет, как везло до сих пор.
- Лестно слышать. Мне тоже было хорошо с тобой Я бы с тобой не расстался.
- Не расстанешься, - двусмысленно заверила я.
- Нет, правда. Ведь здорово же было, правда? - Он все еще оставался
мальчишкой, для которого секс затмевал все остальное,
а удачно проведенный акт стоил дороже выигранного Бородино и проигранного
Ватерлоо.
- Правда. - Неожиданно для него я бросила пистолет на пол, позволила себе
расслабиться и села на ковер против Власа.
- Не боишься, что отберу пушку и пристрелю тебя, как породистую сучкумедалистку?
- спросил Влас.
- Нет. Ты ведь думаешь, что за дверью тебя ожидают дюжие ребятки. Ты ведь
правда так думаешь?
- Да.
- Вот и славно.
- Тебя случайно зовут не Мата Хари?
- Мата Хари была лишь завравшейся самкой, которая запуталась в своих
любовниках. Я предпочитаю не врать, и меня
действительно зовут Ева, если тебя это интересует. - Я подпустила интимной
ностальгии по прошедшей ночи в голосе, я совсем
не жаждала его крови, и он должен был понять это.
Он понял.
- Что ты собираешься делать? - спросил он.
- Еще не знаю, - искренне соврала я и, выдержав паузу:
- Вернее, теперь не знаю.
Я сидела на ковре во фривольной позе, которая предполагала все, что угодно,
но только не вышибленные в квартиру двери,
не наручники, не камуфляж, не черные маски... Мой дурак почувствовал, что
неотразим. Он соскользнул с тахты и через
секунду был уже рядом со мной. Его мягкие губы коснулись моих глаз: на большее
он не решился, он оставался почтительным,
он все еще боялся - и я взяла инициативу на себя.
Мы упали на пол, всего лишь в нескольких метрах от разнесенной в клочья
головы его напарника; ему, по неведению, еще
нравились острые ощущения, и я готова была их предоставить.
И пока он целовал меня, я осторожно нашарила рукой пистолет, подтянула его
к себе - позиция показалась мне выгодной,
теперь можно было раскрыть карты и сорвать банк.
- Погоди, - прошептала я Власу, - давай решим сначала, что делать с трупом.
- Я думал, твои овчарки возьмут это на себя, - ответил он, вес еще целуя
меня.
Я молниеносно ткнула пистолет ему в пах.
- А теперь поговорим спокойно, - сказала я, - и без глупостей, иначе...
Его лицо замерло надо мной и превратилось в застывшую маску.
- Можешь не продолжать, - прохрипел он, - я знаю - что иначе. Что еще тебе
нужно?
- Я не хочу тебя убивать.
- Что-то непохоже... Ладно, слушаю тебя. Ты собираешься меня завербовать?
Тогда не нужно прибегать к такому
инквизиторскому способу...
- Я не работаю на госструктуры. Я не имею никакого отношения ни к ментам,
ни тем более к ФСБ. Он скрипнул зубами и
дернулся. Я взвела курок.
- Я же сказала, поговорим спокойно. Я такой же вольный стрелок, как и ты, и
у меня тоже есть заказ. Мой заказ - это вы. Ты
должен поверить мне, иначе я отстрелю тебе яйца. Я успею это сделать, как ты
думаешь?
- Я тебе не верю. - Он действительно не верил мне, но сделать ничего не
мог.
- Помнишь летнее убийство в Москве? В квартире у этого полудохлого
наркомана вы не нашли то, что нужно было найти. -
Я шла ва-банк, другого выхода у меня не было, я должна была приручить
оставшегося в живых фотографа-любителя. - А у него
была очень важная улика, которая может отправить за решетку лет этак на десять
очень больших людей. Очень больших.
Кроме того, вы наследили...
- Ты блефуешь, Сирии не мог наследить - Вас видели, когда вы уходили через
крышу соседнего подъезда. Все ведь так и
было, правда? Так вот, человек, который случайно увидел вас, составил очень
точное описание Сирина. Тебя тоже, но главное -
Сирии. Найти его - дело техники. Если не сейчас, то через месяц. Рано или поздно
на него бы вышли. А уж он потянул бы
своего друга, того, кто звонил. А люди, которые сделали заказ, не могут так
рисковать.
Он недоверчиво смотрел на меня - сверху вниз.
- Что-то ты много знаешь для простого исполнителя, тебе не кажется?
- Я не простой исполнитель, но это неважно. И потом, я так же умею
сопоставлять какие-то вещи - так же, как и ты, -
польстила я Власу. - Теперь ты мне веришь?
- Тогда почему ты сразу не убила меня? - спросил Влас.
- Действительно, почему? - Я провела пистолетом по низу его живота, очень
нежно. - Я не хочу тебя убивать, потому что
мне хотелось бы пожить с тобой. Мне нравится, как ты занимаешься любовью. - В
этом я не соврала. - Ну, как тебе этот
аргумент?
- Звучит вдохновляюще, но малоубедительно. - Он не был дураком, этот
парень, нужно отдать ему должное.
- Хорошо, это один из аргументов, может быть, не самый основной. - А теперь
осторожно, Ева, если ты будешь убедительна,
если он поверит тебе, значит, ты можешь играть в эти игры на равных с кем
угодно. Только не зарывайся. - Я решила выйти из
игры. У меня есть достаточно денег, чтобы уехать. Кругленькую сумму я получу за
Сирина - этого будет вполне достаточно,
чтобы безбедно устроиться где-нибудь в более подходящем для женщины климате. Но
мне нужен компаньон - вдвоем веселее
и безопаснее, ты не находишь?
- Веселее - это уж точно, - хмыкнул Влас, - с тобой просто обхохочешься.
Жаль только, что Сирин этого не оценил.
- Сирии получил свое. Ты тоже приговорен, как и каждый, кто занимается
нашим бизнесом, рано или поздно тебе
прострелят башку. В твоем случае - это скорее рано. Не забывай, ты тоже заказан.
И если это сделаю не я, то сделает кто-то
другой, гораздо менее сентиментальный.
Он наконец-то отлепился от меня, осторожно, боясь потревожить чуткое дуло
пистолета; сел и взглянул заинтересованно -
но не как на женщину, а как на возможного очередного подельника.
- И что ты предлагаешь?
- Мы уедем вдвоем, а для начала сложим капиталы. Как тебе такая мысль? Он
задумался.
- Я не знаю, кто ты. Зачем мне нужен кот в мешке, даже если это породистый
кот, который стоит кучу денег... Это слишком
большой риск. А вдруг ты шлепнешь меня после очередной ночи любви - и тогда
плакали мои денежки вместе с буйной
головой.
- Я тоже не знаю, кто ты. И тоже рискую. С тем же успехом и ты можешь
перерезать мне горло - от уха до уха.
- Такое золотое горло - никогда, - он продолжил свой плотский, полный
намеков флирт на фоне еще не окоченевшего трупа.
- Разве что поискать какой-нибудь другой, более изысканный способ...
- Видишь, мы с тобой в равной ситуации.
- Почему я должен тебе верить?
- Потому что я верю тебе. - Я наконец-то решилась, я положила пистолет
перед ним, искушая: так кладут коробок спичек
перед не в меру любопытными детьми..
Он молчал. Он не потянулся за оружием, хотя оно соблазнительно
поблескивало, и молчал.
- У меня есть друзья в Италии. В маленьком занюханном городишке РеджодиКалабрия.
Это самый юг, Мессинский
пролив, там неплохо, и Средиземное море выглядит очень ничего...
"Ну, ты и гадина, - вылез Иван, - я сколько раз рассказывал тебе об этой
дыре, куда всегда хотел попасть, мне нравились
такие названия... Но это вовсе не значит, что ты должна тянуть в местечко,
которое я облюбовал для себя на физической карте
мира, всякую шваль".
"Заткнись и не мешай, - первый раз пресекла я Ивана. - Для вас же
стараюсь..."
"Не для меня, а для этого козлищи Нимотси... Но я тоже хотел бы быть
пристреленным, чтобы за меня решились отомстить.
Благословляю, дитя мое, и отдаю тебе на откуп юг Италии..."
- Звучит заманчиво, - протянул Влас.
- Они нам помогут. И потом, ты именно тот мужик, который мне нужен. Я имею
в виду постель.
Это было сказано цинично, но убедило его больше, чем любой романтический
треп. "Побольше цинизма, люди это любят" -
лишний раз убедилась я в правоте литературного афоризма.
- Я согласен, - наконец решился он. - Когда будем паковать чемоданы?
- Все будет зависеть от того, знаешь ли ты телефон, по которому должен
звонить Сирин после заказа. Я имею в виду этот
последний заказ.
Я чувствовала, как по спине ручьем стекают струйки пота, я была мокрой как
мышь, последние десять минут дались мне
нелегко; меня подташнивало от близости трупа, и больше всего хотелось с бабским
отчаянным воплем выскочить из квартиры:
это было опасное чувство - заблудившийся в хитросплетениях желудка страх вот-вот
найдет выход, прорвется наружу, как
раненый, но сильный зверь, и разрушит хлипкие загоны моих логических
построений... Усилием воли я сосредоточилась на
Власе, который пристально разглядывал меня - во взгляде сквозило уважение и чтото
еще: он отчаянно пытался влезть в мою
черепную коробку и, наверное, сожалел, что ее нельзя вскрыть таким же
радикальным способом, каким была вскрыта голова
Сирина.
- А если я не знаю телефон - это что-то меняет? - сказал Влас, осторожно
подбирая слова.
- В общем, ничего не меняет. Нам придется убрать этого вашего Грека и не
получить за это ни копейки. Так сказать,
благотворительная акция.
- А зачем тогда вообще убивать, если уж мы решили выйти из дела? Зачем
лишний риск?
- Я хочу подстраховаться. Ты не против, чтобы мы были соучастниками не
только в постели? Чувства имеют тенденцию
быстрее стариться и умирать естественной смертью, а вот память о совместно
приведенном в исполнение приговоре остается
надолго. У нас будет лишний повод держаться друг друга хотя бы первое время.
Неужели эти дикие вещи произносила я? Но самое парадоксальное заключалось в
том, что я не придумала их, я просто
повторила - почти дословно - один из Венькиных диалогов для нашего последнего
сценария, забракованных мною в силу их
полного идиотизма и дешевой мелодраматичности. В этом сценарии тоже действовала
фурия, которая пускала в ход свою
"беретту" гораздо чаще, чем мозги. Пятнадцатизарядную "беретту" с ее убойной
силой предложил нам консультант Фарик.
Венька убеждала меня в том, что именно "беретта", а также подобные фразы будут
производить неизгладимое впечатление на
пресыщенного обывателя, который одурел от цен на десяток яиц. Тогда я высмеяла
ее - оказалось, напрасно.
- Неплохо придумано, удивляюсь твоей железобетонной выдержке, - оценил
Влас. Скорее всего он придерживался
Венькиных взглядов на психологию серийных убийц.
- А если мы получим за это бабки, будет вообще великолепно, - подпустила я
профессиональной алчности, - это улучшит
мое пищеварение. Так, может быть, ты знаешь телефон, по которому нужно звонить
после выполнения заказа?
- Похоже, что знаю. Запоминай: ледовое побоище, Фултонская речь Черчилля и
еще, кажется, убийство Кеннеди.
- Это еще что за дерьмо? - удивилась я.
- Лихо, правда? - возрадовался Влас. - А все потому, что у Сирина не было
слепой памяти на цифры, это был его
единственный недостаток. Он запоминал их опосредованно, когда выстраивал
логические цепочки. Например, восстание
Роберта Кета, тебе это ни о чем не говорит?
- Совершенно ни о чем.
- А между прочим, это первые цифры одного из телефонов. Восстание произошло
в 1549 году, отбрасываем единицу,
получается 549. Я специально интересовался, у него был справочник для подобных
вещей, он составлял целые комбинации. Так
вот - восстание Роберта Кета, Карибский кризис и, допустим, казнь Марии Стюарт.
Ну, что скажешь? Здесь, между прочим, как
раз семь цифр.
С Карибским кризисом я ошиблась на год, в память о многострадальной Марии
Стюарт остался лишь пасьянс, который
любил раскладывать Нимотси, - при всем желании я не могла составить цифр
телефонного номера. О чем и сказала Власу.
- Учись, пока я жив, - снисходительно ухмыльнулся Влас, - первые цифры ты
знаешь: 549. Карибский кризис - это 1962 год.
Так что получаем 549-62. Стюарт казнили в 1587 году. Итого - 549-62-87. Ну, как?
- Да ты энциклопедист! Что насчет последнего телефона?
- А вот отгадай! - веселился просвещенный Влас. - Я уже сказал тебе:
ледовое побоище, фултонская речь Черчилля и
убийство Кеннеди.
- Ладно, ладно, я тебе верю. Теперь нам нужно заняться трупом.
- В каком смысле? - Влас сразу помрачнел. - Завернуть в ковер и вынести к
мусорным бачкам?
- Ну, для начала его надо сфотографировать - ты ведь профессиональный
фотограф и можешь сделать все в лучшем виде.
Мне нужно получать деньги, и вещественное доказательство и снимок в семейный
альбом не помешают. Ведь Сирии - это не
та фигура, об убийстве которого дадут сообщение в вечерних новостях. Ты можешь
сделать это крупным планом, - сказала я,
едва сдерживая тошноту, - и художественно.
- Это я могу, - погонял желваки Влас, - ну, а ты чем займешься?
- Подотру пальчики. Твои и мои заодно. Мы достаточно здесь наследили. А мне
не хотелось бы светиться в этом деле, коекому
известны мои шаловливые ручонки, - напустила я на себя ложной
многозначительности, памятуя старый тезис о том, что
женщина может быть интересна только своим прошлым.
Это сработало. Влас, ставший совсем ручным и охотно подчинившийся, так же,
как и я когда-то, приступил к работе.
Так же легко я убедила Власа тотчас же проявить пленку и отпечатать
фотографии - это была моя маленькая хитрость, мне
было необходимо запомнить весь технологический процесс печатания фотографий, о
котором я имела смутное представление.
Я не мешала Власу проявлять профессиональное рвение, я только старалась в
точности запомнить все его манипуляции с
реактивами. Сначала я это делала исподтишка, а потом мне в голову пришла
счастливая мысль: нужно интересоваться открыто,
это польстит профессиональному самолюбию моего криминального фотографа. Я даже
засунула палец в рот от восхищения -
эдакая любопытствующая целлулоидная Барби с мелким шрифтом на ценнике - "Сделано
в Китае", упрощенная до максимума.
И даже спросила у него что-то нелепое, перепутав буквы в названии эмульсии -
безмозгло-мило по-женски перепутав, - и он
пустился в пространные снисходительные объяснения. И даже прочел мне маленькую
лекцию о преимуществах
профессиональной оптики. Влас оказался сущим фанатом, что никак не вязалось с
его жгучим постельным темпераментом.
Это опрокидывало мои представления о том, что плейбой, коллекционирующий телок в
кафе, - это тоже профессия, и притом
основная, когда ни на что другое не хватает ни сил, ни времени.
Наконец Влас проявил фотографии - они плавали в кюветке, медленно отдавая
на растерзание моим жадным испуганным
глазам контуры будущих снимков.
...Изуродованная голова Сирина на фотографиях была такой же
привлекательной, как и натюрморты малых голландцев. Во
всяком случае, смерть, ставшая предметом искусства, перестала быть настоящей и
была даже более привлекательной, чем
жизнь в тридцатиметровой клетке панельного дома.
- Ну как? - раздувая ноздри от гордости, спросил Влас.
- Божественно. Эстетская штучка, - зацокала я языком, - но меня могут
обвинить в подтасовке фактов: слишком уж красиво,
чтобы быть настоящим.
- А я вообще эстет, - Влас обнял меня на глазах у невидящего трупа, - иначе
не подсел бы к тебе в этой кафешке. Я еще тебя
нащелкаю, и ты поймешь... Сделаю шикарное "ню", прибалтийская школа отдыхает.
Представляешь - ты за матовым стеклом,
голая, контуры не видны, есть только четкое изображение соска, прижатого к
стеклу. Ну как?
- С ума сойти. А теперь помоги мне.
Я должна была сделать это, и я сделала. Едва не теряя сознание от
отвращения, я обшарила карманы Сирина, достала связку
ключей, документы и записную книжку.
- Что за ключи? - спросила я Власа, поболтав связкой в воздухе.
- Этот, длинный, с бородкой, - от московской квартиры. Английский - от
нашего временного пристанища, у меня такой же...
Об остальных я ничего не знаю.
- Ладно, выясним по ходу пьесы.
Мы перетянули труп в дальний угол комнаты - причем Влас, испытывавший, как
оказалось, к мертвому Сирину чувства не
большие, чем к раздавленной колесом мыши-полевке, взял его за голову. Мне
достались ноги, обутые в стоптанные советские
ботинки: ни дать ни взять сотрудник оборонного КБ, уволенный по сокращению
штатов. После этого я сняла снимки Грека и
все записи со стены, протерла ручки мокрой тряпкой и прикрыла дверь.
...Влас складывал в сумку оружие. Сверху он набросал свой утлый багаж: пару
рубашек, свитер, кассеты с Тарантино и
выуженные из-под кровати номера "Плейбоя".
- Это еще зачем? - удивилась я.
- Для конспирации, любовь моя, только для конспирации. Пока ты со мной, я
смело могу переключаться на "Мурзилку".
Влас положил фотоаппарат в футляр и застегнул "молнию" на сумке. Когда
приготовления были закончены и квартира
лишилась наших отпечатков, он сказал:
- Жду дальнейших указаний, товарищ командир.
- Теперь поедем ко мне, хорошенько выспимся, а завтра займемся твоим
Греком.
- Нашим. Нашим Греком. Труп-то здесь оставляем?
- Нет, с собой заберем. Заспиртуем и сдадим в анатомический театр. Ты меня
удивляешь.
- Да, действительно... Никогда не был в Италии, - мечтательно протянул
Влас.
...Я проснулась оттого, что он целовал меня. Голова раскалывалась, ей нужна
была пачка анальгина, а не дурацкие
чувственные поцелуи. Но ответить пришлось, чтобы не разочаровывать жеребца. Ко
мне возвращалась память, а вместе с ней и
картинки с выставки - мертвый киллер, развороченная голова в нимбе крови; та же
голова, ограниченная зернистым рисовым
пространством фотоснимка; связка ключей, ледовое побоище и убийство Кеннеди,
затертые до дыр кассеты Тарантино...
Сосредоточенная переносица Власа появлялась в поле моего зрения и исчезала
вновь, он честно отрабатывал черствый хлеб
героя-любовника - и мне ничего не оставалось, как ответить на его страстные
чувства.
"Сегодня суббота, - безразлично подумала я, когда он выпустил в меня
торжествующую струю, - сегодня суббота, вечером
уходит паром, билет еще не просрочен, еще не поздно..."
Поздно. Поздно.
...Днем мы отправились на исходную позицию, на местечковый Олимп, с
которого, как древнегреческие боги, в ближайший
понедельник решим судьбу нашего зарвавшегося соплеменника. Влас долго вел меня
какими-то сомнительными проходными
дворами, загаженными подъездами, чердаками, полными кошек и стертой памяти о
золотом веке Петербурга. Я почти
выдохлась, когда он наконец привел меня к железной двери и сказал:
- Это здесь.
Дверь оказалась запертой.
- Вот черт! - досадливо сплюнул Влас. - Из башки вон... Чертов замок. Фигня
какая!
Он пнул ногой неприступную дверь, его лицо сморщилось, как у ребенка,
которому не досталось йогурта на завтрак.
- Ну-ка попробуй, - я достала из кармана связку ключей Сирина. Я не брала
се специально, она лежала у меня в кармане с
прошлой ночи, и я совсем забыла о ней. Я не проверила содержимое карманов, как
не проверила содержимое сумки, где лежала
кассета и записная книжка Нимотси, - тогда, летом... Моя забывчивость
становилась не только стилем, но и действующим
лицом, способным вовлечь меня в самые невероятные передряги.
- Ну у тебя и башка! - восхитился Влас. - Приятно все-таки работать с
профессионалом.
Один из ключей - второй по счету - действительно подошел к двери, и мы
оказались на узком длинном чердаке, который
венчало слуховое окно.
- Ну, как тебе правительственная ложа императорского театра оперы и балета?
- горделиво спросил Влас, будто он сам
являлся архитектором этого чердака.
- А что слушать-то будем? - в тон ему спросила я.
- "Половецкие пляски". А также оперу "Коварство и любовь".
- Лучше уж балет "Идиот" посмотрим.
- А что, и такой есть? - удивился Влас.
- Есть, есть, не сомневайся.
Я осмотрела чердак.
Место для преступления было выбрано идеально: все прилегающие улицы
просматривались, а следовательно, и
простреливались. Нужно было очень хорошо знать город, чтобы остановиться на этом
чердаке.
- А нас не засекут? - спросила я.
- Сегодня суббота, никого нет. Кстати, его офис прямо напротив. - Влас взял
на себя обязанности гида.
Действительно, автостоянка на противоположной стороне улицы была пуста. Два
вечнозеленых деревца легкомысленно
торчали в кадках по обе стороны от входа, в предбаннике солидного заведения.
- Дешевый шик, - констатировала я, - с греками это бывает.
- Его кабинет на третьем этаже, два окна, третье и четвертое, если считать
с левого торца, стекла - пуленепробиваемые.
- Скажите пожалуйста! - восхитилась я. - У него был повод, чтобы поставить
пуленепробиваемые стекла?
- Был. Кстати, в его "мерее" тоже пуленепробиваемые. Так что у нас, вольных
стрелков, имеется только сорок пять секунд -
между стоянкой и дверями.
- Что же они чердаки упустили? - заметила я; откуда что берется, но раз
решила изображать крутую профессионалку,
изображай до конца. - И за что служба безопасности денежки получает?
- За дело. Все чердачные двери в округе, между прочим, были посажены на
амбарные замки. В прошлом году нашего
мотылька уже пытались пришпилить.
- А что же эту проглядели?
- Да не проглядели. Просто всегда нужно иметь во вражеском стане подлючего
человечка, который продастся за чечевичную
похлебку.
- Понятно, - сказала я, смутно сожалея о несовершенстве человеческой
натуры.
- Уточним. - Власу нравились эти игры в спецагентов с лицензией на
убийство; я впервые столкнулась с человеком, для
которого все - решительно все! - было игрой. - В понедельник он приезжает в офис
ровно к восьми пятнадцати. В восемь
одиннадцать - его "мере" на стоянке, и, как я сказал, у нас есть только сорок
пять секунд, чтобы отработать свои зеленые. Кто
возьмет его на себя?
Он смотрел на меня исподтишка, лукаво-умоляюще, как ребенок перед витриной
магазина игрушек.
- У тебя как со стрельбой, - поинтересовалась я, - тренировок не пропускал?
- Не пропускал, так что могу случайно и попасть в яблочко.
- Случайно попадают только сперматозоиды в яйцеклетку, им для этого
тренироваться не нужно.
- Брось ты, у меня здорово получается, я не то что яблоко снесу - огрызок
даже.
- Хорошо. - Я пообещала ему эту проклятую игрушку.
- Тогда ты на подстраховке. Тебе останутся два телохранителя, мало что им в
репы стукнет, вдруг начнут бросаться грудью
на амбразуру.
- Не сомневайся, начнут.
...Мы вышли на улицу тем же путем.
Шел гнусный питерский дождь, но даже он не мог испортить настроения Власу:
эпопея с Сирином закончилась для него без
потерь, теперь начинала раскручиваться история со мной, она обещала все прелести
жизни на юге Италии, в маленьких
пиццериях у порта: этой идиллической пряничной картинке нельзя было не доверять,
и он доверился, дурашка.
Пережидая дождь, мы зашли в небольшое кафе на Невском, Влас заказал кофе и
коньяк и развалился за столиком, интимно
поглаживая ногой мою ногу.
- Мне нужно посмотреть на Грека вблизи, - сказала я, между делом отвечая на
его подстольные манипуляции. - Что он
делает по субботам и воскресеньям?
- Обычно торчит в "Паризиане", слушает чертов джаз, этот наглый кабак его,
между прочим. Ужасно хочу тебя, детка...
Я знала этот элитный ресторан, пару раз мы ужинали в нем с Аленой. Я
понимала, почему Влас назвал его наглым - цены
там были запредельные. В "Паризианс" не было и намека на сальные куплетики
Шуфутинского и исповеди стареющей идейной
проститутки в интерпретациях Любы Успенской. Там играли только Дюка Эллингтона и
Майлза Дэвиса.
- Ну что ж, - я отхлебнула кофе, - приглашаю тебя в "Паризиану" на вечер
при свечах. Но сначала подберем тебе что-нибудь
приличное.
- В каком смысле? - удивился Влас.
- В смысле прикида. Не будешь же ты торчать там в своих дешевых джинсах.
- Эти дешевые джинсы стоят, между прочим, сто пятьдесят баксов. Настоящий
"Вранглер".
- Тебя надули. - Я была безжалостна.
- Некуда бабки девать? Можно поглазеть на него и возле кабака, невелика
птица.
- Будем торчать у дверей, как филеры с накладными рыжими бородами? Не будь
идиотом.
...Мы заехали в приличный дорогой магазин, я сама выбрала Власу костюм,
легко расставшись с остатками долларов. Этого
жеста он не оценил.
- Ну, ты довольна? - спросил он у меня в примерочной, куда мы удалились под
снисходительно-завистливые взгляды
продавщиц, ни дать ни взять пара голубков, которая должна разродиться медовым
месяцем. - Не понимаю я этого гнусного
капиталистического шика.
- Ну, мы же не в чебуречную собираемся к волосатым грузинам, - парировала
я, - это приличное заведение. Дерьмо на джаз
не поплывет. А всяк сверчок знай свой шесток. Цены на костюм и трюфели должны
быть сопоставимыми, чтобы не раздражать
метрдотеля и не вызвать у него лишних подозрений.
- Черт с тобой. - Влас согласился, из глубины его глотки вдруг выскочил
начинающий альфонс. - Сирии так обо мне не
заботился.
- За что и получил. Подсльников надо лелеять. Я заплатила за костюм,
прибавив к нему туфли, рубашку и галстук. На носки
денег не хватило, и Влас попенял мне:
- Ты очень тратишься.
- Все будет вычтено из зарплаты, - сказала я. - Так что не обольщайся на
свой счет.
- Сука! - Он посмотрел на меня влюбленно. Груженные покупками, мы вернулись
на Васильевский, чтобы хорошенько
выспаться перед вечером и приобрести небрежный лоск прожигателей жизни. Меня
вдруг охватил тот же азарт, что и перед
встречей с Аленой, - я не знала, откуда он шел, может быть, это лицо, уже
изменившееся раз, жаждало новых превращений,
игла входила в мои вены, как наркотик, и сопротивляться этому было невозможно.
Наркотическая зависимость от разреза глаз,
от линии губ - все может быть...
- В котором часу он обычно приезжает? - спросила я Власа, старательно
подбривая ему затылок.
- В восемь тридцать. Сидит в окружении своих дурацких саксофонов до без
пятнадцати одиннадцать, а потом чешет на
боковую, кости греть, педант чертов.
- Он там с телками заседает?
- В том-то и фигня, что не с телками. Только два его "быка" да официанты,
компания - повеситься!
- Что так? Он педрила?
- Да нет. Это-то и раздражает. С телками понятно, с мужиками - тоже, а
здесь... Ненавижу таких людей.
- Ты всегда ненавидишь то, чего не понимаешь?
- Всегда. Можно подумать, у тебя по-другому!
- Ну ладно. Что он там делает в гордом одиночестве?
- Слушает джаз, скотина! Он, видишь ли, любит джаз. Прямо негр вшивый из
Луизианы.
- А ты как к джазу? - праздно спросила я.
- Да я его терпеть не могу! - Влас сморщился, как от зубной боли.
- Вот и отлично. Лишний повод прищучить Грека...В семь мы уже были в
"Паризиане", наглые и чисто вымытые,
жаждущие фирменных салатов и дорогого коньяка. Влас с лету заказал бутылку. Джаз
не очень-то благоприятно воздействовал
на его пищеварение, он сосредоточился на коньяке и воспоминаниях о бессмысленном
пыльном детстве, помидорах "бычье
сердце", которые ненавидел, и летних переэкзаменовках по геометрии. У него,
оказывается, не было никакого
пространственного мышления, потому-то он и ударился в фотографию. Я не очень-то
внимательно слушала его - я могла
рассказать ему то же самое.
- До чего я ненавижу все эти сытые рожи! - шепнул мне Влас, благостно
рассматривая посетителей, одинаково
преуспевающих, распаренных джазом. - Бомонд, блин, хозяева жизни. А ты опоздал к
раздаче, так что сиди и не тявкай.
Расстрелял бы всю свору, едрен-батон!..
- Еще успеешь, - подначила я его.
- Боюсь, нет. И потом, в Италию хочется. Ты меня этим купила, сука. А я
никогда за бугром не был. А там ведь все не так, а?
- Увидишь, - туманно пообещала я.
- Ну, тогда выпьем за то, что я увижу.
- За будущее не пьют.
- Ну тогда за то, что я наконец-то перегрызу себе лапу и вырвусь из
капкана. Знаешь, что для меня вырваться?
- Купить билет и уехать. Все просто, и можно даже первым классом.
- Ни фига! Для меня вырваться - это избавиться от одного сна. Есть у меня
сон проклятый, и там мне корчит рожи один тип,
некто Лелик Чернявский. Одноклассник мой бывший. Со школы его не видел, а вот
ведь снится и снится, гад, и даже во сне
мне намекает, что я - полное дерьмо, в дерьме застрявшее.
- Роковое влечение? - Я насмешливо смотрела на поплывшее от коньяка лицо
Власа, оно казалось мне совсем юным в своей
ненависти к повторяющимся снам.
- Шутишь! Я сам думал почему? Только недавно понял. Взопрел весь, а понял.
Он был шустрый сперматозоид, этот Лелик,
и папаша у него был стармех и ходил в загранку. А я был чернь, и мамаша у меня
колготилась в овощном ларьке. Я к Лелику не
допускался, а у него был такой альбомчик с этикетками от жвачек, коронный номер
большой перемены, гвоздь урока
рисования... Я с ума сходил от этого альбомчика, я даже собаку так не хотел
иметь, даже мопед. Все это дерьмо, я понимаю, но
тогда... Там были фантики с Бруклинским мостом, это была вещь, скажу тебе!
Маленькие такие, красные, синие, белые - и
Бруклинский мост, зашибись, прямо как жизнь на Луне... Но это так, а потом я
как-то пролез к нему на день рождения,
извернулся, а пролез, мамаше привезли мороженые ананасы в дольках, чем не повод.
Так что я почти сравнялся с его
обкомовскими и горкомовскими дружками, Лелик только с ними и общался в классе.
Ну, неважно... Пролез в общем, с
ананасами подфартило, я набрал их на целую шатию. За что и получил приз. Главный
приз моей жизни. Торчал у Лелика на
кухне, между бутылок с офигительными этикетками, они в них потом подсолнечное
масло заливали. Там было много всяких
диковинных вещей, но спер я одну - жестяную коробку из-под печенья. А на этой
коробке были лодки - не такие, как наши, с
долбаным мотором "Ветерок", нет - настоящие, с опущенными парусами, прямо на
берегу, - и полный штиль. Это было то
место, куда я хотел попасть больше всего в жизни, мне было важно влезть туда и
там остаться, я даже клал ее под подушку, я
так в это верил... Ничего больше мне так не хотелось в жизни, ни тогда, ни
потом, даже самой крутой бабы... Знаешь, - Влас
пригнулся ко мне, - я даже дрочил первый раз на эту коробку, так мне хотелось
эти лодки поиметь. Я потом спускал и спускал
на нее, до одури... А-а, ты не поймешь.
Я протянула руку через столик и погладила его щеку, гладко выбритую щеку
тринадцатилетнего Власа. Сейчас он был
ужасно похож на Ивана с его Мариуполем, и мне даже на секунду захотелось прижать
его к себе. Но только на секунду.
- А где она сейчас, эта легендарная коробка?
- Мамаша выбросила ее вместе со всем хламом. Когда я торчал в трудовом
лагере после девятого.
- И как ты только это пережил? - посочувствовала я.
- А я и не пережил. Я потому и отстреливаю всю эту шваль, что не пережил.
Я почти увидела эту дурацкую коробку из-под печенья и детские, в цыпках и
засохших ранках на костяшках, руки Власа,
которые возятся в еще не созревшем паху. Чтобы стряхнуть с себя наваждение, я
резко поменяла тему разговора:
- Слушай, а почему Сирии таскал тебя за собой? Ты говоришь, он был крутым
профессионалом, я сама об этом наслышана...
Но ведь умельцы такого класса все делают в одиночку.
- Почему, почему... По-родственному, вот почему. - Он неохотно оторвался от
своей коробки. - Он же мой дядька, сводный
брат матери. И единственный, между прочим.
- Прости, - я даже не нашлась, что сказать.
- Да ладно. Никакой вендетты. Думаешь, мне с ним радостно было? Собирал
крохи с его вшивого обеденного стола - а что
делать: курочка по зернышку клюет. Я когда в нашей дыре забузил да заскучал,
меня мать сюда отправила, брат, мол, тебе
крышу поправит. Я плевать на него хотел, но потом поприжало, в ноги бухнулся, уж
очень не хотелось домой возвращаться.
Вот он и посодействовал, нечего сказать. Сам в последнее время на крутых бабках
сидел, а говнодавы фабрики "Скороход"
носил и бельишко от "Большевички". Ему ведь в жизни больше ничего не надо было,
только бошки сносить, прямо Зорро и
Господь Бог в одном лице. Кто угодно с ума сойдет от больших перспектив.
- Извини, я сейчас. - Я оторвалась от столика и направилась в туалет. Я уже
знала, где он, по ступенькам вниз, мимо
гардероба, мимо зеркал, две комнаты рядом, надписи на английском, под стать
джазу, "мужское-женское", почти Годар. Мне
оставалось только засечь время, получилось две минуты плюс-минус пара секунд.
"Две минуты мне хватит", - подумала я.
...Грек действительно появился в восемь тридцать, по нему можно было
сверять хронометр. Влас торжествующе смотрел на
меня - агентурные данные были безупречны. Грек был один - Влас не соврал и в
этом, никаких сомнительных топ-моделей с
безмозглыми головками насекомых, которые так и подмывает наколоть на булавку.
Только два унылых шкафа-телохранителя,
севших в почтительном, но чутком отдалении.
Я исподтишка рассматривала Грека, как рассматривают обреченное животное на
кенийском сафари, перед тем как
пристрелить его и содрать шкуру для паркета в гостиной. Иллюзия свободы лишь
подчеркивала неотвратимость развязки.
- Сидит, бедняжка, - расчувствовался Влас, - и думает, что Бога за бороду
схватил. У него небось деловые встречи на год
вперед расписаны, как концерты у Ростроповича. А тут мы с нашими коррективами.
Нет, я теперь Сирина понимаю...
Я молчала. Я продолжала рассматривать Грека. В жизни он оказался гораздо
интереснее, чем на фотографиях. Ему было
пятьдесят или около того, и в его лице возраст казался соблазнительной деталью,
куда более конкретной, чем цвет глаз. Я еще
не видела пожилых мужчин, которые так красиво, так легко, так наплевательски
старели. Нужно быть выше жизни и выше
страстей, чтобы так стареть. Рой официантов во главе с толстым метрдотелем (и
почему только все метрдотели страдают
избыточным весом?) вился вокруг, но он мало обращал на это внимания. Гораздо
больше его занимала музыка, слишком
хорошая, чтобы быть навязчивой. "Должно быть, он воспримет свою смерть спокойно,
как еще одну деловую встречу", -
подумала я. И стала ждать.
Через полчаса Влас поднялся.
- Я отолью, - сказал он с легкой тревогой в голосе.
Нюх у него был действительно звериный. - Осторожней, Ева! Будь паинькой, я
не задержусь.
У меня было две минуты.
Как только Влас скрылся между столиками, я поднялась и направилась к Греку.
Я шла ва-банк, эта хитрая, хорошо
натасканная бестия могла запросто задержаться в тени других столиков у входа и
проследить за мной (во всяком случае, я
поступила бы именно так), но другого выхода у меня не было. Конечно, у меня
заготовлены сомнительные ходы к
отступлению, эту стратегию я продумала еще дома, закрывшись на хлипкий крючок в
туалете; сейчас они не казались мне
безусловными, но отступать было поздно, вперед и с песней, пусть все твои убитые
ангелы-хранители поддержат тебя. В
лифчике лежал довольно примитивный план чердака; я тоже нарисовала его в туалете
- чертеж получился неровным, он
повторил рельеф моих трясущихся от страха коленей и был исполнен на носовом
платке, дань первому курсу и шпаргалкам по
философии. Теперь же вопрос борьбы материализма и идеализма сводился к одному -
поверит ли мне Грек, - и здесь я
выступала идеалисткой, я хотела сохранить себе жизнь за счет жизни другого
человека.
Невинный джаз располагал к таким же невинным, лишенным страсти танцам;
почему бы мне не пригласить Грека - во
всяком случае, это выглядело бы вполне естественно. Нужно только проскочить
между Сциллой и Харибдой его цепных псовтелохранителей.
- Разрешите, - твердо сказала я Греку, опустив вопрос и оставив только
невинное прихотливое утверждение, больше похожее
на каприз дорогой проститутки.
- Я не танцую, девочка, - сказал Грек, но все-таки властно и успокаивающе
махнул рукой своим телохранителям, упреждая
их боевую стойку: ничего страшного, дамочка подвыпила и жаждет продолжения
банкета.
- Я тоже не танцую, Игорь Викторович, - шепнула я, - во всяком случае, у
меня получится не лучше, чем у ваших
доберманов, запамятовала их клички... Но это займет полторы минуты, не больше.
Мне нужно сообщить вам что-то важное,
касающееся вашей безопасности.
Он поднялся, явно заинтригованный, аккуратно поддержал меня за локоть,
галантный стареющий сукин сын.
Пока мы шли к маленькой площадке перед эстрадой, я сказала:
- Вас должны убить. В понедельник, в восемь одиннадцать, между стоянкой и
дверями офиса, там у вас премиленькое
деревце. Винтовка с оптическим прицелом, снайпера вы увидите чуть позже за моим
столиком. План, где он будет находиться,
у меня в лифчике. Ну, смелее кладите руку мне на грудь, времени на преамбулы
нет!
Грек деловито и осторожно приобнял меня и почти незаметно вытащил платок.
Он не задавал вопросов, он сразу поверил
мне - я поняла это по тому, как не изменилось его лицо. Оно осталось
непроницаемым, даже глаза, цвет которых нельзя было
определить за давностью лет, ничего не выражали.
- На вас ведь уже покушались, - я продолжала демонстрировать свою
осведомленность, - надеюсь, что и эта попытка будет
такой же успешной, как и предыдущая. И не стоит сразу открывать ураганный огонь
по обидчикам. Я тоже буду там.
- Хорошо, - сказал он бесцветным низким голосом.
- Вы тоже хорошо танцуете, - отпустила комплимент я, понятия не имея, что
значит "хорошо танцевать", возможно, это и
есть танцы с волками, - и спасибо за регтайм. Проводите даму к столику.
Он проводил меня и даже умудрился поцеловать руку - я так и не поняла, к
чему относился этот поцелуй: к моему
добровольному признанию или к финалу джазовой композиции.
Я села за столик. Грек тоже угнездился за своим, подозвал Официанта и чтото
сказал ему.
И почти тотчас же появился Влас.
Он плюхнулся на место рядом со мной.
- Не скучала? - спросил он, никакого подтекста в голосе, святая простота.
- Напротив, очень содержательно провела время, - уклончиво ответила я. Если
Влас следил за мной, то наш короткий танец
можно будет объяснить профессиональным интересом орнитолога к еще не пойманной,
но уже окольцованной птице. Но я
надеялась, что он не следил, мы и так достаточно проверили друг друга. И всетаки
предательский пот выполз из своих нор и
теперь нежился на моих висках. Я подперла голову ладонью и призывно взглянула на
Власа.
- Что-нибудь заказать? - откликнулся он.
- Пожалуй, не стоит.
- Что, нравится жертва?
- Милый старичок.
- Ну, до старости дожить мы ему не дадим. - Влас явно выпендривался.
- Слушай, а в ранней юности ты не прыгал с моста ради какой-нибудь девицы?
- спросила его я.
- Похоже, что прыгал?
- Похоже, - улыбнулась я. Пот высыхал сам собой, призрак секундного страха
забился в меланхоличные саксофоны
музыкантов. - Уж больно любишь пыль в глаза пускать.
- Некоторые вещи нуждаются в ретуши, - сказал Влас, - так что это издержки
профессии. Слушай, детка, здесь есть
симпатичные уголки. И народу никого. Может, бросим этого старпера и пойдем
займемся более приятным делом?
- Не валяй дурака, ты на работе.
- Это не работа, это какие-то сверхурочные получаются. А за сверхурочные
нужно платить в двойном размере.
- Да оставь ты эту дурацкую терминологию фотоателье. Нельзя же так мелко
плавать!
- Знаешь, когда ты меня обольщала, ты была сговорчивей.
- Обольщала? Ну, это тоже издержки профессии, как ты любишь говорить.
- Вот как! Значит, имитировать оргазм - это профессия?
- Ну, скажем так: это основное место работы большинства женщин, - смело
интерпретировала я газетные публикации
сексологов.
- Бедняжки! - покачал головой Влас. - Ну ничего. Сегодня я их так оттрахаю
в твоем лице, что им определенно понравится.
- Вот только без садомазохизма, пожалуйста. Влас взял меня за руку и крепко
сжал: я сморщилась, и губы Власа тотчас же
повторили мою гримасу - на секунду проступил оскал, заставивший меня вспомнить о
беспечном убийце.
- Черт возьми, все время забываю, что ты - не простая шлюха, - ласково
сказал он, - далеко не простая. Ты ведь не такая
простая, как мне хотелось бы...
Кажется, я чересчур зарвалась с этим своим менторским тоном. Интуиция
подсказывала мне, что сейчас именно Влас
должен быть хозяином положения, не следует дразнить его, не следует подчинять
себе, иначе восстание рабов мне обеспечено.
Он может стать очень опасным, прежде чем сам поймет это.
- Где ты живешь в Москве? - Я сменила тему.
- А-а, - стыдливо сказал Влас, - на Текстильщиках. Дерьмо район, но там у
Сирина вполне законопослушная жилплощадь.
Он даже квартплату вовремя платил, очень раздражался, когда пени шли.
- Ну надо же! Ладно, можем идти, - решила я свернуть мероприятие.
- Что, уже насмотрелась? - Он имел в виду Грека.
- Вполне. - Я осторожно скосила глаза на объект нашего покушения. Грек был
молодцом, вел себя смирно, исправно слушал
свой монотонный джаз; он был так спокоен, что мне на секунду показалось - уж не
воспринял ли он мое предупреждение как
мимолетный послеобеденный сон? Может быть, я была недостаточно убедительной,
эдакая девочка в вечернем платье, которой
достался фант "напугай бизнесмена!".
Но уже ничего нельзя было исправить.
Когда мы покинули ресторан, нас никто не проводил даже взглядом. Ленивые
сфинксы-телохранители остались на местах.
На стоянке перед "Паризианой" Влас задержал меня - он с любопытством
рассматривал спортивный "Феррари".
- Ничего машинка, а? - обратился он ко мне за поддержкой. - Интересно,
сколько волчар нужно отстрелить, чтобы заработать
на такой же?..
...Мой нежный сумасшедший стал раздевать меня уже в лифте, со входной
дверью он справился так же быстро, как и с
крючками на платье, - и взял меня тут же, в прихожей, на стертом паркете:
возможно, это и казалось ему верхом страсти.
- По-моему, я в тебе серьезно увяз, - вполне искренне сказал Влас, лежа без
движения рядом со мной.
- Тогда прикрой меня, - переводя дыхание, ответила я, - холодно... Что за
безумие заниматься любовью на плохо вымытом
полу... И посмотри, что ты сделал с моим вечерним платьем! Ты же его порвал!
- Ничего, с гонорара куплю тебе новое, - успокоил Влас, - будем считать,
что это мой свадебный подарок. Так что не будь
меркантильной стервой.
- Ты делаешь мне предложение?
- Если хочешь, наш брак может быть фиктивным.
- Тогда отнеси меня в комнату, и я уж точно поверю в то, что ты в меня
влюбился...
Он поднял меня на руки и отнес в комнату, на диван - в этом не было ничего
надуманного, сплошная романтика, мягкие
фильтры эротической подделки после двенадцати ночи.
...Я лежала на диване, забросив руки за голову: ни дать ни взять Даная в
ожидании золотого дождя, театральная грымза в
ожидании Годо; Влас, смешавшись с массовкой, расположился на заднем плане. Он
потягивал дешевое вино из горлышка и
пристально рассматривал меня.
- О чем ты думаешь? - наконец лениво спросил Влас.
- О понедельнике, - соврала я, - о вечере понедельника. Когда все будет
кончено. Труп на асфальте, а то и два, в лучшем
случае, - и адью, Питер!
- Не очень-то тебе нравится этот заштатный городишко.
- Не очень, это верно. Юг Италии привлекает меня куда больше. - Я снова
поманила Власа Шенгенской зоной и отсутствием
границ, где рукой подать до всех столиц мира; сунула кусок сомнительного сыра в
наспех сколоченную мышеловку, наивная.
- Всегда поражался женской логике, - пропел Влас, - ну как такое может
быть: она приманивает тебя югом Италии, а сама
собирается свалить в Швецию на белом пароходе.
Он вытащил из-за спины мой билет на паром и помахал им в воздухе. Милое
дело, мой герой-любовник оказался мелким
карманником, старательной ищейкой.
- Тебе бы не людишек отстреливать, а мелочь тырить по бабским ридикюлям, -
резюмировала я. Впрочем, если бы билета не
было - его стоило бы выдумать, сейчас мои позиции неожиданно укрепились, я
поняла это почти сразу: отложенная (ради него,
иначе и интерпретировать нельзя!) поездка в богоспасаемую Швецию - аргумент
неоспоримый. Пока я в очередной раз
пыталась поставить себя на место Власа, он углубился в изучение билета.
- Надо же, каюта "люкс" - и все после трудов праведных. Кучеряво живешь!
Живность замочила - и на отдых в фиорды.
Чую, ты еще преподнесешь мне пару-тройку сюрпризов.
- Не сомневайся. А на будущее учти - рыться в чужих вещах не есть хорошо.
- Ну, ты тоже не ангел. Сама перетряхнула всю нашу квартирку и кокнула
пожилого человека. Заметь, из его же пушки. Так
что мы квиты.
- А как же полное доверие?
- Кто здесь говорит о доверии?
- Я сплю с тобой, я наплевала на Швецию, разве этого не достаточно?
- Как раз этого недостаточно. Как можно доверять женщине, с которой спишь?
- Звучит божественно. У тебя, я смотрю, целая теория!
- Именно теория. Я ее непременно разовью.
- Ну, мы друг друга стоим. - Паром ушел двадцать минут назад, и среди его
пассажиров не было ни Алены, ни меня, каюту
"люкс" по зрелом размышлении займет прыщавая стеснительная родственница старшего
помощника, которую потрахивают
исподтишка свободные от вахты механики...
- Я-то уж наверняка стою целого парома. На который ты, кстати, уже
опоздала. - Влас был рядом с кроватью.
- Я не опоздала. Я не поехала.
- Тогда я сгоняю за пойлом, чтобы отметить это радостное событие. - Он взял
меня за подбородок жесткими, как клещи,
пальцами. - Очень хочется тебе поверить. Пока ты не давала мне повода думать
иначе. Так что не разочаровывай меня, детка. И
мы действительно уедем.
Челюсть заныла от его хватки, она почти сдалась, она готова была хрустнуть
и сломаться, чертовы натренированные руки,
теперь я не сомневалась, что именно они выкинули Веньку из окна: "Счастливого
полета, детка, и не разочаровывай меня,
умри с миром!"
- Интересно, мы еще долго будем следить друг за другом? - высвобождаясь от
обручального кольца его пальцев, спросила я,
свободная, испуганная женщина.
- Пока не расстанемся. Или не пришьем друг друга. У нас ведь это всегда
здорово получается. Тебе нравится такая
перспектива?
- Звучит заманчиво. Скажи, Влас, ведь это ты выкинул девчонку из окна?
- Я, не сомневайся. Со мной проходят не все шутки.
- В чем ты хочешь меня уличить? Я же раскрыла карты...
- Туза-то в рукаве припрятала, я чую, чую, что что-то здесь не так... Но до
истины еще доберусь, можешь не сомневаться.
- Желаю удачи, Поцеловав меня, Влас ушел.
"Ты права, ты права, - шептала я себе, - только так и нужно, собаке собачья
смерть". Хотя больше всего Влас походил на
жизнерадостного щенка ирландского сеттера, который время от времени вспоминает,
что ему нужно быть сентиментальножестоким...
Я отправилась к сумке с оружием, глупо не подстраховаться, когда
имеешь дело с таким типом, его утомленный
убийствами мозг уже давно водит шашни с безумием. Это было похоже на чужой сон,
Сальвадор Дали подошел бы для этого
вполне. И его слоны с ногами насекомых в центре полотна - чем не вариация на
тему, - если прибавить сюда еще и хоботок
снайперской винтовки, похожий на жало.
...Так и есть! Черт, черт, черт... Влас выпотрошил все обоймы, мне только
оставалось разразиться причитаниями перед
бесполезной грудой металла. Но по-настоящему испугаться и пожалеть о прошедшем,
сгинувшем лете, где все были живы, я не
успела: Влас вернулся.
Он принес водки для себя и вина для дамы, это соответствовало его кодексу -
дешевый шик самоуверенного ирландского
сеттера. И нашел меня на кровати - все в той же невинной позе: голые руки,
заброшенные за голову.
- Ну! За белый пароход! Поверить не могу, что ты осталась из-за меня... , -
Из-за себя, - первый раз я сказала ему правду.
- Один черт. А Швеция, должно быть, хорошая страна. Не продешевила, а?..
Ладно, за Стокгольм и Карлсона на крыше! -
провозгласил Влас, залпом выпил водку, занюхал моей ладонью и подмигнул. - А
ведь мы тоже Карлсоны на крышах, ты как
думаешь? Присели на чердак, курок спустили, и головка с плеч, как тыква... Вот
где сказочка!
- Только не напивайся, - попросила я, рассеянно поглаживая его волосы.
Но он напился. Я видела, как он хмелел: жесткие черты его лица постепенно
расплывались, одно лицо таило в себе другое,
целую анфиладу лиц с потайными уголками и дверцами, прекрасное место для
цареубийства...
- Слушай! - Влас близко придвинулся ко мне. - А может, пошлем на хрен эту
скучную заграничную жизнь и останемся?
Мне ведь только тебя не хватало, а теперь штат укомплектован. Будем постреливать
в свое удовольствие, а потом предаваться
прелестям секса, чем не жизнь?
- Да ты парень не промах!
- Ну еще бы, вечный двоечник. Меня ведь все долбали кому не лень: ни хрена,
мол, не делаешь, а если и делаешь, то в
последнюю минуту... Ну, я и нашел себе работенку, где ценится только то, что ты
сделал в последние пять минут.
Я молчала.
- Соглашайся, Ева, - искушал Влас, - это ведь не худший вариант. Ну
представь себе, ну будет у нас какой-нибудь вшивый
домишко, будем сидеть на жопе ровно в кресле-качалке, какаду заведем, шляпы
соломенные... Привыкнем друг к другу, чего
доброго, возбуждаться будем только от порнокассет и то по воскресеньям перед
Пасхой... Ты начнешь надевать на ночь
рубашку с рюшами, я пижаму в полоску, радости мало... А так - сплошное кочевье,
мы есть, и нас нет, только и остается, что
похлопать крыльями где-то под крышей. Я и Сирина ненавидел за эти его уплаченные
квитанции за газ и свет, с ума сойти или
повеситься на подтяжках.
Он лег рядом со мной и прижался головой к моей голой податливой груди.
- Не сходи с ума, Влас, - прошептала я его макушке, - ты же понимаешь, что
вечно так продолжаться не может.
- Это ты зря. Как раз вечность у нас и впереди. Пускай потом Боженька
разомнет глину и вылепит нас заново. А так - что
есть, то есть. Этого у нас никто не отнимет.
- Ну, статистику ты знаешь, не дурак. Рано или поздно...
- Пристрелят - и слава Богу. Зато пожили всласть и всякой твари с собой на
тот свет прихватили за компанию... Пей, детка!
Он все-таки напоил меня. Напоил только потому, что мне самой хотелось
напиться; я не знала, что делать с Власом, хотя он
был ясен мне, как никто. Он мог только заниматься любовью и убивать, иногда с
похмелья под-, меняя одно другим. А может
быть, это и было одним и тем же, во всяком случае, об этом шептало терпкое вино,
оно было в сговоре с безумными идеями
Власа. Ну и черт с тобой, ты сам выбрал, на какой свет лететь, потряхивая
перепончатыми крыльями, как нетопырь...
...Я проснулась среди ночи, мне действительно снились летучие мыши с лицом
Власа, они по-домашнему скалили острые
зубы; они хотели моей крови и никак не могли добраться до кожи, они не знали,
какая кожа - настоящая, я и сама не знала... Но
проснулась оттого, что Влас неистово тряс меня за плечо.
- Ну-ка продирай глаза, сука! - Голос выдавал его, мертвецки пьяный голос,
хотя бледное лицо было пугающе трезвым. От
пергаментных ресниц (Боже мой, какие у него длинные ресницы, надо же!) шел
шорох, он-то и проник в мой сон. - Продирай,
продирай, поговорим!
То, что я увидела перед собой, мгновенно выветрило из головы остатки хмеля:
мою переносицу в упор рассматривал
пистолет, зажатый в руке Власа. Это не было ни кокетством, ни робким признанием
в любви с первого взгляда. Он готов был
повести меня к алтарю и совершить жертвоприношение. Я и представить себе не
могла, что пистолетное дуло может быть
таким убедительным.
- А теперь - по-быстрому, детка: что ты напела в уши Греку?! Я очень хочу
услышать ваш разговор в лицах, перед тем как
пристрелить тебя.
Вот и все. Я не отрываясь смотрела в иллюминатор вороненой стали - за ним
была чисто вымытая палуба "Анны
Карениной", по ней шастали дети, которым было наплевать на морскую болезнь; под
ней занимались любовью случайные
попутчики, которым было наплевать на презервативы, а в ухоженном ресторане
подрагивали лепестки искусственных цветов -
а ты ведь могла выбрать этот мир, Ева, могла, могла. Могла, но не захотела, вот
и получай то, что тебе причитается... Паром
уплыл без тебя, оставляя в свинцовых волнах след газовых шарфов - почти таких
же, как на репродукциях импрессионистов,
которыми так любят украшать коробки шоколадных конфет. А мне остается только
смотреть в глаза этой дурацкой
пятнадцатизарядной "беретте", кажется, так отрекомендовал Влас свою смертельную
игрушку. И сонного радиста в твоем
распоряжении нет, и некому отправить в эфир "спасите наши души"...
- Или ты откроешь наконец свою прелестную пасть, или я снесу тебе башку, -
ласково сказал Влас, - с такого расстояния у
меня получится, не сомневайся.
Я не сомневалась. Он вполне может это сделать: желание любви и желание
смерти всегда спонтанны. Я не сомневалась, но
попыталась укрыться за оградой своего собственного насмешливого голоса:
- Убери пушку и ляг проспись. Не хватало нам бытовухи.
Влас заскрежетал зубами - ему явно не нравился мой бесстрашный
покровительнный тон, должно быть, торгашка-мать
перекормила его подобными интонациями в несчастном детстве.
- Ну! - Влас потряс рукой для убедительности, и я увидела, что "беретта"
является самым естественным продолжением его
вспотевшей от хмеля и напряжения ладони. - Будем колоться или глазки строить?
- Не возьму в толк, что ты хочешь от меня услышать?
- Все то, что ты отсемафорила старому хрычу. Продолжения не последовало -
Влас отделался общей фразой, у него не было
свидетелей обвинения. Если бы он видел наш короткий страстный танец, то сказал
бы мне об этом. Но он не сказал, хотя это
было бы единственным весомым аргументом.
- Заметь, я все еще жду, - подбодрил меня Влас.
- Ждешь, что я расскажу тебе о голубиной почте? Мы с тобой все время были
вместе.
- Если не считать того, что я периодически шлялся в сортир.
- Это тебя извиняет. Думаю, Иисус Христос тоже этим не брезговал. Так что
ты в хорошей компании.
- Не заговаривай мне зубы! Тебе зачем-то понадобилось поглазеть на него.
Зачем? - строил свои безнадежно запоздалые
версии Влас. - Может, ты что-то хотела сказать ему... Может, и сказала-. Решила
меня подставить!
- Какой смысл? - Я решила держаться до последнего: если он действительно
хочет избавиться от меня, то избавится при
любых обстоятельствах, для суда Линча даже не потребуется высоких ковбойских
сапог.
- А вот ты мне и скажешь, какой смысл! Может, решила не заморачиваться,
сдать меня, а потом денежки стрясти с этой
падлы. У тебя же на роже написано, что ты любительница прикорнуть сразу на двух
стульях!
Браво, Влас! Если ты попал и не в яблочко, то восьмерку выбил точно...
- Мелко плаваешь, друг мой Влас. И не нужно трясти этой игрушкой перед
несчастной женщиной. У тебя есть инструмент
поубедительнее. Если бы я хотела избавиться от тебя, то ты пошел бы в одном
комплекте с покойным Сирином. Есть
возражения?
Возражений не было.
Влас тяжело дышал, но крыть ему было нечем. Его лицо еще нависало надо
мной, напряженное и мокрое, как перед
оргазмом. Я осторожно прикрыла глаза и зевнула - скорее от с трудом скрываемого
страха; ширма тяжелых век заслонила от
меня пистолет, иллюзия безопасности, излюбленный прием детства - стоит тебе
закрыть глаза, и все бяки-закаляки проходят
сами собой. Но сейчас они не проходили - я кожей чувствовала, что стоит мне
пошевелиться, не то сказать, не так вздохнуть - и
он спустит курок, пробьет китайский шелк, безнадежно испортит безделушку моей
жизни.
"Ничего не говори - может быть, он пытается взять реванш за ту самую
минуту, когда валялся в одной штанине у меня в
ногах и корчился от нацеленного на него пистолета". Проникнуть в карстовые
пещеры его сознания я не могла, я не была для
этого достаточно экипирована, даже теплыми носками не запаслась... Из темного
лабиринта, куда хотел погрузить меня Влас,
было только два выхода: один - тот самый покровительственный насмешливый тон,
возможности которого я уже исчерпала. И
второй, подчеркнутый жирной меловой стрелой: Влас жаждал зеркального отражения
своего собственного недавнего страха,
Влас не забыл его остроту и хотел напомнить о нем и мне. Так что самое время
испугаться.
Я так и сделала. Я уперлась кулаками в его плечи и тихо попросила:
- Пожалуйста... Ну пожалуйста...
- Что, страшноватенько? - Он был вполне удовлетворен, но холод пистолета,
приблизившись вплотную, обжег мне
переносицу. - Очко-то играет? Не слышу, детка!
- Да. - Вот теперь мне действительно стало страшно. Нужно быть законченной
идиоткой, чтобы пуститься во все тяжкие с
этим веселым убийцей и попытаться навязать ему свои правила. - Да, да, да...
- То-то. Так что в следующий раз будь с дядей Власом повежливее и не строй
из себя хренова суперагента. - Он, смеясь,
отвел пистолет, он передумал стрелять в фанерную дамочку из тира, он наконец-то
ощутил себя хозяином положения. А
ощутив, сразу же обмяк, как плюшевая игрушка, отхлебнул водки из стоящей у
изголовья бутылки и радостно засопел.
Я не знала, сколько мы пролежали вот так - я, Влас и пистолет. А когда он
заснул, я вынула из его пальцев "беретту": черт
возьми, он даже поленился вставить обойму, а может, спьяну забыл, куда ее сунул,
- во всяком случае, толку от нее было не
больше, чем от газовой зажигалки, но акция устрашения удалась на славу.
Чувствуя себя измочаленной, изнасилованной страхом, я на подгибающихся
ногах выползла на кухню, прислонилась лбом к
холодной батарее и зарыдала. Я явно не рассчитала своих сил для этого
доморощенного родео, в конце концов, я же не птичка
тари, которая одна может безнаказанно копаться в зубах у аллигатора.
"Хреново, да? - участливо спросил Иван. - А я предупреждал, не будь
самонадеянной дурой, ты же не Чарльз Бронсон".
"И даже не Сталлоне, - поддержал его Нимотси. - Никто от тебя таких жертв
не требовал. Это не по тебе. Так что езжай в
провинцию и выращивай павлинов".
"Да, да, да, - твердила я себе, - я не гожусь. Теперь я могу быть кем
угодно - высокооплачиваемой любовницей,
низкооплачиваемой гувернанткой, вот только орудием возмездия я не буду никогда,
не по Сеньке шапка, вы правы, вы правы,
как всегда".
"Еще бы не правы, - утешила Венька. - Каждый за себя, только Бог за всех".
Я вернулась в комнату и, наплевав на спящего Власа, стала судорожно
собирать свои вещи. Ну его к черту, помутнение
закончилось, можно только сожалеть о бездарно проигранном билете на паром, но
есть еще и другие возможности. Ты
действительно не годишься, признай это и удались в другую жизнь без пафоса, как
в монастырь, - там-то ты и найдешь
успокоение...
...Дверь оказалась запертой изнутри - Влас позаботился и об этом, он
страховался, как опытный альпинист, - взял и закрыл
меня в клетке, как беременную лисицу.
Все пути к отступлению были отрезаны, и я не стала искать ключей. Я просто
вернулась в комнату, сняла ботинки, как после
долгого пути; все верно, это не Влас запер тебя, ты сама набросила засов в
одиночной камере своих обязательств.
Оставаться одной было так невыносимо, что я стала расталкивать Власа -
дохлый номер, он беспробудно спал. И тут меня
пронзила острая, как игла, мысль: ты не одна, ты никогда не будешь одна, пока
существуют зеркала. Волоча за собой
полуснятые ботинки, я отправилась в ванную, к дешевенькому, наспех
приколоченному осколку зеркала.
Из него на меня смотрела Ева. Та самая, которая приняла решение мстить. Она
решительно сдвинула брови, а потом
подмигнула - нужно следовать за обстоятельствами. Послезавтра... Да нет, уже
завтра все решится. И ты должна пройти этот
путь до самого конца, ничего не поделаешь, билет действителен только в одну
сторону. Остановки запрещены.
Я прижалась лбом к холодному утешительному лбу Евы - все в порядке, неси
свой крест и веруй.
...Влас спал, раскинув руки, - и мне пришло в голову, что точно так же
разбрасывают руки и его жертвы, мертвые после
нескольких удачных выстрелов. Сейчас, когда его сонное дыхание стало совсем
незаметным, он напомнил мне Ивана, и
Веньку, и Нимотси - убийцы всегда похожи на убитых ими, они шляются, как
мародеры, и забирают самое лучшее...
Я допила водку и легла рядом с Власом.
И проснулась в воскресенье. В будничном воскресенье семьи палача. Влас
встретил меня улыбкой, более похожей на
гримасу от головной боли, - он объяснил это похмельным синдромом. О ночной сцене
не было сказано ни слова? но
чувствовалось, что роли расписаны Власом на несколько серий вперед: разудалый
мафиози и его бессловесная набожная
католичка-жена. Вместе мы сходили за кефиром, по которому тосковала его душа, и
за новой губной помадой, по которой
почему-то тосковала моя. Совместные покупки придали нашему альянсу иллюзию
постоянства, это была почти идиллия.
Вошедший в роль тирана-мужа Влас настоял, чтобы мы купили туалетную воду, запах
которой приводил его в восторг: "Теперь
духи для тебя, детка, буду выбирать я сам, не возражаешь?"
Я не возражала.
К тому же я не имела ничего против любви, которой он решил забить остаток
вечера, после того как оружие было
приготовлено и заботливо уложено в отведенные гнезда. Судя по всему,
альтернативы сексу не было - чужая квартирка
оказалась предусмотрительно лишенной не только видео, но и завалящего
телевизора. Так что Тарантино ничего не оставалось,
как пощипывать сено в стойле, а я была под рукой.
Вдохновленный этим, между вторым и третьим актами Влас решил изменить
своему Квентину с челюстью продавца
мороженого: он вспомнил "Прирожденных убийц" Стоуна и сказал мне, что этот сюжет
нравится ему больше - отстрелить кого
ни попадя, а потом отправиться на покой и даже завести детей. "Как ты относишься
к писающим младенцам, детка?"
"В виде фонтанов?" - спросила я.
"В виде наших с тобой общих детей". - Его явно тянуло к домашним шлепанцам
- слабость, простительная для кануна
убийства.
Я так и не смогла ответить ничего вразумительного, и Влас, отвалившись от
меня, мгновенно заснул - тема закрылась сама
собой.
А я пролежала остаток ночи с открытыми глазами. А перед самым рассветом
меня вдруг обожгло: а что, если Грек решит
обратиться к властям? Эта мысль даже не приходила в самоуверенную головку Евы,
поделом! Грек не производил впечатления
человека, находящегося не в ладах с законом, я ведь даже не знала толком, чем он
занимается. А что, если он законопослушный
гражданин, почетный член Академии бизнеса и в прошлом году ему всучили мантию
Оксфордского университета? В таком
случае он наверняка связался с местным РУОПом или как там называются подобные
организации?..
Как можно было этого не просчитать - ошибка, непростительная даже для
изготовителей рекламы прокладок, которые
решили заняться большим кино. Как можно было вообще не сказать об этом самому
Греку - никаких правоохранительных
органов. Но ты не сказала, мямлила что-то под джазовый аккомпанемент, а главного
не сказала. А теперь вполне может быть,
что вместо его волкодавов-телохранителей нас будут поджидать одомашненные птички
из РУОПа. И твоя эпопея закончится,
так и не успев начаться...
- И слава Богу, - вслух сказала я, успокаивая себя. - Может, это и к
лучшему. Стоило только тебе начать действовать по
своему усмотрению - сразу появились жертвы. И если я стану последней в списке -
слава Богу, слава Богу...
Странно, но такой вывод успокоил меня окончательно.
Даже Влас подивился моему спокойствию, когда мы тряслись в полусонном
утреннем трамвае, смешавшись с живописной
массовкой питерских грибников и ягодников:
- Да ты просто какой-то Дима Якубовский в Крестах! Никаких эмоций, кроме
положительных. Как будто мы на рыбалку
едем.
- А мы и едем, - резонно заметила я, - надеюсь, что рыбке повезет меньше,
чем рыбакам.
- Я тоже на это надеюсь.
...На чердаке мы оказались за десять минут до приезда Грека. Раньше
появляться там не было смысла - лишний риск, как
объяснил Влас, это тебе не мелких сошек в подъездах мочить. Он оборудовал
позицию с тщательностью призывника срочной
службы. И явно волновался - бравада последних двух дней покинула его, как
неверная жена, это было видно невооруженным
глазом. Если бы сейчас я предложила ему уйти - он с радостью ухватился бы за это
предложение.
Но я не предложила.
Он в последний раз поцеловал меня помертвевшими от близкого ожидания губами
- трогательное единение ловцов
жемчуга, отправляющихся в глубины.
- Он будет через четыре минуты. - Влас посмотрел на часы. - С Богом.
- Ты бы еще перекрестился перед таким богоугодным делом, - насмешливо
сказала я ему.
- Не обучен. Атеист.
Крыши города влажно блестели, как спины морских котиков на лежбище; Питер
действительно был красив, я даже
пожалела, что не успела полюбить его, а теперь вряд ли представится такой
случай... Грязь человеческих страстей, скрытая
коробками домов, иссеченная рубцами улиц, не была отсюда видна; теперь я
понимала Бога - с высоты все кажется благостным
и не требующим ежеминутного вмешательства...
- О, жертва в зоне видимости! Приготовься, - провозгласил Влас, подбадривая
голосом скорее не меня, а самого себя.
Сжав в руке пистолет, я аккуратно впилась в слуховое окно и увидела
"Мерседес" Грека - как ни в чем не бывало он
подкатил к стоянке. И на секунду меня захлестнула слезливая детская обида:
неужели он не поверил мне, неужели не захотел
считаться с предупреждением, даже таким торопливым. Ну что ж, тем хуже...
Дверца "Мерседеса" открылась, из него вышел человек - Влас поймал его в
оптический прицел.
- Что за фигня, это же не Грек! - прошептал он, и тотчас пыльный чердачный
воздух заколебался - возникли тени, они
выросли за нашими спинами. Это тот самый рапид, который я так презирала во всех
средненьких совдеповских мелодрамках,
скучая в гордом одиночестве на последнем ряду. Только теперь я поняла, что рапид
- это достаточно точная имитация
длительности. Между двумя ударами моего почти остановившегося сердца эти ребятки
с одинаковыми сосредоточенными
лицами скрутили Власа, не дав ему опомниться. Кто-то, из особо преданных, даже
двинул ему по зубам, исподтишка, как в
детской драке, - и лицо Власа, которое столько раз победно зависало надо мной,
вдруг расцвело кровью. Кровь казалась
бутафорской, необычайно яркой, почти не правдоподобной. Я с ужасом, не
отрываясь, смотрела на своего любовника - а ведь
он был моим любовником - и даже чувствовала к нему глухую жалость. Эта жалость
покалывала мое лицо, как первые
заморозки. Влас мгновенно обмяк в чужих железных объятиях; сейчас он казался мне
мальчиком, застигнутым родителями за
занятием онанизмом в ванной: наказание было неотвратимым, сейчас получишь, что
заслужил! Ему легко выкрутили руки,
наподдав под дых для острастки.
Нет, это были не руоповцы, никакой помпы, никакой служебной видеосъемки,
никаких понятых, никаких ленивых
милицейских околышей, этих вечных спутников людей в штатском, которые усердно
подчищают поле боя...
Не успевшего ничего сообразить Власа вынесли, выволокли из чердака - он не
сопротивлялся; я даже подозревала, что он
вполне мог спустить в штаны от этого равнодушного, почти механического обращения
с ним.
Эти люди исчезли так же внезапно, как и появились, казалось, что Власа
просто смыло волной, осталась лишь снайперская
винтовка. И только теперь я поняла, что приговор уже вынесен, без всякого суда -
и этот приговор вынесла я сама, даже не
удосужившись напялить на себя белый судейский парик.
Я сама вынесла этот приговор.
На чердаке остался только один из бравых парней - он быстро и вполне
профессионально разобрал винтовку, уложил ее в
"дипломат" и только тогда обернулся ко мне: я увидела ничего не выражающее лицо
телохранителя-профессионала.
"Интересно, есть ли у него жена, - тупо подумала я, - женщин должны
вдохновлять такие лица - и на верность, и на
измену..."
- Вас ждут, - глухо сказал мне телохранитель. Поднялся и вышел, унося с
собой "дипломат". Он даже не забрал у меня
"беретту", которая бесполезно болталась в пальцах.
Да, да, ждут...
Мне будет жаль только одного - этот город в проеме слухового окна,
безмятежный и чисто вымытый неверными небесами...
Я потеряла счет времени - к конторе Грека постоянно подъезжали иномарки, из
них выпрыгивали узкие, казавшиеся
вырезанными из плотного картона, девочки-секретарши, любовницы начальников
отделов и специалистов по маркетингу.
А я уже не была ничьей любовницей, я чувствовала себя пустой, как смятая
банка из-под пива... Никакого торжества,
никакого удовлетворения, только тупая, сжирающая внутренности усталость. Но ты
только сделала то, что должна была
сделать: люди, убившие твоих друзей, мертвы или почти мертвы. Я знала, что
должно произойти с Власом, - медвежий угол на
самом краю карты Ленинградской области, наспех вырытая яма, пуля в затылок.
Конечно, все могло быть по-другому, но суть
не менялась - пуля в затылок, пуля в затылок...
"Смотри-ка, у нашей лебедушки воображение прорезалось, - удивился Иван, - с
такой верой в предполагаемые
обстоятельства нужно заседать в налоговой инспекции".
"Да ладно тебе, - вступился за меня Нимотси, - наша крошка просто исполнила
свой гражданский долг, перехватила
волосатую руку насильника, грабителя, мучителя людей. Варенья и печенья ей, а
лучше - почетную грамоту".
, "Но, даже если ты убьешь еще сто человек, - сказала Венька, моя мудрая
девочка, - ты не сможешь воскресить и одного..."
Да. Я исполнила свой долг. Но никто не воскрес, никто не потянул меня в
раскрытую постель, никто не расписал со мной
пульку, никто не предложил мне контракт на пьесу для норвежцев. И я вдруг
вспомнила о Фарике: это у него была лицензия на
убийство, это у него было право на месть - и это право давала ему безоглядная
страсть, безоглядная сумасшедшая любовь. Я
никогда не испытывала таких страстей, я никогда так не любила, рабская
покорность и слепое подчинение - вот мой удел, ровно
чадящее пламя серых привязанностей, идущих не от силы, а от слабости. Значит, и
сегодняшняя месть была неадекватной,
чужой, нечестной... Влас должен умереть из-за трагедии, которую я так никогда и
не испытала по-настоящему...
Затянутое серыми тучами небо вдруг пронзил заблудившийся солнечный блик -
ив мутном стекле чердачного окна
отразилось лицо Евы. Нет, черт возьми, нет, мое собственное лицо, теперь уже
собственное! Это было страстное лицо, оно
готово было и любить, и мстить за свою несостоявшуюся любовь - с Иваном, с
Нимотси, даже с Аленой... Все могло произойти
- и ничего не произошло. И за это кто-то ответит. Кто-то обязательно ответит...
Я захлопнула створки окна, как закрывают ненужную дискуссию: теперь я точно
знала, что все правильно, что так и должно
быть, что я пойду до конца.
...Когда я спустилась с чердака, по выщербленной временем лестнице, без
всяких околичностей, без всякого страха, без
ненужного петляния, то сразу же увидела припаркованную рядом с подъездом
иномарку. Иномарка посигналила
вспыхнувшими и тут же погасшими фарами - никакого лишнего шума, все предельно
деликатно - ждали именно меня.
Я подняла руку и поболтала ею в воздухе. Улица была чиста - никаких следов
Власа и стреноживших его людей, мавр сделал
свое дело, мавр может уходить...
Из иномарки вышел шофер и радушно распахнул заднюю дверцу.
Я забралась в машину без колебаний, и сразу же оказалась рядом с Греком. Он
чуть подвинулся и повернул голову, чтобы
получше рассмотреть меня, утреннюю киллершу-предательницу.
- Вы голодны? - спросил Грек тихим голосом. Ничего себе фразочка для начала
знакомства.
- В общем, нет, - ответила я и тоже начала бесстрашно рассматривать Грека.
- Как вас зовут?
- Ева, - коротко и ясно, вполне в духе этого делового человека.
- Скажем так, Ева, - резюмировал он. - Меня это устраивает.
- Меня тоже. Скажите, что с ним будет?
Конечно, я имела в виду Власа, и он сразу же понял это.
- А как вы думаете?
- Надеюсь, что так же, как и вы. Иначе не стоило всего этого затевать.
Мой ответ понравился ему и заинтриговал одновременно, я видела это по его
безразличному лицу, чуть больше
безразличному, чем следовало.
- На Очаковскую, Сережа, - сказал водителю Грек. Машина плавно тронулась с
места.
- Это случайно не местная контора ФСБ? - поинтересовалась я у Грека.
- Нет. Свои дела я улаживаю сам. - Вялые складки у рта подобрались, как
хищник перед прыжком; он действительно
улаживал свои дела сам, Влас был лишь досадным эпизодом. "Ты и сама можешь стать
одним из таких эпизодов, если начнешь
зарываться, будь начеку".
- Тогда, если можно, заедем на Васильевский. Мне нужно кое-что отдать вам,
и тема будет закрыта.
Грек властно кивнул шоферу - мы отправились на Васильевский, за всю дорогу
так и не сказав друг другу больше ни слова.
Через двадцать минут я уже стояла посреди маленькой убогой комнаты, моего
временного - слишком временного -
пристанища; раскрытая постель еще хранила вмятины от тела Власа, и потому я
старалась не смотреть на нее. Я быстро собрала
все, что касалось меня: вещи, купленные для обольщения Алены, - мне не хотелось
с ними расставаться, маленькая женская
слабость; те немногие документы, которые у меня были, так и не просмотренная
кассета Нимотси, его записная книжка, моя
записная книжка... Я забрала и то, ради чего приехала: фотографии Грека с
собаками и телохранителями. Мне они не были
больше нужны, но вполне могли выступить в качестве маленького сувенира -
ракушечный грот, глянцевая открытка с видом
Ласточкина Гнезда: привет из солнечного мира заказных убийств.
Грек терпеливо ждал меня.
- Вы рисковали, Ева, - сказал он, когда машина снова покатила по
неухоженным питерским улицам, - вы рисковали, и,
возможно, неоправданно.
В его голосе не слышалось угрозы, скорее это было похоже на многообещающее
начало мимолетных отношений,
интеллектуальный флирт, где все роли расписаны заранее и мне отводятся
резонерские реплики младшего партнера по бизнесу,
от которого избавляются за двадцать минут до титра "конец".
- Возможно, - согласилась я, небрежно передавая Греку пачку фотографий, -
только предупреждаю: я не имею ни
малейшего представления о заказчиках; Так что вольные упражнения на дыбе,
выкручивание суставов и сожжение на костре в
духе старой доброй инквизиции будет малоэффективно.
Грек с плохо скрываемым интересом рассматривал фотографии.
- По-моему, я вполне фотогеничен, - сказал наконец он. - Вы не находите?
- Нахожу. Вам даже не нужно доплачивать женщине, чтобы лечь с ней в
постель, - позволила я себе маленькое хамство
случайной попутчицы.
- Я люблю свою жену, - голос Грека был все таким же тихим. - И не трачу
деньги на любовниц.
- Надеюсь, это взаимно.
- Увы, нет. Это вы фотографировали?
- Нет. Эти снимки делал парень, которого я вам сдала.
- Отличная работа. Из него мог бы получиться прекрасный фотограф. Он
чувствовал объект съемки и неплохо выбирал
ракурс. - Грек говорил о Власе в прошедшем времени. - Действительно отличная
работа. Может быть, чересчур претенциозно,
но характер схвачен. Зачем вы это сделали?
- Поверьте, у меня были веские основания. Достаточно веские.
- Почему я должен вам верить?
- Вы уже поверили один раз. Я сказала, что не умею танцевать, - и не
соврала. Я сказала, что у вас есть шанс возникнуть в
оптическом прицеле винтовки, - и не соврала.
- Элементы абсолютной правды часто делают убедительным и неотразимым любой
лживый орнамент.
- Вы так думаете? - Я не знала, как заставить Грека поверить мне.
- Да. Без несущих конструкций истины здание, построенное на обмане, просто
развалится.
- Вы воспринимаете меня как деталь игры, которая ведется против вас?
- Возможно. - У меня вдруг заложило уши от его тихого инквизиторского
голоса.
- Смысл? Я не стану втираться к вам в доверие, я могу выйти на следующем
перекрестке после светофора и навсегда
исчезнуть из вашей жизни. Я не Троянский конь.
- Вы не Троянский конь. Вы - прекрасная Елена, - позволил себе комплимент
Грек. - Это-то меня и беспокоит. Зачем вы
сдали мне этого фотографа?
- Я же сказала - у меня были веские основания.
- Надеюсь, вы не сводили счеты с неверным любовником...
- Нет. Он действительно был моим любовником.
Недолгое время, но был, - цинично сказала я. Ему нравился мой цинизм, я это
видела. - Но все произошло не из-за этого.
Поверьте, есть более серьезные причины, чем несчастная любовь.
- Разве для женщины могут быть более серьезные причины, чем несчастная
любовь?
Да он философ, скажите пожалуйста!
- У вас слишком сентиментальный взгляд на мир для бизнесмена подобного
уровня.
- Вы разбираетесь в бизнесменах подобного уровня?
- Совершенно не разбираюсь, - искренне сказала я. - Просто девочка, которая
переходит улицу на зеленый свет с дешевым
плейером в рюкзаке в то время, как вы сидите в своей роскошной иномарке и
проклинаете красный.
- Значит, если продолжить вашу аналогию, Ева, - вы та самая парвенюшка с
окраины, которая случайно попала под дорогую
иномарку?
Он мне нравился, сукин сын, он мне определенно нравился!
- Не под иномарку. Под каток. Под обыкновенный асфальтоукладочный каток. Но
осталась жива и теперь требую
сатисфакции.
- В наше время девочкам с дешевым плейером в рюкзаке требовать сатисфакции
опасно. Можно и пулю в затылок
схлопотать.
- Я знаю. Потому и подставляю чужие затылки по мере возможности.
Грек внимательно посмотрел на меня:
- И как только такой хорошенький ротик может произносить такие опереточные
фразы?
- Мне никогда не хватало чувства меры, хотя оперетта и не мой жанр.
- А ваш?
- Вестерн-спагетти, - позволила я себе улыбнуться, - а также черно-белые
подделки, где месть выступает главным
двигателем сюжета.
- Я понял. Чего вы хотите от меня? Ведь вы чего-то хотите, иначе не сделали
бы того, что сделали.
- Он мертв? - спросила я, и ни один мускул не дрогнул у меня на лице, ни
одна ресница не упала на щеку.
Грек быстро набрал номер по сотовому телефону;
- Все в порядке, Саша?..
Выслушав ответ. Грек откинулся на сиденье.
- Уже мертв. Хотите знать, как это произошло?
- Не хочу.
- Надо полагать, это доставило вам моральное удовлетворение.
- Нет. - Я попыталась быть честной, прежде всего с собой, я даже мельком
пожалела несчастного глупого Власа, который
был хорош в финале любовного акта и проявке пленки. - Нет. Но чувство долга
получило свою порцию сырого мяса.
- И надолго ее хватит, этой порции?
- Не знаю. Похоже, я нахожусь в самом начале пути.
- А у вас есть хватка, - вдруг дал слабину Грек. - Хотите поработать на
меня? Я мало кому делаю такие предложения.
Я повернулась к нему всем корпусом - сама невинность, мужественная
секретарша с вытравленными пергидролью
волосами, которая говорит "нет" боссу, залезшему под юбку.
- Если бы я была деталью в плане, то сейчас сказала бы - "да".
- А вы говорите?
- А я говорю - "нет". Мне есть на кого работать.
"Браво! Бис! - зааплодировал Иван. - Торговки чесноком и мочалками на
мелкооптовом рынке будут рыдать и утираться
бретельками от лифчиков".
"А актерский состав мексиканских мыльных опер коллективно примет японское
подданство и сделает себе харакири на
священной горе Фудзияма, - поддержал его Нимотси. - Из зависти. Заметь, только
из зависти!"
Мы приехали на Очаковскую, одну из улиц, обрамляющих Смольный. Этот район
считался элитным и был заселен
внучатыми племянниками и личными шоферами бывших партийных боссов. В
сопровождении водителя Сережи и еще двоих,
выскочивших из подъехавшего джипа, телохранителей мы поднялись на третий этаж
ничем не примечательного сталинского
дома. Телохранители остались скучать за дверью, а Сережа, который - видимо, по
совместительству - был еще и горничной,
барменом и экономкой, принес нам кофе в маленьких дымящихся чашках и коньяк.
От коньяка я отказалась, но кофе выпила с удовольствием.
. - Через сорок минут я должен быть на деловой встрече, - сказал Грек. - Так что
давайте сразу покончим с формальностями.
Итак, вам ничего от меня не нужно.
- Нужно, - честно сказала я. - Мне нужны деньги. По лицу Грека пробежала
едва уловимая брезгливая гримаса.
- Сколько?
- Самый минимум, - я постаралась исправить положение, - самый минимум,
который позволит вам считать меня борцом за
идею, а не меркантильной сукой. Дело в том, что денег у меня нет вообще.
- Ваш покойный друг не оставил вам даже на карманные расходы?
- Гонорар он должен был получить позднее. За удачно выполненное задание, -
мягко напомнила я Греку. - Но заказ остался
неудовлетворенным, как вы можете предположить.
- Сколько? Я молчала.
- Пять тысяч долларов вас устроит?
- Это чересчур. - Я ухватилась за пустую чашку кофе. - Я вполне могу
обойтись и пятой частью суммы. Мне нужно покрыть
транспортные расходы, ну - и суточные на первое время.
Мой ответ понравился Греку и восстановил мою пошатнувшуюся было репутацию.
- Что вы собираетесь делать?
- Мне нужно уехать из Питера. Мне больше нечего здесь делать.
- Хорошо. Все подробности мы обсудим вечером. Перед тем как вы остановите
мою машину и сойдете на следующем
перекрестке, я приглашаю вас в ресторан.
- В тот самый, - сказала я, имея в виду "Паризиану".
- Да, в тот самый. Я постоянен в своих привязанностях. А пока можете
отдохнуть. Сережа останется с вами и покажет, что к
чему. Бояться его не следует. А я заеду за вами к семи.
- Буду ждать вас с нетерпением.
Грек кивнул мне и вышел из комнаты. Спустя некоторое время - должно быть.
Грек давал указания своему вассалу -
хлопнула входная дверь. Теперь можно осмотреться.
В широком низком окне равнодушно отражались дома на противоположной стороне
лысой, лишенной малейшего намека на
деревья улицы. Скучнее не придумаешь, как раз в стиле партийных постановлений. Я
тут же переключилась на комнату - это
было гораздо интереснее и могло бы хоть чуть-чуть объяснить мне Грека. Стену
напротив окна украшала огромная копия
"Садов наслаждений" Босха. Ничего себе, у хозяина довольно пессимистичный взгляд
на мир! Я так и видела автора копии,
бородатого красномордого выпускника Академии художеств, любителя Сартра и
мастера лессировок; в моем воображении он
оказался удивительно похожим на изможденного эстета Василия Григорьевича,
который читал нам во ВГИКе историю
искусств. Босх и Дюрер были любимцами Василия Григорьевича, полгода он
сладострастно терзал их творчество, отнимая
учебные часы у других, ни в чем не повинных великих живописцев. Босха я всегда
побаивалась, теперь же увидела в нем
союзника - должно быть, респектабельного Грека мучили те же демоны, что и меня.
Пока я разглядывала триптих, появился Сережа - на этот раз с халатом и
полотенцем.
- Что-нибудь нужно? - спросил он осуждающе-вежливым тоном состарившейся
кормилицы.
- Разве что журнал "Космополитен".
Сережа развел руками:
- Макулатуру не держим.
- А жена хозяина не балуется?
- Нет. И потом - здесь ее не бывает. Но есть библиотека, телевизор и
тренажерный зал. - Сережа явно не знал, что со мной
делать.
- Нет. Это чересчур мужские развлечения.
- Как знаете. Есть видео. Можете посмотреть, если подберете что-нибудь
такое... Немужское. Приготовить вам ванну?
- Пожалуй.
Почему бы и нет. В конце концов, даже если все и сложится не лучшим образом
- помыться никогда не мешает, за последнее
время я сменила полдюжины ванн, и до сих пор жива. До сих пор жива - и это
вселяет оптимизм.
Я прошлась по комнате, царапнула ногтем копию Босха и углубилась в изучение
письменного стола. Таким и должен быть
письменный стол преуспевающего бизнесмена: абсолютно стерильным и чисто
прибранным, никаких трупиков деловых бумаг
на поле боя. Воровато оглядываясь на дверь, я взяла в руки фотографии,
украшавшие стол: на одной из них был запечатлен сам
Грек и женщина с немолодым, усталым, как будто извиняющимся лицом. "Не очень-то
ты и счастлив, друг мой", - подумала я
о Греке. На второй - помахивал теннисной ракеткой холеный молодой человек, чемто
неуловимо похожий на жену Грека: тот
же извиняющийся изгиб губ, тот же высокий лоб, даже слишком высокий. Молодого
человека можно было назвать красивым,
если бы не некая скрытая червоточина, ушедшая на второй план порочности: так
иногда безмятежная гладь воды скрывает
заросшие лилиями омуты.
Поставив фотографии на стол, я вышла в коридор и наугад направилась в
ванную, которую сразу определила по шуму воды.
Сережа сидел на краю ванны, больше смахивающей на маленький бассейн, и пускал
пенку.
- Очень мило, - похвалила я водителя Грека, подавляя в себе искушение
сунуть ему в пасть кусочек сахара за усердие. - А
массаж в этом доме делают?
Сережа спрыгнул с бортика ванны и подошел ко мне вплотную. Спустя секунду я
ощутила на своем подбородке его
железные пальцы.
- Не зарывайся, голубка, - сказал Сережа. - Если с утра тебе повезло, то не
думай, что к вечеру марьяж сложится.
- Очень на это надеюсь, голубь, - в тон ему ответила я, выталкивая слова
сквозь его хватку, - очень. А ты лучше прижми
хвост и слушай хозяина, пока он жив и приплачивает тебе за вредную работу.
Я смотрела ему прямо в глаза - это умение смотреть в глаза пришло ко мне
вместе с лицом Евы, покойной Мыши даже в
голову не пришло бы, что можно вот так безнаказанно смотреть людям в зрачки,
различая в глазных яблоках червоточины
тайных страхов и желаний.
- С удовольствием бы тебя пристрелил, - сплюнул Сережа, отводя взгляд.
- А я бы с удовольствием с тобой переспала.
- Сучка, - впрочем, теперь в голосе Сережи звучало скрытое одобрение, -
чую, ты еще заставишь нас рвать волосы на
заднице!
- Не волнуйся за свою задницу. И спасибо за ванну. - Я сунула руку в шапку
пены. - Кстати, вода могла бы быть и погорячее.
Сережа, с несколько истрепанным чувством собственного достоинства,
удалился, прикрыв за собой дверь. Наверняка он
окопается где-нибудь поблизости, чтобы глазеть на меня в щелку, как в
хичкоковском "Психо". Но сейчас я меньше всего была
похожа на затюканную секретаршу, по глупости стянувшую сорок тысяч долларов,
хотя чувство самосохранения и
подсказывало мне - будь начеку. Ты вступила на территорию саванны, кампос,
льянос - а это чревато не только сезонами
дождей, но и сезонами охоты, и из хищника можно легко превратиться в жертву,
ничего не поделаешь. В освежеванную и
хорошо выпотрошенную жертву.
Я не думала о Власе, моя совесть умиротворенно молчала. Все происшедшее с
ним и со мной казалось эпизодом, увиденным
из окна поезда, увиденным и тотчас же забытым. Первая месть сошла мне с рук, и я
осталась безнаказанной (пока
безнаказанной!) - это было самым главным. Теперь я почувствовала вкус - пока он
был экзотическим, не набившим оскомины,
слабоуловимым, но он был. Ты не должна останавливаться, ты не должна! Ты убрала
только сошек, слепое орудие, бездумные
машины - но ведь есть кто-то, и этот кто-то и придумал дьявольский план, который
погубил твоих друзей и тебя саму. Значит,
до него нужно добраться. А для этого - вернуться в Москву и попробовать
распутать клубок с другого конца. У тебя есть
кассета, еще не просмотренная; дневник Нимотси, еще не прочитанный, есть красный
"Форд" Туманова. Стоило Нимотси
позвонить Туманову, как его убили... Этот "Форд" сейчас не давал мне покоя и
успокаивал одновременно - именно с него я и
начну.
"Зачем, зачем ты это делаешь?" - снова и снова спрашивала себя я. Ответов
было множество, все они могли служить
натурщиками для Босха, но тем не менее - я возвращаюсь. Я возвращаюсь и сама
попробую докопаться до истины.
Никогда еще я не чувствовала себя такой необходимой своим мертвым друзьям,
никогда еще я не чувствовала вкус к жизни
так остро!..
Я вылезла из ванны и отправилась на поиски Сережи, оставляя за собой лужицы
воды вместо следов, - ничего страшного,
наша воинственная домашняя хозяйка подотрет! Домохозяйка же сидела в гостиной,
находящейся против кабинета хозяина, и
что-то мрачно смотрела по видео.
- Привет! - радостно возвестила я о своем появлении.
- С легким паром, - угрюмо ответил Сережа.
- Удивительное равнодушие к моей персоне. А вдруг я, предоставленная сама
себе, начну рыться в бумагах босса или, чего
доброго, засуну триста грамм тротила в сливной бачок.
- Много берешь на себя, голубка! Все твои поганые вещи я перетряс, не
слишком впечатляюще даже для начинающей
вымогательницы.
Он рылся в моих вещах! Забыв обо всем, я бросилась в кабинет, где по
глупости оставила под присмотром Босха рюкзак.
Только этого не хватало, чтобы волосатые пальцы рылись в моих вещах! Я вывернула
содержимое прямо на ковер - на первый
взгляд все было на месте. Тряпки, записные книжки, косметика - но кассета!
Кассеты не было. Стараясь сохранять спокойствие,
я вернулась в комнату, где сидел наглый водитель.
- Где кассета? - с порога крикнула я.
- Не ори, не под мужиком, - огрызнулся Сережа, - пятнадцать минут, как
выключил. А на семь хватило. Ну ты и
извращенка! А по виду не скажешь... Тянет же людей на такую дрянь.
- Не стоило тебе трогать мои шмотки. Я скажу об этом хозяину.
- Дохлый номер, - лениво процедил Сережа. - Хозяину - хозяиново, псу -
псово. Он может быть с тобой вежливым, а мне
расшаркиваться перед тобой необязательно.
- И всегда он тебя без намордника выгуливает?
- Всегда. По-другому - себе дороже выходит.
- Это почему же?
- Иногда расслабляется, может поверить такой двуличной стерве, как ты. А я
никогда не расслабляюсь.
- Бедная твоя жена, - посочувствовала я, - значит, ты никому не веришь.
- В отношении хозяина - никому.
- Очень трогательно. - Я подошла к видеомагнитофону и вытащила кассету.
- Ну и дрянь ты с собой носишь! - не выдержал Сережа. - Ты что,
садомазохистка?
- Похожа?
- Черт тебя разберет. Не нравишься ты мне.
- Ну, ты тоже герой не моего романа. И вообще, твое дело маленькое, -
продолжала дерзить я, - подай, принеси, лужи,
кстати, подотри, я после себя оставила...
- Подлючая баба. А ведь если хвост тебе прищемить - завизжишь.
- Не завизжу. Тут ты ошибаешься, Серж.
- Мазохистка, так и есть. И кассета твоя дерьмо, - Много посмотрел?
- Посмотрел, пока не стошнило. Минут десять от силы.
- А что увидел?
- А ты не знаешь?
Я не знала. Я таскала кассету Нимотси за собой, как хлебные крошки в
кармане, как бесполезный мешочек с пряностями, как
карманную Библию, до которой никогда не доходят руки, а подходящих самолетов,
чтобы читать ее при посадке, - нет... Может
быть, на кассете не было ничего серьезного, но если оно было - я не была к этому
готова. Пока не готова. Но очень скоро я это
сделаю. Серж не нашел ничего, потому что и не искал, а я - другой случай. Я
знаю, что искать, во всяком случае, не пропущу.
Кассета сейчас была в моих руках и соблазняла меня, как соблазняют
случайные любовники, но я удержалась от искушения
понять все здесь и сейчас. Вместо этого я вытащила что-то героическинейтральное,
кажется, это были "Семь самураев" Акиры
Куросавы - у Грека был собран весь Куросава, скажите пожалуйста, - и остаток дня
посвятила ему. Пока Тосиро Мифунэ
размахивал самурайскими мечами, я успела сделать макияж и переодеться. За
двадцать минут до назначенного времени я
сбрызнула ключицы и запястья оставшимися от романа с Аленой духами "Outrage",
Боже мой, это было совсем недавно... Во
всяком случае, их терпкий аромат не должен отпугнуть Грека: такой запах делает
женщину старше своих лет, а Греку, судя по
всему, нравятся уже пожившие женщины...
- Ну, как ты меня находишь? - спросила я Сережу, которого, уже давно
мысленно потрепав по мясистым ушам, решила
называть Сержем.
Серж, выйдя из состояния мрачного анабиоза, в котором пребывал, ответил:
- С удовольствием нашел бы тебя на заднем дворе городской санэпидстанции с
дыркой во лбу. Но, к несчастью, чудеса
невозможны.
- Действительно невозможны, иначе я бы тебе обязательно понравилась.
- Ты же не сотенная купюра, чтобы мне нравиться.
- Надеюсь, твой хозяин будет хоть чуть-чуть галантнее, - примирительно
сказала я Сержу.
- Его дело, - отрезал он.
...Грек появился ровно в семь, пунктуальность, судя по всему, была его
коньком. Он осмотрел нас с живым интересом, но
как единую скульптурную группу, даже не выделив мой приглушенный ненавязчивый
макияж. А ведь за последние полтора
часа я сделала все, чтобы понравиться ему.
- Ну, вы поладили? - спросил Грек тоном старой девы, которая оставляла в
чужих руках свою любимую кошку для брачных
игр, а теперь жаждет узнать результаты.
- Безусловно, - ответила я за себя и за Сержа, - весь день играли в карты
на деньги.
Серж, ставший в присутствии хозяина кротким, как овца, молчал.
- Вы готовы? - спросил меня Грек.
- Да. - Ни он, ни я не вложили в вопрос и ответ двойных и тройных смыслов,
так, старые приятели, собирающиеся на
деловую вечеринку.
- Тогда поехали. Сережа, проводи нас. Серж с готовностью проскочил вперед,
я видела только его коротко стриженный
самодовольный затылок, умеющий быть таким преданным хозяину.
- У вас отличный сторожевой пес, - с милой улыбкой сказала я Греку.
- Спасибо. Вы тоже отлично выглядите, - вернул мне комплимент Грек.
- Он даже обнюхал мои вещи. Хорошо, что не пометил.
- Сережа не доверяет никому.
- А вы? , - Иногда.
...Спустя полчаса я сидела за столиком Грека в "Паризиане". Все было так
же, как и два дня назад, - тот же джаз, те же
музыканты, старательно подражающие великим неграм. Только столик, за которым мы
сидели с Власом, так и не был занят.
Хрупкие бокалы, стоящие в обрамлении салфеток, благополучно пережили Власа, их
стекло даже не замутилось. А я не могла
отделаться от малодушного ощущения, что Влас сейчас появится, на ходу подтягивая
брюки. Но он не появился. И вместо
циничного трепа с моим глуповатым любовником я была вынуждена светски заказывать
блюда, о названиях которых не имела
понятия.
Грек был подчеркнуто вежлив, и со стороны мы казались банальной любовной
парочкой.
- Знаете что, - наконец не выдержала я, - мне плевать на ваш ресторан, до
двадцати шести лет я даже не подозревала об их
существовании. Заказывать я не умею и нож для рыбы вполне могу всадить под ребра
зазевавшемуся официанту.
- Ну, не стоит возводить на себя напраслину, - мягко пожурил меня Грек, -
вы ведь не инфант террибль, как бы ни пытались
мне это доказать. И потом - ножи для рыбы, как правило, туповаты.
- Мне все равно. Заказывайте сами.
Грек заказал еду, и мы продолжили наш светский разговор.
- Вы занятная штучка. - Он пристально рассматривал меня сквозь наполненный
шампанским бокал.
- Это оптический эффект, - не осталась в долгу я. - Взгляните на меня
невооруженным глазом, и ваше мнение сразу
переменится.
- Сережа вас возненавидел, я это понял сразу. - Грек не счел возможным
поддержать мой игривый тон.
- Это не повод, чтобы пустить меня в расход.
- Это повод, чтобы задуматься. Редко кто вызывает у него такие сильные
эмоции. Максимум, на что его может подвигнуть
человек, - брезгливое равнодушие.
- Человек или женщина?
- Хороший вопрос. Но он уже много лет моя тень, а у тени не бывает личных
пристрастий.
- На вашем месте я не стала бы обольщаться.
- И тем не менее... Вы, несомненно, мало похожи на других.
- Людей или женщин?
Грек коснулся моей щеки кончиками пальцев - впрочем, прикосновение не было
чувственным, оно ничего не обещало.
- Людей, девочка, людей. Боюсь, что как женщина вы еще достаточно
примитивны, вы только нащупываете свою тактику. И
чтобы вы не теряли на это время, маленький совет: можно либо подчинять, либо
подчиняться - так поступают мужчины.
Женщины же комбинируют эти два понятия, и этим отличаются от мужчин. Ничего
другого человечество не придумало. Так
что война полов - это всего лишь никем не нарушаемое вечное перемирие, где
каждый возделывает свое поле и никто никому
не мешает.
- Но есть еще третий путь - вообще выйти из игры.
- Не пойдет, - наставительно сказал Грек, - все, кто мог, уже вышли и
благополучно устроились в качестве символов
мировых религий.
- Думаю, что не это вас беспокоит.
- Да. - Грек внимательно смотрел на меня. - Я все время вижу в вас двойное
дно, но разглядеть, что на нем покоится, никак
не могу. Что-то ускользает от меня, а я не люблю, чтобы от меня что-то
ускользало.
- Если это касается того, что произошло...
- Похоже, нет, - Грек старательно подбирал формулировки, - это скорее
касается вас самой.
Конечно, он был проницательным человеком, это тебе не Влас с его аккуратной
задницей и хорошо подвешенным членом, -
однако и он не смог сформулировать главного. Потому что главного не знала я
сама. Я не знала своей собственной души,
нынешней души, - она так же формировалась, как и совсем недавно лицо; она еще не
устоялась, она позволяла себе
гримасничать и быть некрасивой - и, как ни странно, это мне нравилось. Но зато
не нравилось Греку - я вспомнила вдруг
грубое откровение Власа: "Я ненавижу то, чего не могу понять", естественная
человеческая реакция.
- Хотя разгадка может быть самой простой, - продолжал размышлять Грек.
- Выдумаете?
- Ловлю себя на мысли, что мне хочется вас раздеть.
- Вот как? - Я удивленно вскинула брови и подумала, что вовсе бы не
сопротивлялась этому. - А как же ваше кредо не
заводить любовниц?
- Вы опять меня не поняли, - остудил мой пыл Грек. - Вас хочется раздеть в
самом опасном смысле слова - сдернуть кожный
покров, как сдергивают одеяло.
- Стоит ли?
- Есть еще один щадящий вариант - терапевтический. Нужно просто понаблюдать
за вами, когда вы спите и не можете себя
контролировать. Так что опасайтесь заснуть с кем-нибудь в одной постели. Это
дружеский совет.
- Дружеская поддержка была бы воспринята мной с не меньшим энтузиазмом. -
Грек, конечно, был хорош со своими
симпатичными, но маловразумительными софизмами, но обольщаться не следовало;
сейчас у хищника перерыв на обед и он
вполне может пофилософствовать до следующего приема пищи. А пищей можешь
оказаться ты, Власа стерли с земли, как
хлебные крошки со стола, а ты ничем не лучше Власа. - ..
- Да. Я понимаю вас. - Постоянное "вы" звучало в его устах чуть ли не
издевкой, легким реверансом кота в сторону мыши,
которую он держит за хвост. - Когда вы собираетесь уехать из Питера?
- Как можно скорее. Мне больше нечего здесь делать. Сегодняшняя "Красная
стрела" меня вполне бы устроила, - сказала я и
тут же поумерила аппетиты, - или что-нибудь ночное, попроще.
- Хорошо, Сережа получит соответствующие инструкции и проводит вас на
вокзал. Деньги тоже получите у него.
- Момент существенный, но неприятный. Я сожалею, что ввела вас в расходы, -
состроила унылую физиономию я.
- Думаю, если бы вы не предупредили меня, - наконец признался Грек, -
расходы были бы значительно большими. Для
фирмы, безутешных родственников и партнеров по бизнесу, я имею в виду. Так что я
у вас в долгу. А я не люблю быть в долгу.
У вас есть где остановиться в Москве?
- Нет, - я играла в открытую, - но, думаю, это не будет проблемой.
- Я тоже так думаю. - Грек что-то быстро написал на салфетке, протянул мне.
- Это московский номер, он принадлежит
человеку, который мне многим обязан. Он поможет вам, если возникнут проблемы. А
я думаю, они у вас возникнут.
- Почему?
- Вы замечательно держитесь. Но вы не в колоде, вы - чужак. А в мир, в
который вы попали - скорее всего случайно, - очень
трудно войти. Но еще труднее выйти. Это сопряжено с некими неприятными мелочами,
самой невинной из которых выглядит
пуля в голову.
- Пожалуй, вы правы.
- И еще один совет. Не старайтесь изучать правила, все равно их не
запомните. А тем более не играйте по ним - дольше
проживете.
- Кажется, у вас это называется беспредел, - поддела Грека я.
- У нас? - Грек близко придвинулся ко мне. - У нас все проблемы решаются
спокойно и цивилизованно. Не нужно путать
большой бизнес с воровской малиной и забивать себе голову дешевыми детективами.
Я могла бы подискутировать на эту тему, но вовремя прикусила язык:
- Я постараюсь.
Он успокоился, но напоследок все-таки не удержался, мальчишеское
любопытство брызнуло из него, как сок из граната, он
даже забыл об этом своем издевательском "вы":
- И все-таки, перед последним тостом, - почему ты это сделала? Почему ты
предупредила меня?
- Все не так. Если бы на вашем месте был бы кто-нибудь другой, гораздо
менее импозантный, а вместо обручального кольца
у него на руке болтались бы наколки, - я поступила бы так же. Человек, которого
убрали ваши ребята, - мой враг. Подозреваю -
не единственный. Он убил близких мне людей, и я просто свела с ним счеты.
Я испытала огромное облегчение, когда произнесла все это вслух. Будучи
облеченной в слова, тирада прозвучала
убедительно и даже выдала мне индульгенцию на все то, что я собиралась сделать.
- Интересно было бы посмотреть на ваших покойных друзей.
- Они никогда не занимались бизнесом, они понятия не имели о том, что такое
контрольный выстрел в голову. Но их нет. И
именно поэтому я еду в Москву.
- История романтическая, но малоутешительная. У тебя есть кто-то, на кого
ты можешь рассчитывать?
- К счастью, нет.
- Не потеряй телефон.
Я была признательна этому секундному душевному порыву Грека, в конце
концов, он был только обыкновенным человеком,
у него были трудности с женой, а сын его играл в теннис на фотографии.
- Я очень надеюсь на то, что, когда мне удастся.., если мне удастся
вытянуть весь клубок - я не увижу на противоположном
кончике нити вас.
- Я тоже. С тобой было приятно потанцевать, хотя танцевать ты действительно
не умеешь. Нужно учиться.
- Я учту.
Грек поднял бокал и осторожно чокнулся со мной.
- Я думаю, тебе понадобится удача, если дело начнет решаться. И чувство
юмора, если оно рассыплется в прах.
- Ну-у... В таком случае я попрошусь к вам на работу. Если, конечно,
останусь жива. И у вас еще будут вакансии.
- Я рассмотрю это в рабочем порядке, - улыбнулся Грек. - Мне было приятно с
тобой познакомиться, но такую жену я не
хотел бы своему сыну.
- Почему?
- С тобой было бы слишком много хлопот...На обратном пути мы почти не
разговаривали. Грек забросил меня на
Очаковскую и о чем-то переговорил с Сержем, пока я собирала вещи.
На прощание он поцеловал мне руку:
- Надеюсь когда-нибудь снова увидеть тебя. В добром здравии.
- Мне бы тоже хотелось увидеть себя в добром здравии. У вас очень удачная
копия Босха.
- Спасибо...
Грек уехал, а я снова осталась с Сержем.
- Ну что? - спросила я у него. - Посидим перед дорогой?
- Твое дело, - буркнул Серж, его ненависть исправно плескалась в русле
указаний, данных хозяином.
- Не очень-то ты вежлив.
- А мне за это не платят. Я за это денежные переводы не получаю.
Эта невинная, случайно оброненная реплика вдруг обдала меня холодом - я
вспомнила о Сирине, и даже не столько о
Сирине, сколько о его паспорте, который сунула в карман в ночь убийства. Если
Серж перетряхивал мои вещи - он вполне мог
найти и паспорт. Мне было наплевать, что он подумает о совершенно посторонних
документах немолодого человека; важно,
чтобы он оставил их при мне. За три предыдущих дня у меня не было времени
избавиться от них, честно говоря, это просто
вылетело у меня из головы.
- Надеюсь, ты ничего не потянул из моего багажа? - осторожно спросила я
Сержа.
- Ничего, - с сожалением ответил Серж, - хотя и увидел там некоторые
любопытные бумажонки. Ну да черт с тобой.
- Вот и славно. Значит, мы расстанемся довольные друг другом.
Серж хмыкнул и передал мне увесистый пакет.
- Это бабки. Чтобы ты не дай Бог не подохла с голоду, бедная сиротка.
- Твоими молитвами, - елейным голосом произнесла я, но сюрпризы вместе с
конвертом не закончились.
- Уж не знаю, чем ты босса охмурила. Может, напела ему в уши, что у тебя
семья мыкается где-нибудь в кишлаке под
Самаркандом и сами вы не местные... Только он тебе еще и ключ оставил. От
московской хаты. - Серж достал маленькую
блестящую связку ключей и бросил ее мне. - Запоминай адрес: проспект Мира...
Я слушала адрес, повторяя про себя цифры, и не могла поверить такой удаче:
все бытовые проблемы отпали сами собой,
браво, Грек, в миру Игорь Викторович Румелиди, это действительно широкий жест!
- Пожалуй, я воспользуюсь вашим гостеприимством.
- Воспользуйся, воспользуйся, только не очень злоупотребляй. Мужиков не
води и в постели не кури.
- Это чо - московская штаб-квартира вашего нефтеполитического объединения?
- Уж больно ты осведомлена, - поморщился Серж. - Наезжают туда разные
человечки, но тебя это не должно касаться. Ешь,
спи и не балуй. Я подъеду через месячишко, проверю.
- Сделай одолжение! И если с формальностями покончено, - сказала я,
небрежно вертя на пальце кольцо с ключами, - то
передай хозяину низкий поклон и поцелуй от бедной сиротки. Кстати, что у нас с
паровозом?
- Билет передадут на вокзале. Так что собирайся, поедем. До поезда тридцать
пять минут, нечего рассиживаться.
Дорога до Московского вокзала заняла не больше семи минут, и все это время
я глазела на ночной ветреный Питер, который
замарал мои руки кровью и не принес облегчения. И в то же время он помог мне
сделать выбор, если и не самый удачный, то,
во всяком случае, - самый честный. Я возвращалась в Москву совершенно другим
человеком. Питер уже знал это.
...Возле памятника Петру к нам подскочил стертый молодой человек, который
передал Сержу билет.
- Тебе повезло, лишенка, - проворчал Серж, провожая меня к вагону. -
Спальный, да еще целое купе. Наш человечек
божится, что увел его из-под носа Алисы Фрейндлих. Знаешь такую актрису?
- Понятия не имею.
- Ладно тебе разыгрывать.
- Я серьезно! А вообще, приятно было с тобой познакомиться.
Серж иронически оттопырил верхнюю губу:
- Не могу ответить тебе взаимностью - уж больно ты ушлая рыбина. А Алисы
Фрейндлих не знаешь.
- Нетерпением жду встречи столице нашей родины Москве, - телеграфным языком
отбарабанила я.
- Ладно, - снизошел наконец Серж, - счастливо тебе!
Я курила у вагона, наблюдая, как в него грузятся холеные вальяжные люди, но
Алисы Фрейндлих так и не заметила. Зато по
перрону пронесся огромный, затянутый в лайку Игорь Корнелюк и проковыляла
груженная бутылками и аппаратурой группа
"Алиса", тайная страсть моей вгиковской подруги Гульназ.
Серж ушел, когда объявили, что до отправления "Красной стрелы" осталось
пять минут, и я почувствовала легкий укол - мне
хотелось понравиться ему, а он даже не понял этого.
Никогда в жизни я не ездила в спальных вагонах, вот уж действительно бедная
сиротка, а теперь в моем распоряжении было
целое купе, что произвело на проводника - тихого вышколенного парня -
неизгладимое впечатление. Я казалась ему чьей-то
запретной любовницей, зависшей где-то между Петербургом и Москвой, последней
страстью угасающего питерского чинуши -
это читалось в глазах проводника. Пожалуй, мне нравился и этот проводник, и сам
вагон с ковровыми дорожками,
безыскусными растениями на окнах и свежим накрахмаленным бельем. Можно
растянуться и выспаться, можно заняться
любовью, можно смотреть на проносящиеся в окнах огни...
Я отказалась от чая, который предложил мне проводник. И от водки, которую
предложили мне два брата-акробата, два
подвыпивших молодца из соседнего купе. У молодцов были жизнерадостные ряхи
бывших комсомольских работников,
возделывающих ныне ниву предпринимательства. Они двусмысленно подмигивали и
настойчиво зазывали меня в свое купе,
просчитывая в затуманенных от водки мозгах вялый вариант "лямур а-ля труа".
Наплевав на радужные перспективы, я закрылась в своем чисто прибранном
купе, сняла ботинки и вытянулась на полке.
Вот и все. Питер кончился.
Вот и все. Вот и все. Вот и все.
Вот и все, шептали мне колеса, Питер кончился, а вместе с ним кончилось и
несколько жизней. Я подумала об Алене,
рассеянно поплакала, вспомнив о своем так и не отправленном письме. А ведь я
собиралась послать его на адрес Алены, чтобы
сообщить, где искать и ее, и машину. Собиралась, но так и не отправила - все то,
что произошло после смерти Алены и Фарика,
меня если не оправдывало, то хоть как-то извиняло. На эти смерти наложились
другие смерти - и все мои благие пожелания
пошли прахом. Конечно, если бы я не встретила Власа и уехала бы в Швецию...
И сейчас же другая мысль пришла мне в голову - такая ясная, что я даже
удивилась - почему она не посетила меня раньше.
Паспорт.
Паспорт, который сделала мне Алена.
Ее начнут искать. Ее уже начали искать. И это будет серьезное
расследование, отец Алены не даст покоя ленивым питерским
ищейкам ("А с прокурором города он в бане моется по четвергам, они там друг
другу спины натирают..." - вспомнила я
Аленины слова). Им ничего не стоит выяснить, что за несколько дней до
исчезновения Алена сделала паспорт кому-то из
подруг. А в паспорт наклеена моя фотография. И я даже не знаю, каким путем Алена
добыла для меня этот проклятый паспорт.
Если все законно - а иначе и быть не могло, - то этот факт обязательно
всплывет...
Но - странное дело - это не очень испугало меня. Тогда - поздним летом и
ранней осенью - у меня была единственная цель:
уехать из страны, уехать любым способом.
Но сейчас я осталась.
И мне было наплевать, найдут меня или нет, - и это чувство целиком и
полностью принадлежало Еве. Как и другое - главное,
чтобы меня не нашли до тех пор, пока я не сделаю того, что должна сделать. Иначе
игра не стоит свеч и все смерти были
бессмысленны.
Но если им не составит труда выйти на мой паспорт, то ровно такое
количество затрат потребуется, чтобы установить, что
Алена Гончарова купила тур в Швецию на два лица. Пока они будут запрашивать
Швецию, пока не кончится сам тур,
беспокоиться о ней всерьез вряд ли кто станет...
Сбивчивые рассуждения утомили меня - в конце концов, почему именно я должна
продумывать ходы других людей?
Видимо, сценарная хватка неистребима, спасибо мастерам и свет Ивану...
"Пожалуйста, душа моя! - откликнулся Иван. - Только тут ты путаешь. Такой
фигне я тебя точно не учил!"
Не учил так не учил, черт с тобой... Предоставим каждому делать то, что они
должны делать. Как это - хозяину - хозяиново, а
псу - псово.
Я вытащила из рюкзака конверт с деньгами. В конверте лежала тысяча
долларов, как и было оговорено. Значит, мою
скромную просьбу урезать гонорар за предательство Власа он посчитал не
кокетством, а нравственной позицией, ай да Грек!
Сейчас меня мало заботило, на какие средства я буду жить в Москве, этом
гигантском пылесосе, жадно всасывающем деньги.
Всяко - не пропаду, на первое время хватит, а потом присмотрю себе полулегальную
работенку или полулегального мужичка. А
возможно - все кончится еще до того, как иссякнет тысяча. Об этом я не думала,
но паспорт с открытой визой в Швецию
топить в туалете скорого поезда не собиралась.
Впервые за несколько последних дней я оказалась в ситуации относительного
покоя, мне не нужно было просчитывать
линию поведения на ближайшие десять минут, я могла расслабиться и переключиться
на обдумывание стратегического плана.
Я положила конверт с деньгами на столик, там же пристроила два своих (теперь уже
практически бесполезных, как смутно
догадывалась) паспорта - общегражданский и заграничный. Потом наступила очередь
ключей, их у меня было две связки - от
моей новой московской квартиры и от жизни убитого мной Сирина - эта связка
интересовала меня куда больше.
Затем на столик был выложен паспорт Сирина: добропорядочный человек, ничего
не скажешь. И паспорт добропорядочный
- такие внушают уверенность: он ни разу не терялся, исправно терся в кармане как
минимум последние двадцать лет. Края
дерматиновой обложки поистрепались, первый лист, из которого я узнала, что
Сирина зовут Дрондин Леонид Харлампиевич,
был заляпан чем-то жирным.
Леонид Харлампиевич родился в 1949 году в городе Кишиневе, находился в
разводе с гражданкой Филипповой Верой
Борисовной, детей не имел и постоянно проживал в Текстильщиках. Я положила на
паспорт Сирина ключи от его квартиры - и
у меня созрело смутное желание в ближайшем времени эту квартиру посетить: мысль
о звонке таинственного знакомого
Сирина, который заставил обоих киллеров пойти на никчемное плохо оплачиваемое
убийство, гвоздем засела у меня в голове.
Если они близкие друзья - значит, можно попытаться найти что-нибудь в записных
книжках Сирина, в его вещах; что-нибудь,
что натолкнет меня на след.
Вещи мертвых людей.
Меня преследовали вещи мертвых людей. Венькин браслет, сумочка Алены,
паспорт Сирина, фотографии Власа... Вещи
мертвых людей - так вполне мог называться какой-нибудь немудреный сценарий в
Венькином стиле. Что-то подобное мы,
кажется, обсуждали с ней у меня на кухне в Бибиреве, одурев от сигарет и пива;
чересчур экзистенциально для дешевой
подделки - парень находит вещи другого человека, и они заставляют его прожить
другую жизнь и приводят к смерти...
"Ну ты и сказала, мать! Прямо как в лужу пер... ышки воткнула! - вклинился
Иван. - Это же Антониони чистой воды,
"Профессия - репортер", не нужно было спать на лекции по зарубежному кино".
"Точно-точно, - добавил Нимотси. - Любая жизнь приводит к смерти,
официально тебе заявляю. А как сюжет - тухловато.
Чем-то на тебя похоже..."
Нет, это не было похоже на меня. Я выкрала Еву не из гостиничного номера
чужой жизни, я вытянула ее из небытия. Евы
никогда не существовало, ее родители не разводились, ее тетка не умирала от
инфаркта, ее никогда не стригли под ноль, чтобы
лучше росли волосы, - Ева полностью была моим порождением. Хотя - теперь я была
склонна думать именно так - я сама стала
ее порождением.
Именно поэтому я сейчас ехала в Москву.
Я достала лист бумаги и раскроила его - как и тогда, в комнате Гулиных
детей, - теперь колонки было две. В одну из них я,
не колеблясь, занесла Сирина. Вторую полностью заполнила толстая задница
Володеньки Туманова.
Спустя полчаса моя схема выглядела так:
Володенька Туманов (основной вариант)
1. Пока живой.
2. Должен был встретиться с Нимотси, но после звонка и назначенной встречи
Нимотси убивают. Кроме меня и Туманова, о
том, что Нимотси в Москве, не знал никто.
3. Нимотси звонил Туманову ночью или вечером накануне. Я ушла в кино,
записная книжка уже была у меня, и встреча
была назначена.
4. Искать нужно самого Туманова и через него выйти на следующий уровень.
Сирии (страховочный вариант) 1. Уже мертвый.
2. Должен был убить Нимотси после звонка некоего человека -
предположительно близкого друга.
3. Если верить Власу - звонок был утром.
4. Искать нужно что-то, что было в прошлой жизни Сирина: фотографии, номера
телефонов, записи.
5. Проверить ключи - к чему они могут подходить. Если он так живо
откликнулся на просьбу друга, то, возможно, были и
другие просьбы. Или сам Сирии как-то замешан в деле.
Над пятым пунктом, касающимся Сирина, я поставила жирный вопрос, его
участие в деле казалось мне маловероятным, он
выполнил нехлопотное разовое поручение, только и всего. Куда интереснее была
роль Туманова - именно Туманов предложил
Нимотси этот сомнительный контракт. Он мог и не знать о том, что происходило в
Греции, но то, что он общается с людьми,
которые знают, не вызывало у меня никаких сомнений.
Я отложила листок и задумалась.
С Сирином картина была ясна - тут уже никто не сможет вмешаться. Судя по
всему, он довольно часто уезжал из Москвы, с
женой развелся десять лет назад, в квартире жил один, если верить покойному
Власу. Следовательно, его отсутствие ни у кого
не может вызвать беспокойства.
Совсем по-другому рисовались мне перспективы общения с Тумановым. Лежа на
полке и прикрыв глаза, я пыталась
систематизировать все, что знала о Туманове по ВГИКу.
Некоторое время, до появления феерического Ивана, Нимотси дружил с
Володькой. Впрочем, дружбой с Тумановым могла
похвастаться добрая половина разношерстной вгиковской тусовки - он был со всеми
и ни с кем одновременно. Володька пил
как лошадь, курил как паровоз, обожал красивых баб и даже одно время был женат
на Юленьке Косикинои, первой вгиковской
женщине-вамп. Они быстро расстались, Володька объявил, что сделал это только
потому, что Юленька для жснщины-вамп
оказалась недостаточно стервозной, а он-де обожает стерв и кончает с ними в три
раза интенсивнее. Но, по агентурным данным
Нимотси, Туманова бросила сама Юленька - и бросила только потому, что он вел
параллельно еще несколько необязательных
любовных связей: как и большинство красивых женщин, Юленька знала толк в
верности и измене. Верхом же Володькиной
глупости была интрижка с изысканно-уродливой киноведкой Кариной Оганисян. Спать
с Кариной считалось пощечиной
общественному вкусу, ее некрасивость была такой же вызывающей, как и красота
Юленьки. Обе статистки терпеть не могли
друг друга, Юленька не простила Туманову именно Карины, шумно развелась и...
Стоп. Юленька Косикина.
Я вспоминала все то, что рассказывал мне Нимотси, все то, что прочла в его
торопливых записях. Юленьки не было в
живых, интересно, знает ли об этом Туманов?
У меня не было его адреса, в бумажках Нимотси значился только телефон и
номера машины. Красный "Форд". Чем он
занимается сейчас, я даже не представляла. Одно время до меня доходили слухи о
его сомнительных журнальных проектах, о
ночных клубах, где он пристраивался третьим и четвертым совладельцем, - только
для того, чтобы бесплатно кормить
оголтелую стаю почитателей его таланта и почти бабьих купеческих телес. Туманов
был типичным тусовщиком, эта гнусная
порода, пестуемая ВГИКом, была мне хорошо известна. Как и то, что он подвизался
в качестве второго педагога на одном из
режиссерских курсов.
Значит, нужно ехать во ВГИК, уточнить, где можно выцепить Туманова, и уже
тогда действовать. Я еще не представляла
себе, как можно вытянуть информацию из Володьки, одно я знала точно - грубый
нажим не пройдет. Его нельзя поставить в
угол между холодильником и стиральной машиной, сунуть пушку (которой у меня,
кстати, не было) и заставить говорить. Да,
как и всякий сибарит, Володька был патологически труслив, но и так же
патологически изворотлив. Володьку нельзя вспугнуть
- если он что-то заподозрит, то обязательно вывернется и настучит хозяевам. С
Нимотси так и произошло. Значит, идти
напролом себе дороже.
Я попыталась поставить себя на место Туманова: ему звонит старый дружбан по
институту, пристроенный на работу по
протекции, и требует встречи. Даже если обколовшийся Нимотси требовал от него
денег - на встречу можно было бы съездить в
любом случае, это совершенно естественный поступок. Володька назначает встречу,
но вместо этого Нимотси убивают. Из
этого следует, что рыло у Туманова в пухе и рыло это кто-то кормит и держит в
строгости.
Да, Туманов - это единственный и самый реальный вариант.
Все остальное решалось просто - зная Володькину слабость к красивым
женщинам (а с некоторых пор я легко стала
причислять себя к красивым женщинам), нужно сыграть на этом, влезть к нему в
постель, если уж сильно не повезет; а там
будет видно...
На этом я и остановилась.
А поезд мчался сквозь ночь, не останавливаясь. Уже давно проехали Бологое,
теперь Москва приближалась с каждой
минутой, и я не знала, какой она будет для меня - будет, будет, будет...
Я так и заснула под стук колес, с деньгами и документами на столике.
А утром вышла в коридор, поздоровалась с помятыми соседями-комсомольцами,
лениво выслушала обычную порцию
комплиментов и вернулась к себе в купе за рюкзаком.
Еще несколько минут - и поезд чихнет на Ленинградском вокзале под
нестареющее "Прощание славянки". Сидя в купе и
закрыв глаза, я собирала силы - они мне понадобятся.
Наконец поезд остановился на перроне.
Это была Москва.
ЧАСТЬ III
...Это была Москва с ее грязной разноплеменной площадью трех вокзалов, и
все было как и всегда: сомнительные хачапури,
сомнительное пиво, сомнительная видеотехника в киосках. Даже вездесущие цыгане
выглядели сомнительно. Настоящими
были только бомжи и их хрипловато-кокетливые спутницы, которых Иван в бытность
своей жизни называл не иначе как
"подружки на курьих ножках".
И настоящей была я.
Это единственное, что я знала точно: настоящая - я. Алена, Фарик, Сирии,
Влас, ужин с Греком под двуличный саксофон -
весь этот стилизованный питерский кошмар отодвинулся на задний план, теперь он
был отделен от меня восемью часами
железнодорожных путей, заслонен стеной дождя изменчивой памяти - сработал
инстинкт самосохранения. Иначе и быть не
могло, моя бедная стриженая голова еще не готова была хранить в себе этот груз.
Я смешалась с утренней толпой, которая внесла меня в метро, не глядя,
накупила ворох московских газет и, проехав одну
остановку по кольцу, вышла на проспекте Мира. Проспект был задавлен вечными
пробками, я тихонько позлорадствовала над
беднягами, сидящими в крутых иномарках, и без труда нашла нужный дом.
Сталинский ампир, эпоха архитектурных излишеств, ну конечно, Грека бы
оскорбила панельная халупа для сотрудников.
Я поднялась на шестой этаж, сунула ключ в замочную скважину и оказалась
дома.
- Эй! - заорала я, как только дверь за мной захлопнулась. - Эй! Есть здесь
кто-нибудь?!
Никого не было.
Мой голос прокатился по пустынным комнатам, он первый увидел будущее
жилище; теперь с ним предстояло
познакомиться и мне самой.
Ничего себе! Да здравствует фирма, которая так искренне заботится о своих
сотрудниках!
Квартира представляла собой запыленное кладбище бытовой техники; здесь было
все: компьютер, мирно прикорнувший на
столе у окна в большой комнате; видеодвойка, музыкальный центр. В маленьком баре
стояли бутылки, выдающие самые
фантастические вкусы временных постояльцев: водка, виски, джин, ополовиненное
мартини, нарзан для язвенников
предпенсионного возраста и даже дорогой французский коньяк.
Необжитость комнат была обманчива - то и дело я натыкалась на следы
человеческого пребывания: забытую в спальне пачку
презервативов, окурок окаменевшей сигары в тяжелой малахитовой пепельнице,
закатившуюся за ножку стола запонку,
похожий на хвост селедки галстук - все эти форпосты командированных холостяков.
Я переместилась на кухню, чтобы обнаружить здесь кухонный комбайн,
микроволновку, стиральную машину и
кондиционер, встроенный в форточку. Впрочем, это были ненужные предосторожности
- окна квартиры выходили не на
загаженный, загазованный проспект, а в тихий подмерзший дворик, обезображенный
только детской площадкой в стиле а-ля
рюс: наспех срубленные избенки, символизирующие горки, и несколько персонажей
русского фольклора - Царевна-лягушка с
обломанной стрелой и маньяческого вида Иван-дурак.
"Видишь, как полезно иногда стукануть на ближнего, - похвалил меня Иван. -
Сразу же продвинутое гнездышко выдают. И
недалеко от центра".
"Делай так всегда, - присоединился к Ивану Нимотси. - Глядишь, и на виллу в
пригороде Лос-Анджелеса насобираешь!"
Я открыла шкафы на кухне - никакой еды не было, только в дальнем углу
лежала пачка инструкций ко всей этой мертвой
технике. Я слишком отвыкла быть одна и поэтому включила все сразу - музыкальный
центр, телевизор, холодильник и
кондиционер.
Мне нравилась эта удобная безликая унифицированная квартира: здесь можно со
вкусом пожить, запастись едой и
кассетами из ближайшего видсопроката - и отключиться, хотя бы на пару дней.
"Шалишь, пары дней у тебя нет, но вот сегодняшний - вполне".
Так я и поступила. Спустилась в ближайший гастроном, по-мужски бестолково
накупила порционной расфасованной еды и
полдня провалялась на диване, лениво почитывая московскую прессу. Как ни
странно, прочитанное меня успокоило: мой
случай, казавшийся апокалиптическим мне самой, оказался лишь досадным пресным
эпизодом в ряду других преступлений, от
которых стыла кровь в жилах, - расчлененка, побоище в ночном клубе, похищение
детей, отрубленная голова, весело
улыбающаяся дворникам из мусорного бака, труженики невидимого фронта заказных
убийств, расстрел крупного
предпринимателя и его ни в чем не повинного тойтерьера... Газеты писали обо
всем, что хоть как-то могло развлечь
пресыщенного обывателя и погрозить пальцем голодному бюджетному пролетарию: все
твои проблемы - это полная фигня по
сравнению с концом света, который маячит у тебя за окном...
- "Именно! Не переворачивай страницу, дочитаю, - вылез Иван. - Не вовремя я
умер, точно! Страна не дождалась Вильяма
своего Шекспира..."
"Заткнулся бы, Вильям наш Шекспир, - огрызнулся Нимотси. - Лучше бы у жертв
спросили, каково им... Очень неприятно,
чтобы не сказать больше!"
Очень неприятно, чтобы не сказать больше... Я вдруг подумала о том, что
должен был чувствовать Нимотси, что должна
была чувствовать Венька, когда смерть накрыла их своим неотвратимым, засиженным
блохами крылом...
Ты должна знать. Ты должна знать. Ведь у тебя есть кассета, где это
запечатлено документально. Кассета твоего друга
Нимотси, которую ты боишься посмотреть уже полгода. Но тебе придется это сделать
- придется, как бы ты этого ни хотела.
Придется - хотя бы для того, чтобы знать, что за карты у тебя на руках. Кассета
и записи могут быть тузами, а могут - случайно
затесавшимися в колоду двойками. Но знать расклад ты должна обязательно.
Но, даже решив это, я оттягивала момент, как оттягивала момент написания
еще во ВГИКе - первая страница всегда
оказывалась самой сложной. Вот и сейчас - ты посмотришь, и дальше все пойдет как
должно, нужно только не бояться.
Оглушив себя коньяком, я легко разобралась с видеодвойкой, сунула в нее
кассету Нимотси и начала ждать.
То, что я увидела через несколько минут, сначала вызвало чувство легкого
разочарования - это была черновая видеокассета,
ничем не примечательные рабочие моменты: беспечные голые люди, расхаживающие
перед камерой; поток двусмысленностей,
которыми они кололи друг друга, чтобы скрыть смущение. Обнаженные модели были
действительно хороши, они что-то пили,
покуривали длинные черные сигареты, сидели в креслах, со знанием дела
рассматривая друг друга. Иногда в поворотах головы
мелькала ревность к чужой, более чистой линий-плеч; иногда - удивление: что же я
делаю здесь? Но в общем - это был срез
обычной съемочной площадки. Камера зафиксировала и Нимотси, который о чем-то
лениво переругивался с худосочным
оператором возле уже поставленного света.
Я сразу поняла, что все это не было фильмом, который режиссировал Нимотси -
снимали на любительскую видеокамеру;
ничего не значащий рабочий момент, подготовка к съемке. Но кто-то - тот, кто
держал камеру и так и остался за кадром, -
возможно, знал, чем действительно закончится фильм. Во всяком случае, камера
дольше, чем нужно, останавливалась на лицах
актеров.
Впадины и выпуклости обнаженных тел, видимо, мало интересовали снимавшего,
что было странно: почти все фигуры - и
мужские, и женские - были совершенны. Головы, насаженные на это совершенство,
явно проигрывали в классе: смазливые
усредненные черты, только и всего. Но камера с упорством маньяка все
вглядывалась и вглядывалась в эти лица, как будто
хотела запечатлеть последний вздох жизни.
А может быть, я сама выстраиваю сюжет?.. Во всяком случае, пока в этой
съемке не было ничего сверхъестественного:
обычная, хотя и слегка затянутая панорама для семейного видеоальбома. Некоторое
время я наблюдала за Юленькой, чуть
искаженной камерой, но все равно хорошенькой: она и Нимотси образовали нервный
центр повествования, придали ему некое
подобие вялотекущей фабулы. Они бойко препирались и походили на
растиражированную супружескую пару: главреж
провинциального театра и его стерва-жена. Остальные участники массовки в
препирательствах не участвовали и даже не
реагировали на забавные реплики, которые отпускал Нимотси, - возможно, они не
знали русского.
Кроме Юленьки и Нимотси, я насчитала еще несколько основных персонажей -
оператор, который, за все время не проронил
ни слова, точеная мулатка с восхитительно высокой грудью и подобранным
нерожавшим животом; две хорошенькие субретки
с явно нерусским разлетом черных бровей; мрачные типы в кожаных жилетах и грубых
армейских ботинках, скрывавших
плотные накачанные икры.
Интерьеру уделялось куда меньшее внимание, но я сумела разглядеть за
открытыми, во всю стену окнами краешек бассейна
и почти сусальные картины провалившейся во временную дыру средиземноморской
природы - возможно, именно в этом
ландшафте греческие боги вершили судьбы своих подданных...
А Юленька и Нимотси на экране телевизора продолжали подкалывать друг друга
такими узнаваемыми вгиковскими
приколами. Устав от них, камера спанорамировала по помещению, и я поняла, что
вся группа находится на застекленной
веранде какого-то особняка, заставленной хорошо выполненными копиями греческих
скульптур, - иногда в них терялись
бесцельно бродящие загримированные тела актеров.
Камера задержалась на оконном проеме - и вдалеке, на самом заднем плане, я
заметила низкую спортивную машину и
двоих, стоящих у нее: фигурки были маленькие - светлая и темная, очевидно
мужчины. Разглядеть их было невозможно, да и
повода они не дали: светлая села в автомобиль, а за секунду до этого камера
снова переместилась на Юленьку и Нимотси.
Я наблюдала за происходящим полчаса - но ничего так и не произошло. Все это
было похоже на утомительный
бессмысленный просмотр домашнего праздника, дну рождения, вынужденной свадьбы -
но я не могла от этого оторваться:
живой Нимотси завораживал меня. Он был жив, жив, жив - он будет жив ровно
столько, сколько продолжится эта кассета.
Сбросив наваждение, я прокрутила кассету вперед и снова нажала на "play".
И то, что я увидела, оказалось похожим на выстрел, неожиданный и потому
смертельный.
Кто-то, снимавший все эти святочные полулегальные приготовления, снимал
теперь непосредственно съемку: она сразу же
обрела жесткий сюжет и раздавила меня нереальностью происходящего.
На экране убивали Юленьку, убивали по-настоящему, я знала это от Нимотси,
но оказалась не готовой к этому. Бесстрастная
камера держала крупный план несчастной жертвы, и я видела, как хрипит Юленька и
как несколько парней в грубых армейских
ботинках избивают ее хлыстами - ее нежная длинная спина была превращена в
кровавое месиво. Видимо, это продолжалось не
первый час - кричать Юленька уже не могла, а звуковая дорожка была нечистой,
туда вклинивался фон от других голосов и
другого оцепеневшего молчания. Следуя за ними, сатанинская камера перевела
объектив - и я увидела то, что происходило с
Нимотси и оператором. Оператор стоял на коленях возле камеры - его рвало. Брызги
летели на ботинки Нимотси - именно он
смотрел в глазок объектива. А потом отшатнулся от камеры - бледный как полотно,
с ничего не выражающим, страшным
лицом. Что-то, отдаленно похожее на вдохновение, сумасшедшее вдохновение палача,
исказило, распяло его черты...
А спустя секунду, показавшуюся мне вечностью, рядом с оператором появился
человек в летнем камуфляже. Брезгливо
обходя пятна блевотины, он схватил оператора за шиворот, подтолкнул почти
бесчувственное тело автоматом и уволок его из
кадра, не забыв улыбнуться в камеру: я заметила соломинку у него между зубами.
Половину лица автоматчика занимали
солнцезащитные очки, на голове была повязана подростковая легкомысленная
бандана. Приветливо помахав рукой
снимавшему, он исчез, а Нимотси все продолжал и продолжал снимать.
А потом покрылся испариной и рухнул прямо за камерой - она непрерывно
работала, жужжал аккумулятор, - и объектив
снова переместился на Юленьку. И я увидела то, что на секунду заставило меня
потерять сознание, - Юленьке перерезали
горло, как барану во время мусульманского хаджа. Это было сделано
профессионально, горло было раскроено прямо под
подбородком, Юленька улыбнулась последней ужасающей улыбкой, кровь брызнула
фонтаном, тело забилось в конвульсиях и
осело, сразу же потеряв свое совершенство.
...Все это было правдой, и съемки были документальными, я слишком долго
училась в кинематографическом вузе и могла
отличить постановочные кадры от грязных, лишенных монтажных стыков, почти
репортерских фрагментов. Все это было
правдой, на моих глазах убили человека, его убивали бы снова и снова - стоило
мне прокрутить пленку назад.
Кассета давно закончилась, по белесому экрану шли полосы, а я неподвижно
сидела перед телевизором. Моя спина была
исполосована потом, так же как спина мертвой Юленьки хлыстами, в голову лезли
полубезумные воспоминания: Юленька в
буфете, чей выход всегда сопровождался хлопками и свистом; Нимотси крадет
полузасохший бутерброд с прилавка и я - в
самом конце общей очереди...
Защититься от этого было невозможно, и я вусмерть надралась коньяку, я
глушила его стаканами; потом коньяк кончился, и
я перешла на водку - мне было совершенно все равно, что пить. Если бы под рукой
оказалось снотворное - я, наверное, сожрала
бы целую пачку.
Заснуть и не проснуться - сейчас мне хотелось только этого.
Но я проснулась - в середине следующего дня, с жуткой головной болью и
онемевшим телом; сознание медленно
возвращалось ко мне - пустые бутылки, мерцающий экран телевизора, полувытащенная
из видеомагнитофона кассета... Я
вспомнила вчерашний просмотр и застонала: на щиколотку Юленьки была надета
цепочка - все было именно так, как я
написала в сценарии. Теперь я знала и как убивали остальных, как добросовестно
воплощали в жизнь все мои жестокие и
блеклые полуночные фантазии. Мне больше не нужно было подтверждений.
Как ни странно, раскалывающаяся голова на время спасла меня - я ни о чем не
могла думать. А когда проблевалась и
немного пришла в себя - то сунула кассету Нимотси на самое дно рюкзака и
забросала вещами - как будто это могло хоть что-то
изменить.
За последний месяц я видела три смерти, я сама была виновата в двух - но ни
одна из них не произвела на меня такого
впечатления, как смерть Юленьки на магнитной ленте... Может быть, дело в том,
что ее смерть можно воспроизводить и
воспроизводить - сотню, тысячу, десятки тысяч раз... Она была материальна, от
нее нельзя было отмахнуться, единственное
спасение - водка. В барс еще оставалась водка, можно снова напиться и впасть в
забытье.
Я налила целый стакан водки, поставила его перед собой, но вовремя поняла,
что меня вырвет сразу же - стоит только
поднести стакан к губам.
"Эдак ты сопьешься, чего доброго, и умрешь на железнодорожной станции Новый
Иерусалим, - осудил меня Иван. -
Грешно при твоем нежном алкогольном опыте опохмелицию вызывать, лучше кефир
полакай, Лианозовского молочного
комбината".
"А вражеский йогурт "Фруттис" и шпионские творожки "Данон" - не вздумай!" -
предупредил Нимотси.
Я тряхнула головой и запустила полным стаканом в стену.
К черту водку, к черту кефир. Нужно взять себя в руки.
Но взять себя в руки, оставаясь в квартире, было невозможно. Я бежала из
нее, как бегут из города, ограбив национальный
банк. До поздней ночи я шлялась по Москве, совсем не похожей на Москву моей
ранней юности. Нынешняя Москва была
полна красивых шлюх, рекламных щитов и прыщавых тинейджеров на роликовых
коньках. Ни шлюхи, ни рекламные щиты, ни
тинейджеры ничего не знали о смерти Юленьки, им хватило своих собственных
смертей, а общая, расцвеченная плакатами с
кока-колой жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Несмотря ни на что - и это
успокаивало. Я обрела способность
соображать недалеко от уже облетевшего Александровского сада, а вместе с этой
способностью пришел и холодный, трезвый
взгляд на вещи.
Ты виновата - тебе и исправлять. Они должны умереть - если и не смертью
Юленьки, то той смертью, которую ты
придумаешь для них.
Эта мысль успокоила меня, и я переключилась на кассету Нимотси. Конечно,
она была ценна сама по себе, она может быть
неубиенной картой против тех, кто стоит за этими кровавыми съемками. Но в ней
было еще что-то - что-то, что я упустила из
виду. Нужно только еще раз - внимательно, по кадрам - ее отсмотреть, подумала я
и содрогнулась от этой мысли. Боже мой,
Нимотси, куда ты меня втравил? И как эта кассета оказалась у тебя, она ведь
совершенно не для тебя предназначалась...
Я надеялась получить ответ на этот вопрос из дневника Нимотси, если его
каракули еще можно разобрать. А сейчас нужно
вплотную заняться Тумановым, отныне никакой водки, только кефир Лианозовского
молочного комбината...
Завтра ты едешь во ВГИК!
...На следующий день я тряслась в троллейбусе сорок восьмого маршрута,
который должен был доставить меня прямо под
обветшавшее крыльцо альма-матер, на улицу деятеля германского и международного
коммунистического движения
Вильгельма Пика. Еще во ВГИКе я обожала этот маршрут, я посвящала ему все
свободные от Ивана бесцельные часы, катаясь
из центра, где был мой любимый, славящийся запредельными ценами букинистический
на Кузнецком, через половину Москвы
на ВДНХ.
Я не была во ВГИКе безумное количество лет, я старалась забыть эту
неожиданно яркую для моей стертой бибграфии
страницу: во многом это было связано со смертью Ивана, во многом - с моей
человеческой и профессиональной
несостоятельностью - ВГИК казался мне изощренной мышеловкой, прищемившей
несчастную доверчивую Мышь: обрюхатил
и не женился, поматросил да и бросил... Ева была начисто лишена этих комплексов,
она ехала во ВГИК с азартом
первооткрывателя.
...Ничего не изменилось, ничего не изменилось, сказала я себе, внедрившись
в стены, бывшие когда-то родными; только
студенты стали непростительно молоды, они убивали кислотными прикидами,
отвязным, чуть вызывающим сленгом и тем
особым, снобистским выражением в затянутых пленкой глазах, которое свойственно
воинствующей богеме.
Доморощенных хиппи сменила золотая молодежь, она сновала между буфетом и
курилками, позвякивала бусами, кофрами
и браслетами, таскала яуфы с учебной киностудии.
В просмотровом зале, как и семь лет назад, весело убивали Буча Кэссиди и
Санденса Кида, а на четвертом этаже бренчал
рояль: у очередной актерской мастерской были занятия по танцу. Я хорошо помнила
визитную карточку прошлого ВГИКа -
полубезумные национальные актерские мастерские, самыми примечательными из
которых были узбекская и якутская: узбеки
напропалую курили анашу, а якуты пили водку, что не мешало им ставить Ионеско и
Беккета с неповторимым национальным
колоритом.
Сценаристы по-прежнему были на третьем, а режиссеры - на втором этаже, туда
я и направилась, чтобы узнать на кафедре
режиссуры о педагогической судьбе Володьки Туманова.
Через десять минут я получила исчерпывающую информацию от блеклой
кафедральной сошки: да, Туманов Владимир
Александрович работает вторым педагогом на третьем режиссерском курсе; да,
посмотрите по расписанию; нет, к сожалению,
сейчас его нет, уехал на похороны друга в Коломну.
"Сейчас его нет" - это было неприятно, но не смертельно. Уехать на похороны
друга - это было как раз в Володькином стиле,
я ничуть не удивилась этому. У Володьки всегда были особые отношения со смертью,
он неизменно оказывался в первых рядах
ее свидетелей и почитателей, он подбирался слишком близко и с детским
любопытством заглядывал в бездну. Его
многочисленные друзья гибли при самых нелепых, самых смехотворных
обстоятельствах, и он всегда оказывался на подхвате,
всегда отирался у безжизненных тел. О нем ходили самые фантастические легенды,
многие из которых распускал сам
Володька. Наиболее знаменитой стала история, перекочевавшая вслед за Тумановым
из провинциального медицинского
института, где Володька безуспешно учился на гинеколога.
Суть ее была такова: Туманов со товарищи пили горькую в общаге
медицинского. Общага была барачного типа с
устаревшей коридорной системой: туалет и подобие душа в конце коридора. Напротив
- окна в окна - стояла точно такая же, но
уже текстильного института. Один из подвыпивших гинекологов отправился в туалет
отлить, да подзадержался: как на грех, в
соседнем окошке текстильного какая-то полуночная дамочка вздумала помыться в
душе. Чтобы получше разглядеть диву,
гинеколог взгромоздился на подоконник - и сорвался. В последний момент ему
удалось ухватиться за цинковый край и
зависнуть над пропастью в пять этажей. А зависнув, гинеколог начал орать. На ор
откликнулся стоматолог, такой же датый, как
и гинеколог. Его затуманенный водкой мозг почти не соображал, и, вместо того,
чтобы вытащить несчастного, он схватил его
за руки. Так они промучились некоторое время - пока не появился Туманов. Туманов
не стал вытаскивать приятеля, а увлек
всю пьяную компашку вниз, на улицу, куда она и ринулась, прихватив с собой
одеяло. Внизу одеяло было благополучно
растянуто, и вся шайка-лейка начала пьяно скандировать: "Прыгай! Прыгай!" Но вся
хохма состояла в том, что Туманов
перепутал и стад не с той стороны общежития: кричали они на одной стороне дома,
а несчастный висел на другой. Наконец
стоматолог, державший за руки гинеколога, не выдержал и руки разжал: гинеколог
свалился и разбился насмерть. Володька же
еще целых пятнадцать минут держал одеяло растянутым и орал, что не помешало ему
впоследствии искренне оплакать
приятеля и даже уложить его в гроб в собственном выходном костюме.
Примерно то же самое происходило во ВГИКе - там кто-то периодически погибал
- концентрация ничем не обнаруживших
себя талантов на один квадратный метр площади была смертельной, и это требовало
выброса эмоций. И рядом с теми, кто
погибал, всегда оказывалась тень Володьки: он собирал деньги на похороны, с
остервенением занимался панихидами и
утомительными переговорами с моргами и транспортниками. Именно Володька суетился
около мертвого Ивана...
Вот и сейчас - уехал на похороны друга. Ничего удивительного, Володька
всегда сшивался в предбаннике смерти.
Что же, рано или поздно он вернется в родные пенаты. Я взяла его телефон -
на всякий случай; подгоняемая волной
ностальгии, прошлась по четвертому этажу и неожиданно наткнулась на того, кого
меньше всего ожидала увидеть, - из
мужского туалета, на ходу подтягивая штаны, вышел Серьга Каныгин. Все это так
разительно походило на наше общее
вгиковское прошлое, что я с трудом удержалась, чтобы не заорать и не броситься
Серьге на шею.
Серьга учился на художественном факультете в параллели со мной, Иваном и
Нимотси, был безнадежно влюблен в Алену и
при всем этом составлял национальную гордость марийского народа как единственный
представитель большого стиля в
традиционно-языческой культуре.
Серьга был существом забавным, преданным и незлобивым: все беззастенчивые
халдистые молдаванки с экономического и
расчетливые татарки с режиссерского пользовались его покладистым нравом, он
постоянно встречал и провожал кого-то,
перенося мешки яблок и картошки - груз критический для его птичьих костей и
маленького роста. "Мой карманный Рэмбо" -
ласково называла его Алена.
Он был не в меру застенчив и ужасно провинциален, все продвинутые Аленины
любовники и любовницы ходили смотреть
на него, как ходят смотреть на бородатую женщину в ярмарочном балагане. Но
стоило Серьге выпить термоядерного
деревенского самогону, которым его исправно снабжали родственники с исторической
родины, как он становился
невменяемым и сдержать его было не под силу не то что Алене, но и специально
приглашенным для укрощения строптивого
дюжим операторам. Так, в порыве ярости, он выкинул в окно одиннадцатого этажа
Аленин телевизор "Панасоник" и креслокачалку,
купленную в Измайлове за бешеные деньги.
Протрезвев, Серьга был кротким, как агнец, сам вызывался сходить за хлебом
и слесарем, который должен был починить
вырванный в пьяном угаре замок от комнаты Алены. Алена относилась ко всем
приливам и отливам каныгинского чувства со
здоровой иронией, она же обучила простого марийского парня жутким провоцирующим
словам "минет" и "промискуитет" и
рассказала о прелестях однополой любви. Но Серьга так и не смог понять этого,
хотя и старался быть на высоте. Он часами
просиживал за стеной в Алениной комнате, рисуя портреты своей обожаемой
лесбиянки, что не мешало ему в скотском
состоянии опьянения крыть Алену последними словами, самыми деликатными из
которых были "проституирующая сука" и
"двустволка долбаная". А потом он снова трезвел, и все становилось на свои
места. Кроме пьяной драчливости, Серьга, как и
все люди невысокого роста, отличался крайней амбициозностью: после каникул он
привозил кипы заметок о себе, любимом, в
прессе райцентра Весылурга; именно к Весьшурге прилепилась родная деревенька
Каныгина, где он был национальным
героем, не менее популярным, чем мать Тереза в Калькутте. На Алену все эти
заметки, написанные дремучим, с потугами на
лирику, языком, не производили никакого впечатления. И в то же время Серьга
оставался самым преданным ее другом и
утешителем в минуту очередного любовного крушения.
Я до сих пор помнила самый яркий эпизод четвертого курса - тогда, в разгар
летней сессии, к Серьге приехали родственники
из деревни - дядька и два его сына. Все они, как на подбор, были низкого роста
("метр десять в холке", охарактеризовала их
Алена), в кримпленовых с затяжками костюмах и ярких коротких галстуках.
Городская красота Алены, которая была
представлена подвыпившим Серьгой как невеста, ее высокий рост произвели на
родственников гипнотическое впечатление.
Они посматривали на нее с боязливым восхищением и опаской, как смотрят на статую
Свободы вновь прибывшие в Америку
иммигранты. Клюкнувшие самогону двоюродные братья только крякали и одобрительно
пощелкивали языками, но заговорить
с Аленой не решались. Дядька же повел обстоятельный разговор о прелестях
деревенского климата и баньки по-черному,
Алена с удовольствием ему подыгрывала. Вечер закончился веселой семейной дракой,
пострадавшей стороной в которой
оказался дядька: оба сына и племянник выбили ему передний зуб.
Апофеозом же пребывания марийских родственников стал культпоход в ГУМ, куда
они отправились в сопровождении
Серьги, Алены и меня. В ГУМе недавно открылся магазин "Карштадт", где бойко
торговали одеждой на немецкие марки.
Отстояв дикую вспотевшую очередь, семья Каныгиных ворвалась в магазин, прижимая
к груди заскорузлые узелки и
капроновые сетки с покупками. Мы с Аленой держались поблизости, Серьга вообще
ушел в другой конец магазина - ему была
невыносима дядькина провинциальность. А с дядькой и каныгинскими братанами
происходило что-то из ряда вон выходящее:
они цокали языками, приговаривая "как дешево-то", и набирали в корзинки все
новые и новые вещи. Наконец сомлевший
дядька оказался перед кассой, ему обсчитали покупки, и он, радостно улыбаясь,
выложил свои трудовые российские рубли. На
секунду возникла паника: при чем здесь рубли, когда речь идет о дойчмарках. Но
марок у дядьки не было, и, я думаю, он даже
не подозревал об их существовании, равно как и о существовании филиппинского
песо, греческой драхмы и острова Рапануи.
Под ехидное улюлюканье толпы и презрительные взгляды кассирш дядька Каныгин был
о позором изгнан из магазина, так до
конца и не поняв, что же от него хотели. На ценнике с пиджаком было ясно
написано: "Пятьдесят" - так он же и предлагал
пятьдесят рублей!..
Серьга малодушно скрылся с места публичной порки родного дяди, так что
сопровождать семейку пришлось нам с Аленой.
Алена восприняла это как еще одно забавное приключение, а по приезде в общагу мы
нашли упившегося Серьгу, который в
очередной раз раскроил несчастную Аленину дверь и благополучно заснул на коврике
перед блоком.
С отъезжающим в родную Марий-Эл дядькой Серьга так и не попрощался - и
этого прекраснодушная Алена ему не
простила: она изгнала Серьгу из рядов почитателей, и только спустя месяц
покаявшийся Каныгин был допущен к телу. Это
событие было немедленно отмечено грандиозной пьянкой.
Мы с Иваном наблюдали эти безумные отношения на протяжении нескольких лет,
и неисправимый оптимист Иван
предсказывал им кровавую развязку в духе "Бесприданницы" - "Так не доставайся же
ты никому!".
Но все оказалось гораздо банальнее - Серьга защитил диплом серией работ на
тему финно-угорского эпоса "Калевала" и
неожиданно получил приглашение в Финляндию. Там он и затерялся - я подозревала,
только потому, чтобы избавиться от
своей пагубной, безнадежной, как герпес, страсти к Алене.
...И вот теперь он был всего лишь в нескольких метрах от меня, ничуть не
изменившийся - те же расчесанные на прямой
пробор длинные волосы а-ля Горький периода "Челкаша"; те же узковатые, поднятые
к вискам, глаза. Тот же чуть заостренный
нос и куцая китайская растительность на подбородке. И со спины Серьга попрежнему
выглядел подростком.
Я шла за ним как привязанная, наши шаги дублировали друг друга в гулком
пустом коридоре. Наконец Серьга не выдержал
и обернулся. Я машинально улыбнулась ему, забыв о своем новом лице: улыбка
получилась приятельской, так улыбаются
давно потерянному и случайно обретенному другу. Именно эта улыбка привела Серьгу
в замешательство.
- Вы ко мне? - почесывая переносицу, спросил он. Отступать было поздно, тем
более что мне ужасно хотелось прикоснуться
к Серьге - он был частью моего прошлого. А все остальные части моего прошлого
были мертвы.
- Похоже, да, - жадно рассматривая Серьгу, сказала я.
- Слушаю. - Серьга буквально впился в меня глазами: новое, но хорошо
запоминающееся лицо, художник не может этого не
оценить.
- Вы случайно не Сергей Каныгин? - брякнула я.
- Случайно да, - ответил заинтригованный Серьга, а я чуть не задохнулась от
радости; это был его неистребимый марийский
акцент, такая же предательская деталь, как и мое южное мягкое "г" из прошлой
жизни. Серьга же всегда смягчал "ч", у него
она звучала как "щ" - ничего не изменилось...
- А я - подруга Алены Гончаровой, - ляпнула я первое, что пришло мне на ум,
совершенно не задумываясь о последствиях.
Мгновенное воспоминание об Алене налетело, как вихрь, и почти сбило Серьгу с
ног. И в то же время я заметила в самой
глубине его узковатых марийских глаз скрытую ревность. Вот и не верь после этого
в вечную любовь!..
- И что? - взял себя в руки Серьга. Вопрос не застал меня врасплох.
- Вы меня не помните? - Это была явная провокация, и Серьга поддался:
никому не хочется быть уличенным в склерозе. Он
многозначительно замычал что-то неопределенное: "М-м-гу.., м-м-да, гм-гм.., как
же, как же..."
- Конечно! Вы...
- Ева! - помогла я Серьге. - Мы познакомились, когда Алена уезжала в
Америку.
Я работала наверняка - в начале пятого курса Алена отправилась в Америку,
чтобы писать там свой диплом о Марлен
Дитрих, хотя с тем же успехом можно было собрать все материалы и в институтской
библиотеке. Тогда же была устроена
грандиозная вечеринка, на которой Серьга предстал во всем блеске своей языческой
ярости - он отметелил двух американцев из
секты последователей Муна, шапочных знакомых Алены. Досталось и дородной
консерваторке, альтистке Даниловой,
потенциальной Алениной любовнице - ей Серьга выдрал клок волос и сломал два
ногтя на правой руке.
Впрочем, это был не первый и не последний клок волос в матадорской карьере
Каныгина.
Именно поэтому он взглянул на меня без всякой задней мысли.
- Ну, и как там Алена?
- Процветает, - соврала я, испытывая жуткие муки.
- Замуж-то вышла? - мрачно спросил Серьга.
- Нет.
Серьга удовлетворенно крякнул - что и требовалось доказать!
- А чем занимается?
- Тратит деньги. И просила передать вам привет, если встречу.
- Передавайте!
Я быстро поцеловала его в голую мальчишескую щеку. Серьга опешил:
- Это что?
- Это привет. Вообще-то я разыскиваю некоего Владимира Туманова. Он здесь,
во ВГИКе, преподает. Вы случайно его не
знаете? - Вопрос был риторическим, на втором курсе мелкий, но злобный в
состоянии алкогольного опьянения Серьга сломал
глыбообразному Туманову переносицу - только потому, что Володька позволил себе
ущипнуть Алену за зад.
- Как не знать! Знаю, знаю, - обрадовался Серьга, - мы же с ним работаем
вместе! Я в его вертепе главный художник...
, Вот это было кстати! В ожидании Туманова мне нужно было как можно больше
узнать о нынешней жизни Володьки, и
Серьга подвернулся в масть - Божий промысел, ничего не скажешь!
- Может быть, составите протекцию? - невинным голосом произнесла я. - Раз
мы с вами так случайно встретились.
- Ну, если встретились... Меня, кстати, Сергеем зовут, для близких Серьга,
- отрекомендовался Серьга, - тьфу ты, вы же
знаете, совсем мозги поплыли!..
- Ну а я еще раз - Ева...
- Так вы Аленина подруга? - насторожился вдруг Серьга, не ко времени
вспомнив, видимо, о нестандартной сексуальной
ориентации Алены.
Я попыталась успокоить его, памятуя горький опыт альтистки Даниловой.
- Только в общечеловеческом смысле. Мы работали с ней вместе в рекламном
агентстве, а теперь я перебралась в Москву.
- Ну, это традиционный порок - перебираться в Москву. - Серьгу буквально
развезло от доброты. Я перестала быть для него
соперницей, теперь он был не прочь познакомиться со мной поближе:
- Значит, сразу же решили брать быка за рога.
- Вроде того, Алена снабдила меня телефонами, Туманов значится четвертым в
списке.
- Хорошо, что не первым. А что ж она сама не приехала?
- Укатила в Швецию. А вы работаете во ВГИКе?
- Ну, работаю - громко сказано, - признался Серьга, - так, подрабатываю.
Вторым педагогом, также, как Володька. Кстати,
что ты сейчас делаешь?
- Ничего, - я развела руками, не упускать же такой случай, - ровным счетом
ничего.
- Если подождешь меня полчаса - можем с пользой провести вечер. Если,
конечно, московские дела тебя интересуют, - и
снова во взгляде Серьги не было никакой задней мысли, - идет?
Идет, бежит, едет!..
Я ждала Серьгу в буфете, за остывшей бурдой, которую оголтелые вгиковские
буфетчицы, потеряв всякий стыд, гордо
именовали кофе. В буфете все так же продавали пастилу и порционные салаты, и мне
казалось, что сейчас в столовку ворвутся
все персонажи порванной вгиковской пленки - Иван, Нимотси, Алена.
Но вместо них пришел Серьга в демократичной кож-замовской куртке и шапчонке
фасона "презерватив" - прошедшие годы
ничего с ним не сделали, хотя и старались. Мы помахали друг другу, как старые
знакомые, и спустя пять минут уже были на
остановке сорок восьмого троллейбуса.
...Серьга снимал квартиру на "Пражской" - это была та же серая ветка метро,
в противоположном конце которой находилось
Бибирево.
Дежа вю.
Я не могла отделаться от навязчивого ощущения, что все это уже было со
мной, и маленький Серьга так же придерживал
меня под локоть своей тонкой рукой. Он пристально вглядывался в меня, но это
была не тайная страсть мужчины, которому
хочется переспать с женщиной, - это была тайная страсть художника, неожиданно
нашедшего подходящую натурщицу.
Мы вылезли из метро, потом долго тряслись в автобусе, потом покупали
вареную колбасу в универсаме - Серьге всегда не
хватало фантазии и широты души. И наконец оказались в самом конце пути - у
паршивого панельного дома, родного брата
моего бибиревского пристанища.
Он жил на последнем - девятом - этаже, так же как и я в своей прошлой
жизни. И точно так же не работал лифт - мы шли
наверх пешком, сопровождаемые невнятным каныгинским матом, это было объяснимо:
деревенская душа всегда воспринимает
мир не в вертикали, а в горизонтали.
Наконец и эта трудность была преодолена, и мы оказались в маленькой
однокомнатной квартире Серьги, которая служила
ему не только бивуаком, но и мастерской. В нос сразу же шибанул свежий запах
масляной краски, и я с трудом протиснулась в
узкую комнату, забитую прислоненными к стене и развешанными картинами. Серьга по
ходу пьесы подбирал валяющиеся
носки, трусы и грязные рубашки. Чтобы не смущать - скорее себя, чем его, - я
выскользнула в маленький, плохо
открывающийся комодный ящик, который лишь при наличии изрядной доли воображения
можно было назвать кухней.
В раковине подремывала немытая несколько дней посуда, на столе стояли
растворители и кисти в банках. И - картины,
эскизы, этюды, папки с набросками вдоль стен. Ничего не скажешь, в творчестве
Серьга был плодовит, как кролик.
Его живопись еще в институте не вызывала у меня никаких эмоций, она была
тяжеловатой, тусклой и маловыразительной,
зато в рисунке Серьге не было равных. Он был мастером наброска, делал
великолепные карандашные портреты - иногда ему
хватало двух-трехлиний, чтобы вскрыть характер человека, как вскрывают
консервную банку.
Оглянувшись на дверь, украшенную расколотым матовым стеклом, я начала
перебирать ближайшую папку - и тотчас же
присела на край табуретки, чтобы не упасть, - эта папка была забита ВГИКом.
Нашим ВГИКом.
Солировала Алена - почти все наброски были посвящены ей: Алена выходит из
душа, Алена сидит на подоконнике, Алена
читает книгу, Алена с бутылкой водки, Алена зимняя, Алена летняя, Алена в период
тетеревиного токования, Алена в период
крушения любви... Каждый листок был обстоятельно подписан - Серьге не давали
покоя лавры не только художника, но и
очеркиста. Так, на наброске Алены в кресле-качалке я прочла:
"Алена после просмотра фильма П. П. Пазолини "Сало, или 120 дней содома"
сидит в качалке и рассуждает о мужиках, о
дерьме, о крайней плоти и о том, что нужно поставить чайник. 17 апреля 1990
года".
Среди Алениного бенефиса я нашла несколько листков с набросками Ивана и
красноречивыми подписями:
"Сценарист Иван только что набил морду негру Вонвасену за то, что негр
Вонвасен неодобрительно отозвался о политике
Советского Союза в странах Ближнего Востока. 9 декабря 1989 года". Рубероидный
негр Вонвасен был однокурсником Серьги
и периодически спаивал половину общежития. Еще один набросок гласил: "Сценарист
Иван проиграл бутылку водки в споре с
негром Вонвасеном, у кого длиннее член, и теперь ругается матом. 29 октября 1990
года".
Маленькая кухня плыла у меня перед глазами, жизнь по капле скатывалась на
пожелтевшие листки с изображением Ивана -
может быть, я действительно любила его, - во всяком случае, моим единственным
желанием было сейчас влезть в рисунок и
остаться там навсегда...
От этого опрометчивого шага меня спас Серьга - он вовремя появился на
кухне.
- Это Алена. Здорово похожа, - совладав с собой, невинно сказала я, - у
вас, должно быть, был фантастический роман, судя
по количеству рисунков.
- Вроде того, - уклонился от прямого ответа Серьга.
- А это кто? - указала я на Ивана, стараясь, чтобы севший голос не выдал
меня.
- Шикарный был парень. Помер.
- Значит, у негра Вонвасена член оказался длиннее? А чем измеряли?
- Линейкой.
- В возбужденном состоянии?
- Ну! Ну что, - у Серьги это прозвучало как "що", неистребимый марийский
акцент, - поужинаем?
- Ты хозяин.
Хозяин смел банки с кистями на пол, протер пластиковый стол рукавом рубахи
и вывалил на его сомнительную поверхность
колбасу, недоеденную коробку шпрот из холодильника, банку с огурцами и бутыль
мутного марийского самогона - изысканно,
ничего не скажешь!
- Как принято, за знакомство, - застенчиво объяснил появление бутыли
Серьга, - если не возражаешь.
- Не возражаю, - отважно сказала я.
- Наш человек! - одобрил Серьга, вынул из мойки два стакана и наполнил их.
- Руки помыть можно?
- Можно, если осторожно, - слегка удивился Серьга моей беспричинной тяге к
чистоте, - щас провожу и прочие удобства
отрекомендую.
...В ванной висел портрет Алены, написанный масляными красками: поверхность
портрета была испещрена длинными,
похожими на шрамы полосами.
- Пострадал от рук маньяка? - спросила я о портрете Серьгу, который стоял
тут же, держа в руках сомнительной свежести
вафельное полотенце.
- Типа да, - покаялся Серьга, - как напьюсь - начинаю его ножом кромсать. А
как протрезвею - с обратной стороны холст
заклеиваю. Так и живу. А Алена - сука.
- А она так не думает. Часто о тебе вспоминает, - соврала я.
- Все равно - сука, - продолжал упрямиться Серьга, - пошли самогон пить.
...Спустя сорок минут Серьга основательно наклюкался, а я уже знала почти
все, что хотела узнать, - положительно, кто-то
подыгрывал мне, клал тузы в обветшавшие рукава, метил карты, вот только я не
знала кто: Бог или Дьявол.
У Туманова, если верить рассказам Серьги, было маленькое модельное
агентство при каком-то навороченном ночном клубе.
Он занимался организацией сомнительных шоу - "Мисс грудь", "Мисс таз", "Мисс
ляжки" и прочая, прочая, прочая. Серьга
подвизался в агентстве художником, он же занимался оформлением всех конкурсов.
Каныгин вышел на Володьку случайно: по
приезде из Финляндии он несколько дней гудел в Суриковском институте, где у него
были друзья, - и там наткнулся на
Туманова, который тоже гудел, но по другому поводу: его очередная любовница,
искусствоведка, защитила диплом. Памятуя о
сломанной переносице, Туманов предложил Серьге поработать у него, и Серьга
согласился.
Мы перекочевали в комнату, поближе к любимому радио Серьги - "Европа Плюс";
там же Серьга показал мне последние
работы - все то, чем занимался сейчас: оформление конкурсов, наброски, эскизы. Я
рассеянно перебирала рисунки,
наполненные незнакомыми мне длинноногими девицами, и вполуха слушала
остервеневшего от самогона Серьгу: сижу, как
сыч, в этой халупе, среди носков вонючих; Москва - дерьмо; работа - дерьмо и
дешевка; бабы - дерьмо, дешевки и потаскухи;
Туманов - дерьмо, дешевка, потаскуха и сутенер.
Сутенер - это было сильно сказано.
- В смысле - сутенер? - переспросила Серьгу я.
- Фигурально выражаясь. Не знаешь, что такое консумация? Это когда берут
наших баб и отправляют в разные кабаки -
голландские, бельгийские, греческие... На самом деле - в Турцию, но это дело
пятое. Так вот, Володька комплектует этих
стриптизерок, он на этом в свое время круто поднялся, пока остальные ушами
хлопали и с флагами по Красной площади
ходили - "запретим коммунистическую, едрена мать, партию".
- Что ты говоришь!
- Только - ш-ш, - прижал палец к губам Серьга, он стремительно пьянел, -
теперь он на повышение пошел, девочек для
богатеньких буратин поставляет, тех, которые на "Мисс грудь" корячатся.
Остобрыдло все, сил нет.
- Ну и возвращайся к себе в Марий-Эл. Экологически чистый самогон и никакой
консумации.
- Да ты смеешься! Что я там буду делать? Для районной администрации лозунги
клепать? Или в драмтеатре пьесу
оформлять, "Алые паруса"?
- Это лучше, чем нелегально...
- Да ты что! Все легально. Модельное агентство есть, очень даже ничего.
- Слушай, Серьга, мне действительно нужна работа, а я в Москве никого не
знаю. Может быть, поговоришь обо мне с
Тумановым, представишь как хорошую знакомую? - Я пристроилась в опасной близости
от Серьги. - Это было бы удобнее, по
рекомендации сотрудника, главного художника...
- Возможно. Если... - Серьга протянул ко мне худую руку.
Я сидела неподвижно и наблюдала, как пальцы Серьги ощупывают мою голую шею.
- И ты такая же сука, - внезапно констатировал Серьга. - Такая же сука, как
и эта чертова Алена.
- Я бы не делала таких скоропалительных выводов.
- А что ж сидишь и не рыпаешься, когда я руками шарю? - пьяно хихикнул
Серьга.
- Ты пока не шаришь, - рассудительно заметила я. - А будешь шарить -
получишь по яйцам.
- Ой-ой-ой! Чем же это тебе яйца не угодили? Или тоже по бабам прыгаешь,
как и эта двустволка долбаная?
- Нет.
- Все вы одинаковые... И эта тварь питерская, всю душу мне, как моль,
изъела, ни на одну честную давалку теперь смотреть
не могу... - Голова Серьги упала на грудь, он замолчал на полуслове и через
секунду уже мирно посапывал.
А я продолжала рассматривать карандашные наброски - из чистого любопытства
не посвященной в тайны творчества.
Скорее всего они были последними по времени и относились к лету - к самому
началу лета, если судить по подписям к ним. Но
теперь, по прошествии лет. Серьга охладел к развернутым характеристикам событий
- под набросками были только даты.
Туманов в карандашном исполнении Серьги был вполне узнаваем, вот только
подбородков и почитательниц у него
прибавилось: во всяком случае, на плотных листах картона это выглядело именно
так. Чем-то эти стремительные, немного
наивные линии напомнили мне Тулуз-Лотрека, и я снова подумала о том, что Серьга
талантлив. Но, в отличие от певца МуленРуж,
Каныгин к своим женщинам относился небрежно - они были едва прописаны и
иногда выглядели просто карикатурно,
Алена действительно проехалась катком по девственно-чистому каныгинскому
чувству: оставаясь его музой, она, далекая, но
не забытая, терзала его, как стервятник - падаль. На мужиках Серьга отрывался -
их изображения были достоверны и почти
ученически старательны.
Я перевернула еще несколько листов и замерла: рядом с традиционным уже
Володькой был изображен Александр
Анатольевич, тот самый тип, кому я отдавала свои сценарии. Александр Анатольевич
был схвачен несколькими штрихами,
торопливыми и бесстрастными, но это, несомненно, был он - те же сломанные
борцовские уши и голова под строгий бобрик.
Это была удача!
Ай да Серьга, вот все и стало на свои места. Дата под наброском гласила:
"31 мая". Нимотси же появился в Москве в июне.
Я воровато оглянулась на спящего Серьгу - он лежал, беззвучно открыв рот и
завалившись на бок. Правая рука неловко
поджата, носки на ногах сползли, обнажив тонкие сухие щиколотки, абсолютно
лишенные растительности. Ну и хорошо. Спи
спокойно, дорогой товарищ!
Я собрала все эскизы, которые относились к Туманову и его ночному клубу, -
стопка собралась не очень большая, но
внушительная. Сложив их в сумку, я закрыла папку и заставила ее другими папками;
творческое наследие Серьги позволяло
надеяться, что он хватится ее не скоро.
Я накрыла Серьгу валяющимся возле дивана пледом и осторожно прикрыла дверь
в комнату.
Некоторое время я просидела на кухне, прислушиваясь к незакрытому крану в
ванной.
Самым страшным искушением было забрать вгиковские наброски с Иваном. Но
этого я не сделала, не имела права делать -
это был не мой взгляд на Ивана, пусть он остается в запыленных папках Серьги и
ругается матом, проиграв бутылку водки.
Я улыбнулась - это было как раз в стиле Ивана. Потом сдвинула на край стола
остатки гостеприимного ужина в марийском
национальном стиле, взяла плотный листок бумаги и написала:
"Спасибо за чудесно проведенный вечер. Все было забавно. С нетерпением жду
звонка. Рисунки великолепны, готова
выступить моделью. Целую. Ева".
Затем, подумав, приписала свой домашний телефон и прислонила записку к
самогонной бутыли - теперь Серьга не мог ее не
заметить.
Что ж, мне больше нечего здесь делать. Я тихонько притворила дверь в
квартиру и вышла на улицу. Судя по рисункам,
лежащим у меня в сумке, остаток вечера обещал быть интересным.
Взяв машину и посулив шоферу деньги, сопоставимые с его дневной выручкой, я
уехала к себе на проспект Мира.
Дома, едва раздевшись и проглотив анальгин - марийский первач давал о себе
знать, то незначительное его количество,
которое попало в организм, вызвало реакцию отторжения, - я расположилась на
полу, где разложила каныгинские наброски.
Теперь у меня было время, чтобы изучить их детально.
Туманова и его девочек я отмела сразу - они меня не интересовали. Гораздо
более интересными были сюжетные композиции
с приятелями Туманова. Безусловно, я отдавала себе отчет, что большинство из них
попало на карандаш случайно - для Серьги
возня с эскизами была условным рефлексом, он рисовал что угодно, стоило только
этому "чему угодно" оказаться в поле его
зрения: такого шлака было в набросках навалом - поворот головы, начатый и
незаконченный; силуэт, брошенный на произвол
судьбы; откровенная неудача, которую Серьга тут же досадливо заштриховывал. Но и
эти случайные объекты нельзя было
сбрасывать со счетов - всего я насчитала десять разнообразных мужских голов,
которые и объединила в кокетливую рубрику
"НЛО".
Постоянных спутников Туманова - тех, кто встречался на эскизах больше двух
раз, - было четверо, я назвала их
"Кордебалет". Больше всех повезло именно Александру Анатольевичу, он был
изображен трижды; причем самым
прорисованным был тот портрет, который я увидела еще на квартире Серьги. Другие
эскизы были менее детальны, несколько
характерных линий, только и всего.
Да, ты бисируешь, Александр Анатольевич, похвалила своего бывшего
порноредактора я. С тебя и начнем.
План действий, который выработала я, был примитивным, но единственно
возможным. Серьга подвернулся мне в самый
подходящий момент - он-то и станет моей визитной карточкой, ключом, который
откроет мне дверь в сомнительный мир
Володьки Туманова. Сейчас от меня требовалось одно - точно разыграть роль
восторженной провинциалки, готовой на все,
чтобы утвердиться в сумасшедшей Москве. Этот путь был самым легким, он не
вызывал сомнений - что еще остается неглупой
смазливице - вперед и вверх! Теперь я, как броней, была защищена своей
внешностью, которая мало кого оставляла
равнодушным. До сих пор я не знала, почему это происходит, мало ли красивых баб
роет окопы собственного благополучия. Но
пока мне удавалось все - и это касается не только мужчин.
Я растянулась на ковре - может быть, вес потому, что и Господь Бог тоже
мужчина, не лишенный маленьких слабостей, он
не прочь исподтишка взглянуть на маленькую раковину женского уха...
Я была уверена, что завтра или послезавтра, но Серьга обязательно позвонит
мне - и не только потому, что я могла ему
понравиться, это как раз было делом десятым.
Во-первых, еще во ВГИКе он отличался страстью к извинениям, это называлось
у него "похмельным синдромом" и
служило чем-то вроде огуречного рассола после пьянки. Он методично обходил всех,
кому успел подгадить в период
алкогольной невменяемости, и уныло извинялся. Он не успокаивался до тех пор,
пока жертва его словесных или кулачных
подвигов, плюнув на все, не говорила: "Все в порядке, старичок, знаем мы эти
твои неконтролируемые импульсы. Иди с
Богом!"
И, во-вторых, я была как-то связана с Аленой, рано или поздно это всплывет.
Безнадежная, почти преступная страсть к ней
была не изжита, я это видела, портрет Алены тоже на это намекал, шрамы на холсте
больше походили на страстные поцелуи...
Нет, за марийского гения Серьгу можно не беспокоиться - он сделает все, что
найду нужным я. Его вполне можно
использовать вслепую.
Стоп-стоп, а почему вслепую?
Я даже приподнялась от этой мысли, иглой прошившей мне сердце. Почему
вслепую? Ведь можно рассказать ему - если не
все, то многое. Тогда ты получишь союзника, который вполне осознанно поможет
тебе, а то, что он поможет, не вызывало
сомнений. Он учился во ВГИКе, а ВГИК всегда похож на ген-мутант, он напрочь
меняет химический состав крови, он
вовлекает любого зазевавшегося в странную игру с жизнью, так похожую на кино...
Серьга вхож в порочный круг Туманова, он уже не может вызвать подозрений,
как не может вызвать подозрений почтальон
или разносчица молока. Если ты посвятишь его - можно напрямую спросить об
Александре Анатольевиче и о многих других.
Искушение переложить на кого-то хоть часть адской работы было таким сильным, что
я даже затрясла головой.
Нет.
Нет, ты не имеешь права использовать его таким образом. Ты не можешь быть
уверена в нем настолько, чтобы он стал не
только частью твоего плана, но и частью тебя самой. Серьга был открыт, наивен,
простодушен, как эвенк со стойбища. И все
эти достоинства автоматически оборачивались недостатками, стоит только посвятить
Серьгу в суть происходящего. Кроме
того, он от нечего делать стал крепко выпивать, и его вгиковские, часто
комические алкогольные вспышки теперь приобрели
мрачно-затяжной характер. Полоснуть ножом Туманова, как он делает это с
портретом Алены, у него вполне может хватить
ума, но вот хватит ли сил? Мне нельзя светиться, а Серьга, с его горячностью,
засветит меня обязательно.
Он засветит меня обязательно, кем бы я ни представилась - подругой Алены,
сотрудником Интерпола, агентом ФБР, далайламой...
Пусть все остается, как остается, и я останусь при своем - мститель,
карающая десница, тать в ночи...
Нет, своей собственной роли я никому доверить не могу.
Я еще несколько секунд пролежала неподвижно, закрыв глаза, и страсть к
поискам соучастника прошла сама собой.
Теперь нужно набраться терпения и дождаться каныгинского звонка.
Но ждать просто так я не хотела.
У меня оставался запасной вариант - Сирии.
Пока в лагере любителя ритуальных услуг Туманова наблюдается ленивое
послеобеденное затишье, самое время навестить
берлогу Сирина. В удачу я верила мало - Сирии был кондовым осторожным
профессионалом, - но попытаться стоило. Ключи
от ларца сириновых тайн манили безопасностью и относительной несложностью
предприятия. Адрес был четко пропечатан в
паспорте гражданина Дрондина, оставалось только доехать до места на подходящем
виде транспорта и открыть дверь.
Я решила посвятить экскурсии в пенаты Сирина следующий день, пока Серьга
будет приходить в себя, подъедать
нарезанную толстыми ломтями колбасу и отпаиваться рассолом.
Я наметила все то, что может заинтересовать меня, чтобы на месте не тратить
время на ненужные поиски, - записные
книжки, фотографии, кассеты, всю канцелярскую мелочь, в которой заключена
информация о долгой жизни Сирина.
Лучше всего отправиться туда поздним вечером - судя по адресу, район был
рабочим, а работяги предпочитают сидеть
вечерами дома, попивая водку и потрахивая своих расплывшихся жен. У них нет
кобельков мастино-наполитано, которых
нужно прогуливать ближе к полуночи, а их детки предпочитают грабить ларьки в
другом конце города.
Я переписала адрес Сирина на листок бумаги, а потом сожгла паспорт в
малахитовой пепельнице - лишняя улика; Венькин
браслет многому меня научил.
Я бросила в рюкзак ключи от квартиры Сирина, туда же положила перчатки.
Рано или поздно квартиру Сирина вскроют, а
мне совсем не хотелось оставлять там визитную карточку своих папилляров.
"Ну ты прямо пролетарский Джеймс Бонд! - восхитился Иван. - Штандартенфюрер
Штирлиц, партайгеноссе Борман,
адмирал Канарис и наш человек в Гаване. Только стреляющей авторучки не хватает.
Испортили тебя дублированные
шпионские фильмы!"
"Во-во! В небесах шпиен летит и яичками звенит, - проявил свой поэтический
талант Нимотси. - Он перчатки натянул и на
микрофильм срыгнул!"
Я послала их подальше, но была вынуждена признать, что в их замечаниях
много справедливого, все происходящее мало
походило на правду. И оставалось для меня безумной игрой. А игра предполагала
наличие перчаток, все грабители банков
вызывали слабое сочувствие, а расплата всегда оставалась за кадром.
Ну а пока она не пришла - выше голову и смейся, кажется, так было в первых
тактах забытой мелодии двадцатых годов.
Перед тем как выйти из квартиры, я критически осмотрела себя в зеркале -
никакого макияжа, стандартные джинсы, куртка;
если я когда-нибудь стану трупом, то следственная группа намучается с моей
безликой усредненностью. Ключи позвякивали в
пустом рюкзаке - из предосторожности я больше ничего не взяла.
Я захлопнула за собой дверь и отправилась к Сирину.
...В половине двенадцатого я уже была в Текстильщиках, одном из самых
унылых московских районов. Панельные
многоэтажки, второсортные сталинские дома и хрущобы никак не хотели складываться
в пасьянс и перемежались длинными
железобетонными заборами уже давно почивших в бозе складов и предприятий.
Я довольно быстро и - главное! - без посторонней помощи нашла дом Сирина,
оказавшийся серой кирпичной
шестиэтажкой, определила подъезд и независимо вошла вовнутрь. Квартира Сирина
была на предпоследнем этаже, куда я
поднялась, никого не встретив.
На сирийской лестничной площадке, очевидно, жили поклонники московского
"Спартака" - вся стена была изгажена
клубной символикой. Туда же вклинились фанаты группы "ДДТ" и камикадзетоксикоманы,
исповедующие культ Курта
Кобейна.
Несколько секунд я простояла перед дверью С номером 41. Она находилась в
торце, и если бы в соседней квартире был
"глазок", то я просматривалась бы насквозь. К счастью, "глазка" не было.
Ободренная этим, я подняла руку и надавила на
кнопку звонка. В глубине квартиры раздался мелодичный звон. Я продолжала
нажимать кнопку несколько минут, а потом
решилась, сунула ключ в замок.
Дверь бесшумно открылась, и я посчитала это хорошим знаком: подошел первый
же ключ из связки Сирина, значит, и все
остальное может сойти с рук. Я толкнула дверь и, оказавшись внутри, опустилась
по дверному косяку на корточки: нет, всетаки
домушница - не моя специальность.
Сердце работало, как маленькая мельница на запруде, я так и видела, что с
его лопастей стекают невинные струйки крови и
отправляются в путь по организму, - лицо горело, кончики пальцев покалывало;
дебют оказался удачным - во всяком случае,
могильная тишина в квартире была для меня лучшими аплодисментами.
Я просидела у входной двери, пока глаза не привыкли к темноте. Мне уже была
ясна примерная планировка квартиры: слева
- спальня, справа - кухня, по центру - большая комната, которая стыдливо
откликалась на псевдозападное "гостиная". На полу в
коридоре лежали квадраты света, очевидно, прямо в окна сирийской квартиры бил
мощный уличный фонарь.
Я решила начать с большой комнаты, дверь которой была прямо передо мной.
Здесь было заметно светлее из-за фонаря, болтавшегося в наглухо закрытом
окне. Я задвинула тяжелые пыльные шторы -
"свет в окнах - помощь врагу!", - вернулась к двери, нащупала выключатель и
повернула его.
Аскетичная лампа под потолком загорелась, ну вот и посмотрим, кто-кто в
теремочке живет.
В теремочке оказались диван-кровать с нелепым торшером в изголовье.
Лысеющая пыльная голова торшера была увешана
целой грудой колокольчиков самой необычной формы - очевидно, Сирину не были
чужды сентиментальные радости
коллекционера.
У окна стоял письменный стол, на котором возвышалась пишущая машинка.
Машинка была прикрыта чехлом, так что
определить ее марку я не могла.
Противоположную от дивана стену занимали книжные полки, а точнее - грубо
сколоченные стеллажи, тянущиеся от пола до
потолка. Интерьер завершали два глубоких кожаных кресла и журнальный столик с
чисто вымытой пепельницей.
Библиотека Сирина поразила меня настолько, что в первый момент я даже
забыла, зачем явилась сюда. Я даже
почувствовала легкие угрызения совести - не убивать его надо было, а набиться в
гости и выпросить что-нибудь из раритетов
для уютного домашнего прочтения.
Такого обилия книг я не видела никогда прежде, конечно, библиотека для
детей и юношества Центрального района, куда я
бегала в детские годы за книжкой "Незнайка на Луне", не в счет.
Все тома были педантично расставлены по отделам и рубрикам, очевидно, Сирии
был поборником порядка не только в
вопросах платы за квартиру. Центральное место занимал массив со специальной
литературой - здесь были книги по восточным
единоборствам и видам оружия, стенографические отчеты о крупных военных
операциях последних десяти лет, многотомники,
посвященные мировым и локальным войнам. Особняком стояли непереводные и тоже
специальные издания и справочники,
Сирии разбил их на отделы - "ФСБ", "ЦРУ", "МОССАД", "ИНТЕЛЛИДЖЕНТ СЕРВИС";
военно-морские и общевойсковые
словари, венцом которых были потускневшие от времени тома Брокгауза и Ефрона,
черт возьми, вот это было здорово!
Лао Цзы, Макиавелли, Бисмарк, Черчилль, Сталин, Гитлер - видимо, Сирин был
поклонником авторизованных биографий.
Несколько полок занимала русская классика, а в самом низу прикорнула дешевая
шпионская литература в мягких обложках;
библиотека педагогического института где-нибудь за Уральским хребтом могла
рыдать и заламывать руки от зависти.
Покопавшись глазами на полках, я нашла и поэзию - вероятно, Сирии был не
лишен морализаторства и в свободное от
заказных убийств время поучал своего забубенного племянника Власа рифмованными
строками из Бодлера и Омара Хайяма. А
между Цветаевой и Анненским я нашла тонкую книжку стихов Юнны Мориц - точно
такую же спер для меня Иван в Доме
книги на Новом Арбате в день моего рождения...
И я не удержалась - сунула Юнну Мориц в рюкзак. Туда же полетела и
внушительная монография "Стрелковое оружие",
мало ли, в хозяйстве все сгодится.
А сунув, укорила себя - опомнись, Ева, не за этим ты сюда пришла!
Я начала соображать: начать нужно со стола, в письменном столе вполне может
храниться то, что ты ищешь. Но поиски
оказались неутешительными: коробка со счетами за квартиру, тонко очиненные
карандаши, скрепки, блокноты с чистыми
листами - и все в идеальном порядке. В нижнем ящике стола я нашла несколько
рукописей, бегло просмотрев которые
обнаружила, что Сирии всерьез интересовался историей Первой мировой войны и даже
настрогал что-то посвященное
Верденской операции 1916 года.
И больше ничего.
Ни записных книжек, ни засиженных временем открыток к Новому году и Дню
Советской Армии, ни писем из глубинки от
обстоятельных родственников - ничего, что хоть как-то могло быть связано с
личной жизнью Сирина.
В коробке для документов я нашла только аттестат зрелости - Сирии окончил
кишиневскую среднюю школу № 2;
облупленный выпускной ромбик какого-то технического вуза, свидетельство о
расторжении брака с гражданкой Филипповой и
инструкцию по эксплуатации холодильника "Днепр".
Перебирая все эти ненужные бумажки, я не могла отделаться от мысли, что во
всем этом был дальний умысел Сирина - он
как будто ждал непрошеных гостей в свое отсутствие и заранее посмеивался над
ними.
Покончив со столом, я переместилась к тумбочке под телевизором - это было
единственное укромное место во всей комнате.
И здесь мне повезло - между запечатанной коробкой с миксером "Рось" и
шахматной доской я нашла целлофановый пакет с
фотографиями. Все это шло вразрез с основательностью Сирина - ему бы больше
подошел солидный альбом с изображением
Нурекской ГЭС на обложке, чем этот пакет.
Я устроилась на ковре и начала терпеливо перебирать фотографии: лица на них
ничего не говорили мне, большинство
снимков относилось к пятидесятым и шестидесятым годам: прямые плечи в фасонах
платьев у женщин, мужские белые
полотняные костюмы, привет из Гурзуфа, привет из Мисхора, привет из Адлера,
привет из Трускавца, привет из Мацесты... Я
подумала о том, что даже толком и не разглядела лица Сирина, перед тем как убить
его. А фотография в паспорте была далека
от оригинала, как и все фотографии для документов.
Из всего массива бесполезных изображений я выделила свадьбу Сирина: молодой
Леня Дрондин и молодая Вера Филиппова
натужно улыбались в объектив, призрак расторжения брака еще не маячил у них за
спиной. Эта фотография, единственная из
всех, была подписана:
"Исходя из того, что у Верочки аллергия на стиральный порошок, обязуюсь
носки, трусы и рубахи стирать собственноручно
до скончания века. Леонид Дрондин. Дата. Подпись".
Аллергия, очень мило. Должно быть, Сирину смертельно надоело стирать носки
и трусы собственноручно, потому он и
разошелся.
Кроме всей этой семейно-интимной лабуды, старух в фартуках, стариков с
шашками и детей в костюмах зайчиков, было еще
несколько полуофициальных фотографий: Сирии на какой-то конференции с указкой в
руках и погонами старшего лейтенанта;
Сирии возле какого-то присутственного места с погонами капитана; Сирии на
банкете с погонами майора... Сирии без погон и
практически без одежды, исключение составляют демократичные сатиновые трусы, на
шашлыках, в окружении сугубо мужской
компании.
Я переворошила фотографии - ничего, ничего, ничего! Сунув их в пакет, я
забросила его в недра тумбочки. Оставалась
последняя надежда - спальня. Но я уже знала, что и там ничего не найду.
Я была уже возле двери, когда неожиданная догадка чуть не сбила меня с ног
- последняя фотография, сатиновые трусы! Я
опрометью вернулась к тумбочке, вытащила пакет и достала фотографию на шашлыках.
Да! Да, да, да...
В компании полуголых мужиков отирался Александр Анатольевич! Он был на
заднем плане, лет на пятнадцать моложе, с
еще не сломанными ушами, но с коротким бобриком. Я не могла ошибиться.
Друг Сирина, позвонивший ему в утро накануне убийства.
Двадцать против одного - это и был Александр Анатольевич, бывший коллега по
ФСБ, или КГБ, или как там все это
называлось... Мужики с фотографии были поразительно похожи друг на друга -
одинаковые короткие стрижки,
функционально-военные, никаких вольностей, только коллеги могут выехать вот
таким дружным коллективом на шашлыки.
Это была несомненная удача, ради одной этой фотографии стоило отправиться
сюда - теперь я могу, по крайней мере,
предположить, кто заказал Сирину убийство, Нимотси и Веньки. А та оперативность,
с которой Сирии выполнил заказ, та
оперативность, с которой Александр Анатольевич связался с Сириным, предполагали
только искреннюю дружбу. Не
исключено, что Александр Анатольевич мог заказать Сирину и что-то еще...
Я заложила фотографию в сборник Юнны Мориц - на всякий случай, - остальные
положила на место, внимательно
осмотрела все вокруг (не осталось ли следов моего торопливого пребывания),
погасила свет в комнате и вышла в коридор. Там
я постояла несколько секунд, лениво раздумывая, стоит ли посетить еще и спальню
- наверняка я не найду там ничего, кроме
эстампа с одинокой березой, аккуратной стопки белья и заправленной постели...
Неожиданный шорох у дверей заставил меня насторожиться. Вся вечерняя удаль
испарилась из меня, как вода из луж
знойным летним полднем. Одну ниточку ты получила, так что поклонись
обстоятельствам в ножки и сделай ручкой!..
Я аккуратно отжала замок, приоткрыла дверь, но выйти из квартиры не успела.
Дверь с треском распахнулась, оглушительный удар сшиб меня с ног и бросил
на пол... Нос оказался предательски хлипким,
кровь фонтаном хлынула из него и оказалась соленой на вкус - я даже не
подозревала, что она похожа на соевый соус, которым
нас с Иваном угощал в далекие вгиковские времена знакомый китаец Ли...
Пока я разбиралась со своими мимолетными, а потому - острыми ощущениями,
возле самой моей головы, размазанной на
линолиуме, щелкнул затвор. И спустя секунду я увидела высокие ботинки на шнурках
- сначала одну пару, а потом две других.
Первая пара еще хранила следы дисциплинированной утренней чистки, но на подошвы
уже налипли комья грязи и какой-то
строительный мусор, несладкая у вас работа, ребятки!..
Мне ловко завернули руки за спину и защелкнули наручники - это вообще
казалось фантастикой, во всяком случае, мои
запястья отказывались в это верить, а потом я получила ощутимый удар в пах. И
прежде чем боль расстроенной струной
прозвучала в голове, успела подумать: счастье, что ты не мужик, иначе детородные
органы тебе отбили бы напрочь...
- Лежать, сука! - с остервенением заорала первая пара ботинок, в то время
как две другие мгновенно рассыпались по пустой
квартире с надсадным криком: "Милиция! Всем на пол и руки за голову!"
Квартира надменно молчала, и через несколько минут, а может быть, секунд
милиционеры вернулись ко мне.
Кто-то из милиционеров обшарил мой тощий рюкзак:
- Негусто!
Я аккуратно повернула голову на взволнованные азартные голоса, в которых
чувствовалась досада гончих, не доставших
лису:
- Больше нет никого, черт...
Если никого не было, то отыграться нужно было на мне.
- Поднимай его, - сказал один из милиционеров. Меня оторвали от пола, как
легкий надувной матрас, я тут же облила куртку
кровью и втайне порадовалась, что не надела на это рискованное мероприятие свое
новенькое пальто с претензией на
стильность.
Передо мной стояли три милиционера с автоматами наперевес, один из них
поддерживал меня за шиворот. У милиционеров
были решительные лица борцов с организованной преступностью.
- Добрый вечер, - ляпнула я, проглотив сгусток крови.
- Да это баба, - присвистнул один из блюстителей порядка.
Я посмотрела на своих мучителей с достоинством - насколько мне позволяла
разбитая физиономия.
На лестничной площадке, привлеченные возней и нестандартными криками, как
пираньи запахом свежей крови, начали
собираться жильцы.
Один из милиционеров занялся потенциальными свидетелями: старухой
полуночницей в войлочных шлепанцах и ее
великовозрастным очкастым внуком.
- Знаете ее?
Свидетели сдали меня тут же: никогда не видели, никогда не слышали, здесь
мужчина живет, очень интеллигентный
человек, часто в командировках, подъезд у них на сигнализации и эта квартира
тоже.
Если бы меня не поддерживали за шиворот, я бы просто упала от
невозможности, сюрреалистичности ситуации: наемный
убийца Сирии, оказывается, не только платил по счетам, но и ставил квартиру на
сигнализацию!
Эта мысль показалась мне такой абсурдной, что я начала смеяться - сначала
тихо, а потом все громче и громче. Это привело
милиционеров в полную растерянность; державший меня даже ослабил хватку.
- Чего это с ней? - спросил он.
- Не видишь, шок. Морду-то ей вытри! Мой смеющийся рот вытерли какой-то
сомнительной тряпкой, которую нашли тут
же, между аккуратно составленных ботинок Сирина - видимо, ни у кого из
милиционеров не нашлось платка или они решили
не пачкать его о жалкую квартирную воришку. А я и была для них жалкой квартирной
воришкой, мелкой рыбешкой, случайно
застрявшей между крупных ячеек профессионального трала. Их несколько смущало мое
гордое одиночество, оно переводило
риск и отвагу совершенно в другую плоскость; столько усилий - и только для того,
чтобы заломить руки субтильной дамочке -
гора родила мышь...
- Ну что? - сочувственно сказала я воинственным представителям закона. -
Гора родила мышь?
Разбитые губы плохо слушались меня, но тон выдал с головой - я издевалась.
Я так откровенно издевалась, что в стриженые
головы ментов закралось сомнение.
- Открывали ключами, - осмотрел замок один из милиционеров.
- Естественно, ключами. Не отмычкой же, - смешалась я. - Вы бы в дверь
позвонили, прежде чем по морде бить. Я бы
открыла.
- А ты хозяйка? - спросил у меня старший.
- Приятельница племянника хозяина, - шла напролом я. - Он попросил книгу
привезти. Сам приехать не мог. Вот, ключи
передал.
- И ты не знала, что квартира на сигнализации?
- Запамятовала. Он что-то мне говорил, но как-то из головы вон, -
продолжала гнуть свою линию я. Единственное спасение
я видела в наступлении на нестройные ряды милицейского наряда.
- Окна тоже закрыты. Да там и не заберешься никак. Пятый этаж и стена
голая, - добавил самый молодой мент,
вернувшийся в коридор после детального осмотра комнат.
- Вы вообще за кого меня принимаете? - нагло поинтересовалась я. Слишком
нагло, чтобы они оставили это безнаказанным.
- Ну не за Клару Цеткин, это точно, - съязвил старший. - Давай телефон
этого племянника, пусть подъезжает, разберемся.
Вот ты и попалась.
- Ну?
Я молчала. Далекий пол показался пропастью и закачался под моими ногами.
- У него нет телефона.
- Адрес.
- Да не знаю я точно. Где-то на Сретенке. Мы с ним завтра должны
встретиться... Вы бы наручники сняли, смешно, ей-Богу.
Младший милиционер с почти женской родинкой над верхней губой вопросительно
посмотрел на старшего.
- Сними, - сказал тот, - пусть пойдет умоется, что ли... А то скажут потом,
что мы честным гражданам вывески портим.
Наручники были расстегнуты, и только теперь я поняла, что руки у меня
затекли. Я несколько раз сжала и разжала пальцы.
- Хорошие перчатки, - заинтересовался вдруг старший, - не жарковато в них?
- Зима, слава Богу, на носу, - стараясь сохранять спокойствие, сказала я. -
Или в бикини ходить прикажете?
- А в квартире не жарко в перчатках, спрашиваю?
- Вообще-то я уходить собиралась...
- Ладно, иди умойся. Забираем тебя в отделение до выяснения личности.
Под бдительным присмотром коротких милицейских автоматов я отправилась в
ванную, стараясь не грохнуться по дороге:
перспектива поездки в отделение радовала меня так же, как гильотина МариюАнтуанетту.
Я долго и тщательно мыла лицо, понимая, впрочем, что это бесполезно: время
не выиграть, как ни старайся...
Сквозь полуприкрытую дверь я слышала, как старший наряда отдавал
распоряжения:
- Позвони на пульт, дай отбой. Не нравятся мне эти дяди и их племянники. И
девку поторопи, никто ей сауну не оплачивал...
В окружении милиционеров я отправилась вниз, где меня поджидал патрульный
"воронок".
Это событие, несомненно, украсило унылый поздний вечер двора: почти во всех
окнах подъезда горел свет, нашу группу
сопровождали стайки любопытных, державшиеся на почтительном отдалении, - так
сопровождают стареющих актрис изрядно
поредевшие ряды поклонников. Вот только аплодисментов я так и не дождалась -
меня молча и довольно непочтительно
втолкнули в машину.
Пока она тряслась по плохо освещенным улицам Текстильщиков, я узнала много
интересного о частной жизни своего
эскорта.
Зажатая с обеих сторон плохо тренированными телами милиционеров, терпеливо
выслушивая их легкий треп, я уже через
пять минут поняла, что одного из них звали Мика, а второго - с родинкой над
верхней губой - Кока.
Сидевший на переднем сиденье старшина наряда молчал.
Жена Мики месяц назад сделала аборт, возникли послеоперационные осложнения,
и Мика без устали клял медицину - и
государственную и частную. Кока поминал родственников из Апрелевки, которые
сосут из него деньги для беспутной младшей
сестры, вздумавшей поступать в какой-то частный институт.
Я цеплялась за эти ничего для меня не значащие чужие жизни, чужие слова,
чужие имена - только потому, что боялась
остаться один на один со своей неожиданно возникшей проблемой.
Проблема, и серьезная.
"Положение хуже губернаторского", - вертелось у меня в голове, да и
иллюстрация всплыла соответствующая - Никита
Михалков и почему-то в роли генерал-губернатора Трепова, которую он никогда не
играл: усишки, бородишка и орден святого
Владимира на шее...
Что-то будешь делать, голубка?..
- А бабенка-то ничего, - вдруг сказал старший, глядя на меня в зеркальце; я
тоже видела его глаза, автономно плывущие в
серебристом стекле, - узкие и опасные, как лезвие ножа. - Ничего бабенка,
говорю... Тебе-то нравится. Кока?
- Не-а, - сказал Кока.
- А какие нравятся?
- А те, что ближе к центру живут.
Все, кроме меня, засмеялись. Немудреный юмор мужиков-провинциалов.
Опять я лажанулась с деталями туалета, ну на кой черт нужны мне были эти
дурацкие перчатки?..
Но дело было не в перчатках, я прекрасно это понимала, не они усугубляли
мою вину, речь шла не о том, насколько она
значительна.
Речь о другом - засветилась.
От осознания этого меня прошиб пот, такой обильный, что я испугалась - как
бы он не просочился сквозь куртку.
Они везут тебя в отделение, чтобы выяснить личность.
И все равно, кем ты представишься - любовница племянника Сирина,
сожительница самого Сирина, внучка его соседки,
домушница или невинная жертва, - паспорт на стол и отойди к стене, будь любезна!
О дальнейшем я думать не хотела. Они посылают запрос в то место, где был
выдан паспорт, и до этого прочно стоявшая на
ногах Ева Апостоли превращается в химеру, в неопознанный летающий объект, в
рассыпавшегося сфинкса, в марионетку,
которая никогда не участвовала в любительских спектаклях...
Я проклинала себя за неосмотрительность и Сирина за осмотрительность.
Именно она преподнесла мне такой
отвратительный сюрприз; а впрочем, Сирину нужно отдать должное - будучи мертвым,
он все-таки смог достать меня.
Я даже не знала, что делать в такой ситуации - молчать о себе или все
рассказать: и то, и другое было одинаково гибельным.
Черт меня дернул ляпнуть о племяннике Сирина и о Сретенке. Если его не
предъявить, то все мои объяснения покажутся по
меньшей мере странными. И ключи, которыми я открыла дверь, - откуда они у меня?
Нестройные отрывочные мысли позвякивали в голове, как мелочь, а может быть,
действительно подбросить монетку: она-то
и решит, что мне делать...
Машину сильно тряхнуло на повороте, и плотный Кока завалился на меня,
нехотя отлепился и даже не извинился. "А что,
если предложить им сделку, довольно грязную, но сделку", - вдруг бесстыже
подумала я. В конце концов, они только молодые
парни. Дать всем троим - и водителю тоже, черт с ним, - в обмен на свободу.
"Да это ж групповуха, душа моя! - удивился Иван. - Неужели ты способна на
такие вещи?"
Способна, способна, еще как способна - эта ситуация страшила меня гораздо
меньше, чем возможность разоблачения, как
оказалось. А то, что подобные вещи практикуются, я знала из полузабытых
рассказов криминального журналиста Фарика.
Я была уже почти готова соблазнительно распустить язык, когда глаза
старшего в зеркале заднего вида снова нашли меня:
ох не простая ты девка, так и говорили они, земляной орех разгрызть одно
удовольствие, а вот тебя? Черт возьми, я всегда
боялась таких мужских глаз, в которых вылизывала себе шерсть страсть к
клятвопреступлениям: никакой возможности
договориться, они вполне могут сказать тебе "да" только для того, чтобы потом
трижды сказать "нет".
"Со мной не договориться", - говорили глаза в зеркале.
Вся ясно. И пытаться не стоит.
Кока и Мика называли своего начальника странно - Питомза. Это имя, похожее
на кличку и слишком оскорбительное для
клички, гвоздем засело у меня в голове, я просто уже ни о чем не могла думать,
повторяя и повторяя его на все лады, как
навязчивый мотив, - Питомза, надо же!
Мы подкатили к отделению милиции, а я так и не выработала линии поведения.
Самым безобидным в моем случае
выглядело отсутствие регистрации - формальный московский повод взять нарушителя
за холку и слегка потрепать загривок
острыми боковыми резцами.
Оказалось, что я совершенно ни к чему не готова.
И больше всего я оказалась не готовой к тому, что Питомза решил сам
заняться мной, наплевав на внутримилицейские
правила. Он взял стандартные бланки - я подозревала, что только для проформы, -
и заперся со мной в одном из пустых ночных
кабинетов.
Посадив меня перед столом, он устроился напротив, закинув на стол ноги в
ботинках. Некоторое время я изучала рельеф
подошв, на который налипла строительная грязь, а Питомза приступил к
формальностям, которые заключались в выяснении
моих паспортных данных и цели пребывания в квартире Сирина. Рядом с ним лежал
мой пустой рюкзак, из которого
милиционер извлек обе книги.
Он с ленивым любопытством перелистал их.
- Ну что, говорить будем или глазки строить? - наконец спросил он.
Ни того ни другого мне делать не хотелось, и я сочла за лучшее промолчать.
- В молчанку играешь? Смотри, как бы это тебе настроение не подгадило на
ближайшие семьдесят восемь часов.
Я никак не реагировала, продолжая изучать его подошвы.
- Не заставляй меня подозревать тебя в том, чего ты Не совершала.
- Что я должна говорить? - наконец сдалась я.
- Сначала - кто ты есть. Потом - что делала в квартире.
- Я же сказала... Меня попросили заехать за книгами.
- Это в двенадцать-то ночи? Не поздновато для визита?
- Раньше времени не было.
- Слушай, девонька, все же просто. Если ты внятно объясняешь, кто, зачем,
почему, то выходишь отсюда с чувством
полного морального удовлетворения. Мне ведь тоже лишняя головная боль не нужна.
Где хозяин, почему у тебя ключи, кто
просил, что сказала? Коротко и четко, как в гестапо. Ничего сверхъестественного
не требуется. Я же не прошу тебя сказать, был
ли твой дедушка на оккупированной территории, - вопросы самые человеческие,
правда?
- Я же сказала. - Это была пустая трата времени, я чувствовала, что
дурацкий Питомза пошел на принцип, и он не
успокоится, пока не" выколотит из меня то, что ему нужно.
- Да ничего ты не сказала. Даже фамилию скрываешь, что совсем уж глупо. И
настораживает, заметь. Где хозяин?
- Не знаю. Почему я должна знать?
- А раньше там бывала?
- Нет.
- А потом взяла и поехала, как раз на ночь, когда хозяина нет. Конспиратор
из тебя хренов, вот что я тебе скажу, девонька. -
Питомза проницательно и хищно посмотрел на меня. - И племянника зря приплела,
погорячилась. Ведь нет никакого
племянника, а?
Я молчала.
- А то бы ты его сразу предъявила. Адрес, имя, кличка собаки, цвет глаз и
размер ноги. Зачем тебе неприятности, правда?
Тебе надо в ночниках ноги задирать до головы, а не со мной здесь сидеть. Из чего
делаю вывод, что дело здесь гниловатое.
- Я не понимаю.
- Ты мне рога не мочи, - прикрикнул Питомза. - Что, хату хотела грабануть,
да в последнюю минуту очко сыграло? А может,
и правда есть племянничек, а ты у него ключики втихаря потянула? Или у самого
дяди? Как зовут?!
Я молчала, хотя больше всего мне хотелось сдать себя не только нынешнюю, но
и прежнюю.
- Усугубляешь, усугубляешь положение.
Полусонный взгляд вшивого сержанта, или старшего сержанта, - я совершенно
не разбиралась в милицейских лычках -
гипнотизировал меня, еще секунда - и я не выдержу этого напряжения. Но самым
страшным было то, что я совершенно не
знала, что ему сказать.
А он, похоже, знал:
- Квартира-то уже третью неделю на сигнализации. Следовательно, хозяин в
командировке или в отпуске. А тут вдруг ты...
В дверь настойчиво постучали.
Питомза нехотя оторвался от меня, открыл, о чем-то тихонько посовещался - я
услышала только приглушенное "бу-бу-бу" и
легкое посвистывание в финале - и вернулся ко мне с явным сожалением в глазах.
- Ну вот что, - сказал он, - я сейчас уеду, а ты посиди, подумай, может, и
надумаешь чего в мое отсутствие.
Он препроводил меня в мрачный гроб камеры, хохотнул и добродушно
напутствовал напоследок:
- Место, конечно, не курорт, но не унывай. Здесь признаться - милое дело.
Только на себя лишнего не бери, помни золотое
правило - лучше семь раз ударь, чем один раз зарежь.
...Никогда еще жизнь не казалась мне так бездарно проигранной, как сейчас,
когда я сидела на деревянной, грубо
сколоченной скамейке запасных игроков. Запасных, это точно - теперь уже ничего
не зависит от тебя. Весь ужас положения, в
которое я попала, открылся передо мной во всей своей отталкивающей, почти
старушечьей наготе.
Табак, дрянь, швах оказалось дело, ты просто низкооплачиваемая статистка. И
все твои построения разрушились о грубую
реальность высоких ботинок и милицейских лычек. Я бродила в своем нынешнем
положении, как в девственном лесу, -
кричать было бесполезно, все равно никто не услышит. Ничего страшного не
случилось бы, если бы они отвели тебя в сторонку
у метро "Бабушкинская" и ласково спросили документы - отсутствие регистрации,
только и всего. Но они взяли тебя на пороге
чужой квартиры с пустым рюкзаком, где не было ничего: ни трамвайного билета, ни
губной помады, ни замызганной
косметички - ничего, что является спутниками бесцельно прогуливающегося
человека. Ты же была стерильна, твой вещмешок
это подтвердит: две книги, только и всего. Да еще и фотография... А эта
милицейская Питомза (Господи, да что же это за
странная кличка, в самом деле!!!) так просто с тебя не слезет. На снисхождение
рассчитывать не приходилось - все твои
киношные афиши завалились набок и рухнули, их залило дождем... Еще несколько
часов назад ты казалась самой себе крутой,
неуязвимой, ты лихо выстраивала картонные сюжеты, где живые люди казались тебе
персонажами. Но стоит кому-то чихнуть,
стоит кому-то не заметить правил твоей игры - и ты становишься бессильна.
Ты бессильна.
Этот мент с цирковыми ножами вместо глаз так просто от тебя не отстанет,
поковыряет спичкой в ухе и пошлет запрос в
городишко под Питером, где среди застывших дворцов затерялась Ева, - и все
станет на свои места.
Они найдут Сирина, завернутого в ковер, рано или поздно, и тогда возникнет
резонный вопрос: а что же делала я в его
квартире и с его ключами? Или свяжут твой паспорт с пропавшей Аленой...
Я не хотела думать об этом, я боялась думать об этом - ну ничего, теперь-то
уж наверняка начнут думать за тебя... Я тупо
смотрела на крашенные темной зеленью стены, и пятая колонна зрела в моей
маленькой, еще не окрепшей стране... Но, в конце
концов, можно же все рассказать - рассказать о смертях, список которых
возглавляешь ты сама, вот только неизвестно, на
сколько лет это потянет - убийство, пусть и в целях самозащиты, и соучастие в
другом убийстве... Нет, в двух, в трех... Ты
потянешь за собой мальчиков Грека, потому что нельзя сказать "а" и потом не
сказать "б", малодушная соплячка. Черт его
знает, на сколько лет все это потянет...
Я почти молила Бога, чтобы открылась тяжелая дверь и ко мне посадили еще
кого-то: цыганку в грязных юбках,
домохозяйку, зарезавшую кухонным ножом пьяного мужа; кого-то, с кем можно
говорить, говорить, говорить - только не
думать...
Мысли, как загнанные звери, пытались освободиться из капкана, мне нужно
вырваться - вырваться любой ценой, даже если
ради этого придется пожертвовать отгрызенной лапой, она-то и оставит привкус
крови на ржавом металле... И я почти сразу же
увидела эту отгрызенную лапу - в загнанном в угол сознании она предстала вдруг
дискетой, которую я видела у пластического
хирурга Влада в дачной половице. Эта мысль посетила меня заезжим столичным
гастролером и на секунду показалась такой
реальной, что я даже зажмурилась - почему нет? Ты сдашь ментам эту дискету, а в
том, что она представляет интерес, нет
никаких сомнений - криминальные авторитеты до и после пластической операции
дорогого стоят, заодно и обществу
послужишь. Благое дело, а взамен...
Нет. Не будет никакого "взамен". Здесь серьезные люди, которые делают
серьезное дело, дорогуша, торг неуместен. И потом,
не забывай - ты ведь давно умерла, выпала из окна и разбилась, нет человека -
нет проблемы...
Я забилась затылком о крашеную стену и заплакала. Ничего ты не стоишь! Еще
и играть вздумала - да плевать все хотели на
твои пигмсйские игры! Пускай так католики играют с гугенотами в Варфоломеевскую
ночь...
Боже мой, Варфоломеевская ночь.
У меня даже закружилась голова от внезапно открывшихся ворот рая. А возле
них должен стоять, помахивая ключами, не
святой Петр, а некто Олег Васильевич Марилов.
"Если возникнут трудности - звоните по этому телефону, - сказал мне Грек, -
он принадлежит человеку, который многим
мне обязан".
Бумажка с телефоном была вложена в паспорт, благополучно лежавший сейчас на
проспекте Мира. Но сам телефон я
запомнила еще в "Паризиане", по системе Сирина. Телефон начинался на
Варфоломеевскую ночь.
Я не знала, что за человек стоит за семью московскими цифрами и сможет ли
он мне помочь, - но попытаться стоит.
Я подошла к двери и отчаянно заколотила в нее обоими кулаками.
Ждать пришлось долго. Наконец бойница в двери открылась и в ней возникло
прыщавое лицо дежурного. - Какого ляда? -
недовольно спросил он.
- Мне нужно позвонить.
- Может, тебе еще и отлить нужно? Так я сейчас тару принесу. Из-под
"Балтики" номер три. Устроит?
- Мне нужно позвонить. Это срочно. Один звонок. И мы сможем избежать
крупных неприятностей, - абстрактно
припугнула я.
- Ну, мы-то их всегда избежим. А у тебя, я смотрю, они только начинаются.
- В конце концов, я имею право на один звонок. Хотя бы своему адвокату.
- А ты страну не перепутала, голуба? - поинтересовался дежурный.
- Ну пожалуйста, прошу вас... Никто не узнает... Мне очень, очень нужно, -
сменила тон я.
На лице дежурного отразилась бойня в тридцати километрах от города: он явно
не знал, кому перерезать горло первым -
чувству долга или жалости к красивой девушке.
- Пожалуйста, - шептала я, подталкивая его в нужном направлении, - я очень
хорошо заплачу.
- Подкуп должностного лица? - Он уже готов был сдаться, и я нашла, что даже
прыщи его не портят, очень милый человек.
- Один-единственный маленький звоночек. - Я заплакала - совершенно
искренне, и эти благородные тихие слезы сломали
дежурного.
Он молча открыл дверь камеры.
...Я долго набирала номер, больше всего боясь, что никто не ответит мне на
том конце провода.
Короткие гудки! Занято, черт возьми! Я набирала и набирала номер, мои
пальцы цеплялись за цифровые гнезда телефона,
как связка начинающих альпинистов за отвесную стену.
Дежурный изредка косился на меня, хотя и делал вид, что его безумно
интересует разговор с усатым старшиной в
расстегнутом кителе. Старшина клял своего зятя-алкоголика: "Ты прикинь, их уже
не приглашают никуда. Андрюха, сука, как
завалит в компанию, нажрется до белых веников и начинает выезжать. Так я своей
дурынде сказал: "Люська, бери с него
подписку о невыезде!.."
Наконец я прорвалась. На том конце провода послышались долгие гудки;
секунды, дробящие их, показались мне вечностью.
Бери же, бери же, ну!
Наконец трубка ответила серьезным и несонным голосом:
- Я слушаю.
- Это Олег Васильевич Марилов?
- Да. Кто говорит?
- Вы меня не знаете. Я от Игоря Викторовича.
- Слушаю. - Голос мгновенно подобрался, стал внимательным, как у ученика,
просидевшего на первой парте всю среднюю
школу.
- Он дал ваш телефон. Сказал, что вы можете помочь, - Прямо сейчас?
- Я в милиции. Влипла в историю. А он сказал, что можно обратиться к вам.
- Как вас зовут? - спросил Олег Васильевич.
- Ева, - я приложила ладонь к трубке, - Ева Апостоли. Я влипла,
понимаете...
- Что-то серьезное?
- Не знаю... Нет.
- Номер отделения? - деловито спросил Олег Васильевич.
Я назвала номер отделения - таким, каким запомнила его на вывеске перед
входом, - а потом добавила:
- Это Текстильщики. - И не удержалась от пассажа - нелогичного, но в высшей
степени женского:
- Вытащите меня отсюда. Пожалуйста.
Он молчал, и я расценила это по-своему.
- Если вы ничего не можете сделать, я не в обиде. - Теперь в моих словах
выгибала спину полная достоинства поза
подростка, который берет на себя вину за ограбление автосервисного центра.
- Да нет, я просто прикидываю, за сколько могу добраться, - наконец
отозвался таинственный Олег Васильевич. - Как, еще
раз, вас зовут? Я повторила.
- Что вам инкриминируют? Надеюсь, не двойное убийство с отягчающими?
- Да нет же! Меня попросили приехать по одному адресу, а там сработала
сигнализация...
- Ладно, подробности при встрече. Отбой. Я положила трубку и теперь уже
бесстрашно взглянула на дежурного.
- Ну что? - поинтересовался он.
- Все в порядке. Спасибо.
Он проводил меня в камеру, казавшуюся теперь знакомой до мелочей. Я
вытянулась на досках, прикрыла глаза и
попыталась представить себе таинственного Олега Васильевича: почему-то он
оказался сразу похож и на Грека, и на
простреленную голову Сирина. Поджарый, слегка состарившийся подбородок, резкие
морщины у глаз, седые волосы зачесаны
назад, печатка на безымянном пальце... Нет, с печаткой я, пожалуй, перегнула.
Голос не давал никакого представления, он
может оказаться кем угодно, не исключено, что благородным злодеем, по которому
сохнет кордебалет театра оперетты... Во
всяком случае, теперь хоть что-то зависело не от меня.
Я подложила руки под голову и незаметно уснула. А проснулась оттого, что
лязгнула дверь камеры. В нее вошел Питомза.
Он едва сдерживал ярость, но обращался со мной почтительно. Больше всего ему
хотелось врезать мне по зубам, даже
нейтральные милицейские лычки оскалились от ненависти. Питомза смотрел на меня
своими суженными глазами, как будто
взрезал кожу потихоньку - как ломтики дыни...
- Повезло тебе, - шепнул он. - Нашелся тут один высокопоставленный член.
Бабка за дедку, дедка за репку - вот и вытащили
тебя.
- Вы еще внучку забыли. Жучку, кошку и мышку, - поправила я. - А вообще
спасибо. Соснула даже. Приятно было с вами
познакомиться.
- Твой фарт. Иначе ты бы у меня соснула... В другом месте и по другому
поводу, - бессильно пригрозил Питомза. - Топай
пока!
...На месте дежурного, откинувшись на спинку стула, сидел человек в белом
плаще.
Совсем иной. Не похожий на того, кого я представила себе перед тем, как
заснуть.
Ласка или горностай.
Небольшая аккуратная голова, очень узкое тело, которое не мог скрыть даже
плащ. Светлые волосы, в которых любая седина
затеряется, как скиф в степи; довольно молодое лицо, лишь увеличивающее сходство
с лаской или горностаем. Он улыбнулся,
но зубы подкачали, оказались не в породу - крупные и восхитительно белые, как
куски колотого сахара.
- Привет, - сказал телефонный Олег Васильевич тоном старого знакомого,
постукивая по моему рюкзаку кончиками
пальцев, - а мы уж заждались. Что ж ты вводишь в заблуждение работников
доблестных органов, душа моя? В одном же
ведомстве работаем.
- Уж вы простите, Олег Васильевич, - развела руками я, - так получилось.
- Надеюсь, недоразумение исчерпано? - обратился Олег Васильевич к своре
ментов. - Значит, я ее забираю.
Олег Васильевич встал, взял меня под руку, и мы направились к выходу, минуя
множество ненужных, почти бутафорских
перегородок и отсеков.
...Когда мы вышли на улицу, в лицо ударила подсохшая московская ночь.
Никогда еще изгаженный городом воздух не
казался мне таким свежим. В полном молчании мы дошли до машины Олега Васильевича
- "Шкода-Фелиция" цвета мокрый
асфальт. Олег Васильевич распахнул передо мной дверь.
Я уселась на сиденье рядом с водителем, сразу же пристегнулась ремнем и
повернула голову в сторону Марилова.
- Куда? - спросил Олег Васильевич.
- На проспект Мира, если вас не затруднит.
- Теперь меня уже ничто не затруднит, - хмыкнул Олег Васильевич и тронул
машину с места.
Некоторое время мы ехали молча. До тех пор, пока меня не начала грызть
смутная досада на полную, вопиющую
бесстрастность этого человека - вытащить незнакомую деваху из каталажки и даже
не поинтересоваться, почему она туда
попала. Ладно, если он не поинтересовался - я поинтересуюсь.
- Лихо у вас получилось!
Он не удостоил меня ответом, сосредоточившись на дороге. Профиль у него
тоже был звериный, стянутый к чересчур
широким крыльям носа. Так и есть - ласка, я не ошиблась.
- И как только удалось? Ни малейшей реакции.
- Вы, должно быть, внебрачный сын министра внутренних дел - вон как все
уладили. Или нет - консультант хельсинкской
правозащитной группы... А может, генерал от инфантерии?
- Мимо, - наконец разлепил губы он.
- Мимо так мимо. Вы случайно не знаете, что такое "питомза"?
Наконец-то он удостоил меня взглядом.
- Тебе-то зачем?
- Этот вопрос мучает меня последние несколько часов.
- Случайно знаю. Это такая проволочная сетка. Ее используют водолазы для
сбора трепангов. И снова - молчание.
- А что такое трепанги? - глупо спросила я. Олег Васильевич засмеялся - в
свете пролетавших одиноких реклам блеснули
зубы.
- Скажите, а если бы я действительно вляпалась в двойное убийство с
отягчающими, вы бы тоже меня вытащили?
- Во всяком случае - попытался, - серьезно сказал Олег Васильевич, не глядя
на меня. - Хотя для этого пришлось бы
разнести все отделение.
- Надо же! Вы меня интригуете.
- Ты здесь ни при чем. Просто ты позвонила от Игоря - и я приехал.
- Надо же, да здравствует мужская дружба!
- Игорь почти никому не дает мой телефон. Но если дает... Значит, хочет
защитить этого человека.
- А вы, стало быть, идеальная машина для защиты.
- Стало быть, - отрезал Олег Васильевич.
- Какая находка для вашей жены!
- Я не женат, - сразу же раскололся Олег Васильевич.
- А зря. Масса хрупких женщин, особенно в безнадежной бюджетной сфере,
нуждается в защите. Вообще, я просто так
спросила. Без всякой задней мысли.
- Я тоже без задней мысли. , "Шкода" подкатила к моему дому на проспекте
Мира.
- Ну, если попадете за кражу марокканских апельсинов с лотка, звоните.
Вытащу, - напутствовал меня Олег Васильевич.
- Всенепременно. - Я неожиданно изогнулась и поцеловала его в щеку - в знак
признательности.
Олег Васильевич дернулся от неожиданности, повернулся ко мне и стал
запоздало рассматривать.
- Знаете что? - внесла вдруг я предложение. - Раз уж вы так волшебно меня
спасли - прямо как Бог из машины... Я не могу
вас так просто отпустить. Давайте поднимемся и выпьем чего-нибудь. За
знакомство. Не возражаете?
Олег Васильевич пожал плечами:
- Хорошо.
Мы поднялись в квартиру. Оглядев обстановку, Олег Васильевич слегка
присвистнул, что несколько разрушило его имидж
ничему не удивляющегося крепкого орешка; а он наверняка дал себе слово ничему не
удивляться - я так и видела, как
несгибаемый семиклассник Олег Марилов царапает детскую клятву на листке в клетку
и скрепляет ее кровью из проколотого
булавкой пальца.
- Шикарно живете!
- Вообще-то это Грека апартаменты.
- Кого?
- Грека, - я прикусила язык, - Игоря Викторовича, стало быть.
- Странно вы его называете.
- Ничего странного. По принадлежности к исторической родине. А эту квартиру
он сдал мне напрокат. Похоже, так же, как и
вас...
. - Похоже, ты действительно для него что-то значишь.
- У вас аналитический ум. Недавно я оказала ему маленькую услугу. Только я
не любовница, которая приехала в Москву,
чтобы спустить деньги на аттракционах в парке Горького... Не подумайте.
- Я и не подумал. У Игоря жена.
Подобная простодушная твердолобость как-то не вязалась с образом маленького
хищного зверя, вытащившего меня из
передряги, и даже задела меня: элегантный спаситель не имеет права быть
ортодоксом.
- А вы считаете, что нельзя иметь любовницу при наличии жены, даже самой
распрекрасной? Это не мужской взгляд.
Думаю, если бы у каждого второго мужика женой значилась Клаудиа Шиффер, он бы
вес равно исподтишка пялияся на
соседку с верхнего этажа.
Олег Васильевич брезгливо приподнял брови:
- При чем здесь это? Я говорю об Игоре. И его жене.
- Она удивительная женщина?
- Она уже давно парализована. Восемь лет. Травма позвоночника.
Черт возьми, я и не знала! Заслоненный другими людьми. Грек вдруг предстал
передо мной с самой неожиданной стороны.
И все эти аккуратные пачки валюты, все дочерние фирмы и телохранители не могут
поднять на ноги единственное существо,
которое он любит:
Я вспомнила фотографию на столе Грека - самая обыкновенная женщина с
извиняющимся поворотом головы...
- Коньяк или виски? - спросила я, чтобы скрыть неловкость.
- Если можно - воды, - попросил Олег Васильевич.
- Понятно. За рулем.
- Нет. Я вообще не пью.
- Завязали?
- И не развязывал. Никогда не пил и не курил.
- Вообще? - Я даже опешила.
- Вообще. Дело в том, - Олег Васильевич почесал переносицу, - что в
двенадцать лет я дал клятву матери - никогда не пить и
не курить.
- А вы не погорячились?
Бедный мальчик! Любитель клятв и - самое страшное - их неукоснительного
выполнения. Редкий тип, по которому плачет
то ли психиатрическая клиника, то ли Красная книга.
- Не думаю, - рассудительно ответил Олег Васильевич.
- И ни разу не нарушили слово? Даже в самых экстремальных ситуациях?
- Ни разу.
- Поразительно. Должно быть, ваша матушка от вас в восторге. И делает вам
ванну с мятой на ночь.
- Она умерла пятнадцать лет назад.
- Простите...
- Ничего.
- Значит, вы человек слова, - сказала я, выдержав скорбную паузу. - За это
сделаю вам не просто воду, а отличный кофе. От
предыдущей партии кочевников осталось. Только сначала скажите мне, какие клятвы
вы дали еще, чтобы мне не попасть
впросак с каким-нибудь непристойным предложением.
- Больше никаких, - улыбнулся Олег Васильевич, пристально разглядывая меня.
Чувствуя себя хозяйкой, я сварила кофе, нарезала на блюдце полузасохший
лимон. Мы сели в кресла друг против друга: я с
коньяком, он с кофе.
- Ваше здоровье, - подняла свой бокал я.
- У меня все в порядке, - педантично ответил он, - но все равно спасибо...
Что же вы все-таки делали в этой квартире?
- Это допрос?
- Любопытство. Простое человеческое любопытство.
- Меня попросили кое-что взять там, - я подумала, что совсем не отвечать
будет невежливо, - ничего криминального, скорее
невинный сувенир.
- Вас попросили и даже не предупредили, что квартира стоит на сигнализации?
- Нет.
- Ну вы хотя бы успели взять то, что было нужно? Мне не нравилось это
чрезмерное любопытство, и я перевела разговор на
другие темы.
- Чем вы занимаетесь, Олег? Можно я буду называть вас Олег?
- Сделайте одолжение.
- Итак, у вас нет жены, есть машина, вы легко справляетесь с зарвавшимися
ментами... Не пьете и не курите. Боюсь, что
самый страшный ваш порок - привычка ходить босиком по квартире.
- Не угадали, - он улыбнулся, - привычка есть по ночам. Замороженные фрукты
из польских пакетов.
- Это почти одно и то же. Думаю, если почесать вам спину, там обязательно
обнаружатся зачатки крыльев...
- Сомневаюсь.
- ..маленьких таких крылышек. Хотя нет, на райскую птицу вы мало похожи.
- Только не вздумайте сказать мне, что я похож на хорька.
Нет, на хорька он не был похож категорически.
- Что, были попытки? - спросила я.
- Были.
- А вы?
- Обучился стрельбе из малокалиберной винтовки, чтобы отстреливать
обидчиков.
- Чему еще обучились?
- Айкидо и русскому рукопашному бою. Пожалуй, он мне нравился, этот
обстоятельный Олег Васильевич. Пожалуй, и я ему
нравилась - во всяком случае, уходить он не собирался, хотя самое время было
перекинуть через руку плащ и откланяться.
- Сколько вам лет, Олег?
- Тридцать пять. Хотите, погадаю вам на кофейной гуще?
Я чередовала кофе с коньяком и как раз опорожнила чашку.
- Валяйте. Что нужно делать? Это было обыкновенным женским кокетством - я
прекрасно знала, что нужно делать:
поболтать гущу в чашке и потом вывалить содержимое на блюдце - обязательно от
себя. Наша вгиковская актриса Ксана
Павлоцкая, однокурсница Юленьки, мучила меня гаданием на кофейной гуще добрых
три года. Я была безропотна, безответна
и в конце концов осталась единственной клиенткой Ксаны, которая предсказывала
судьбу с точностью до наоборот. Так, Ивану
за неделю до смерти она предсказала счастливые перемены в жизни под знаком
стареющей влиятельной женщины; Алене, в
разгар ее романа с альтисткой Даниловой, она пообещала встречу с богатым
иностранцем - скорее всего из Бельгии - и
дальнейшее счастливое замужество. Дольше всех держался Серьга Каныгин, которому
добрая Ксанка периодически предрекала
безумный секс с длинноволосой очаровашкой из Питера, причем очаровашка мучается
комплексом безответной любви к
Серьге и имя ее начинается на А. В результате я осталась одна, и уж здесь-то
Ксанка оторвалась по полной программе. В разное
время мне были предсказаны: молодой человек, но не из мира искусств; дети -
мальчики-близнецы; жилплощадь в центре
Москвы, где-то в районе Большевистского переулка; поездка за пределы Союза -
скорее всего в Испанию, судя по
конфигурации бурой жижи по краям чашки. Было еще много милой дребедени, в
которую я безбожно верила.
- Ничего особенного, - сказал Олег, - потрясите гущу - и на блюдце, ближе к
краю, пусть стекает. Только аккуратнее.
Я выполнила все инструкции, и спустя некоторое время он поднял чашку и
углубился в ее изучение.
- Ну что? - нетерпеливо спросила я.
- Очень интересно, - промычал Олег.
- Да? Меня ждут потрясения?
- Вроде того... Видите этот подтек в форме скалы или утеса? Как раз над
силуэтом женской головы...
Я в упор не видела ни утеса, ни женской головы, но согласно закивала и даже
поцокала языком для убедительности.
- Это означает, что над вашей головой могут сгуститься тучи. Но все должно
окончиться хорошо, поскольку помощь к вам
придет оттуда, откуда вы даже не ожидаете...
Он что-то еще рассказывал, пока я внимательно разглядывала его лицо: в нем
не было двойного дна, так же как и в самом
Олеге: тридцать пять лет, старомодная готовность прямо отвечать на вопросы.
Интересно, чем ты действительно занимаешься
и как с таким простодушием сумел уломать целое милицейское отделение? Ведь ты не
можешь быть таким простым, как
кажешься...
"Жизнь не так проста, как нам кажется, она гораздо проще", - не к месту
вспомнила я любимое высказывание нашей
мастерицы-исзуитки Ларисы Алексеевны. Иван ее терпеть не мог, и я подозревала
почему: он не мог простить, что авторство
этого удивительного по своей силе и простоте постулата принадлежало не ему, а
какой-то московской старой суке из богемы.
Мне же Лариса Алексеевна была скорее симпатична, особенно завораживали ее
многочисленные кольца - все до единого
ручной работы.
- Вы меня не слушаете, - сказал вдруг Олег.
- Напротив, очень внимательно слушаю. И жду руководства к действию.
- Не предпринимайте ничего в одиночку, - серьезно сказал Олег.
- С чего вы взяли, что я что-то собираюсь предпринять?
- А вот это пятно в виде сжатого кулака - готовность к действию, точно вам
говорю.
- А вот эта бляха в виде парящей птички по имени дрофа - готовность ничего
не делать, - в тон ему сказала я.
Олег откинулся на кресле и засмеялся:
- Вы мне не верите...
- Почему? Вы же не давали никакого повода вам не верить. Напротив, выручили
меня в тяжелую минуту, протянули руку
помощи... У вас действительно лихо получилось.
- Лихо получается, когда затаскиваешь в постель красивую женщину,
предназначенную вовсе не для тебя. А в моем случае
получилось профессионально. Ну, и кое-какие связи помогли, - начал было честный
Олег.
- Пожалуйста, не продолжайте. - Я вдруг почувствовала, что если сейчас он
обнажит шестеренки и винтики этой своей
изящной работы, то его таинственное обаяние рассеется, как дым от сигареты. -
Пусть все остается как остается. Роль
демонического незнакомца вам очень идет.
И я зевнула. Это получилось неловко, а потому демонстративно. Но я не спала
всю ночь - и какую ночь! - и это извиняло
меня. Тактичный Олег отреагировал мгновенно:
- Вы правы, уже очень поздно.
- Нет, еще слишком рано, - поправила я, и мы оба посмотрели на часы -
половина шестого утра.
- Я поеду, - сказал Олег, - спасибо за кофе.
- Было очень приятно с вами познакомиться.
- Надеюсь, мы еще увидимся. Тем более что Игорь поручил мне присматривать
за вами.
Он безбожно врал, я знала это. А если бы даже не знала - его внезапно
вспыхнувшее и ставшее почти мальчишеским лицо
выдало его с головой.
Я проводила его до дверей, вручила бумажку со своим телефоном - Олег
настоял на этом; подождала, пока "Шкода" выедет
со двора, и отправилась в комнату.
Только теперь я поняла, как устала. Ночное милицейское происшествие, так
благополучно закончившееся, казалось
забавным эпизодом - быстро же ты приходишь в себя, стряхиваешь неприятности, как
энцефалитных клещей с рукава куртки...
Неужели так происходит всегда: любая опасность, стоит только пережить ее, сразу
же становится смешным приключением; а
любая любовь, стоит только пережить ее, сразу же становится исправленной
грамматической ошибкой в диктанте...
Я вытянулась на кровати и начала думать об Олеге Васильевиче - милый,
милый, бесконечно милый человек, неглупый,
надежный, простодушный, искренний, симпатичный, светловолосый, немногословный,
основательный, неженатый, тактичный,
чуткий, сильный, благородный, умеет гадать на кофейной гуще и знает, что такое
трепанги и питомза...
Определенно, такие мужики достаются отпетым сукам с большой грудью и
кривоватыми ногами.
"Ты забыла еще малокалиберную винтовку, айкидо и рукопашный бой", - сказала
я себе и улыбнулась.
...Меня разбудил настойчивый телефонный звонок. Некоторое время я слушала
его, перед глазами новогодней игрушкой
покачивался горностаевый профиль Олега - кому же еще звонить?.. Но когда я сняла
трубку, то услышала голос Серьги
Каныгина.
- Мне Еву, - агрессивно сказал Серьга, забыв поздороваться - это было в его
стиле.
- А кто спрашивает?
- Знакомый.
Я выждала секунду, постучала по трубке ладонью и произнесла нежным голосом:
- Слушаю вас.
- Это Ева? А это Серьга Каныгин, художник. Ну, мы еще ко мне ездили, на
Пражскую... Самогон пили.
- Боже мой, конечно, узнаю! Рада, что позвонил.
- Слушай, ты прости меня за позавчера... Я вчера тебе весь день названивал,
извиниться хотел... Я там того - не сильно
буйствовал? Мучаюсь угрызениями, понимаешь... Хорошо, хоть ты свой телефон
оставила.
- Совсем напротив, - радостно сказала я, - буйствовал ты сильно, но как раз
это мне очень понравилось.
- Что понравилось? - оторопел Серьга.
- Буйство плоти и ночь любви.
- Не понял! - Голос у Серьги сразу же сел. Я подозревала, что и сам Серьга
сел неподалеку от телефона вместе со своим
голосом.
- Обычное дело.
- Ни щерта не помню, - снова полезло марийское "щ": когда Серьга
волновался, акцент выпирал особенно сильно.
- Как же? Надругался надо мной и обещал жениться.
- Правда, щтоли? Не помню...
- Хватит того, что я помню.
Серьга на том конце провода озадаченно молчал.
- Ты оставила телефон, - наконец прорезался он, - я и решил позвонить...
Пригласить тебя куда-нибудь... Хотя бы к Володьке
в клуб, он как раз вчера приехал, а сегодня презентация. Нового педрильского
журнала. Я им обложку делал и макет. Ты как?
- Что - как? - спросила я, в очередной раз порадовавшись, что мой хорошо
тренированный и натасканный голос не выдал
меня: Володька в клубе, Володька где-либо в зоне моей досягаемости - это
несомненная удача.
- Что сегодня делаешь? Может, поедем?
- С нетерпением буду ждать встречи с тобой. Ми-илый... - добавила я,
интимно понизив голос.
- Ну хорошо. Значит, так: без пятнадцати двенадцать вечера встречаемся на
метро "Тургеневская". - Серьге даже в голову не
пришло предложить заехать за мной - воистину, ничего не изменилось. Еще во
ВГИКе, при всей своей всепоглощающей
любви к Алене, Серьга катастрофически не умел ухаживать. Единственное, на что он
был способен, - занять Алене очередь в
институтской столовой. Одно время Алена, как могла, боролась с дремучей
деревенщиной в Серьге, но была вынуждена
признать свое педагогическое бессилие. Это случилось, когда Серьга,
науськиваемый многочисленными болельщиками его
неудачного любовного романа, оборвал клумбу на ВДНХ и принес Алене жалкое
подобие букета. Алена с хохотом надавала
Серьге букетом по морде и сказала, что такие цветы оскорбляют женщин, намекая,
что красота проходит и в финале их ждет
ссохшаяся грудь и нависающий на колени живот.
В подобных случаях Серьга напивался. Напился он и после злополучного
букета...
- ..Метро "Тургеневская", - прощебетала я, строя верную любовницу. - Без
пятнадцати двенадцать.
- Поднимаешься по эскалатору, и я жду тебя на выходе.
Все складывалось замечательно, Туманов сам шел в руки, и подгонял его к
хорошо замаскированной ловушке не кто иной,
как мил-дружок Серьга.
И я занялась тем, чем привыкла заниматься последнее время: лепить, ваять,
конструировать неотразимую, немного
циничную женщину-вамп. Это амплуа давалось мне легче всего, не инженю же из себя
корчить в мои-то годы! А потом я
поняла: заниматься собой - ни с чем не сравнимое удовольствие; а поняв, все
больше и больше входила во вкус. Теперь мне
нужно было покорить ночную московскую тусовку. Мир ночных клубов был для меня
тайной за семью печатями,
эпизодическое посещение питерского "Бронкса" не в счет. Там я была под
бдительным присмотром Алены, коррида любви уже
состоялась, - сейчас же мне предстояло заарканить неповоротливую тушу Туманова.
По опыту семилетней давности я знала,
что особый душевный подъем на грани истерики Володька испытывает после
всевозможных похорон и поминок. Именно тогда
в нем просыпается неуемная жажда жизни, главной составляющей которой являются
женщины. И - вполне возможно - я
застану Володьку в неплохой форме.
Где-то в середине дня позвонил Олег - узнать, все ли в порядке. Я
ограничилась односложным "да", но он не внял моему
настроению и робко спросил, что я делаю сегодня вечером.
- Уже ангажирована, - весело сказала я. Олег Васильевич сразу погрустнел.
- Надеюсь, у вас будут достойные провожатые.
- Не сомневайтесь.
- Ну, если что... Телефон вы знаете.
Отвязавшись от Олега, я принялась за себя и к одиннадцати вечера была
готова выступить вместе с авангардом, обозом и
повозками маркитантов.
...У Серьги было единственное достоинство - он никогда не опаздывал. Вот и
сейчас он уже ждал меня, нервно
перетаптываясь с ноги на ногу. На нем была все та же куртка кожзам и шапочка
"презерватив". Отличал Серьгу будничного от
Серьги праздничного лишь сомнительной свежести белый шарф.
Когда эскалатор вынес к нему разодетую эффектную дамочку, пройти с которой
по улицам одно удовольствие, Серьга даже
не поднял бровей, даже не прищелкнул языком. Единственное, на что он сподобился,
- был тусклый комплимент:
- Нищего выглядишь. , - Спасибо, милый.
Мы потащились по московским переулкам в сторону центра.
- Возьми меня под руку, - сказала Серьге я. Он послушно взял меня под руку,
что оказалось весьма неудобно - Каныгин был
не только ниже Алены, но и ниже меня. Да и со стороны мы выглядели довольно
комично, запоздалые отчаянные московские
прохожие могли оценить это в полной мере: стильная девица и ее бедный
родственник из города Торжок Тверской губернии.
Некоторое время мы шли молча.
- Нет, що - правда? - вдруг с просил Серьга.
- Что - "правда"? - невинно отозвалась я.
- Ну, що что-то было... Между нами. Что я тебе запупырил.
Я начала безудержно смеяться: "запупырить" в смысле "заняться любовью" было
любимым словом Серьги, которое я
напрочь забыла. Как и всякий неудачник в любви, Серьга со сладострастием поливал
грязью все, что к ней относилось, и о
плотских утехах отзывался в самых непристойных выражениях. Как это сочеталось с
возвышенной страстью к Алене
Гончаровой - я не знала.
- Что сделал? - отсмсявшись, переспросила я.
- Запупырил... Ну, трахнул.
- Да нет. Я пошутила.
Серьга неожиданно обиделся, даже двинул меня острым локтем в бок.
- Ну и шутки... А может, того? Запупырить тебе, что ли? - обреченно сказал
Серьга.
- Зачем? - Я видела его насквозь. - Чтобы я об этом рассказала Алене?
Серьга вяло махнул рукой. Но в общем он был недалек от истины - Алена была
страшной собственницей. Со всеми своими
страстями, стоило им только перегореть, она расставалась со свистом и навсегда,
никого не сохраняя даже в приятелях. "Мы не
сможем быть друзьями, потому что слишком долго были любовниками" - это кредо
отравляло жизнь ей самой.
...Наконец мы добрались до ночного клуба Туманова. Он назывался весьма
претенциозно - "Апартадо". Маленький пятачок
перед клубом был забит иномарками. У входа стоял сытый молодой человек в длинном
тяжелом плаще светло-вишневого
цвета.
Серьга небрежно поднял руку и поприветствовал швейцара:
- Это со мной.
Швейцар открыл перед нами дверь, и через секунду мы оказались в просторном
холле с низким каменным потолком,
украшенным несколькими стильно выполненными картинами боя быков.
- Коррида-де-торос! Моя работа, - похвастался Серьга. - Меня Володька
спецом в Испанию вывозил.
Антураж соответствовал - это были не дешевенькие граффити питерского
"Бронкса": простенки были затянуты светловишневым
шелком - таким же, каким был плащ на швейцаре; в искусных рамах -
экзотического вида холодное оружие, из
которого я узнала только бандерильи - и то потому, что как-то видела их в
программе "Клуб кинопутешественников". Серьга с
удовольствием объяснил предназначение всего остального.
- Эстоке - это шпага для боя быков. Есть еще кинжалы - вот эти: пунтилья и
дискабельо. А вот это эстрибо - металлическое
стремя пикадора. Ты хоть знаешь, что такое пикадор?
- Крутой парень на арене, - предположила я.
- Эх, ты! Пикадор - он на лошади. Есть еще матадор - главный.
Бандерильерос, пунтильеро, - вошел в раж Серьга, - словом -
вся куадрилья, труппа то есть. В общем, я там насмотрелся, хуже, чем беженцы в
войну...
- Слушай, а почему клуб так странно называется - "Апартадо"?
- Вообще "апартадо" - это отбор быков для корриды.
Теперь мне все стало ясно. Туманову и здесь не изменило его пошловатое
чувство юмора: где же еще отбирать "Мисс грудь"
и "Мисс таз", как не в ночном клубе "Апартадр"? Здесь же можно подготовить
норовистых бычков, то есть телок, к
показательным выступлениям...
Серьга отдал наши вещи молодому человеку в ярком костюме - я полагала, что
это тоже относится к экипировке торерос, - и
мы, минуя две бильярдные, прошли в большой зал.
Мне пришлось сжать челюсти, чтобы удержать возглас восхищения: ничего себе
Туманов устроился! Во всяком случае,
отказать ему во вкусе было нельзя. Зал являл собой сдержанный апофеоз испанского
стиля.
Тот же преобладающий светло-вишневый цвет стен, те же композиции из уже
увиденных мною атрибутов власти матадора
над быком; мулеты, похожие на разбитые любовью сердца; картины - гораздо более
эффектные, чем в гардеробе.
Сцена была довольно вместительна - сейчас на ней, в перекрестном огне
маленьких софитов, колдовал над испанской
гитарой молодой длинноволосый человек в национальном костюме.
- Настоящее фламенко, - откомментировал Серьга и деловито направился к
самому неудобному столику во всем зале.
- А вот и мое собственное место, - сказал он, раздуваясь от гордости.
Мы сели за столик: я в тщательно подобранном вечернем прикиде и Серьга в
длинном, почти по колено, свитере с
несколькими спущенными петлями. Но здесь к Серьге привыкли, как привыкают к
попугаю в клетке или кошке при кухонных
котлах. Мне даже на секунду стало жаль Серьгу - я понимала, что вся эта роскошь
создана не без его участия. Картины были
просто великолепны, любой разбирающийся в живописи человек отвалил бы за них
приличную сумму в долларах. Нужно
признать, что за последние годы Серьга очень вырос в классе, из его палитры ушли
мрачные, глуховатые тона; ликующий
красный и блистательный черный преобладали. Но все, на что сподобился Серьга, -
это собственный столик в самом неудобном
месте и, должно быть, выпивка за счет заведения.
- Выпивка, надеюсь, за счет заведения?
- Только для меня, - покраснел Серьга, - за даму нужно приплачивать.
Так оно и есть! Недюжинный талант шлялся по Серегиному тщедушному тельцу, а
он даже не знал, как с ним управляться и
как укрощать в период буйства.
- Слушай, ты талантливый мужик! - совершенно искренне сказала я.
- А то!
- У тебя менеджер-то есть?
- Володька как-то обещал, - Серьга подергал себя за ухо, - да все заглохло.
А мне самому как-то недосуг. Этим же серьезно
заниматься надо. А мне на жизнь и так хватает, все это пишу ради удовольствия...
Появился еще один тореро, он принес глиняный кувшин с вином, маленькую
плоскую мисочку с кусками мяса и меню. Для
Серьги, вкусы которого здесь хорошо знали, был выставлен чисто русский шкалик
водки.
Серьга, не теряя времени, принялся за водку, а я погрузилась в изучение
меню.
Опрокинув первую стопку и заев се куском мяса, Серьга воззрился на меня.
- Ну что, выбрала что-нибудь?
- Да здесь сплошные испанские названия, - шепнула я Серьге, - я ничего не
понимаю.
- Щас объясню. Значица, олья подрига - это суп, редкая отрава, хотя многим
нравится, культовая вещь. Пучеро - тоже суп.
Вот, можешь взять паэлью, это ничего.
- Паэлья - это что такое?
- Да типа нашей каши рисовой, - у Серьги совершенно отсутствовал кулинарный
полет, - рыба, мясо и шафран.
- А чанфайна?
- Печень. Но можешь взять еще гаспаччо. Это салат из перца. Сам я есть не
буду, изжога после этого перца задирает.
Наконец с помощью Серьги я выбрала себе ужин в испанском стиле, приплюсовав
туда рыбу по-астурийски и рыбный
пудинг по-мадридски. В ожидании его я потягивала вино и ела ломтики мяса. Серьга
объяснил мне, что это фирменное блюдо
клуба, называется "бандерияьяс" и делается из бычьего мяса. Обязательное
приложение к вину.
- Может, махнем по полташкс белоголовой? - Серьга в упор не замечал вина.
Я отказалась и принялась рассматривать зал. Народу было немного, выделялась
только компания интеллигентных молодых
людей, напоминающих американских яппи. Среди них я заметила одного из героев
набросков Серьги и принялась его
рассматривать.
- Знакомый, что ли? - перехватил мой взгляд Серьга.
- Да нет. Просто лицо интересное. Это кто?
- Да завсегдатай местный, кажется, нефтью занимается.
Я решила не акцентировать внимание на нефтяном яппи.
- Слушай, а что же посетителей мало?
- Так ведь закрытый клуб. И потом - сегодня презентация. Я тебе говорил, -
сказал Серьга, слизывая с рук потеки соуса, - в
час начнется. Для простых смертных вход воспрещен. Педриликаны гуливанят.
До часу все действительно было тихо и наполнено пронзительными ритмами
фламенко. А к часу начали стекаться первые
ласточки, и добропорядочный стильный клуб мгновенно превратился в настоящий
вертеп, увешанный гроздьями видеокамер.
Такого количества геев, в открытую исповедующих свою нестандартную ориентацию, я
не видела никогда. В моей памяти
сохранился только один образ воинствующего гомосексуалиста - режиссера Глебика
Народницкого. От Глебика шарахались все
добропорядочные граждане, стойкие железнозубые анпиловцы грозились вздернуть его
на флагштоке Кремля как символ
обновленной России. Вечно трезвые прибалты и вечно пьяные монголы били Глебика
смертным боем, но он восставал, как
феникс из пепла, продолжал шляться по длинным коридорам вгиковского общежития и
смущать неокрепшие души юношей,
жаждущих быть причастными к кино. Их Глебик находил где угодно - на улице, в
троллейбусах в час пик, в павильоне "Зерно"
на ВДНХ, в сомнительных закусочных; подсовывал Кузьмина и Оскара Уайльда
наиболее продвинутым и порножурналы
наиболее отсталым. Его кокетливый беретик и широкий летящий шарф Айседоры Дункан
можно было встретить где угодно.
Вот и теперь мне казалось, что Глебик, страшно растиражированный, заполнил
каждый квадратный метр клуба. Гомики
прибывали поодиночке и целыми группами. Они откровенно и недвусмысленно
рассматривали роскошных официантовторерос,
как на подбор ядреных натуралов. Среди этого шумного и крикливого
сообщества я заметила несколько вполне
узнаваемых киношных и телевизионных лиц.
Задумчивый нервный гитарист был изгнан со сцены вместе со своим фламенко;
его место заняли несколько бесполых звезд
средней руки. Они гнали русифицированный вариант Элтона Джона, и под этот
немудреный аккомпанемент геи попивали
вино, целовались, щебетали милые глупости и перетекали от столика к столику.
Вскоре зазвучали здравицы в честь
набирающего силу гей-движения и его нового форпоста - художественно-эротического
журнала "Адонис". Весь этот треп
снимали на кино- и видеокамеры, чтобы наутро стать абзацем в колонке светской
жизни.
Некоторые подвыпившие геи подходили к нашему столику, жали каныгинские руки
и отпускали шуточки по поводу
заблудшего гетеросексуала Серьги. На меня они не смотрели, а если и смотрели -
то как на извлеченного из желудка солитера
или раздавленную мокрицу: с чувством стойкой брезгливости. Быстро напивающийся
Серьга вскоре стал героем вечера - какникак
именно он сделал макет журнала. Я чувствовала, что все это не нравится
Серьге, его дремучее деревенское естество
протестовало против сюрреализма происходящего; ему было немного стыдно передо
мной - особенно когда кто-то из апостолов
московского гомосексуализма обвинил девяносто процентов ничего не подозревающих
натуралов в латентной педерастии.
В самый разгар шабаша к нашему столику подсел Глебик Народецкий собственной
персоной! "Жив, курилка" - так и
хотелось сказать мне и хлопнуть Глебика по откляченному заду. За те годы,
которые я его не видела, Глебик еще больше
обабился и усох в плечах. Его кожа никогда не была хорошей, теперь же
прогрессирующие прыщи и фурункулы были замазаны
толстым слоем грима. Но все равно - в некотором развязном обаянии отказать ему
было невозможно.
- Ну, здравствуй, голубчик, - протянул Глебик свои мокрые, порочно-красные
губы к несчастному Серьге, - миленько здесь
у вас, миленько... И у этих дивных тореадоров попочки просто замечательные,
цветник, да и только! Не поверишь, даже хобот
дыбится. А он у меня давно в бездействии в связи со всякими организационными
проблемами. Травят нашего брата, травят,
ханжи проклятые. Есть у меня парочка наших людей в московской верхушке, да и те
руками разводят... А это что за кошелка с
тобой? - снизошел Глебик до меня.
- Это Ева, - представил Серьга, - а это Глеб, тоже вгиковец.
- Ну, не напоминай мне этот колумбарий! - поморщился Глебик. - Может, у нее
и Адам есть? Я бы взял напрокат. Слушай,
голубчик Серьга, мои трансвестюхи шикарный анекдот рассказали! Представь,
приходит постылая жена домой, а там се
несчастный муж парнишку охаживает молоденького. Увидел эту зверюгу, свою жену,
смутился, бедолага, и спрашивает: "Есть
хочешь?" Та ему: "Нет! Спасибо!" А он и говорит: "А я думал, ты меня сожрешь!" -
затрясся Глебик дробным смехом. - А вот
еще один...
- Где у вас здесь сортир? - грубо спросила я.
- Да она просто дикарка, - жеманно возмутился Глебик.
- Я тебя провожу, - подскочил Серьга. Под возмущенные взгляды Глебика мы
удалились из зала. Серьга указал мне на
лестницу, спускающуюся в подвал, а сам скрылся в бильярдной, где рослая охрана,
под многозначительные охи гомиков,
невозмутимо катала шары.
...В туалете, у огромного зеркала, сгрудились высокие, крикливого вида
девицы, в которых я не сразу признала мужиковтрансвеститов.
Они подкрашивали губы, оправляли накладные груди, подтягивали
чулки, довольно ловко сидевшие на их
мосластых жилистых ногах. Видно было, что эти трогательные жалкие создания
переполняют впечатления от вечера.
- Шикарный кабачок, девки! Это вам не клиторами под Большим театром трясти!
- Очень мило! А мальчики какие! Особенно этот, на входе...
- Слушайте, у Виктюка новый красавчик завелся в труппе, так у него
балдометр - закачаться можно!..
Я зашла в кабинку, со злостью спустила воду, а потом присоединилась к
девицам: начала подкрашивать губы.
Один из мужиков заинтересованно поглядывал на меня в зеркало, а потом
протянул наманикюренную лапу к помадному
тюбику.
- Какой тон, подруга?
Не удостоив его и взглядом, я выскользнула из туалета. Нашла в бильярдной
Серьгу, и мы вернулись в зал.
А там уже было то, чего я ждала весь вечер. Несколько составленных в центре
зала столиков оккупировал Володька Туманов
со свитой. Свита его, за исключением нескольких человек, была женской, что
вызвало нестройный глухой ропот в рядах
гомосексуалистов. Но протестовать в открытую никто не решался - критическая
масса Володькиного тела намного превышала
массу худосочных гомиков, вместе взятых.
Володька чувствовал себя прекрасно - этому способствовали молоденькие
девчонки в его окружении, которые напропалую
стали строить глазки гомосексуалистам. Кроме них, вокруг Володьки вилось
несколько молодых людей, похожих на
начинающих жиголо.
Я подобрала спину, напустила на лицо выражение скучающей пресыщенности и
молча прошла мимо Володьки, в то время
как маленький Серьга подскочил к нему и троекратно, по-русски, облобызался.
Мы снова сели за столик, и я углубилась в стакан с вином, краем глаза держа
в поле зрения Володьку. Мое появление
вызвало у Туманова смутное беспокойство, он то и дело поворачивал огромную
лохматую голову в нашу сторону. Наконец, не
выдержав, направился к Серьге, присел за краешек стола. Деревянный стул под
Тумановым жалобно скрипнул.
- Что за человек? - грубым веселым голосом обратился он к Серьге и указал
на меня. - Почему не в тюрьме?
- Это Ева, - в очередной раз представил меня Серьга.
- Только не вздумай сказать, что эта дивная экзотическая орхидея произросла
в деревне Колокуды!
- Да нет, она из Питера.
- Милое дело, - обратился Володька ко мне, - а я тут недавно зубы себе
вставил, так что у меня мостов теперь, как на Неве.
Кстати, вам какой мост больше нравится?
- Поцелуев, - улыбнувшись, ответила я и посмотрела на Володьку равнодушнопризывным
взглядом.
- Если ты скажешь, что это твоя девушка, - я тебя уволю, а перед этим
удавлю! - пригрозил Володька Серьге.
- Да пошел ты! - огрызнулся Серьга. - Лучше тете Глебе Народницкой кулаком
погрози!
- Что, и она здесь? - удивился Володька; между собой они уже давно
причислили несчастного Глебика к женскому роду. -
Прямо вся вгиковская клоака сюда канализировалась.
- А я тебя предупреждал - не фиг сюда пидоров гнойных пускать. Их теперь не
выкуришь!
- Как вам может нравиться такая деревенщина? - обратился Володька ко мне. -
Никакой деликатности. У него же не пенис, а
мотыга.
- А у вас? - надменно разлепила губы я.
- А у меня - самонаводящаяся ракета "СС-300"!
- Ходить не мешает?
- Серьга, да она зубки показывает, - восхитился Туманов, - хорошенькие
зубки!
К столику уже подошел официант. Володька что-то шепнул ему на ухо. Спустя
несколько минут официант снова появился с
кувшином вина и блюдечком "бандерильяс".
- Предлагаю выпить на брудершафт! - провозгласил Туманов. - Вы мне кого-то
напоминаете.
- Не обложку ли журнала "Плейбой", на которую вы дрочили в ранней юности? -
Я сказала это, по-прежнему не глядя на
Туманова, который даже прикрыл глаза от восхищения. Интуитивно я выбрала
единственно верный тон, который мог зацепить
Володьку: пошловато-откровенные реплики и равнодушный взгляд в пространство.
- Никак не пойму, чего в ней больше - ума или красоты? - обратился Володька
к Серьге, сосредоточенно лакавшему водку.
- Всего понемногу. Особенно ума, - ответила я за себя, поставила подбородок
на ладонь и долгим взглядом посмотрела на
Туманова.
Володька не удержался и зааплодировал, сразу перейдя на "ты".
- Ты роскошная девица! Ну как, нравится наше гнездышко?
- Да. Особенно название. Сам выбирал? Эти, - я кивнула в сторону
тумановской свиты, - уже прошли отбор?
- Корнада! - воскликнул Володька и приложил руку к груди, в том месте, где
под глыбой жира скрывалось мягкое
влюбчивое сердце. А потом повернулся к Серьге:
- Переведи!
- Корнада - это глубокая рана, нанесенная рогом, - хмуро сказал Серьга. Это
было очень кстати - секунда на обдумывание
ответной реплики.
- Ты ранила меня в самое сердце, - добавил Володька.
- Мужчины дарили мне все, что угодно, но еще никто не награждал меня
рогами. Я всегда успевала вовремя уходить.
- Ну, тогда выпьем за умение вовремя уходить, - провозгласил Туманов, - тем
более что оно встречается так редко.
- Даже реже, чем ты думаешь, - ответила я и подняла стакан с вином.
Серьга откровенно заскучал - он всегда оказывался третьим, и не только в
бездумных, ничего не значащих разговорах. Еще
некоторое время он поглазел на нас осоловевшими от водки глазами, а потом
поднялся и скрылся в недрах зала. Я
почувствовала недоброе - его вихляющая воинственная походка и сжатые кулаки ясно
говорили о том, что Серьге необходима
эмоциональная и физическая разрядка.
- Не нужно было его отпускать, - машинально сказала я, сконцентрировавшись
на жаждущих развлечений каныгинских
руках, - когда Серьга надирается - жди сломанных переносиц!
- А ты откуда знаешь? - несказанно удивился Володька.
Я закусила губу - будь осторожней, Ева, следи за базаром, как говаривала
шпана твоего детства; перебитый тумановский нос
не должен всплыть, глупо прокалываться на мелочах.
- Да уж наслышана о его подвигах. Алена Гончарова рассказывала в минуты
особого душевного подъема после шашлыков в
Карелии. Алена, по-моему, тоже из ваших. Алена - моя близкая подруга. Я,
собственно, и приехала в Москву с ее подачи. В
Питере нам стало тесно вдвоем...
- А-а, - смутная тень воспоминаний пробежала по лицу Володьки, - это та
самая питерская дрянь, которая сломала жизнь
нашему маленькому марийскому другу. Я и сам от нее когда-то пострадал. - Туманов
потер переносицу. - Косвенно, конечно. А
Серьга серьезно влип.
- Да. Не повезло ему.
- Надо полагать. Но ничего. Я отношусь к этому философски: лучший художник
- это страдающий художник.
- Это точно. - Я скосила взгляд на стены. - Судя по вашим интерьерам, его
страданиям не видно конца.
- Да Бог с ним... Давай лучше о тебе. Значит, ты приехала в Москву...
- Чтобы остаться!
- Думаешь, у тебя получится?
- Ни секунды в этом не сомневаюсь. - Теперь я пристально смотрела на
Володьку.
Он не отвел взгляд и нежно промурлыкал:
- Я тоже.
Но продолжить наши откровения нам не дали. В глубине зала возникла легкая
возня, постепенно превратившаяся в
водоворот, который затягивал все новых и новых людей. Послышались нестройные
крики, вопли, подначивания, науськивания,
больше свойственные темпераментным зрителям собачьих и петушиных боев. Володька
с сожалением оторвался от меня - как
раз в тот самый момент, когда послышался нежный звон разбитой посуды; я же
осталась безучастно сидеть на месте.
Постепенно картина происходящего прояснилась - пьяный Серьга напропалую дрался с
Глебиком. При этом Серьга выступал
за лигу нализавшихся мужиков, а Глебик представлял спортивное общество слегка
подвыпивших для настроения женщин.
Серьга сучил перед лицом Глебика острыми кулаками, в то время как Глебик
совершенно по-бабски рвал Каныгину волосы,
попискивал и норовил садануть коленом в пах.
- Ах ты пидорва! - пьяно хрипел Серьга. - Падлы двуличные, ненавижу вашу
породу, вы мне всю жизнь изговняли!..
Глебик ничего не отвечал, умело защищаясь, - тактика ближнего боя была
отработана у него в совершенстве.
Вскоре дерущихся удалось разнять, для чего особенно рьяные болельщики
начали окатывать их вином из кувшинов -
примерно так разливают водой сцепившихся дворняг. Сама игривая мысль об
использовании для этих целей дорогого
испанского вина очень понравилась зрителям: скоро все они были в липких потеках.
Как всегда с опозданием, в зал внедрилась охрана, возмутителей спокойствия
развели по углам. Но Серьга, который в
пьяном угаре был совершенно неуправляем, легко вывернулся и, подбежав к одной из
композиций в простенке, сорвал с нес
кинжал. Хрупкая, похожая на металлическую икебану конструкция мгновенно рухнула.
А Серьга с кинжалом наперевес
кинулся на ближайшего, вполне невинного гомосексуалиста. Парень завизжал
неожиданно толстым мужским голосом, а
Серьгу с трудом удалось остановить, вырубив его ударом в подбородок.
Володька, все это время выступавший в роли рефери, тихим, спокойным голосом
отдавал распоряжения.
- Отвези домой этого козла полорогого, - сказал он дюжему охраннику и
кивнул на не желающего униматься Серьгу, - и
останься с ним, пока не задрыхнет. Вечно всю обедню портит, гад!
Когда Серьга был вынесен с поля боя, Туманов, умиротворенно сложив руки на
почти женской груди, обратился к кучке
возмущенных геев:
- Ну простите, ребята! Ничего не поделаешь, чернозем волнуется. Мы его
успокоим, так что считайте, что инцидент
исчерпан.
- Да эта сволочь нам камеру разбила, - сказал один из участников гейфуршета.
- За камеру кто платить будет?
- Ну, друзья мои, это профессиональный риск. Операторы Жак-Ива Кусто и не
такое терпят, я уже не говорю о наших людях
в "горячих точках". Давайте завтра разберемся, на трезвую голову. А пока приношу
извинения от администрации клуба...
Кое-как уладив все вопросы, Володька вернулся ко мне, налил целый стакан
вина и жадно выпил. После этого шумно
вздохнул и воззрился на меня:
- Прошу простить за небольшие волнения этнического меньшинства.
- Ничего, очень симпатично получилось. Я даже развлеклась. Это и есть ваши
бои быков?
- Почти, - засмеялся Володька. - А ты вообще чем занимаешься?
- Чем может заниматься красивая женщина? Дышу полной грудью.
- Отменной, надо сказать, грудью!..
"Спасибо, доктор, - еще раз поблагодарила я своего хирурга-пластика, - в
навсегда потерянном свидетельстве о рождении вы
вполне могли бы занять графу отца родного".
- И все-таки? - настаивал Володька.
- Высшее гуманитарное, легко обучаема, не пользователь компьютера, интим не
предлагать, - почти отчеканила я.
- Меня устраивает все, кроме последнего, - нагло заявил Володька.
- Меня тоже.
- Что ты собираешься делать в Москве?
- Еще не знаю. Для высокооплачиваемой проститутки недостаточно цинична, для
любовницы чересчур умна, для секретарши
- не тот цвет волос... Нужно отследить конъюнктуру.
Мы лениво перебрасывались сомнительного качества репликами. Нужно было
выбрать момент, чтобы с достоинством
ретироваться, оставив за собой легкий запах недоговоренности. И когда он
наступил, я совершенно непринужденно поднялась
из-за стола.
- Уже уходишь?
- Пожалуй. Знаешь, я немного устала. Тем более что мой сегодняшний
бонвиван, кажется, уже не вернется. Сегодня, во
всяком случае.
- В жизни Серьга не оказывал мне такой услуги. Если не считать сломанного
носа.
- Услуги?
- Надеюсь, ты позволишь мне проводить тебя?
- Во всяком случае, это выглядело бы вполне естественно.
- Тогда буквально несколько минут...
Я снисходительно наклонила голову - ни дать ни взять королева-мать в лиге
африканских стран. Володька с прытью,
совершенно неожиданной для его грузного тела, направился к своей скучающей
свите; ее женская половина смотрела на меня с
ревнивой ненавистью.
Один из охранников, направленных Володькой, молча проводил меня в гардероб.
А спустя несколько минут ко мне
присоединился сам Володька. Он аккуратно придержал меня под локоток - прямо
курсистка и юнкерок в фуражке с красным
околышем. Мы вышли из клуба и столкнулись в дверях с Александром Анатольевичем.
Он появился так неожиданно и близко, что я даже не успела сгруппироваться и
испугалась, а испугавшись, выронила
сумочку. Она раскрылась, и из нее вывалилось тайное, немного стыдное женское
оружие - помада, пудреница, носовой платок,
косметичка... Все произошло так быстро, что никто не успел сориентироваться.
Никто, кроме Александра Анатольевича.
Володьке с его неповоротливой тушей плотно перекусившего диплодока не удалось
проявить галантность, но мой бывший
порноредактор отреагировал мгновенно: он присел рядом со мной и принялся
собирать содержимое сумочки. Наши руки
засуетились на выскобленных ступенях клуба, почти касаясь друг друга. Наконец он
поднял глаза, и я стойко встретила его
жесткий проницательный взгляд.
- Извините, - сказал мне Александр Анатольевич.
- Ничего-ничего, - промямлила я, тут же растеряв весь свой лоск.
Еще секунда - и я сорвусь, он не сможет не заметить страха узнавания в моих
глазах... Положение спас Володька. Он
протянул руку Александру Анатольевичу:
- Шура, привет!
Вместо ответа Александр Анатольевич покровительственно двинул его в мягкий,
как подушка, живот:
- А телеса нужно подбирать, брат! Чтобы живо реагировать на капризы своих
девушек.
- Учту, учту! - весело отозвался Володька. - Третьего дня даже велотренажер
прикупил. Кстати, познакомься, это Ева.
Новый бриллиант в нашей короне.
Александр Анатольевич довольно ловко поцеловал мне руку:
- Шинкарев.
- Шура, позвони мне на днях, есть вести от Фомы... - Туманов и Александр
Анатольевич еще о чем-то пошептались, потом
Володька догнал меня.
- Деловой партнер? - Мой вопрос выглядел совершенно естественно.
- Вместе в бильярд играем, - уклончиво ответил Туманов.
- Значит, новый бриллиант в нашей короне? - сказала я, пока Володька
открывал свой красный "Форд". - Я смотрю, ты все
уже решил.
- Чего же тянуть? У нас есть пятнадцать минут, чтобы искренне полюбить друг
друга...
Я лениво подумала о том, что за последний месяц сажусь уже в четвертую
иномарку. Но эта была особенная - отправной
пункт моей нынешней жизни и последняя строка приговора Нимотси.
- Куда едем? - спросил Володька, тяжело плюхнувшись рядом.
- Проспект Мира.
- Жаль, жаль. Мне бы больше подошел какой-нибудь из отдаленных районов. Или
город Клин Московской области. Очень
не хочется с тобой расставаться.
- Только не вздумай сказать, что я просто симпатяшка.
- И в мыслях не было!..
Володька включил магнитолу - и салон заполнил приторный Крис Айзек,
призванный размягчать куриные мозги
Володькиных автомобильных девиц. Некоторое время мы ехали молча.
- Я слышала, у тебя умер приятель?
- Да, - сказал Володька. - Это большое несчастье. Подстрелили беднягу. А я
очень любил старика Карапузова - это фамилия у
него была такая, Карапузов. Даже удивляюсь, как с такой фамилией смерть приняла
его всерьез! Так что я очень переживаю и
нуждаюсь в утешении... , - Не представляю себе, что нужно делать в таких
случаях.
- Ничего особенного: положить мне руку на плечо и сказать: "Держись, друг!
Все проходит. И расставание - это такая же
иллюзия, как и распиленная фокусником смазливая бабенка. Но торопиться не стоит,
представление не начнется до третьего
звонка и всем хватит мест в партере царствия небесного..."
- Ну, думаю, что царствие небесное тебе не грозит.
- Не скажи! Я всегда на подхвате и так намозолил глаза Всевышнему, что
вполне сойду за своего.
...Дорога оказалась очень короткой, что с сожалением констатировал
Володька, подъехав к моему дому.
- Кофе не угостишь? Или рюмахой коньяка? - глядя в пространство, сказал
Туманов.
- Зачем? По-моему, ты прилично выпил в клубе.
- Считай, что я напрашиваюсь в гости с далеко идущими намерениями, -
отбросив все приличия, заявил Володька.
Я повернулась к нему и ласково потрепала по мохнатой голове:
- Если бы мне пришлось поить кофе всех желающих подняться в квартиру, то
без собственной плантации в Бразилии не
обошлось бы. Или я погорела бы на оптовых закупках кофейных зерен.
- На самом деле у меня к тебе деловое предложение.
- Тогда имеет смысл пригласить меня в офис для такого радостного события.
Меня вполне бы устроила аудиенция где-то в
районе двенадцати часов. Раньше я не встаю.
- Одно не исключает другого.
- Скорее подразумевает, - закончила я фразу вместо Володьки. - Ну вот что,
мы с тобой довольно пожилые люди. Так что
давай не будем изображать внезапно вспыхнувшую страсть. И ограничимся невинным
дружеским поцелуем в салоне машины.
А завтра я к твоим услугам.
- Не стоит хамить мне, - впрочем, без угрозы заметил Володька. - Я ведь в
этом городе не последний человек.
- Тебе так только кажется. - Я шла напролом; я понимала, что только такое
распределение ролей может всерьез задеть
Володьку, вызвать в нем злой интерес и желание сломать строптивую бабенку.
- Ты сколько в Москве? - спросил он. Я протянула руку и легко коснулась
заросшего тумановского лица:
- Пятый день.
- Ретиво начинаешь.
- Иначе никак. Соблазнов много, а времени мало. Нужно кое-что успеть,
прежде чем последовать примеру твоего друга
старика Карапузова.
- Ну, в некоторых вещах ты преуспела. Значит, сегодня мне ничего не
обломится? - деловито спросил Володька.
- Ничего.
- Но я могу надеяться?
- Это несерьезно. У тебя масса старлеток, готовых лечь с тобой за одни
только габариты. Я - женщина усталая и серьезная. Я
не люблю торчать в темном баре с бутылкой коллекционного шампанского, которое
можно невзначай выпить с крутого
перепоя. К тому же я прошла тот критический период, когда на жизнь можно
зарабатывать лишь частями тела. Мне это
неинтересно. И имитировать пылкую любовь, как все твои продажные потаскушки,
тоже неинтересно.
- А что же тебе интересно?
Вперед, Ева! Забрасывай свой крохотный невод, может, что и удастся поймать
в мутной воде...
- Нестандартные люди, нестандартные ситуации, нестандартные деньги,
нестандартный секс...
- О последнем, пожалуйста, поподробнее...
- Не стоит.
- Ты меня интригуешь. Я не буду бросаться на тебя, но оставляю за собой
право кое-что тебе предложить.
- Для "Мисс грудь" я, пожалуй старовата. И для шумных выездов в голландские
стриптиз-клубы тоже.
По лицу Володьки пробежала тень. - При чем здесь это?
- Ни при чем?
- Что, дохлый мариец наплел? Так ты больше слушай этого пьянчугу. Он же
неадекватен текущему моменту. И потом, все
эти симпатичные грешки в прошлом, уверяю тебя.
- Тогда с нетерпением жду, что еще ты вытащишь из рукава.
- Я управляю довольно солидным закрытым клубом, в котором бывает некоторое
количество людей, скажем так,
влиятельных. Я не беру высшие политические сферы...
- Еще бы! - хмыкнула я.
- ..но шоу-бизнес, информационные холдинги, киношная богема - вполне,
вполне. Попадаются даже одинокие сырьевые
акулы - нефть, газ, лес. Те, кто не лишен фантазии. А ты - баба неглупая, это
видно. Очень неглупая. Красавица к тому же -
сочетание противоестественное. Но иногда даже хочется, чтобы ты почаще
раскрывала рот, а не другое место. Здоровый цинизм
тоже подойдет. Только без наглости. Ну, и чувство юмора подчистишь. И думаю - ты
вполне можешь у нас прижиться. При
хорошем раскладе даже стать визитной карточкой клуба. Только слушайся дядю
Володю.
- Визитной карточкой? Тогда, если можно, - с кием в руках.
- Играешь? - несказанно удивился Володька.
- Есть такой грех, - набивала себе цену я, - одно плохо - в вашей испанской
эстетике ничего не смыслю.
- Это необязательно.
- Маленький нюанс - сколько это будет стоить?
- На прокладки хватит, - сально улыбнулся Володька. - И другие бытовые
мелочи. О цене договоримся в следующий раз. Это
официальное предложение.
- Я подумаю.
- Она еще думает! Да вы с ума сошли, дамочка. Даже мои знакомые вгиковские
бестии никогда не получали таких
предложений. А они, скажу тебе, девицы в порядке, и знаю я их уйму лет. А вот
поди ж ты... Поймала меня, а я калач тертый и
в вопросах женской привлекательности соображаю.
- Я в курсе.
- Ладно, если чашку кофе страждущему не нальют... - Прищурив глаз, Володька
взглянул на меня.
- Не нальют.
- ..тогда оставляй координаты. Созвонимся.
Мы обменялись телефонами. Это был тот самый телефон, по которому звонил
Нимотси. Я благополучно покинула машину
Туманова, который больше не делал попыток сопровождать меня.
...Я заснула мертвецким сном, а проснувшись, провалялась в кровати до
самого обеда. Судя по всему, жизнь обещает быть
бурной. Набирайся сил, Ева. Кушай манго и авокадо, покупай крем от морщин и
водоустойчивую тушь...
После двух начались звонки. Первым прорезался, казалось, никогда не спавший
Туманов. Мы договорились встретиться в
клубе вечером, он специально заедет за мной, спасибо, очень любезно с твоей
стороны... Затем наступила очередь Серьги. Он
мутно извинился за изгаженную ночь, попутно пожаловавшись на взрывной марийский
темперамент. Я легко извинила его,
мы поболтали о клубных мелочах и о сорванном кинжале, который Серьга не помнил,
и лишь потом он спросил:
- Ну что, пообщалась?
По злобно-завистливому тону я поняла, что он имеет ИКУ толстого
счастливчика Туманова.
- Был грех, - ответила я, - спасибо, что свел с таким экстравагантным
человеком.
- Запупырил? - напрямик спросил Серьга. Его видимая асексуальность
позволяла говорить в таком покровительственноциничном
тоне с любой женщиной.
- До этого не дошло.
- Я чего звоню... - Серьга воспрял духом. - Может, попозируешь мне?
Написать тебя хочу.
Я согласилась. В этом не было ничего подозрительного. Тем более что именно
у Серьги как у завсегдатая клуба в самой
непринужденной обстановке я могла узнать кое-какие подробности не только о
Туманове - он-то как раз интересовал меня
меньше всего, - но и о Шуре Шинкареве, которого я знала под почтительным именем
Александр Анатольевич. Я попросила
Серьгу приехать ко мне, на проспект Мира, - и, похоже, он обрадовался.
Спустя два часа он появился, груженный, как мул, какими-то облезлыми
спортивными сумками. А еще через час я уже
сидела на импровизированном подиуме в окружении реквизита, привезенного Серьгой.
Преобладала глина - кувшины с
проломленными боками и сетью мелких трещин; ритуальные фигурки, смахивающие на
детали жертвоприношения;
совершенно потрясающая кофейная мельница, пережившая не одно столетие. Уйма
времени ушла на ткань, в которую
оборачивал меня Серьга; фантастические расцветки, способные жаром, идущим
изнутри, испепелить не одну человеческую
душу. Наконец подходящий тон был выбран.
Серьга засунул в магнитофон кассету эквадорских инков - нежная флейта и
гортанные выкрики разреженного воздуха Анд.
- По-моему, ты мне льстишь, - сказала я, когда Серьга углубился в холст. -
Я всегда подозревала, что экзотична, но не
настолько же!
- Экзотика здесь ни при чем. Я экзотики во ВГИКе навидался - и тех, которые
с пальм слезли, и тех, которые гашиш
потягивали, что твою приму - индусов всяких да филиппинцев. И даже немок,
которые ноги не бреют, - парировал безнадежно
гладкий, безволосый Серьга. - Просто мне ясно, что ты совершенно нездешний
человек. У тебя лицо странное. Не отсюда, - Из
забытых Богом племен Амазонки, что ли?
- И не оттуда. Я выбрал что-то похожее и все равно чую, не то... Лицо
другое.
- Другое?
- Ну, неразмятое, что ли. Не могу уловить суть. Это привлекает, но
совершенно непонятно, - сказал бесхитростный Серьга. -
Как будто ты сама по себе, а оно - само по себе. Не знаю, как объяснить.
Зато я знала. Уйдя за занавес своего нового лица и репетируя там новую
пьесу, я наивно думала, что могу скрыться от всего
мира. Но этот сермяжный марийский парень вот так на раз нашел крохотную дырку и
теперь вовсю подсматривает.
Стараясь отогнать эти неутешительные для меня мысли, я завела ничего не
значащий разговор о вчерашней ночи - от него
Серьга благополучно отклонился. Шуру Шинкарева он не знал вовсе - так, ходит
изредка в клуб, у него какие-то дела с
Володькой. Когда-то бывал чаще, когда Володька вплотную сидел на консумации,
теперь лишь изредка. Туманов - хитрая
сволочь, но парень незлобивый; еще во ВГИКе мог подать на Серьгу в суд, да не
подал.
- Это за что же? - спросила я, прекрасно зная историю Серьги.
- Да в морду дал из-за твоей гнидской Алены. Имя прозвучало, как пароль, и
этого оказалось достаточно, чтобы плотина
оказалась прорванной, а Серегина душа затопленной, как рисовые поля. О чем бы он
ни говорил - разговор возвращался к
Алене, к тому, какая она тварь, искусительница, двустволка, праздная сволочь,
сидящая на деньгах своих родителей, стерва,
подонское рыло, красотка хренова...
- Да ты, никак, ее любишь до сих пор! - наконец не выдержала я.
Лучше бы я этого не произносила. Серьга бросил уголь, которым делал
рисунок, и даже покраснел от возмущения. Мне с
трудом удалось его успокоить, вытащить из прошлого и вернуть в сегодняшний день.
Только для того, чтобы не разрыдаться
самой: я одна знала, что Алены нет в живых, и каждое воспоминание о ней убивало
ее снова и снова. Я никогда, никогда не
скажу об этом Серьге даже под страхом смерти - а он все спрашивает и спрашивает:
как она живет, какая она и любит ли попрежнему
клубнику с сахаром...
Получив на все некоторое подобие ответов, Серьга стал рассказывать о
Москве, о той специфической жизни, которой теперь
принадлежал сам. Он так и не смогло конца адаптироваться, и все его беглые и
довольно забавные характеристики были
похожи на записки путешественника. Путешественника, который прибыл в страну,
языка которой не знает. Героем историй
был он сам. О мужчинах, большинству из которых он проигрывал, Серьга говорил
довольно смазанно. А женщин
классифицировал просто - они делились на две категории:
"честных давалок" (выражение, которое я уже знала). Определение второй было
непечатным, и из уважения ко мне Серьга
подобрал приблизительный синоним: "гнездорванки".
Бесхитростные "честные давалки" трудились водителями трамваев и
троллейбусов, на кондитерской фабрике им. Бабаева, в
сфере коммунальных услуг, на фабриках чулочно-носочных изделий и прочая,
прочая...
Куда изощреннее были "гнездорванки", которые, в свою очередь, тоже делились
на два подвида: "карьерных сук" и
"отвязных потаскух". С "отвязными потаскухами" вес было ясно - они зарабатывали
себе на жизнь определенной частью тела и
могли принадлежать как одному человеку, так и нескольким сразу. К "карьерным
сукам" Серьга относился с большим
уважением и не отказывал им в уме и целеустремленности. Я подозревала, что сама
была зачислена Серьгой в последние.
- Ну, так и женись на честной давалке, воспитательнице детского сада,
например, - сказала я Серьге. - Наплодишь детей и
будешь счастлив весь остаток жизни.
- Не могу, - с сожалением ответил Серьга, - рад бы, да не получается. А все
этот институт проклятый. Ушиблен тамошними
бабами, так что любая невгиковская кажется пресной. Привык, понимаешь, они
совсем другие, - Серьга, очевидно, имел в виду
Алену. - Ты тоже похожа...
Я увела разговор от скользкой темы и сконцентрировалась на Туманове. Здесь
Серьга мало чем мне мог помочь, хотя
общался с Володькой довольно плотно. Его эскизы говорили о людях гораздо больше,
чем мог сказать он сам. Вот и сейчас,
набрасывая углем контуры моего лица, он подошел ко мне так близко, как не
подходил еще никто, - подошел и не заметил...
Мы расстались вечером, договорившись об очередном сеансе, вполне довольные
друг другом. Серьга поехал на съемки
ролика, который ему сосватал кто-то из бывших однокурсников, сидевших сейчас на
рекламе. "Валю деньгу зашибать", -
прокомментировал это Серьга. Судя по всему, зарабатывал он неплохо, что совсем
не вязалось с его захламленной квартирой
на "Пражской" и запущенным внешним видом.
Даже приходящей любовницы у него не было, не говоря уже о постоянных
связях. Когда я поинтересовалась этим. Серьга
сказал, что считает ниже своего достоинства тратить бабки на хищных
меркантильных прохиндеек. Почти все, что он
зарабатывал, пересылалось многочисленному каныгинскому клану в марийскую
деревню.
В одиннадцать за мной заехал Володька, который одуряюще пах потом и какимто
дорогим одеколоном.
- Совсем запарился, целый день на ногах, - сказал он, - ну, двинули, мать!
...Так началась моя полуночная московская жизнь. Через неделю Володька
объявил мне, что берет меня в штат обслуги
клуба, и это только начало. Этому событию предшествовали несколько довольно
насыщенных людьми ночей. Одну из них я
провела за бильярдом с двумя очень похожими друг на друга лысеющими субъектами.
Уже потом Володька намекнул мне, что это и есть настоящие владельцы клуба.
Они были братьями, и обоим братьям я
понравилась, что Туманов посчитал своим личным успехом. Старший брат опекал
младшего, младший - уважал старшего,
кроме того, совсем недавно они похоронили мать, и соперничество за обладание
одной женщиной выглядело неуместным - во
всяком случае, теперь.
От меня требовалось немногое: почаще произносить свое имя, которое
заставляло мужчин дежурно шутить по его поводу; с
невинным лицом отпускать провоцирующие реплики и при случае играть на бильярде.
В "Апартадо" бильярд никогда не был
профессиональным, здесь скорее собирались респектабельные любители -
потенциальные "лохи" на жаргоне, о котором мне
поведала еще старая троцкистка Софья Николаевна, соседка Левы Лейкинда.
Я играла на бильярде в свободное от вина и ухаживаний время. Никаких
ставок, а в качестве выигрыша - или проигрыша -
визитка очередного посетителя. Таких визиток у меня собралось великое множество
- вот когда я вспомнила Веньку с ее
страстью к коллекционированию нужных знакомств. Я была лишена ее честолюбивых
амбиций, хотя Володька, вполглаза
присматривавший за мной, был другого мнения. Для него это была лишь искусная
игра хищной самки. Для всех остальных я
была забавной штучкой, еще не проглоченной Москвой, а потому - свежей и
интересной. Я ни с кем не налаживала особых
контактов, уклонялась от обильно назначаемых любовных свиданий, и вскоре за мной
закрепилась репутация самостоятельной,
немного циничной женщины, живущей в свое удовольствие.
Несколько раз в клуб приезжал Александр Анатольевич - иногда с компанией
(которая интересовала меня больше всего), но
чаще - один. Он производил очень благостное впечатление, но я хорошо помнила
нашу первую встречу в метро и его
последующие звонки мне - "ваш сценарий принят...".
Мне так и не удалось подцепить его, хотя это был единственный человек,
которого я страстно желала видеть в своей
коллекции. Легкий кивок головы, ничего не выражающая улыбка - и все. В любом
другом случае я дала бы понять, что он
интересен мне, - в любом, но только не в этом. Играть в открытую тоже было
опасно - чрезмерный интерес мог насторожить
его. А те робкие знаки внимания, которые я ему оказывала, не произвели на Шуру
Шинкарева, как называл его Володька,
никакого впечатления.
Должно быть, я не в его вкусе. Это был первый прокол, первый легкий щелчок
по моему задранному носу - не стоит думать,
что ты можешь обаять любого. Не стоит думать, что ты можешь добраться до сути,
прыгая из постели в постель. К этому я
была не готова. Это было обидно, тем более что мы представлены друг другу...
Нужно было думать о каком-то другом, принципиально ином варианте. Но ничего
более-менее приличного в голову не
приходило. Долгими предутренними часами я валялась в кровати, придумывая все
новые и новые схемы, некоторые казались
мне вполне сносными, - но наступало утро, и при свете дня они выглядели
смехотворно: некоторые варианты я отмела из-за их
явной киношности, другие же могли засветить меня с первых же минут. Кроме того,
нужно отдавать себе отчет, что ты только
сопливая дилетантка, случайно удержавшаяся на гребне волны. То, что ты еще жива,
- просто случайность, до тебя не доходят
руки. Но стоит только чуть-чуть внимательнее к тебе присмотреться - и все
вылезет наружу.
Шито белыми нитками, вот как это называется. Я предавалась тихому отчаянию
- еще и потому, что усеянный телами путь
привел меня в тупик, выхода из которого я не видела. А пока я - только чтобы не
оставаться один на один со своими мыслями -
позировала Серьге и все больше времени проводила с Тумановым. С одной стороны,
это было довольно поучительно, но с
другой - ни к чему меня не приближало.
Володька не оставил попыток волочиться за мной, но перевел это в совершенно
иную плоскость: никакой романтики,
пародия на большой стиль, пылкие утренние поцелуи и лазание под юбку в
кинотеатре. В нем было хулиганское обаяние, а всю
его тяжеловесность искупало чувство легкой самоиронии. Самоирония была его
кредо, он по-настоящему забавлял меня, но я
никогда не забывала о звонке Нимотси, после которого последовали дм убийства. И
Володька, хотя и косвенно, был виноват в
этом.
Да, он вывел меня на Александра Анатольевича, но с тем же успехом мог и не
делать этого - бесполезная, хотя и крепкая
ступенька...
Решение пришло неожиданно - во время очередного сеанса живописи. Серьга все
переписывал и переписывал портрет,
искал подтверждение ускользающей сути: иногда живописные черты казались почти
отталкивающими, и я пугалась: Серьга
шаг за шагом повторял становление моего лица в разгар прошедшего лета. Он
собирал его по частям, как кусочки головоломки,
- еще немного, и они сложатся в одну понятную картину.
И он, и я привыкли к этим медленно тянущимся дневным часам: возможно, давно
не было собеседников, которые
благодарно выслушали бы его; возможно, ему нравилось, что с женщиной можно вести
себя вот так - без всяких комплексов и
унижающей неудачников любовной игры.
А он и был неудачником - вгиковским неудачником, отличительной чертой
которых было одно - они почти не вспоминали
ВГИК, а если и вспоминали - то в самых уничижительных выражениях. Гораздо
охотнее Серьга рассказывал о своей службе в
армии - он служил в Западной группе войск как раз накануне ее вывода. Немцы не
нравились ему, ему не нравились и финны -
он относился к ним с презрением аборигена, впервые узнавшего от заезжих
конкистадоров, что на свете существуют кока-кола
и презервативы.
Его любимой историей была история о двух его однокурсниках-неграх, которых
он свозил в марийскую глубинку на
последнем курсе. Живых негров там не видели никогда с начала времен, и их приезд
был сродни разорвавшейся бомбе. За
неграми ходили толпы марийских крестьян, районная газета посвятила им целый
разворот с характерным заголовком "Гости из
дружественной Эфиопии в Марий-Эл"; в баню, где мылись негры, набивалось по
несколько деревень. Кому-то из
предприимчивых братьев Серьги пришла в голову идея брать деньги за просмотр
негритянского тела и всех его частей. Денег
было мало, платили в основном продуктами и самогоном. Негры имели большой успех,
несколько раз участвовали в
деревенских драках и совратили не один десяток женщин. В результате пришлось
спасаться от разъяренных мужей бегством. И
Серьга с неграми уехал из деревни под покровом ночи на подводе. Они пили
самогон, пели эфиопские песни, считали
марийские звезды, и Серьге даже показалось, что он счастлив.
Но он не был счастлив. Черт возьми, его счастье могла составить только эта
сука, эта "долбаная двустволка" Алена. А вот
Алены-то как раз и не было в его жизни. Иногда Серьга, ставший совершенно
ручным, рассказывал мне о своих несбыточных
фантазиях: он вполне мог бы приехать инкогнито в Питер, отследить Алену (я даже
вздрогнула от похожести наших планов -
моего осуществленного и Серегиного неосуществленного), завладеть ключами от ее
дома, пробраться к ней в квартиру, и...
- Что - "и"? - спросила я.
Тут красноречие Серьги иссякало. Ну оставлял бы ей записки, цветы
("Неужели? - подумала я. - Сильно же тебя прижало!")
- мелкий любовный шантаж, назвал это косноязычный Серьга.
Я с трудом удержалась, чтобы не сорваться с места и не расцеловать Серьгу:
вот оно, слово, найдено - шантаж!
Шантаж.
Мысли получили новый толчок, легко освоили подсказанное русло - и спустя
несколько дней в моей голове созрел
приблизительный план. Он был оформлен в самых общих чертах, но это уже было
неважно - главное, план существовал! Он
был довольно опасен, но все же после долгих раздумий был принят - только потому,
что другого у меня не было. На первом
этапе я вполне могу справиться сама - это нетрудно. Но второй потребует
посторонней и - главное - мужской помощи.
Единственной кандидатурой для этого весьма ответственного дела стала кандидатура
Олега Васильевича, немного подзабытого
за всеми полночными клубными делами. Несколько раз Олег звонил, но я так же не
велась на него, как Шура Шинкарев - на
меня. Теперь он вполне может сгодиться, нужно только деликатно его подготовить.
Чтобы окончательно прояснить всю последовательность действий, я попыталась
изложить их на бумаге - уже опробованный
способ, который до сих пор не подводил меня. Вверху листа я размашисто написала:
ПЛАН Подчеркнув это слово дважды и украсив его виньеткой, я приступила к
разработке пунктов.
1. Несколько ослабить оборону и дать понять Туманову, что его усилия не
напрасны. Согласиться переспать с ним, если не
удастся - проникнуть в его квартиру по другому поводу. Но - только на его
территории, это обязательное условие.
Цель: сделать мое появление в доме Туманова естественным, вытекающим из
наших отношений.
2. Попытаться - хотя бы на время и, главное, незаметно завладеть ключами от
квартиры: а) выйти из его дома, например, за
пивом, или за горячим хлебом, или за сигаретами - при условии, что где-то в
районе его дома есть мастерская по изготовлению
ключей. Сделать дубликат.
Если такая возможность по какой-то причине исключается, то: б) снять оттиск
с ключей - попутно узнать, существуют ли
специальные пасты или составы для слепков.
Цель: получить доступ к квартире Володьки в его отсутствие.
3. Во время, которое найду подходящим, проникаю в квартиру, чтобы оставить
там письмо и кассету. Кассета вставляется в
видеомагнитофон заранее, письмо же кладется в такое место, в котором может быть
сразу же обнаружено. Содержание письма
уточнить, важно, чтобы оно подтолкнуло Володьку сразу же включить видео. В
письме указать, что в определенное время
Туманов должен ждать звонка.
Цель: заставить Туманова действовать и искать контактов с подельниками по
греческому порнобизнесу.
4. Телефонный звонок. Предварительно посвятить Олега в некоторые детали
дела - но только те, которые касаются
непосредственно звонка. Степень его посвященности можно определить по ходу дела.
Цель: придать моей студенческой импровизации видимость солидного шантажа.
Кассета не может их не заинтересовать,
особенно если намекнуть, что она - только часть имеющейся информации.
5. Встреча. Назначается в определенном месте и при определенных условиях.
Должен приехать главный, а не сошка типа
Шуры Шинкарева...
На этом мое воображение иссякло.
"Полная туфта, - прорезался вдруг Иван, - тебя вычислят, как щенка
восточноевропейской овчарки. Там же не дураки сидят,
наверняка всю жизнь брали салаты за двенадцать копеек в столовке ЧК-НКВД-СМЕРШМГБ-КГБ-ФСБ!"
"Был у меня знакомый шантажист, пристал к подошве, как опавший лист, -
вылез с поэтическими откровениями Нимотси. -
Пришлось его, беднягу, погубить - гвоздями к пальме, как Христа, прибить!"
Я послала их подальше.
Хорош или плох этот план - а он наверняка плох! - но это единственная
возможность засветить покровителей Александра
Анатольевича, тех, кто виноват в смерти Нимотси, и Юленьки, и всех остальных,
кого я не знала.
Всех остальных. Я даже не могла предположить, сколько их было. Но сейчас,
когда я сама видела документально заснятые
кадры убийства, одна-сдинственная, но вполне трезвая мысль терзала меня: почему
никто не искал этих людей после их
смерти? А может быть, их искали? Но тогда почему так спокоен, так безнаказанно
спокоен Александр Анатольевич? Неужели
жалкий наркоман Нимотси был единственным свидетелем, которого стоило опасаться?
Эти вопросы пока оставались без ответов. Но я была уверена, что смогу
докопаться до истины. Или помогу тем, кто,
возможно, занимается этим. Не зря же Нимотси говорил об Интерполе...
А пока нужно было осторожно вести Володьку, поэтапно претворяя в жизнь
возникший план. Он обрастал все новыми и
новыми деталями. Во-первых, светиться с полной кассетой было делом достаточно
хлопотным. Поразмыслив, я решила
ограничиться лишь маленьким переписанным куском пленки - он не должен занимать
больше пяти-семи минут. Этого вполне
хватит, чтобы поддеть их на крючок. Порционная подача информации - я назвала это
так. Нужно взять самый тяжелый, самый
обличающий момент - я уже знала, каким он будет. Это нужно было еще и для того,
чтобы понять - в какой степени в дело
интегрирован Володька. Да, он сдал Нимотси - в этом я не сомневалась, значит,
подозревал, что с порнобизнесом что-то не так.
Но поверить в то, что Туманов отправил туда свою жену - пусть даже и бывшую, -
зная о кровавой развязке, я не могла...
Охмурить Володьку оказалось делом довольно хлопотным - ив этом виновата
была я сама: не стоило с самого начала
задавать наши отношения так цинично. Любое проявление не то что страсти, но и
просто любовного интереса с моей стороны
может теперь выглядеть фальшивым. И тогда я решила довести свой собственный
цинизм до абсурда, чтобы уже ничто не
казалось невозможным - даже предполагаемая постельная связь. Чуть больше вина,
чуть ближе полураскрытые губы - и вот
уже возможность постели не кажется невероятной. Я даже стала подпускать шуточки
по этому поводу, Володька их с
удовольствием поддержал. Мы флиртовали, с наслаждением обстебывая этот самый
флирт, от этого Володька получал
несказанное наслаждение.
- Если бы мы когда-нибудь очутились в одной койке - я назвала бы это
инцестом, - сказала как-то я, имея в виду нашу
похожесть в надменно-ироничном восприятии мира.
- Рафинированным инцестом, добавил бы я, - отозвался Володька. - Почему
нет? Тебе же нравится нестандартный секс.
Он, оказывается, запомнил эту случайно оброненную мной фразу. Тем лучше.
Теперь можно не бояться.
Мы обкатывали эту тему несколько дней, маленькими шажками я все
приближалась и приближалась к Володьке - и он
понял это. Наконец я разрешила себя поцеловать - и отнюдь не по-дружески.
Володька прокомментировал это в свойственной
ему отвязной манере, и мы сошлись на целесообразности любовных утех. Вот только
состояться они могут лишь на его
территории. Он с радостью согласился.
Так я впервые оказалась в тумановской берлоге, сильно похожей на своего
владельца. Все в этой двухкомнатной квартире
говорило о присутствии многих женщин, и в то же время постоянно здесь не
находилась ни одна. "Приют убогого чухонца"
казался штаб-квартирой мужского шовинизма: обилие полиграфических женских
прелестей в самых немыслимых местах не
могло не задеть женщину, которая собиралась бы стать единственной для Володьки.
Он объяснял это просто - проклятое
наследие бурного журналистского прошлого, не выбрасывать же, ты только посмотри,
какие задницы!..
Задницы были отменными, груди - удовлетворительными, лица - сомнительными,
о чем я и сказала Володьке. Он позволил
себе не согласиться, легкое препирательство, немного вина, чтобы грехопадение
выглядело более естественным.
Наученная горьким опытом сириновской квартиры, я внимательно следила за
Володькой, когда он тыкал ключами в дверь, -
слава Богу, никаких сигнализационных контактов с вневедомственной охраной. Замки
тоже оказались стандартными - открыть
дверь не составит никакого труда.
Я сразу же отправилась в душ, где меня уже ждали чистый халат и зубная
щетка в новой упаковке; Володька относился к
своим сиюминутным романам вполне серьезно. Я тоже отнеслась к походу в душ
серьезно: это было частью моего плана -
Туманов должен знать, что у меня существуют свои собственные незыблемые
привычки.
Он не отправился под горячие струи следом за мной, как это сделал Влас, -
он терпеливо ждал меня в комнате, сидя в кресле.
От одетого Володьки, от раскрытой постели и даже от коньяка на маленьком столике
несло невыразимой пошлостью.
"Поскорее бы все закончилось", - с глухим отчаянием подумала я.
Володька пророкотал что-то приличествующее случаю, его туша проплыла мимо
меня - очевидно, в душ; так оно и
оказалось. Толстый Володька был чрезмерно потлив, и он знал этот свой
недостаток: такого количества туалетной воды,
одеколонов, лосьонов, кремов я не видела никогда прежде.
Я успела уснуть, прежде чем Володька снова появился в комнате. Он явно
стеснялся своих габаритов, сразу же выключил
ночник, как безнадежная девственница, впервые оказавшаяся в постели любовника. Я
скорее почувствовала, чем увидела его
рядом с собой. Некоторое время мы лежали рядом, вытянувшись в струнку. Ощущая
желеобразное тело Туманова, я с
сожалением подумала о поджаром, почти невесомом Власе. Потом Володька отпустил
какую-то реплику, ужасно смешную, и
вся неловкость прошла сама собой.
Он оказался на удивление хорошим любовником - зная, что неповоротлив и
неманевренен, он сосредоточился на легких,
почти невесомых ласках. Я и представить себе не могла, что пальцы и губы могут
довести до исступления - что делать, опыта у
меня было маловато, и потому я предоставила Володьке делать со мной все, что
угодно. Да и сам он не давал мне проявить
инициативу, каким-то седьмым чувством определяя, что мне нужно в данный
конкретный момент. А мне нужно было именно
то, что он делал, о чем я и возвестила комнату в финале неустанных Володькиных
трудов.
Оказывается, "запупырить" не всегда бывает принципиальным, сказала я сама
себе и захохотала, нежно расцеловав
Володьку. Теперь-то я вполне понимала маленьких шлюшек, которые могут сохнуть по
нему не только из-за денег и
положения.
Володька тоже выглядел довольным.
- Ну что? - спросил он. - Не так страшен черт, как его малютки?
- Пожалуй, - вполне искренне ответила я. - Пожалуй, я даже могла бы тобой
увлечься.
Мы еще побарахтались в постели, и Володька заснул мертвецким сном. "Даже
живот его не портит, - подумала я, - а борода
и вовсе идет".
Мы стали часто приезжать к нему после клуба - он все больше и больше входил
во вкус: ему нравилась женщина как
таковая; ему нравилось ласкать женское тело - это было гораздо более важным, чем
самому получать удовлетворение.
За несколько проведенных с ним ночей я изучила не только все повадки
Володьки, но и стала прекрасно ориентироваться в
его квартире. Он ни разу не предложил мне остаться дольше, чем того требовали
любовные игры, - никаких мелких
обязательств, которые накладывает устойчивая связь. Обязательный пересып, после
которого наступает глубокий здоровый сон
до полудня: иногда чуть раньше, иногда позже, в зависимости от дневных планов
Туманова. Легкий завтрак в постели -
Володька всегда готовил его сам; обязательный саркастический поцелуй на прощание
- до свидания, девочка, надеюсь увидеть
тебя сегодня в своей постели, постарайся не попасть под маршрутное такси...
Через неделю после начала наших отношений мне удалось сделать дубликаты
ключей, недалеко от Володькиного дома была
мастерская металлоремонта. Убедившись, что Володька спит, я выскользнула из
квартиры, убила десять минут на треп со
слесарем, вытачивающим ключи, и незамеченной вернулась обратно.
Теперь можно было приступать непосредственно к операции. Накануне мы
провели бурную ночь, и я знала, что у Володьки
какие-то дела в области - его пригласили на отборочные туры районного конкурса
красоты.
Самым трудным оказалось составить текст письма. Я убила на него целый день,
но так и не пришла к варианту, который
удовлетворил бы меня полностью. Черновики получались то чересчур многословными,
то сентиментальными, то
женственными, то легкомысленными - так подрагивает крыльями бабочка, опустив
хоботок в раскрытый зев цветка. Я извела
себя предлогами и прилагательными, перепортила пачку стандартной офисной бумаги
- в конечном итоге оно стало выглядеть
так:
"Ты в полном дерьме. Посмотри кассету в своем видеомагнитофоне и убедись в
этом. Это только часть документальных
порносъемок в Греции, к которым ты приложил руку. Согласны забыть об этой
истории, если договоримся о цене за все
материалы по Греции. Если не столкуемся - увидишь их все целиком на одном из
телеканалов с соответствующими
комментариями. Органы тоже в стороне не останутся, будь спокоен. Контрольный
звонок с перечнем условий - завтра с 22.00
до 22.15".
Я не боялась, что меня можно вычислить: письмо было написано четкими
печатными буквами, не имеющими ничего
общего с моим почерком, да и, пожалуй, им будет не до графологической
экспертизы. Кроме того, круг знакомых Туманова
патологически широк, в его орбиту вовлекаются все новые и новые люди, я лишь
одна из многих: только на моих глазах
Володька познакомился с добрым десятком нужных человечков самого разного
калибра.
...Разместив текст на двух сторонах невинной открытки "С днем рождения" -
лохматый щенок и утенок в матроске, - я
сожгла все черновики и выбросила в мусоропровод фломастеры, которыми писала, -
никаких улик, никаких улик.
Для того чтобы сделать копию, мне пришлось прикупить самый дешевый
видеоплейер - не стоит возбуждать лишних
подозрений ни у кого. На куске пленки в течение пяти минут умирала несчастная
Юленька.
Я отправилась к Володьке, хорошо зная его сегодняшнее расписание:
отборочные туры районного конкурса, а потом - клуб,
где у него была назначена встреча с ведущим светской хроники московского
дециметрового канала.
Никого не встретив в подъезде, я добрых пять минут звонила в дверь - на
случай непредвиденных обстоятельств. Потом
открыла ее и вошла.
Квартира в отсутствие Володьки выглядела еще более неухоженной, а женщины
на плакатах - потерянными: им некому
было демонстрировать свои стриженые лобки. Вещи в отсутствие хозяина тихонько
сходили с ума, собирались в самые
невероятные группы, сидели на корточках у тротуара, как праздные узбеки,
пожевывали табак - в общем, делали что хотели.
Я вставила кассету в видеомагнитофон, поставив ее на начало, и положила
письмо туда, где Володька сразу же найдет его - в
огромный холодильник. По приезде он всегда трескает пиво, я очень хорошо усвоила
эту его привычку. Я поставила письмо и
прижала ее упаковкой пива.
Я задержалась лишь на секунду - меня пронзила шальная мысль: еще можно все
переиграть, дать отбой, забрать письмо,
забрать кассету; спать с Володькой, а в перспективе с кем-то другим, не таким
толстым, но таким же ласковым - кого я смогу
полюбить; пить вино в клубе, внедриться в одну из частных телекомпаний в
качестве ведущей какого-нибудь развязного шоу.
Выйти замуж, поменять фамилию - никто и концов не найдет...
Но я тут же вспомнила вчерашний день, когда переписывала финал съемки: ты
не имеешь права, Юленька с перерезанным
горлом уже не сможет за себя отомстить - значит, это должен сделать кто-то
другой. А кто-то другой - это я.
...Я выбросила в мусорный бак возле своего дома дубликаты ключей, а вечером
уже была в клубе. Туманов еще не приезжал,
хотя до встречи с модным телевизионным тусовщиком оставалось всего полчаса. Я
напропалую кокетничала с моим любимым
официантом-тореро, позвали Ролик; клевала "бандерильяс", к которым
пристрастилась, и ждала Володьку.
Наконец он появился - по его жизнерадостно запыхавшейся туше я поняла, что
дома он еще не был. Что ж, тем лучше: эта
ночь была нашей, и я вполне смогу увидеть его непосредственную реакцию.
Володька облобызал меня, отпустил пару стандартных шуток по поводу девочек
в подмосковных городках и отправился в
туалет - "подмыть вспотевшую харю и лесистые подмышки". Я знала, что у него в
кабинетике висит целый ворох рубашек и
пара костюмов, - сейчас он переоденется, встретится с нужным человечком с ТВ,
пропустит с ним кувшинчик вина, коснется
мягкой ладонью моих сосков, как раз перед тем как швейцар распахнет дверь в
стылую ночь, мы сядем в машину и...
Произошло именно так. Или почти так.
В три часа мы уже подъезжали к Володькиному дому. Он был оживлен, как
никогда, и шутил так удачно, что я смеялась всю
дорогу, отбросив всякую снисходительность. Телевизионщик предложил Володьке
делать программу на одном из каналов.
Программа должна была быть авторской, руководство компании готово было
инвестировать в нее немалые суммы и
предоставить Туманову полную свободу.
- Карт-бланш, любовь моя, - веселился Володька в тесном салоне машины, -
они дают мне карт-бланш! Ты и я - вместе
сможем сделать из этой приторной затеи нечто совершенно фантастическое. Мода,
кино, красивые шейки, красивые
щиколотки.
- Я-то здесь при чем?
- При мне, крошка, при мне! Разве я не говорил тебе, что стал тосковать в
твое отсутствие? Придется выдать тебе запасные
ключи от квартиры.
Поздно. Мне уже не нужны запасные ключи от твоей квартиры.
Мы завалились в квартиру, и, едва скинув сапоги, я сразу же отправилась в
душ - продекларированный жест, к которому
Володька уже привык.
Струи отчаянно хлещущей воды заглушали все звуки в квартире, я подставляла
воде лицо и напряженно ждала. Но все равно
- появление Володьки оказалось неожиданным.
Напрягшейся спиной я почувствовала, что он открыл дверь в ванную и
остановился на пороге.
- Что случилось, милый? - проворковала я, не поворачивая головы, хотя
больше всего мне хотелось сейчас посмотреть на
него. Прошло достаточно времени - ровно столько, чтобы потянуться за пивом в
холодильник, обнаружить письмо, прочитать
его и просмотреть кассету: я всегда мылась достаточно долго.
Ответа не последовало.
- Решил изменить правила и нюансы совокупления? - Вопрос был вполне
естественным, до сих пор Володька ни разу не
входил в ванную, когда я находилась там, - очевидно, считал, что каждый человек
имеет право в частном порядке подбрить
подмышки и волоски на ногах...
И снова молчание.
- Раздевайся, посмотрю на твою тушку при свете, - не унималась я, стараясь,
чтобы вытянувшаяся хлыстом напряженная
спина не выдала меня. И это тоже было вполне естественно: я никогда не видела
Туманова голым при свете, он называл это
стыдливым кодексом японских гейш.
Никакой реакции - хотя я чувствовала, что он никуда не ушел, его тяжелое
дыхание заполнило маленькое пространство
ванной и отразилось в бледных кафельных плитках.
Теперь пора.
Я медленно завернула краны и сказала, не поворачиваясь:
- Подай мне халат.
Но и этого он не сделал.
Тогда я наконец повернулась и увидела его смазанное страшное лицо: такое
выражение бывает у одинокой беспомощной
женщины, оставшейся один на один с насильником - нож уже занесен, и помощи ждать
неоткуда. Володькина борода,
спутавшись, сбилась набок - всегда холеная жесткая борода; глаза запали. Но даже
не мог поразило меня - запах.
Одуряющий запах пота.
Пот тек по его широкому лицу - град пота, струи пота, поток пота, я видела,
как стекают эти стремительные бессмысленные
потоки. На светлой рубахе выступили темные пятна - подмышки, подбрюшье, выпуклая
свисающая грудь. Он, не отрываясь,
смотрел на меня, цепляясь глазами за мой всегдашний спокойный силуэт, как за
край пропасти.
- Что-то случилось? - спросила я. - Кто-то умер?
Что произошло? Ты меня пугаешь.
Он судорожно сглотнул. Я чувствовала, что больше всего ему хочется
закричать. Но он не закричал - слова застряли у него в
горле вздувшимся тромбом.
Я вылезла из ванны, молча надела халат. И только потом тряхнула окаменевшую
груду мяса:
- Да что с тобой?!
И чуть не потеряла сознание от запаха. Это был совсем не тот пот, который я
успела узнать в Володьке. Он мог быть разным
- торжествующим и тонким, когда он доводил женщину до вершины: так пахнут
хорошие любовники. Он мог быть
тяжеловатым, как после переноски тяжестей или корчевки бревен, - так пахнут
мужики, удачно делающие свое дело. Он был
хорошим любовником, он отлично делал свое праздное, немного скользкое дело.
Но сейчас - сейчас было совсем другое. Этот страх. Животный страх, такая же
естественная реакция, как пометить свою
территорию. Он ее и пометил - жалкий, вонючий, бьющий в нос запашок.
- Тебе плохо? Ты весь вымок.
Наконец Володька приоткрыл губы, выпустил воздух и просипел:
- Все в порядке. Но сейчас ты должна уйти. Одевайся.
- Не очень-то вежливо с твоей стороны. Куда может пойти одинокая женщина в
три часа ночи?
- Возьми машину. Я дам денег. Но сейчас ты должна уйти.
- Я не уйду, пока ты не объяснишь мне, в чем дело.
- Я прошу тебя. - Его лицо жалко сморщилось. - Завтра... Завтра я все тебе
объясню...
- До ревности я не опущусь, не надейся. Но с простым любопытством мне не
справиться. Что-то произошло? Что-то
серьезное?
Лицо Володьки исказила мука. Только мое присутствие сдерживало его от того,
чтобы не упасть на пол и глухо не замычать.
- Уходи, я прошу тебя...
Я пожала плечами, сбросила халат на пол и начала одеваться. Слишком
медленно, провоцируя Володьку, - я это видела. Он
стоял рядом, не отходя от меня ни на шаг, - как будто боялся, что я передумаю,
закапризничаю и останусь, это было в моем
стиле - милая строптивость. Ему она всегда нравилась, но сейчас он был готов
применить силу и выбросить меня из квартиры.
"Давай, давай, быстрее, черт возьми! - читалось во всей его напряженной позе. -
Что же ты так копаешься!"
- А что с ключами? - напоследок спросила я. Он непонимающе посмотрел на
меня.
- Ты же обещал мне дать ключи от твоего милого распутного гнездышка. Я
почти согласна.
- Завтра. - В столице промелькнула досадливая осмысленность. - Давай решим
все завтра. Позвони мне с утра... Нет, лучше
днем.
- Днем мы встречаемся с телевизионщиком. Ты забыл?
- Да, да... Там и состыкуемся. Позвони мне. - Володька мог сказать мне
сейчас все, что угодно: встретимся в клубе,
встретимся в президентской резиденции "Завидово", встретимся на крыше Эмпайр
Стейт Билдинг, только уйди, уйди,
пожалуйста, будь ты проклята!..
Я оделась, в оглушающей тишине, преследуемая безжизненной тенью Володьки,
натянула сапоги и пальто и уже в дверях
обернулась:
- Я не обижаюсь. Значит, завтра ты за мной заедешь, и махнем к нашему
телевизионному юнцу. Я позвоню.
- Да, да. - Володька даже не слушал меня. - Ты мудрая женщина, и я тебя
люблю. Спасибо тебе.
И он захлопнул за мной дверь - так захлопывают камеру смертников: навсегда.
Я осталась одна на лестничной площадке, приложила ухо к двери: бесполезно.
Если даже он и будет звонить кому-то - а в
этом я не сомневалась, - телефон в комнате. Тяжелая металлическая дверь сохранит
все тайны: о всяком случае, для меня.
От напряжения разболелась голова: я ожидала всего, только не этой
чудовищной реакции Туманова. Она была неясна мне.
Естественно, у него нет денег, чтобы расплатиться, - уж об этом я позабочусь, я
назову такую сумму, которую ему не собрать, а
о примерных доходах Володьки я уже имела представление. Но не это, не это
деморализовало его. Смерть Юленьки?
Но они давно в разводе, они были разведены еще во ВГИКе, Юленька стала
попивать, а в записях Нимотси вообще
предстала записной наркоманкой...
Страх. Потный, липкий страх.
Страх перед теми, кто стоит за ним. Я попыталась проследить ход его мыслей.
Почему предполагаемые шантажисты
обратились именно к нему? К нему, а не к Александру Анатольевичу, например?
Значит - это именно он засветился, привел
"хвост", дал кому-то понять, что он и есть то самое слабое звено, через которое
можно вытащить всю цепочку.
Сейчас Володька блуждает в потемках: а вдруг это никакие не шантажистылюбители,
а вполне реальные силы, возможно
даже - спецслужбы, затеявшие с ним такую изощренную игру? Невидимые враги могут
материализоваться в чем угодно и
разрушить ярмарочный тумановский мир с разноцветными перспективами и запахами
хорошо вымытого женского тела... Он
уже разрушен.
Он уже разрушен.
Я вышла на улицу - тихую, почти прозрачную от холода, - такой холод бывает
лишь в библейских пустынях, когда Моисеев
народ устает умирать от жары...
Совсем мало огней, только мертвые тела машин, которыми утыканы тротуары.
Вот и Володькин "Форд" - я коснулась его
рукой и прошла мимо.
На пустынной улице, увидев одинокие фары, я подняла руку, прикинув, сколько
будет стоить поездка до моего дома. Нужно
посмотреть, сколько денег у меня с собой. Кажется, я бросила несколько крупных
купюр в сумочку.
Сумочка.
Черт возьми, я забыла ее у Туманова, и только потому, что мой уход был
похож на бегство - почти изгнание торгующих из
храма. Подумав секунду, я решила вернуться.
Косметичка, пудреница, тюбик помады, маленький флакон духов - ни одна
женщина после двадцати пяти уже не может
обойтись без этих вполне невинных ухищрений. Без тяжелой артиллерии
вспомогательных средств ее оборона будет прорвана.
Вполне естественно, что я решила забрать их. Кроме того, там деньги и ключи...
Я тут же вспомнила, что ключи лежат у меняв кармане пальто, - эту
бесшабашную привычку обходиться без кошельков и
брелоков для ключей я приобрела еще во ВГИКе. Но Володька-то об этом не знал, и
у меня появился вполне извинительный
повод, чтобы вернуться. Заодно посмотрю, как он себя чувствует. Первый порыв
должен пройти, и, возможно, он в состоянии
хоть что-то связно объяснить. Что-то такое, что в дальнейшем может помочь -
незначительная деталь, вскользь произнесенное
имя - почему нет? И я вернулась.
Я вернулась и за пятьдесят метров от Володькиного дома увидела одинокую
фигуру, выходящую из подъезда.
Воистину сегодня была ночь сюрпризов - я едва удержалась на ногах и
прикрыла рот рукой.
Это был Олег Васильевич.
Если бы из тумановского подъезда выплыла украшенная лентами гондола и
гондольер затянул бы баркаролу, я была бы
меньше удивлена.
Спрятавшись за припаркованные к бордюру "Жигули", я затаила дыхание. Что он
делает здесь - и именно в доме, где живет
Володька? Я сразу же отмела жалкие доводы в пользу случайных совпадений. Такого
не бывает, не может быть. Он живет на
другом конце Москвы, и встретить его здесь в три часа ночи?..
Я прижалась к капоту "Жигулей", когда "Шкода" Олега Васильевича проехала
мимо меня. Наверное, точно так, или почти
так, чувствовал себя Володька. Окружающий мир, любовно составленный мной из
примитивных кирпичиков, грозил
обрушиться и похоронить под своими руинами меня.
Поход к Туманову сразу отодвинулся на задний план, черт с ней, с сумочкой,
- не сегодня так завтра я возьму ее у Володьки.
Но что делает здесь Олег Васильевич?
Я знала - что, догадка уже покоилась в недрах моей уставшей от постоянного
бегства и притворства души. Но я так и не
решалась произнести это вслух.
И только когда порыв внезапного ветра остудил мое горевшее лицо, я сказала
сама себе: "Он следит за тобой.
Он следит за тобой, и ты сама в этом виновата, ты сунула голову в пасть
неизвестного тебе животного, не удосужившись
даже подстраховаться. Быть может, неповоротливая, тяжеловесная милиция была бы
для тебя менее опасна, чем этот человек,
явившийся по первому твоему требованию и играючи вытащивший начинающую домушницу
из передряги".
Я вспомнила, как легко, как подозрительно легко он забрал меня из отделения
и сказал то, что сказал: "У меня есть
некоторые связи". Известное дело какие. Конечно, есть - плюс айкидо, рукопашный
бой и малокалиберная винтовка. Да не одна
винтовка, здесь пахнет табельным оружием повнушительнее, я даже скрипнула
зубами, вспомнив его хищный профиль
маленького, но опасного зверька! Это тебе не простодушные толстогубые менты из
патрульно-постовой службы: они смотрели
на Олега Васильевича как на представителя конкурирующей службы с гораздо более
широкими полномочиями - сплошное
показное радушие и бессильная ненависть. Он не дурак, этот типчик, интересно,
какое у него звание? А если он состоял или
состоит в структурах, то вполне может заинтересоваться, что же я делала в
квартире Сирина на самом деле... Установить, что
это за квартира и кто хозяин, для него труда не составит.
А Сирии служил в КГБ, и Шура Шинкарев - тоже, даже трусы, одинаковые трусы
на пикнике и одинаково выбранные
волосы над ушами это подтверждают...
Сирин пропал, но, возможно, его уже нашли. И не просто нашли, но и
идентифицировали труп, этого исключать нельзя. И
если станет известно, что он мертв и после смерти кто-то побывал в его
квартире... Или - уже известно. А этот кто-то - я.
Я засмеялась - теперь я была смешна сама себе со своей дурацкой наивной
идейкой попросить содействия у Олега
Васильевича в завтрашнем - нет, уже сегодняшнем разговоре с Володькой. Он
согласится, я не сомневалась в этом, - но только
для того, чтобы собрать побольше улик и классифицировать их, как классифицируют
жуков, - жесткокрылые, пластинчатоусые,
слоники, навозники, скарабеи...
Все было так стройно, так понятно, и вот теперь я в одночасье превратилась
из охотника в дичь - стоило только этому
треклятому фээсбэшнику - а сейчас я уже не сомневалась в этом - выйти из
подъезда Туманова. Не хочу, не хочу об этом
думать... Не хочу. О чем-нибудь менее опасном - о портрете, который пишет
Серьга, осталось всего два сеанса; о глиняной
миске с бандеркльяс, о возможной карьере на телевидении, о том, что официанттореро
Родик немного картавит, - но только не
об этом.
...Измотанная внезапными и такими реальными подозрениями, я добралась до
дома, расплатилась с шофером мятым
шариком денег, завалившимся за подкладку, - и заснула тяжелым сном, даже не сняв
платья.
Мне снился Олег Васильевич, следивший за мной из-за угла: в руках у него
был зажат пистолет, которым я убила Сирина, я
физически ощущала тяжесть вороненой стели. И Володька, рисующий что-то куском
угля на расстеленных на полу листах.
Даже во сне я боялась взглянуть на рисунки.
Ладно, пусть так.
Негромкий отрывочный сон, как ни странно, восстановил мои силы, и я
проснулась с отчаянной решимостью выяснить все у
самого Олега Васильевича, затянуть его на чашку кофе - пусть кофейная гуща сама
скажет, что же я видела прошлой ночью на
самом деле. Глупо прятаться по углам - нужно пойти напролом. В конечном итоге он
многим обязан Греку, а Грек многим
обязан мне...
Страстно желая, чтобы Олег исчез из моей жизни навсегда, а все связанное с
ним оказалось бы дурным сном, я набрала его
номер телефона.
Долгие гудки. Никого нет дома.
Самое время выглянуть на улицу - не стоит ли под окнами его потасканная
"Шкода", замаскированная еловыми ветками.
Но машины не было.
Затем я позвонила Володьке - без задней мысли, в рамках наших вчерашних
поспешных договоренностей. Но и здесь меня
ждало разочарование - длинные гудки.
Насчет Туманова я не переживала - он должен был заехать за мной в час. В
два нас ждали на телевидении, а учитывая
московские пробки, такой запас времени был минимальным.
Когда он не приехал ни в десять, ни в пятнадцать минут - я серьезно
забеспокоилась: при всей своей вызывающей
богемности Володька никогда не опаздывал на деловые встречи - это было его
стилем. Он как-то сказал, что своей
относительно успешной карьерой обязан этому педантичному умению приходить
секунда в секунду. Чуть раньше - и ты
станешь униженным просителем. Чуть позже - ненадежным человеком...Телефон
Туманова по-прежнему молчал.
Проклиная все на свете, я взяла машину и благополучно добралась до офиса
этой амбициозной телекомпании вовремя.
Меня встретил угрюмый охранник, тотчас же возникло маленькое недоразумение - ни
фамилии, ни должности вчерашнего
Володькиного визави я не знала: только довольно тяжеловесное имя Эдуард и усы в
качестве визитной карточки.
Наконец после нескольких бесплодных разговоров по внутреннему телефону я
вышла на Эдуарда, он спустился ко мне, и мы
поболтали некоторое время в маленьком кафе. Мне пришлось занять оборону - Эдуард
нелестно отозвался о Володьке и
подивился его легкомыслию: сегодня должен быть обговорен предварительный
контракт. Я ничем не могла ему помочь.
Смирившись с тем, что Туманов не приедет, Эдуард рассказал мне несколько
дежурных телевизионных историй, церемонно
поцеловал руку на прощание, восхитился клубом и выразил готовность встретиться
еще - а теперь простите, дорогуша, дела,
дела!..
Я покинула офис, оставаясь в неведении - куда мог запропаститься Володька?
Вчерашнее потрясение было очень
ощутимым, я сама видела это, но и перспективы - собственной перспективы - нельзя
терять. Я помнила наш разговор в машине
- тогда Володьке казалось, что это самое серьезное предложение, которое он
получил за последнее время. Сейчас он ничего не
решал, все решат за него и только после моего вечернего звонка. Такое
поразительное легкомыслие шло вразрез с тем, что я
успела узнать о Володьке.
Впрочем, не это сейчас было главным. Телефонный звонок.
Мне нужен был мужик, который поговорит по телефону с теми, кто стоит за
Володькой, - а в том, что они обязательно будут
страховать его, я не сомневалась. Тот вариант, который казался мне единственным
до последней ночи - использовать в качестве
наживки Олега Васильевича, - выглядел теперь проблематичным. Если я решу
использовать его - нужно играть в открытую.
Для этого у меня не было ни времени, ни сил. И этого я не хотела больше всего.
Что я, в сущности, знала об Олеге? Друг Грека
- да, симпатичный парень - да, гадание на кофейной гуще - да. Но слежка за
мной?..
Утренний порыв казался мне теперь бессмысленным, я поздравила себя с тем,
что не дозвонилась Мари-лову.
Но тем не менее никого другого не было. Серьгу я отмела сразу - его
въевшийся во все поры неистребимый марийский
акцент, характерный тембр голоса сразу выдали бы его с головой, тем более что он
приятель Володьки и хорошо известен
Александру Анатольевичу. Официанта Родика, который оказывал мне недвусмысленные
знаки внимания, я забраковала по тем
же признакам - плюс легкая картавинка, плюс работа, которую он вряд ли
согласится потерять, плюс телефон Туманова,
который наверняка ему известен...
Никаких других кандидатов у меня не было. Разве что подцепить какого-нибудь
мужичка на улице, сунуть ему денег и
бумажку с текстом о назначении встречи - пара предложений никого не затруднит.
Это выглядело по-дилетантски, но вполне
могло сработать. А потом я прослежу за теми, кто приедет на встречу...
Запутавшись в своих построениях, я малодушно решила, что до указанного в
письме времени еще далеко. А решив -
направилась в клуб. Возвращаться домой не хотелось.
Я шла по Садовому кольцу - через Склиф и Дом военной книги. Когда-то там
был неплохой букинистический отдел; там я
прикупила набор хорошо выполненных солдатиков в подарок Ивану - танковая обслуга
вермахта, и Военно-морской словарь
для себя. Куда он делся потом, я не помнила... А если идти и идти, то можно
выйти к Курскому вокзалу, откуда уходят поезда в
мой родной город. В котором меня нет и никогда уже не будет: там живет отец, и
лежат в нижнем ящике полированного
секретера мои немногочисленные детские фотографии и школьная выпускная, я в
полуразвязанных бантах, третья во втором
ряду, на фоне сирени и чертовых красавиц подруг - и на них другое лицо, другое
лицо... Я спросила у случайного прохожего,
который час, - до отхода поезда в мой родной город, к затянутым ряской лиманам и
приземистым домикам из известняка,
оставалось чуть больше сорока минут.
Поезд уйдет без меня, без меня он будет уходить и уходить каждый день...
Когда я приехала в клуб, меня встретила пронзительная тишина - должно быть,
она всегда такая, полусонная, как полночная
любовница в это время суток; но сейчас в ней было что-то настораживающее, как
будто ангелы потрескивают своими
стрекозиными крыльями - все проходит, все проходит.
Я не увидела на входе тяжелого матадорского плаща швейцара, а в холле не
было охранников, только картины, почему-то
потускневшие. Я нашла всех в большом зале, сидящими за гостевыми столиками;
никто не сидел отдельно, все сбились в
маленькие группки по несколько человек. Лица у всех были исполнены
значительности и скорбного нетерпения, они
мгновенно постарели и растрескались, как на старых фресках; мужчины стали похожи
на женщин, а женщины - на мужчин.
Даже обычно глубокий светло-вишневый цвет стен казался тусклым.
А потом я увидела Серьгу - он сидел за лучшим столиком, никогда ему не
принадлежавшим. Серьга был изрядно пьян -
перед ним стояла бутылка лучшей водки.
Я подняла руку в знак приветствия, но он ничего не ответил, хотя и видел
меня. Я подошла вплотную, нагнулась и
поцеловала его в безразличную щеку. Только тогда по его лицу пробежала тень
узнавания.
- Чего это ты приперлась? - спросил он. - Никогда раньше одиннадцати не
появлялась. Уже знаешь?
- Что - знаю?
- Что произошло.
- А что произошло? - Господи, мне нужно было догадаться - что-то
действительно произошло, иначе почему осторожный
шепот людей за соседними столиками так похож на молчание?..
Серьга глотнул водки.
- Я была на встрече, - объяснила я. - Здесь, недалеко. Там ждали Володьку,
а он не явился.
- Так ты его не видела?
- Говорю тебе - нет.
- И не увидишь больше. Выпей. - Серьга снова наполнил свой стакан и
протянул его мне.
- Я не пью водку в пять пополудни. Да еще без закуски. Да еще в компании с
такой кислой рожей.
- Выпей, - настаивал Серьга. - Только не чокаясь.
- Что это ты?
- За раба Божьего Владимира Туманова. Твоего приятеля, моего благодетеля...
- Господи, что такое ты говоришь? - Я почувствовала, как пол уходит у меня
из-под ног, а маленькое остроносое лицо
Серьги стремительно приближается.
- Помер, - лаконично сказал Серьга без всяких эмоций, как о смерти
соседского попугайчика.
- Что значит - "помер"... Я же вчера ночью... С ним было все в порядке... -
На лицо Серьги вдруг наложилось лицо Володьки,
но не вчерашнего, раздавленного страхом, а обычного, с закапанной соусом
бородой...
- Помер - значит нет его. А он у меня картину собирался купить, - совсем
уже невпопад брякнул Серьга.
- Какая картина, о чем ты говоришь?! Он что, в аварию попал? - Ничего
другого я предположить не посмела.
- Какая авария? Он повесился. Я в морге был - сам видел.
- В морге?
То, что рассказал мне безжизненным тусклым тоном Серьга, казалось просто
невероятным: сначала Володька пытался
вскрыть себе вены и даже набрал полную ванну - ту самую ванну, в которой я
мылась прошлой ночью. Но вены вскрыть не
получилось - то ли он испугался крови, то ли лезвие было тупым - на полу нашли
выпотрошенную пачку тронутых ржавчиной
лезвий "Спутник", то ли вода была недостаточно теплой... Во всяком случае, он
вылез из ванны, натянул на мокрое тело халат,
пояса он так и не нашел и потому не запахнулся - и повесился в большой комнате,
сорвав люстру с крюка. Я помнила эту
люстру, очень изысканную, гроздья фонариков из тонкой провощенной бумаги, с
сюжетами в стиле Кацусики Хокусая,
старательная копия цветной ксилографии, школа Укийе-э, "36 видов Фудзи", для
фонариков были отобраны всего лишь
восемь... Я представила, как Володька срывает люстру, а потом долго топчется на
провощенной нежной бумаге, сминая лики
священной горы Фудзияма.
Он использовал струну от карниза - ведь пояса от халата он так и не нашел,
брючные ремни презирал, веревки в доме не
было, а ждать до утра он, видимо, не мог...
- Дерьмо зрелище, - сжав зубы, процедил Серьга. - Струна тонкая, сам
толстый - даже удивительно, как ему удалось
закрепить, она порвала ему все горло. Все в кровище засохшей, и руки по-дурацки
начал резать: так, покромсал, а толком
ничего сделать не мог.
Володька забыл завернуть краны в ванной - или просто не захотел; вода
вытекала остаток ночи и часть утра, пока не
просочилась на нижний этаж. Возмущенные соседи - семья респектабельных
университетских евреев - вызвали слесаря. Дверь
вскрыли и увидели Володьку.
- Выпей, выпей, полегчает. - Серьга услужливо подсовывал мне водку, которую
я хлестала, не разбирая вкуса.
Боже мой, почему я не осталась вчера, я ведь могла отказаться уходить - не
выставил бы он меня силой, в конце концов, не
стал бы выгонять в шею. Если бы я осталась - ничего не случилось, и все фонарики
висели бы на своих местах. И тут же кто-то
чужой, беспощадно чужой, тряхнул мою душу: опомнись, ведь он погиб из-за того,
что ты - ты - подбросила ему это дурацкое
письмо. Это никакое не самоубийство, это убийство - и убила его ты, как перед
этим убивала остальных, сколько же граф у тебя
в мортирологе?.. А ведь если бы ты вернулась - хотя бы за сумочкой...
Я поперхнулась водкой, она сразу же обрела крепость и вкус - и Серьга стал
бить меня по спине. В квартире Володьки
осталась моя сумочка, осталась кассета и письмо, вес яснее ясного. Они начнут с
того, что установят владелицу сумочки...
В зале возникло движение: пришел официант Родик, оживленно жестикулируя,
стал что-то рассказывать остальным
официантам. А от столика отделился охранник Димыч и направился в конец зала -
туда, где был кабинетик Володьки.
- Следователь сидит, - объяснил Серьга. - Битый час уже, всех допрашивает,
меня тоже десять минут мурыжил.
- А что спрашивал? - Я старалась не выдать своего волнения.
- А что спрашивают в таких случаях? Был ли покойный склонен к депрессиям?
Существо вали ли у него проблемы с
бизнесом или личные проблемы. Склонность к наркотикам, алкоголю, проституткам с
Тверской, педерастам с Плешки? Круг
знакомств и прочий навоз.
- Они кого-то подозревают? - Эти слова дались мне нелегко, но не произнести
их было невозможно.
- Струну от карниза, - уставившись в одну точку, сказал Серьга. - Дело
ясное, а это так, формальности, шикарный жест
прокуратуры.
- А может, это убийство? Они такие версии не рассматривают?
- Я же не в отделе дознания числюсь... Но похоже, что нет. Во всяком
случае, вопросов о том, были ли у него идейные враги,
никто не задавал.
- Но, может быть...
- Дверь ломали хренову тучу времени, она же железная. Окна задраены, не май
месяц. Мужиков он к себе не водил, даже я
там ни разу не был, хотя мы с Володькой знакомы черт знает сколько и не в одном
тазу дерьма ноги парили. Там только шлюхи
бывали. - Серьга выразительно посмотрел на меня. - А шлюхе такую тушу поднять к
потолку не под силу, если она не
тяжелоатлетка. И потом, я же его видел в морге - сам голову в петлю сунул.
Я закрыла глаза и представила, как тучный Володька в маленьком махровом
халате методично перебрасывает тонкую
стальную проволоку через крюк - у него обязательно должна была порваться ткань
под мышками...
- Что-то ты совсем зеленая, мать! Ну-ка хлобыстни, - сказал Серьга тоном
заботливой старшей сестры и пододвинул мне
водку.
- И больше ничего?
- Чего - "ничего"?
Каких-нибудь вещей, кассеты, сумочки, например, чуть не сказала я, но
вовремя сдержалась.
- Я этому хмырю так сказал. - Серьга с сожалением посмотрел на опустевшую
бутылку водки. - Володька - это еще тот тип.
У него всегда были странные отношения со смертью. Чуть кто где боты завернет -
Володька в первых рядах тостующих.
Может, это отдельный незарегистрированный вид шизофрении, черт знает... Он
всегда воодушевлялся по этому поводу.
Может, все его муни-пуни, любимые создания, туда перекочевали - вот и он решил.
Что тут делать - вино, бабы, лишних сорок
килограмм на талии - скука смертная... Может, в аффекте был, какая-нибудь целка
в потенции усомнилась... Он, гад, мне за
картину штукарь баксов обещал, даже с покупателем собирался свести, опять
обманул, сволочь! Всегда меня накалывал. А у
меня сеструха младшая замуж выходит, хотел ей приданое спроворить.
- За кого? - спросила вдруг я, страшно озаботившись судьбой Серегиной
сестры: только бы не думать о рыхлом теле
Володьки, вздернутом на крюк.
- Да за нашего прощелыгу, деревенского. Агротехник. И даже не пьет - печень
больная и камни в почках.
Завидный жених. За ним три деревни бегают, а он мою дуру выбрал.
А еще через полчаса я тоже попала под унылую следственную гребенку.
Следователь, пожилой человек, задал мне несколько
совершенно необязательных вопросов: нет, знаю не очень хорошо, познакомились
недавно; да, он показался мне
уравновешенным человеком; я просто теряюсь в догадках. Ни он, ни я толком не
вслушивались ни в вопросы, ни в ответы. Я
видела, что этот усталый, много повидавший человек старается как можно быстрее
соблюсти формальности и прихлопнуть
неприятное, неэстетичное дело. Было очевидно, что ему смертельно надоел весь
этот хоровод экстравагантных шлюх и
сытеньких хлыщей - им бы не омлеты по столикам разносить, а в забое кайлом
махать... Он задавал мне вопросы с неким
тайным злорадством, очевидно, считая в душе, что Володькин конец закономерен -
собаке собачья смерть, читалось в его
тяжелых глазах, чем больше вас подохнет, чертей нетрудящихся, тем лучше. С
большим удовольствием он отправил бы всех
этих клубных паразитов за сто первый километр с желтыми билетами, а на месте
пакостного клуба устроил бы станцию юных
техников или театр юношеского творчества. Или районный центр помощи жертвам
репрессий, на худой конец. Лоснящийся
костюм плохо сидел на угловатой фигуре следователя, тонкие, не по сезону, туфли
были стоптаны, "брюки заляпаны грязью -
видно было, что он добирался в клуб на общественном транспорте.
Если бы дело было чуть более серьезным, они прислали бы в клуб совсем
других людей, и, возможно, не одного. И,
возможно, не с такими, измочаленными классовой ненавистью, лицами.
Только одно я могла допустить с изрядной долей вероятности: когда вскрыли
дверь - в квартире не было ни письма, ни
кассеты. Скорее всего там не нашли и сумочки, иначе ее могли бы предъявить
завсегдатаям клуба в качестве вещественного
доказательства. Допустим, кассету и письмо Володька мог уничтожить. Это было
логично, если бы он остался в живых. Но он
мертв, значит, в уничтожении улик прошлой жизни была своя логика.
Но сумочка?
Вряд ли перед тем, как повеситься, он спустил ее в мусоропровод, не то
состояние...
Я вспомнила Олега Васильевича, выходящего из подъезда Володьки: а если он
следил вовсе не за мной?
Остановись, ты сходишь с ума. Я, Володька и Олег Васильевич вдруг
выстроились в моем разгоряченном сознании в
треугольник: Володька и Олег были катетами, а я - гипотенузой, связывающей их.
Нет, пока я дошла до угла улицы,
сообразила, что забыла сумочку, и вернулась - прошло минут десять, не больше,
плюс-минус пять минут на созерцание стылого
пустынного шоссе. За это время можно забрать из квартиры все, что угодно, - если
знать, что именно нужно забрать. Но
уговорить человека, исполненного жизненных перспектив, покончить с собой -
невозможно...
В этот вечер я поехала к Серьге, как будто там, на окраине города, в
пропитанной растворителями квартире, можно было
спрятаться от своих мыслей. Мы пили самогон и до одури резались в карты,
банальный подкидной дурак, в котором Серьге не
было равных. От хлопот по похоронам Володьки Серьга полностью устранился, хотя
ему несколько раз звонили из клуба с
просьбой о помощи.
Спал он на кушетке, благородно уступив мне свой продавленный диван. Кушетка
стояла на кухне и была очень короткой
даже для маленького Серьги.
- Мечта коммерческого директора труппы лилипутов, - укоризненно сказал мне
Серьга утром, потирая затекшее тело.
Правда, в первый же вечер у нас возникли трения.
- Можно, я у тебя пару дней поживу? - спросила я у Серьги. - Одной как-то
не по себе.
- Видать, запупыривал тебе покойничек-то! - проницательно заметил
пьяненький Серьга. - Признайся, а?! Ты ж к нему всю
последнюю неделю шастала. Шастала-шастала, а он взял да и повесился. От
несчастной любви. Но от меня эта сволочная
лесбиянка такого подарка не дождется. Назло ей буду жить - и еще посмотрим, кто
больше бабам запупырит!
Увидев, что я побледнела, как пачка ватмана, стоявшая у него в простенке
между диваном и облупленным шкафом. Серьга
сменил гнев на милость:
- Шучу, шучу. Беру свои слова назад. Слушай, а может, у тебя поживем? К
центру поближе и места побольше...
- Я отказалась, но домой все-таки съездила - нужно было забрать кое-что из
вещей и - главное - кассету Нимотси и его
записную книжку. Я вдруг испугалась того" что она может попасть в чужие руки.
Если я так , легко проникла в квартиру
Володьки, то нет никакой гарантии, что кто-то типа юркого Олега Васильевича не
проникнет в мою собственную. К счастью, и
кассета, и записная книжка оказались на месте. Я сложила их в рюкзак, бросив
сверху свитер, закрыла дверь и прилепила снизу
тонкую ниточку - банальный способ узнать - бывает ли кто-то в квартире в твое
отсутствие или нет. Я помнила его еще из
своего детства, когда по три смены торчала в одном и том же пионерском лагере
"Коммунаровец". Моя соседка по палате Ира
Чалая прикрывала так Свою тумбочку с овсяными пряниками...
Приехав на "Пражскую" и дождавшись, пока Серьга заснет, я спрятала кассету
и дневник в целлофановый пакет, а пакет
засунула в пачку замшелых эскизов за шкафом. Теперь-то уж точно она не попадет в
чужие руки!
Накануне похорон Серьге снова позвонили, сообщив о времени и месте. И
Серьга, который до этого даже слышать не хотел
о мертвом Володьке, неожиданно решил ехать.
- Не люблю я этих прощальных церемоний, - пьяно уговаривал он меня, - но
нужно отдать последний долг, черт его дери!..
А поздней ночью я услышала, как он плачет на своей кушетке в кухне -
неумело и удивленно; я хотела выйти и успокоить
его, но побоялась. Бесконечно одинокий маленький человек, такой же одинокий, как
и я сама. Только теперь я поняла, что
именно Володька поддерживал Серьгу, снабжал его работой и персональным столиком
в клубе, который был вовсе не
рассчитан на таких дремучих типов, как Каныгин. И подумала о том, что же теперь
будет с абсолютно неприспособленным к
жестокой московской жизни Серьгой.
Утром Серьга достал из шкафа ослепительно чистый костюм-тройку, белоснежную
рубаху и черные туфли.
Туфли были явно летними, или выходными, или клубными - в них хорошо
приглашать зазевавшуюся даму на ж танец или
вести переговоры с рекламодателями. Я подумала о том, что на кладбище он
наверняка замерзнет.
Последним Серьга извлек из шкафа длинное черное пальто из дорогого
кашемира.
- Ты меня пугаешь, - искренне сказала я Серьге.
- Я и сам себя пугаю. Надо барахло обновить, пока моль не сожрала. - Серьга
уже стянул с себя рваный свитер. - Он,
конечно, не оценит, ну да неважно это.
...Мы приехали на кладбище, когда панихида была в самом разгаре, и стали на
почтительном отдалении от общей скорбящей
массы. "Преступника всегда тянет на место преступления, - билось у меня в мозгу,
- вот и ты не исключение".
Похороны оказались неожиданно стильными - множество людей в кокетливом
черном: береты, приталенные модные
пальто, запахнутые плащи. Я подумала о том, что в этих самых пальто-перевертышах
они отправятся на модные тусовки в
разные концы Москвы; цвет скорби был в этом сезоне самым ходовым. Весь состав
клуба тоже был в черном, только
романтический Ролик позволил себе темно-синюю куртку с золотыми женскими
пуговицами. Как-то само собой получилось,
что и на кладбище все сгруппировались в коллективы по интересам: испуганнолюбопытное
стадо клубной обслуги; стайка
нервных бывших любовниц; друзья-телевизионщики, друзья-газетчики, друзьякиношники;
дисциплинированнопочтительные
партнеры по бизнесу, которые исподтишка посматривали на часы и вели
переговоры по сотовым телефонам,
укрывшись за соседними могилами. Водораздел нарушал лишь высокий лохматый
человек с лицом старой лошади, который
совершал челночные рейсы от одной касты к другой. Он о чем-то шептался со
свидетелями похорон - и мелкие купюры из
карманов цивильных граждан перекочевывали в карманы кладбищенского вымогателя.
Он сунулся было к нам, но Серьга так шуганул его, едва раскрыв бескровные
оледеневшие губы, что вымогатель сразу
ретировался.
- Пришел, сукин сын, так и знал. Куда ж без него - им одна свадьба, ни одни
похороны, ни один Каннский фестиваль, -
сказал мне Серьга. - Наш, вгиковский отброс, Гарька.
Теперь и я признала его - это был Гарик Кройдон, вечный вгиковский студент.
Когда мы поступили, Гарька отирался во
ВГИКе добрых десять лет, истерично участвуя во всех проявлениях общественного
темперамента, и я сильно подозревала, что
он украшает своим присутствием ВГИК и до сих пор.
День выдался пасмурным и неожиданно тихим. Ветры, дувшие над Москвой всю
последнюю неделю, улеглись. Вот и
Володька отправится сейчас в смерзшуюся землю. На гроб упадут комья земли, будет
много водки и много анекдотов в конце
поминок. Если бы я не приехала - все было бы сейчас по-другому. Это не Володька
собрал сейчас всех этих людей вместе - их
собрала я. Самое время выступить с программной речью...
Странные вещи происходили со мной - я была так далека от всех и в то же
время мне иногда казалось, что все смотрят на
меня, подозревая в смерти Володьки. А потом я увидела двоих, оживленно
переговаривающихся друг с другом. У них были
лица любителей сальных анекдотов. Смерть была частью жизни, лишь эпизодом в ряду
других: болезнью, покупкой спального
гарнитура, воскресной вылазкой на природу.
- Ты смотри, богатый гробище-то! - вклинился в мои мысли Серьга. - Прям как
у Дракулы. Жить да жить в таком гробу.
Ему же сносу не будет... Нужно не жилиться, диван новый купить, а то пружины
ребра долбят...
Началось прощание - но я так и не решилась подойти к гробу, возле которого
возникла давка: все синхронно хотели отдать
последний долг покойному и убраться наконец со стылого кладбища. Я знала, что
сейчас творится в головах всех этих траурных
девочек, - для них смерть Володьки, как, в общем, и любая другая смерть, была
чем-то немного стыдным, чем-то таким, о чем
необходимо как можно скорее забыть - как самые первые детские опыты мастурбации,
например.
Серьга тоже влился в общий поток: я видела, как он нагнулся к мертвому лицу
Володьки и поцеловал его в лоб, долго и с
чувством, должно быть, именно так целуют мертвых в глухих марийских деревнях. Я
подумала о том, что губы у Серьги такие
же холодные, как лоб Туманова, ж Пошел робкий снег, он таял на лице и волосах
Серьги и совсем не таял на тумановских
щеках. Еще секунда - и гроб заколотят, он унесет снежинки с собой в темноту, и
их уже никто никогда не увидит. На крышку
полетели комья смерзшейся земли, они эхом отдавались в моей такой же смерзшейся
душе - и даже тогда я не испытала
никаких эмоций. Ничего, кроме страшной усталости. Из всех возможных путей я
выбрала самый гибельный. Но свернуть уже
невозможно...
Невозможно.
И тогда я увидела его.
А когда увидела, то так и не поняла - почему же я не заметила его сразу.
Да, людей было много, но их силуэты не
пересекались, все они видны как на ладони. Да и Гарик Кройдон, уныло снующий
между ними, ловко отделял их друг от друга.
Вот и этот парень - ведь он ни за кого не прятался, стоял и стоял себе. Пожалуй,
он был единственным, кто не подошел
проститься. Единственным, кроме меня.
Он не смотрел в мою сторону, он был абсолютно, подчеркнуто спокоен.
И я почувствовала сильный, ощутимый укол в сердце - вот что значит
оставлять душу без наперстка, когда подшиваешь
тяжелые бархатные шторы... Он, этот парень, был похож сразу на всех - и ни на
кого одновременно. На всех тех, кого я могла
полюбить. И на тех, кто никогда не полюбил бы меня.
"Кажется, это то, чего я всегда боялся, - сказал Иван. - Придет такой вот
хмыренок с бакенбардиками и отнимет тебя у нас,
будет шептать всякие пошлости змеистыми губешками - прости-прощай жизнь вольного
стрелка, мозги отправляются
автостопом через трахею и пищевод во всем известное место, где пальмы и скелеты
задумчивых игуан. Скажешь, не прав?"
"Только не вздумай улечься с ним в койку в первую ночь, - напутствовал
Нимотси. - Подожди хотя бы сутки для приличия!"
Сердце бешено колотилось - мне впервые стали по-настоящему не нужны эти
голоса, давно ушедшие, но имеющие надо
мной странную власть, я слышала треск рвущихся нитей, которые еще связывали меня
с ними... Голоса ревновали меня,
оберегали меня, поддерживали меня, не давали плакать по ночам во время крестного
хода последних трамваев, - и только
сейчас я поняла, что они мне не нужны...
Мне хотелось отделаться от них так же страстно, как хотелось укоротить юбку
в ранней юности - сразу наполовину, тупыми
ножницами, в первый день лета. Я сама во всем разберусь.
"Флаг тебе в руки и гнездо куропатки на голову", - впервые Иван не нашелся
что ответить.
- "Знаем мы твои криминальные разборки, - поддержал честь фирмы Нимотси. -
Только не забудь про контрольный в
голову!"
К чертям вас всех!..
Этот парень был не похож ни на кого из тех, кого я знала раньше: непокрытая
голова - волосы темнее моих собственных,
крашенных "Поликолором" в ненавязчивый черный; небрежно разбросанные, не
короткие и не длинные - как раз такие, какие я
могла бы полюбить. Почти сросшиеся брови - как раз такие, какие я могла бы
полюбить. Прямой нос - как раз такой, какой я
могла бы полюбить. Четкая нежная линия подбородка - как раз такая, какую я
смогла бы полюбить...
Единственная, которую я смогла бы полюбить.
Смогла бы полюбить, хотя он стоял слишком далеко для того, чтобы я смогла
его полюбить. Лучше выбросить все это из
головы... А если что-то случится и он подойдет к тебе - ведь случается все и
совпадения бывают не только в простреленных
головах, - если он подойдет к тебе и ты увидишь вблизи и эти почти сросшиеся
брови, и этот подбородок...
Ничего подобного не будет.
И я вдруг остро пожалела о том, что ничего этого не будет. Должно быть, он
женат, или гомосексуалист, или замотанный
аудиторскими проверками банкир, или Иисус Христос, заблудившийся среди паствы...
Должно быть, у него две любовницы -
одна читает в ванной карманное издание Джона Фаулза, а другая обожает красить
ногти на ногах малиновым лаком и не
расстается с карманным эпилятором. Должно быть, у него есть собака, есть
приятели, есть обязательства перед больной
артритом матерью. Должно быть, он терпеть не может водку и курит сигары, отрезая
их кончики маленькой гильотинкой...
Нет, он все-таки женат, и женат совсем недавно, вон какой у него небрежно
выбритый подбородок - должно быть, он бреется на
ночь, чтобы не поранить щетиной тело жены. Господи ты Боже мой, какие только
мысли не приходят в голову бывшей
сценаристке!..
Я даже тряхнула отросшими волосами, чтобы сбросить наваждение. Если сейчас
подойдет Серьга, я обязательно спрошу у
него, что это за керубино ди аморс посетил районную юдоль скорби, что он вообще
делает здесь и почему я не видела его
никогда раньше. Но проклятый Серьга все не шел и не шел, он прилип к гробу,
копался у гроба со своими поздними
признаниями, все повторяющийся и повторяющийся рапид.
"Не смотри на него, - попыталась я приказать себе, - ничего хорошего из
этого не выйдет, не смотри!"
Вот чертов мариец, его нет только тогда, когда он особенно нужен.
...Когда Серьга вернулся, Атлантида была погребена, Римская империя пала,
костры инквизиции затянул слой серого пепла,
война между южанами и северянами завершилась, был сочинен регтайм и раскололся
пополам либерийский лайнер "Торри
Кэньон". Но он все-таки вернулся, и я спросила у него:
- Слушай, кто это?..
- В смысле? - Серьга рассеянно посмотрел на меня, но его помощь уже не была
нужна - парень исчез.
- Нет, ничего. - Так и будем считать - ничего... - Пойдем или поедешь в
клуб на поминки?
- Нет, - с сожалением сказал Серьга. - В клуб не поеду. Еще нажрусь, дебош
устрою, нового управляющего кинжалом
проткну. Не поеду в интересах глобальной безопасности. Давай лучше домой
забуримся, водки купим и пельменей.
Его необязательный канареечный треп привел меня в чувство - никаких парней,
которые стали бы искушать тебя. Напейся
водки, и пусть скорее наступит завтрашний день...
И тут я снова увидела его - он шел впереди, в полном одиночестве, но я
узнала его со спины. Даже если его разложили бы на
множество мозаичных осколков с острыми краями - я все равно узнала бы его.
А узнав - прибавила ходу, почти побежала, проклиная себя за малодушие.
Коротконогий маленький Серьга едва поспевал за
мной.
- Ну что ты марафоны устраиваешь? - недовольно ворчал он у меня за спиной.
- Это же тебе не кубок Франции имени
Жоржа Помпиду... И вообще - воздухом дыши, привыкай к последнему месту прописки
каждого человека - может,
подходящую норку выберешь.
- Кто это? - снова спросила я Серьгу. - Он был на похоронах.
- Да кого ты все время имеешь в виду?
- Вон тот человек в пальто.
- Да мне-то откуда знать? Сейчас все в пальто ходят и чистят зубы зубной
пастой "Аквафреш".
Парень неожиданно остановился и начал счищать грязь и мокрый снег с ботинок
тонкой щепочкой. Когда мы поравнялись с
ним и прошли мимо, он вдруг окликнул Серьгу:
- Сергей!
Серьга обернулся, прищурившись, - на узнавание ушло несколько секунд.
- А-а... Привет, Дан.
Дан, Дан, Дан - звенело в моей голове: я вдруг вспомнила колокольчики в
квартире Сирина - вот они бы никогда так не
звенели. Это очень живой звук, который может родиться только в горле птицы -
Дан, Дан, Дан...
- С похорон валишь? - задал Серьга совсем уж необязательный вопрос.
- Да. Заехал попрощаться.
- Зашибись история. До сих пор в толк взять не могу, чего это Вовка так
пошутить решил.
- Ты не представил нас, - мягко сказал Дан. Голос, который берет тебя
голыми руками; голос, чуть треснувший в сердцевине.
- Это Ева, - сказал Серьга тоном конезаводчика, похлопывающего по крупу
жеребую кобылицу. - Правофланговая в ряду
поклонниц Вольдемара. А это Данила. Дан.
Дан внимательно смотрел на меня - вблизи он был точно таким же, каким я
представляла его себе, только подбородок
оказался нежнее.
- Вы на машине?
- Да нет, - с достоинством ответил Серьга. - Все прицениваемся.
Проклятое "мы", он может подумать все, что угодно!..
- Могу подбросить.
- Нам на "Пражскую", - сказал Серьга, и я похолодела: "Пражская" - не
ближний свет, он может отказаться или из
вежливости подвезти к ближайшему метро, ничего не сказав по дороге...
- Хорошо. Я довезу.
...У Дана оказался джип - почти такой же, как у Алены. Тот самый джип,
который утонул в болотах под Питером, неужели
все повторится снова?
- Слушай, у тебя вроде другая тачка была? - удивился Серьга.
- Угнали. Пришлось новую купить.
- А ты все богатеешь, гад! В то время как творческие работники сухари
грызут и напитком "Байкал" их запивают.
- Ну, я тоже в некотором роде творческий работник. На его руке не было
обручального кольца, но это может ровным счетом
ничего не значить.
Когда мы садились в машину, кто-то окликнул Дана, он извинился и отошел.
- Кто это? - спросила я Серьгу, наблюдая, как Дан о чем-то разговаривает с
тучным владельцем шикарного "Мерседеса" - его
я видела в клубе несколько раз.
- Что, запала? - Серьга снисходительно улыбнулся. - И правильно сделала.
Нормальный мужик, ему не хочется дать в морду
даже по пьяной лавочке.
- В клубе я его не видела. Он что, тумановский приятель? - Все правильно,
все безжалостно правильно, любой из знакомых
Володьки может оказаться тем, кого я ищу... Серьга, миленький, пожалуйста,
успокой меня!
- Ну какой приятель! Он вообще ни с сиськами, ни с ляжками не связан. Помоему,
у него крупная компьютерная фирма.
Может, и еще что-то есть, не знаю.
- Тогда почему он приехал? - Я продолжала допрос по инерции, я хотела
получить ответы на все вопросы. А теперь руку на
Библию - правду, правду и ничего, кроме правды...
- Ну, ты даешь! А ты зачем приехала? Сказать последнее "прости". Вообще
этот тип просто помешан на всем испанском.
- Ты-то откуда знаешь?
- А мы с ним в Испании и познакомились. Есть там городишко такой, Памплона
называется. Столкнулись на корриде нос к
носу. Я как раз для клуба серию работ делал - ну, которая теперь возле туалета
висит и все ваши низменные потребности
маскирует. Так Дан на эту корриду каждый год приезжает. У богатых свои причуды.
Купил у меня несколько картин. И не
жилился, между прочим, как какие-нибудь мохнатые корейцы: си-си-си-ми-ми-ми,
осень хоросая картина, только дорого. Или
наши гниды, которые за товар норовят бартером расплатиться или сеансами массажа.
Я потом на дановские деньги тетке
операцию сделал. Грыжу ей вырезали, сейчас сама знаешь, что такое в больницу
попасть, ни тебе анальгина, ни тебе бинтов!
Бардак развели!
Я почти ненавидела Серьгу, его тетку, теткину грыжу - при чем здесь они!
- Господи, Серьга, при чем здесь грыжа?
- Это к слову. А вообще он мужик молоток. Там в Памплоне одна такая штучка
есть забавная - когда выпускают быков. Их
гонят всех вместе, вдоль загона, разъяренные такие твари. И всякие дураки и
местные сумасшедшие норовят бежать в этом
стаде. На рог их поддеть - не фиг делать. Там такое сплошь и рядом случается.
Так вот, можешь себе представить, этот червяк
компьютерный между быками сигал, что твой камикадзе.
Я представила тонкую фигуру Дана, взрезающую лоснящиеся спины быков, как
яблоки, и даже зажмурилась от страха.
- Это не опасно?
- Как тебе сказать. Двоим на моих глазах кишочки-то повыпустили, царствие
им небесное. Дан наконец вернулся, и мы
замолчали.
- Судя по воцарившемуся молчанию, речь шла обо мне? - весело спросил он.
- Да вот девушка активно тобой интересуется, - надувшись от злорадства,
выдал меня Серьга.
Я покраснела, как будто он сказал что-то неприличное.
- Надеюсь, ты удовлетворил ее праздное любопытство.
Дан завел машину, и мы поехали.
Всю дорогу Дан молчал, и чем дольше длилось молчание, тем грустнее
становилось мне: конечно, довезти до дома приятеля
и его спутницу - это всего лишь жест вежливости хорошо воспитанного московского
мальчика, не больше. Кому может быть
интересна чужая дама сердца, да еще в компании с простецким рыцарем в плохо
сидящих доспехах. Чертов Серьга сделал все,
чтобы убить малейшие ростки интереса ко мне - "мы прицениваемся", "нам на
"Пражскую"... Такие люди, как Дан, не
позволяют себе играть на чужом поле, это не их стиль.
Я не могла оторваться от его аккуратно подстриженного затылка: волосок к
волоску, едва заметная ложбинка на шее,
перечеркнутая полоской кашне. Мне вдруг захотелось коснуться его мягких волос -
это желание было таким сильным, что я
зажала руки между колен. Лишь однажды я встретилась с его глазами в зеркальце
заднего вида - и снова, как тогда, на
кладбище, они опасно приблизились ко мне. Зрачки Дана были расширены настолько,
что глаза казались черными: матовая,
втягивающая пространство чернота. Там могли исчезнуть целые народы, там теперь
брела и я без страховочной веревки и
факела. Я вдруг подумала о том, что хочу только одного - ехать и ехать в его
машине. Вместо заднего сиденья, на котором я
жалко сжимала руки, - переднее; вместо зимы - лето, вместо одного молчания -
совсем другое...
Серьга отдувался за всех троих - рот у него не закрывался. Возможно, он
считал, что безобидный треп - вполне достаточная
плата за проезд. Не очень-то удачно он тасовал засаленную колоду разговора, их
связывали уже давно забытые воспоминания о
бегущих быках и пара по случаю купленных картин, только и всего. Поэтому-то
Серьга ограничился расплывчатыми
замечаниями о покойном Володьке да еще о сестре, которая выходит замуж, а денег
нет.
Дан не отвечал, ограничиваясь междометиями, а разговор о деревенском
агротехнике вышел на почетный третий круг, когда
мы приехали.
- Ну, спасибо, - поблагодарил Серьга. - Слушай, может, поднимешься, раз
пошла такая пьянка? Водочки возьмем
приличной, помянем новопреставленного по-хорошему. Все чин-чинарем.
Ай да Серьга, ты попал! Это лучшее из всего сказанного за сегодняшний день.
Я готова была расцеловать Каныгина, когда
он неожиданно нанес мне удар из-за угла, да такой, что у меня даже потемнело в
глазах:
- Моя-то, - Серьга покровительственно похлопал меня по плечу, - закусь
спроворит. Она телка хозяйственная.
- Нет, пожалуй, - рассудительно ответил Дан; я хотела увидеть на его лице
хоть каплю заинтересованности, хоть тень
любопытства - и не увидела. - У меня еще несколько встреч. Рад был увидеться.
Вот и все. Сейчас он исчезнет из моей жизни навсегда, не за руки же его
хватать, в самом деле... Я представила, как
прикасаюсь к его коже, и у меня вдруг закружилась голова.
- Ну тогда ладно. Спасибо, что подвез. Спасибо, спасибо, всем спасибо:
актерам, играющим неразделенную любовь,
новобрачным, играющим разделенную любовь; дворникам, убийцам и убитым, солдатам
срочной службы...
Несколько секунд Дан раздумывал, потом вытащил визитку и протянул ее
Серьге:
- Позвони мне завтра в три. Я бы хотел картины посмотреть для офиса. Может,
подберу что-нибудь.
Визитка моментально скрылась в недрах Серегиного пальто, а сам Серьга цепко
ухватился за предложение Дана:
- Это дело! Есть у меня кое-что новенькое, уже заказчики кружат, как гиены
полосатые. Только учти, я их меньше чем за
штукарь баксов, не продам. - Видно было, что светлый образ сестры на выданье
простер над Серьгой свои крыла.
Дан обменялся рукопожатием с Серьгой и поцеловал руку мне.
- Приятно было познакомиться, - ничего не значащие слова, больно ударившие
меня. - Надеюсь, еще увидимся.
Дан уселся за руль, резко взял с места, а мы с Серьгой в полном молчании
пошли к подъезду. Серьга отчаянно хромал.
- Вот копыта гадские! Ноги в кровь истерли! Никакого праздника душе...
В лифте, между пятым и шестым этажами, я дала Серьге пощечину.
Он даже не подумал защищаться, тряхнул волосами и сказал миролюбиво:
- Какого черта ручонки распускать?!
- Я же телка хозяйственная! Чуть что - и по роже могу спроворить, а не
только закусь. Зачем нужно было принимать меня за
свою бабу, я этого не пойму.
- А зачем нужно было пялиться на него всю дорогу? Постыдилась бы! Тоже мне
- любовь с первого взгляда! Знаем мы эту
великую любовь, сначала с одним, потом с другим. Знаю я вашего брата - все
прыгаете, все ищете, где лучше, все не знаете, на
какой кактус усесться, чтобы пожить сладенько. Сука! - впервые это относилось не
к Алене, а ко мне. Серьга потихоньку
привязывается, голубиная душа...
И тут же голубиная душа съездила меня по щеке - не больно, но обидно.
Обменявшись превентивными ударами, мы немного успокоились.
- Не нужно было этого делать. Не нужно было говорить.
- Ничего, пусть знает, что мы тоже не лыком шиты, что и у нас обалденные
телки бывают.
- Значит, ты считаешь меня обалденной? - Положительно, на Серьгу нельзя
было обижаться, и я грустно улыбнулась.
- А то!..
...В дверях торчала телеграмма - Серегин троюродный брат приезжал в Москву
- проездом, надвое суток, с семьей. Жена у
троюродного брата потомственная цыганка, поведал мне Серьга, и дети тоже на нее
похожи, ничего от белобрысого мужа,
доминантная раса.
Тем лучше. Даже если бы телеграммы не было, я все равно уехала бы.
Серьге эта идея не понравилась, и он предложил встречный вариант - пусть
братнина семья поживет у меня на проспекте
Мира, а мы уж тут с тобой как-нибудь, и портрет до писать надо...
Я представила себе цыганский табор в полупустых комнатах квартиры Грека,
кибитки среди музыкального центра и
микроволновки, следы от костра на паркете в кухне.
- Нет, Серьга. Я, пожалуй, к себе вернусь. И ты приезжай, если хочешь.
Серьга промычал нечто невразумительное, в его суженных глазах уже
разгорался чадящий огонь предчувствия брата и
обязательной ритуальной драки: Москва для Серьги всегда оставалась зоной, где
его периодически навещали заскорузлые
родственники с воли марийских лесов: обязательное копченное на открытом огне
сало и запотевшая бутыль самогона в
фанерной коробке для передач...
Вечером я уже была у себя на проспекте Мира. Ниточка, которой, как
рождественский подарок, была перевязана дверь,
оставалась нетронутой, значит, меня не беспокоили. Теперь можно перевести дух и
подумать о том, что делать теперь, после
смерти Туманова. Я так и не стала официально его девушкой, но кое-какие связи в
клубе завела. Так что мои визиты туда будут
выглядеть вполне невинно. Да и Серьга там завсегдатай, можно постираться на фоне
доморощенной корриды, пока не
появится Александр Анатольевич. Проследить его казалось мне делом несложным -
узнать адрес, потом телефон - и начать
игру с ним. Он, безусловно, куда более опасен, чем Туманов, но ничего другого
мне не остается...
Думать об этом я долго не могла - перед глазами стоял аккуратный затылок и
ложбинка на шее. Вряд ли я рассмотрела бы ее
пристальнее, даже если бы лежала в постели с Даном. "В постели с Даном",
неплохое название для рекламы наволочек.
Я запомнила его телефон - воровато вытащила тисненную золотом визитку из
пальто Серьги и запомнила телефон. Три
первые цифры никаких исторических аналогий не вызывали, оставшиеся я запомнила
по технологии Сирина. Больше всего я
боялась забыть эти цифры, повторяла и повторяла их про себя до умопомрачения.
Дан. ДАНИИЛ СИКОРА. Концерн "Фаэна", президент.
Какая странная фамилия, не определить корней - она может быть и сакурой, и
секирой, нежно коснуться лица розовыми
лепестками и снести голову с плеч.
Я записала телефон сразу же, как только приехала домой, хотя прекрасно
знала, что никогда не воспользуюсь им...
Здравствуйте, Дан, это Ева... Да нет, не та, с которой вы познакомились в
прошлом году в Мариенбаде, не та, которая не
отвечала на украденные поцелуи, не та, которая виновна в гибели богов, не надо
смеяться, мне Просто всегда нравились
европейские фильмы, а вам?.. Приятельница Сергея, художника; кладбище, снег,
щепка, которой вы чистите ботинки.
Надо с этим завязывать.
Следующим вечером я позвонила Серьге - в конце концов, это вполне
естественно: позвонить, поинтересоваться, когда он
приедет дописывать портрет и можно ли воспользоваться глиняными тарелками,
которые он привез для реквизита, а потом, в
самом конце разговора, спросить - продал ли он картины Дану, в этом нет ничего
предосудительного.
Просьба приехать дописывать портрет сильно озадачила Серьгу. Во всяком
случае, он надолго замолчал.
- Ну что? - Мне не понравилось его молчание. - Может быть, заедешь ко мне
завтра?
- Ты знаешь, я его продал.
- Что продал?
- Да твой портрет.
- Как продал? Он же не дописан. - Портрет действительно был не дописан,
только лицо и руки жили на нем самостоятельной
жизнью, линия плеча провалена, а глиняные тарелки и маленькая кофейная мельница
были только обозначены.
- Сам знаю.
- И кому?
- Дану.
Я опешила, я чуть не выронила трубку.
- Кому?
- Вчерашнему деятелю на джипе, который так тебе понравился. А что было
делать? Эта сволочь меня деньжищами искусила,
а ты знаешь мои финансовые проблемы. Я говорил, что задний план не уложен, а
задний план всегда подчеркивает то, что не
уместилось в глазах... Но он и слушать ничего не хотел... Купил, и все.
- И все?
- Ну не все, - промычал Серьга. - Еще спросил твой адрес. Пришлось
покаяться и сказать, что ты не моя сожительница.
- Серьга!
- А что? Мое самолюбие может и пострадать за две штуки баксов.
- Какие две штуки?
- Да выложил он две штуки за твой портрет. Ты бы за две штуки еще не то
сделала, знаю я вас, баб, чего только в женских
туалетах не понаписано...
- Так он тебя купил? - рассмеялась я.
- Нет, - радостно откликнулся Серьга, - это тебя он купил. За две тысячи
долларов. Я сопротивлялся, я же не сутенер какойнибудь...
Хотел ему вместо тебя шедевр свой подарить - "Явление духа Тамерлана
узбекам, роющим арык" "Картина
известного санкт-петербургского художника Н. Рудоплавова.", он ни в какую. Но ты
не переживай, я еще один нарисую, не
простой, а золотой, краше прежнего...
- Зачем ему мой портрет для офиса? - спросила я непослушными губами.
- Да нет, он для офиса другие взял - "Душу быка" "Картина известного санктпетербургского
художника Н. Рудоплавова." и
"Воркующего рыцаря" "Картина известного санкт-петербургского художника Н.
Рудоплавова.". Ну, ты же их знаешь...
Я знала. Это были совершенно восхитительные картины, в них не было ничего
общего с тем Серьгой, который квасил водку
и сидел за самым плохим столиком в "Апартадо". Видимо, он совсем недавно открыл
в себе и для себя эту живописную манеру
остро переживающих, влюбленных в эфемерные фактуры мазков - она не успела
приесться ему самому и стать штампом. Обе
картины были изощренной ловушкой, стоило только потерять осторожность и
углубиться в них: одни живописные образы
сталкивались с другими только для того, чтобы родить новые; как на палимпсестах,
проступали все новые и новые детали, не
замеченные ранее; на картины можно было смотреть бесконечно - как на огонь или
спящего младенца, которого любишь... С
ними не страшно было бы стареть в одиноком неприкаянном доме. Дан выбрал именно
те вещи, которые нравились мне, это
ничего не значило. Просто он мог думать так же, как и я. Просто он мог думать
так же, как и я, и во всем остальном...
Я перестала думать обо всем - и только теперь поняла, какое же это счастье
перестать думать, просто лежать, вытянувшись в
чужой квартире, на чужой кровати: никаких воспоминаний, никакой вины, никакого
прошлого, никакого будущего... А потом
я сбежала от Дана в сон, и он оставил меня наедине с собой, он был деликатным
человеком.
А утром меня разбудил настойчивый звонок в дверь. Я не успела даже
испугаться, хотя и никого не ждала сегодня. Серьга
был увлечен братом Борьшей, его цыганистой женой и самогонной тоской ло дебрям
Марни-Эл.
Володька умер, и больше никогда не заедет за мной на своем красном "Форде",
а Олег Васильевич имеет тенденцию только
следить за мной исподтишка, фээсбэшный иуда, но сейчас мне на это было
наплевать.
Когда я открыла дверь, то первым, что увидела, был огромный букет упругих
кроваво-красных роз. Я стояла, вцепившись в
дверной косяк, а сквозь бархатные змеиные головки полураспустившихся бутонов
проступало совсем другое лицо - не то, что я
так страстно хотела увидеть. Молодой парень в бсйсболке козырьком назад и
почему-то овечьем тулупе. Он прижимал розы к
себе и радостно смотрел на меня взглядом человека, которому отстегнули приличные
чаевые.
- Доброе утро! Вы Ева?
- Предположим.
- Это вам. - Он протянул мне цветы, как протягивают младенца матери для
первого кормления.
- Спасибо. - Я не нашлась что ответить, в букете не было опознавательных
знаков в виде небрежно сложенной записки или
изящного конверта с вензелем, он казался восхитительно анонимным. - А от кого?
- Вам лучше знать, от кого. Поступил заказ, и все. Поздравляю на всякий
случай, если у вас торжество. От имени цветочной
фирмы "Чарли". - Парень позволил себе наглую отсебятину, за которую я,
расчувствовавшись, тут же отстегнула десятку -
жест, совершенно непонятный мне самой.
Приняв букет, я еще раз поблагодарила парня и закрыла за ним дверь. И
несколько минут стояла на пороге, уронив лицо в
цветы. Никто не спросил, нравится ли мне этот сорт и этот цвет, нравятся ли мне
вообще розы...
Я вдруг вспомнила лепестки в квартире Веньки и ее мальчиков - те лепестки
были мертвы, были давно уже мертвы. Я
вспомнила розы, которые Алена бросила на заднее сиденье джипа, - для меня. Тогда
я сказала, что вообще не люблю цветы.
И вот теперь этот букет.
В нем было тридцать три розы - почему столько, я не знала. Но я знала, кто
мог мне их подарить. В доме Грека было
множество незаметных, но необходимых вещей, которые в нужный момент оказывались
под рукой. Вот и сейчас я нашла
справочник "Вся Москва" и обнаружила в нем цветочную фирму "Чарли" - довольно
солидная организация, если исходить из
количества указанных телефонов и адреса. Я знала этот маленький переулок в самом
центре Москвы. Набрав первый из
номеров, я позвонила в фирму, чтобы узнать, кто сделал заказ на цветы по моему
адресу. Но информации мне не дали, видите
ли, мы уважаем анонимность клиента; черт возьми, прямо частное сыскное бюро!
Я с трудом нашла вазу, подходящую для такого количества цветов. Они слепили
меня своей пунцовой плотью, это было
похоже на поцелуи, украдкой сорванные с губ. За каждым бутоном мне чудился
затылок Дана, аккуратно подстриженный, - это
мог быть только он. Но тогда... Я даже зажмурилась, боясь представить, что -
тогда. В любом случае, за этим должно
последовать что-то еще. Телефонный звонок, например, - "Вам понравились мои
розы?..", приглашение в ресторан - "Это
отличный коньяк, не возражаете, если я налью?..", приглашение в съедаемую
Адриатикой Венецию - "Монастырь СанДжорджо
Маджоре вам должен обязательно понравиться"... Я даже невольно
рассмеялась над своим разыгравшимся
воображением. Кажется, ему больше всего нравится Испания.
Я стала ждать звонка, но Дан так и не позвонил.
А утром следующего дня в мой дом снова пришел молодой человек в тулупе и
бейсболке и снова принес розы. Тридцать три,
как и в первый раз.
Так продолжалось целую неделю. Теперь я оживала Только утром, смутно
надеясь, что в цветах может оказаться записка,
которая все мне объяснит. Но ничего, кроме цветов, не было. Они заполнили всю
квартиру, и когда первые, самые первые,
умерли - их место заняли другие. Это был непрекращающийся, похожий на постоянную
смену поколений поток роз.
Пытка цветами измотала меня, я готова была позвонить Дану, всю неделю
балансируя под дамокловым мечом этой
готовности: "Приходи, дурачок, мне не нужны цветы, мне нужен ты..." Но так и не
позвонила. Навсегда ушедшая в небытие
Мышь давно бы струсила, но хладнокровная оболочка Евы, собрав все силы, решила
выждать - что же будет дальше. Ведь это
не может продолжаться вечно.
Приехавший в середине недели Серьга рассмешил меня огромным синяком под
глазом: накануне уехал брат, и напоследок
они устроили фирменную семейную драку без оглядки на голосящую братнину жену и
пошлейшие правила гостеприимства.
Серьга выглядел грустным - я подумала было, что ему жаль расставаться с
братом, но причина оказалась гораздо более
прозаичной.
- Перхоть заела, - ероша волосы перед большим зеркалом, сказал Серьга, - не
знаю, что и делать.
А увидев отраженные в зеркале букеты роз, несказанно удивился.
- Это еще что за плантация?
- Присылают каждый день.
- А-а... Я бы на твоем месте не расслаблялся. Когда присылают такое
количество цветов - это значит только одно: на тебе
никогда не женятся.
- Кто?
- Кто присылает. Такую прорву трудно потом будет совместить с семейными
кастрюлями. Это тот ненормальный, да?
- Ненормальный?
- Ну да. Тот, кто спрашивал у меня адрес. Если ты, конечно, не подцепила
какого-нибудь шейха из Эмиратов. Жаль, что я не
баба, мне бы легче жилось. А вообще цветы - это дешевка, никакой полезности,
только банки для них ищи, чтобы все
поставить. Лучше бы он тебе шубу подарил. Из голубого песца.
...Молодого человека в овчинном тулупе звали Костик. Мы почти подружились,
я даже поила его коньяком. Он покорил
меня, когда сказал в свой третий визит: "Да у вас не одноразовый праздник, я
смотрю, а настоящая фиеста!.."
Но ничего об отправлявшем цветы Костик не знал. А потом розы кончились. Я
ждала их в обычное время, но ни Костик, ни
букет больше не появились. Никакого праздника. Фиесте было отпущено лишь семь
дней.
Я сразу почувствовала себя опустошенной. И даже позвонила Серьге, но того
не оказалось дома. Целый день я ходила среди
фиордов из цветов - некоторые букеты уже тронуло увядание, скоро они увянут все.
Но ведь что-то же должно произойти?..
И это "что-то" произошло.
Ровно в семь вечера раздался звонок в дверь.
На пороге стоял Дан. Он улыбался. В руках у него был все тот же букет.
Ослепительный черный костюм лишь подчеркивал его элегантность. Я же была
совсем не элегантна - джинсы и старый
свитер.
- Здравствуйте, Ева, - сказал Дан, - вы меня узнаете?
- Их снова тридцать три? - спросила я, чувствуя, как силы медленно покидают
меня.
- Да. - Он запрокинул голову и рассмеялся так по-мальчишески, что мне
захотелось расцеловать его. - Значит, вы поняли,
что это я? Простите, что так долго надоедал вам знаками внимания. Мне нужно было
позвонить вам и как-то объясниться... Но
я не знаю вашего телефона.
- Неужели? - Я постаралась вложить в ответ весь сарказм, но который только
была способна, но ничего не получилось.
- Сдаюсь, сдаюсь, - примирительно сказал он. - Боялся показаться
навязчивым. Я пришел, чтобы реабилитироваться... Что
вы делаете сегодня вечером?
- Этим можно было поинтересоваться и без недельной цветочной артподготовки.
Теперь, надеюсь, сезон цветов завершен?
- Нет. Я буду дарить вам цветы каждый день, - серьезно сказал Дан. - Потому
что... Неважно почему. Так что выделаете
сегодня вечером?
- Хотите пригласить меня в ресторан? Самый дорогой, должно быть, судя по
любви к красивым жестам. Только я не люблю
экзотическую кухню, увы. - Я решила держаться до последнего, не сразу же
бросаться ему на шею и говорить "все это время я
думала только о тебе...".
- У меня сегодня день рождения.
- Извините, я не знала. - Боже мой, глупость какая, почему я должна знать?
- Мне даже нечего подарить вам...
- Подарите мне себя, - улыбнулся Дан. - Или я слишком много прошу?
- Нет. Только не говорите банальностей.
- Я больше не буду. Хотя от этого трудно удержаться. Так вы согласны
провести вечер со мной?
Он не сводил с меня глаз, его зрачки все так же были расширены и так же
втягивали меня, как в воронку.
- Да. Я согласна.
- Тогда собирайтесь. - Он отогнул край рукава и посмотрел на часы. -
Полчаса вам хватит? Я подожду вас в машине.
Он отдал мне цветы и ушел.
Я осталась стоять на пороге - оглушенная, очарованная, растерянная... Я
понимала только одно - начинается самая
необычная полоса в моей жизни; я могла прожить множество жизней Евы, и дочерей
Евы, и дочерей дочерей Евы - и не
узнать, что это такое.
...Минуты стояли перед моими глазами, крепко взявшись за руки, их было
ровно тридцать, потом двадцать пять, двадцать,
пятнадцать. Я все предавала и предавала то, чем жила все последние месяцы, то,
ради чего вызвала Еву. Узы дружбы, узы
смерти, узы мести за смерть ослабели, отступили на второй план. Главным был этот
парень, так остро, так больно вошедший в
мою жизнь. Я хотела возненавидеть себя, возненавидеть его - но так и не смогла
этого сделать.
У меня еще оставалось пятнадцать минут. Пятнадцать минут относительной
независимости - я и понятия не имела, как ими
распорядиться. Дан был похож на удивительное приключение, которое никогда не
случалось со мной, но глупо было начинать
его с пошлого вечернего платья, с губной помады, которая обязательно оставит
след на чисто выбритой щеке - "спасибо за
удивительный вечер", с капель духов на запястьях...
В условленное время я спустилась вниз в том, в чем встретила Дана, - джинсы
и свитер, у которого постоянно падало плечо.
И длинное пальто нараспашку, пусть он подготовится к выступлению фронды заранее.
Дан стоял возле машины и ждал меня. Увидев мой наплевательский прикид, он
улыбнулся.
- Ну что, едем в ваш ресторан? - независимым тоном сказала я.
- Вы удивительная, Ева. Точно такая, какой я представлял вас себе. Я не мог
ошибиться.
Забравшись в машину, я поджала под себя ноги.
- Ну, куда мы отправимся?
- Для начала - во Внуково.
- Во Внуково? - Я ожидала чего угодно, даже китайских палочек для еды и
кисло-сладкой засахаренной рыбы, но только не
этого.
- Надеюсь, вы не будете возражать. Вы же сами призывали меня быть не
банальным.
- Да. Но не до такой же степени...
- Не волнуйтесь, я украду вас ровно на двенадцать часов. Завтра, в семь
утра, мы уже будем в Москве.
- Вы хотите сказать, что мы куда-то летим?
- Почему - "куда-то"? Мы летим в мой родной город. Я не был там пятнадцать
лет, с тех пор как уехал. А вот теперь захотел
вернуться, пусть ненадолго. Всю эту неделю я то и делаю, что возвращаюсь. Должно
быть, это оттого, что я встретил вас. И
оттого, что вы сами похожи на дом, в который хочется возвращаться и возвращаться
всякий раз, прятаться от всех на чердаке,
откуда видно море и часть залива...
Я даже не нашлась что ответить. Я просто сидела и смотрела на него. Мы
молчали. Это было то молчание, о котором я даже
не могла и мечтать. Я закрывала и открывала глаза - и все время передо мной
стоял профиль Дана: чистая линия лба, прямой
нос, подбородок: тонкие линии, достойные быть отчеканенными на монетах. На
монетах, которые погребены на затонувших
кораблях рядом с золотыми фигурками птицы кетцаль... Они скрыты от человеческих
глаз толщей воды, вечная добыча
морских мародеров на батискафах. Вот и сейчас я мародерски рассматривала Дана, я
хотела присвоить его себе...
- Если вы будете смотреть на меня, я врежусь в первый попавшийся рекламный
щит, или выеду на встречную полосу, или
брошу руль. Или буду вынужден поцеловать вас.
- Хорошо, я не буду на вас смотреть.
Мы приехали во Внуково, в котором я, к стыду своему, ни разу не была. Моя
невзрачная юность предпочитала пыльные
южные поезда и верхнюю полку в плацкартном вагоне.
- Какой у нас рейс? И потом - вы должны были предупредить меня, я не взяла
даже паспорта.
- Это необязательно, - сказал Дан.
На парковке мы вышли из машины. Дан вытащил из багажника большую спортивную
сумку и, минуя здание аэропорта,
повел меня на летное поле. Там нас уже ждал частный самолет. Такого я не
ожидала, хотя мне казалось, что я готова ко всему.
- Добро пожаловать, Ева! - Дан поддерживал меня под локоть, пока мы
поднимались на борт.
- Вы меня пугаете...
- Ничего страшного. Этот самолет принадлежит концерну, и руководители
иногда пользуются им.
- Послушайте, кто вы?
- Не волнуйтесь, ничего криминального. Я не нефтяной магнат, и не
наркобарон, и не правительственный чиновник. Я
просто парень, который решил прокатить на самолете девушку, которая ему
понравилась. Очень понравилась, - добавил он,
помолчав.
- Прокатить на самолете... Звучит так же жизнеутверждающе, как если бы вы
хотели прокатить меня на велосипеде.
- Такой способ передвижения нравится вам больше, понятно. Клянусь, - Дан
торжественно поднял руку. - Я обязательно
куплю велосипед и обязательно покатаю вас... Вот только придется дождаться
весны. Надеюсь, за это время вы привыкнете ко
мне.
Небольшой салон самолета был оборудован с комфортом и вкусом, включая
маленький бар. Пока самолет выруливал на
взлетную полосу, отрывался от земли и набирал высоту, мы молчали. Дан сидел
напротив меня, и у меня все время падало
сердце - всего лишь воздушные ямы, ничего больше.
Дан достал из бара шампанское и два бокала, наполнил их, один протянул мне.
- И часто вы катаете девушек, которые вам нравятся? - не удержалась от
шпильки я.
- Нет, - просто сказал Дан. - Вы первая.
- Неужели?
- Покончим с формальностями. Я не женат и никогда не был женат. Я
руководитель концерна, который занимается
оргтехникой и программным обеспечением. Ну, и некоторыми другими видами
деятельности. Я ненавижу пенку на молоке,
мне нравится Испания, Ив Монтан и хороший коньяк. Еще мне нравитесь вы.
- Ив Монтан и хороший коньяк! Неплохая компания. Я польщена. Давайте всетаки
выпьем за ваш день рождения, если вы
не соврали.
- Я не соврал. Хотя я смотрю на вас и совершенно забываю о нем.
- За вас!
Мы выпили шампанское, и оно сразу же ударило мне в голову - будь осторожна,
Ева...
- Серьга сказал, что вы купили мой портрет.
- Серьга?
- Сергей, художник...
- Так вот источник утечки информации! Да, я купил ваш портрет. Мне он очень
нравится, но в нем есть единственный
недостаток...
- Он не закончен.
- Вовсе нет. Мне как раз нравится, что он не закончен. Он несовершенен, и в
этом его прелесть. Совершенство всегда
мертво, и нет ничего скучнее этого. Нет ничего скучнее смерти.
Действие шампанского не проходило, поэтому мне трудно было спорить с Даном.
В последнее время я не вылезала из чужих
смертей, и определение "скучный" было самым далеким от их сути. Я вдруг
подумала, что состою из них, как из атомов, они
складываются в разноцветные генетические цепочки и передадутся мне по наследству
во всех последующих жизнях. Смерть
Ивана изменила мою душу, смерть Нимотси и Веньки изменила мое лицо, смерть
Алены, Фарика и последующие две смерти
были причинами и следствиями. Смерть Володьки подарила мне сегодняшний вечер в
самолете и Дана... Восемь смертей... Я
знала, что еще придет время, когда они будут являться ко мне по ночам. Но сейчас
мне не хотелось ни о чем говорить. Пусть
говорит Дан.
Но и Дан молчал, он только внимательно рассматривал меня. Я сама налила
себе шампанского и спросила:
- Тогда в чем же его недостаток? - Сотни маленьких невинных мазков на
холсте никому не могли причинить зла, и уже в
одном этом был не недостаток, а достоинство.
- К сожалению, портрет не умеет говорить. Его нельзя коснуться, его нельзя
увидеть ни в гневе, ни в радости. Он смотрит
только в себя. А мне хотелось бы, чтобы он посмотрел на меня.
Я посмотрела Дану в глаза.
- Как сейчас?
- Почти. - Дан смутился и снова замолчал.
- Когда мы прилетим? - спросила я - только для того, чтобы помочь ему
выбраться из непроходимых дебрей молчания.
- Через два часа.
- Что это за город?
- Маленький городишко... Я всегда делал вид, что не имею с ним ничего
общего. Масса приезжих с севера, которые плохо
загорают, кожа не та... Все в шортах и сарафанах, но зато в одинаковых
соломенных шляпах. Много инжира, много вина, чуть
меньше абхазцев. Их женщины всегда в черном, даже в тридцатипятиградусную жару,
моря они не видят годами, хотя и живут
рядом.
- Кажется, там была война, совсем недавно...
- Там и сейчас предчувствие войны. Но море все такое же.
- У вас странная фамилия - Сикора... Дан удивленно посмотрел на меня:
- Вы знаете обо мне больше, чем я предполагал.
- Не волнуйтесь, это единственная скудная информация, которой я обладаю. И
все-таки...
- Вообще-то ничего странного в ней нет - это просто венгерские корни. Мой
дед был венгром, служил в личной охране
Хорти.
- Хорти?
- Хорти - венгерский диктатор, союзник Гитлера. Несколько трусоватый
союзник. Когда он бежал, деда причислили к
хортистам, он был вынужден скрываться.
А потом, где-то в Европе, встретил бабку, которая возвратилась, из
концлагеря. Они полюбили друг друга, хотя это казалось
почти невозможным. Она-то и привезла его Союз, она и слышать ничего не хотела о
том, чтобы остаться в Венгрии - или гденибудь
еще. Она слишком любила инжир, и курортников летом, и соломенные шляпы.
Деду пришлось поехать с ней, он
слишком любил ее. В нашем роду мужчины всегда следуют за женщинами, даже если
это грозит им бедой. Они вернулись в
тот самый город, куда мы летим. Она выдавала деда за украинца из Чопа, это легко
было сделать в послевоенной неразберихе. И
потом - Чоп, это самая граница - Чехословакия и Венгрия, там много мадьяр.
Фамилию пришлось модифицировать,
получилось - Сикора. Ничего сверхъестественного.
- Действительно ничего.
- Мои дед и бабка принадлежали к враждующим режимам, но полюбили друг
друга. Так что я считаю, что в жизни нет
ничего невозможного. По-моему, я заговорил о нас. Теперь вы расскажите мне о
себе.
Вопрос застал меня врасплох - я совершенно не знала, что рассказывать Дану.
У меня не было прошлого, а то прошлое,
которое я смутно помнила, - умерло вместе с несчастной Мышью. Мрачный хирургпластик
постарался над моим лицом, но
так и не удосужился вылепить новой жизни. А у меня самой не было времени об этом
хорошенько подумать. Но даже если бы
я попыталась, то обязательно запуталась бы во вранье. Я не хотела врать. И не
хотела казаться лучше, чем есть.
- Как-нибудь потом. - В самом деле, не об убитых же мною людях ему
рассказывать.
- Хорошо, - неожиданно легко согласился Дан. - Мне просто хотелось побольше
узнать о вас...
...Мы приземлились на маленьком аэродроме, еще пахнущем умершим летом -
разительный контраст с Москвой. Сквозь
треснувшие бетонные плиты рулежки пробивались стрелы пожухлой травы. Здание
аэропорта было тускло освещено - почти
нет рейсов, объяснил мне Дан. Возле него нас уже ждала машина - старенькие
"Жигули" со вставленными ключами зажигания.
Дан бросил спортивную сумку на заднее сиденье и деловито устроился за рулем.
- Не очень-то похоже на то, что вы не были здесь пятнадцать лет, - сказала
я. - И не очень-то это похоже на спонтанную
одноразовую акцию.
- Я действительно не был здесь пятнадцать лет. Но в остальном вы правы -
мероприятие подобного рода требует некоторой
предварительной подготовки. У меня ушло на это три дня и несколько телефонных
звонков.
- Вы были уверены, что я полечу с вами?
- Нет, я не был в этом уверен. Но я очень этого хотел. Думаю, Сергей очень
хороший художник.
- Почему?
- Лицо, которое на портрете... Это лицо женщины, уставшей обороняться.
- Должно быть, вы всегда видите то, что хотите видеть. Я вовсе не такая.
- Я знаю. Вы уверены в себе и чертовски красивы. У вас самое удивительное
лицо, которое я только видел в жизни.
Мне сразу стало грустно. Бедный Дан, если бы ты только знал, что как раз
лицо, взятое напрокат у вечности, обманывает
тебя. И если бы я была прежней, ты даже не посмотрел бы в мою сторону. Я даже
зажмурилась - как было бы ужасно, если бы
ты не посмотрел в мою сторону. И первая, острая боль от встречи с тобой прошла,
и я бы вспоминала твой затылок лишь
иногда, в час предутренней бессонницы.
- О чем вы думаете?
- О своем лице. На вашем месте я не стала бы ему доверять.
- Хорошо, что вы не на моем месте...
- Судя по всему, вы привыкли, что женщины вам никогда не отказывают.
- Я не задумывался над этим.
Мы промчались по маленькому сонному городку, в котором родился Дан:
одноэтажные домики в глубине дворов, широкие
щербатые тротуары. Фонарей почти не было, машин тоже; все, что удалось выхватить
светом фар, - известняковая кладка
заборов. На окраине города - я сказала:
- Мне казалось, что мы остановимся в городе вашего детства. В вашем доме.
- Мне тоже так казалось. Но здесь уже никто не живет. Родители уехали к
старшей сестре в Калининград, а дед с бабкой
умерли... Дед очень долго болел и больше всего не хотел, чтобы она видела его
немощным и потерявшим силы. Он накричал на
нее в последний день жизни, когда она хотела подойти к его кровати. Она тогда
ушла в другую комнату - к себе наверх. И
больше не выходила. Она умерла в один час с дедом и даже в одну минуту. Мне
всегда хотелось думать, что они умерли 6 одну
минуту...
Дан остановил машину возле небольшого, ничем не примечательного дома в
глубине виноградников. Он вышел из машины
и долго смотрел на него.
- Это дом, где вы родились? - догадалась я. - Это ваш дом?
В окнах горел теплый свет, должно быть, была включена лишь маленькая
настольная лампа. На втором этаже кто-то смотрел
телевизор: синие блики лежали на сморщившихся листьях.
- Пора закапывать виноград, - сказал Дан.
- Вы ждете, что сейчас откроется дверь и выйдет маленький Дан? - спросила
я.
- Нет. Дан боялся темноты. Он не вышел бы, точно. А в этой пристройке была
кухня. По воскресеньям дед делал гуляш. Он
говорил, что гуляш должен быть ярко-красным, обжигающим, как пламя, тогда и сам
черт даст от него тягу... Едемте, Ева.
Остаток дороги к морю мы молчали.
...Домик оказался маленьким, сложенным из неотесанных камней - он был почти
не виден с дороги. Совсем рядом было
море, но о его присутствии в кромешной темноте можно было догадаться лишь по
тяжелому дыханию волн - дыханию
усталого любовника, который вот-вот сорвет признание из уст своей подруги.
- Осторожно, Ева, здесь нет света, - предупредил меня Дан и, нагнувшись над
каменным крыльцом, вытащил ключ. Через
минуту он был уже в доме.
- Стойте здесь, - сказал Дан. - Сейчас я все устрою.
Он вытащил из сумки фонарик и прошел вперед. Через несколько минут крикнул:
- Заходите.
Я толкнула дверь и вошла.
В комнате действительно не было света, но вся она была ярко освещена
свечами. Стены из плохо отесанного камня, все в
бликах от свечей, темная пасть камина с аккуратно уложенной поленницей дров;
приземистый стол, сервированный на двоих,
поздние нежные хризантемы - Дана здесь ждали. В глубине, покрытая тяжелым
войлочным покрывалом, чернела кровать.
Дан по-прежнему был в своем элегантном костюме - и босиком.
- Снимайте обувь, Ева, - сказал он мне. - Здесь удивительно теплый пол. А я
пока разожгу камин.
Я подчинилась. Пол действительно оказался теплым; янтарные, светящиеся
изнутри доски ласково обхватили мои ступни.
Это было такое простое и такое невыразимо прекрасное ощущение, что я даже
рассмеялась.
У камина стояли два кресла. Но мне не хотелось садиться - хотелось ходить и
ходить по дереву, ощущая его вечное тепло.
Через несколько минут в камине ровно загудел огонь.
- Хотите есть? - спросил Дан.
- Нет, спасибо, я не голодна. - Я действительно была не голодна.
- Тогда, может быть, выпить?
- Попозже. - Я решила сохранить ясную голову. Стоит мне чуть-чуть выпить, и
мне захочется поцеловать его в милые
сросшиеся брови и, может быть... Даже соблазнять меня не придется, а он
наверняка привез меня сюда с ясной целью -
соблазнить...
- Не волнуйтесь, я не собираюсь вас соблазнять, - вдруг сказал Дан, и
сердце мое упало - не хватало, чтобы он оказался к
тому же еще и телепатом. И тут же оно упало еще ниже - как жаль, что не
собираешься меня соблазнять... - У меня есть два
существенных недостатка, - улыбнулся Дан. - Во-первых, я на четверть венгр, а
венгры совершенно по-особому относятся к
женщинам, которых собираются завоевать.
- А во-вторых?
- А во-вторых, я на две трети очень старомодный человек. По мне этого не
скажешь, но это действительно правда.
- Я верю. Увезти понравившуюся девушку к осеннему морю вместо того, чтобы
сразу уложить в постель на глазах у всей
Москвы, - это действительно старомодно.
- Мне просто хотелось провести свой день рождений с вами - и чтобы рядом
никого не было. Включая навязчивых
набриолиненных официантов...
- ..которые подносят тебе зажигалку, - подхватила я, - лишь только ты
задумаешь прикурить. Должно быть, их вербуют из
несостоявшихся телепатов.
- Или инопланетян. Инопланетяне тоже умеют читать мысли, как убеждает нас
научная фантастика.
- Да. Все они регистрируются по прибытии на Землю в отделе внешних сношений
МИДа и вступают в профсоюз работников
торговли. Я их ненавижу.
- Я тоже. - Дан улыбнулся. - Видите, мы с вами действительно похожи. Я даже
думаю, что мы сможем поладить.
- Зачем? - Я не приняла его улыбки.
- Потому что вы мне нравитесь. Очень нравитесь.
- В нашу первую встречу этого не было заметно.
- Конечно, вы были слишком заняты собой. Я наблюдал за вами на кладбище. Я
заметил вас сразу, как только вы пришли.
- Правда?
- Вы стояли в стороне от всех. Вы даже не попрощались с ним, - сказал Дан,
старательно избегая имени Туманова. - Как
будто боялись заглянуть ему в лицо...
Спокойнее, Ева, нужно держать себя в руках.
- Вы правы. Я боялась заглянуть ему в лицо. Я ненавижу похороны, я никогда
не была на похоронах... - Здесь я не соврала
Дану, я действительно никогда не была на похоронах. - Пожалуй, я выпью. Чтобы
ваш день рождения не был таким грустным.
Сколько вам лет?
- Тридцать три.
- Так вот почему тридцать три розы!
- Я готовил вас заранее.
- Если вы скажете, что это возраст Христа...
- Я не скажу, что это возраст Христа. Мы же договорились избегать
банальностей. А возраст Христа - это самая тривиальная
тема.
- Да, конечно, тема возраста Иуды куда свежее.
- Почему вы сказали об этом?
- Просто так, чтобы что-то сказать. Никто ведь по-особому не отмечает
возраст Иуды. А ведь это тоже вполне определенный
этап.
Дан подбросил несколько поленьев в камин, разворошил уже прогоревшее дерево
- вверх поднялся сноп искр.
- Самое забавное, - медленно сказал он, - что личность Иуды волнует меня
куда больше, чем личность Христа, раз уж об
этом зашел разговор. Страдать некоторое время, чтобы потом вознестись и быть
прославленным в веках за некоторые
неудобства на кресте, - игра стоит свеч. А заранее пойти на предательство, зная,
что твое имя будет проклято и станет
нарицательным, - для этого требуется мужество... Никто же не измерял глубину
страданий Иуды...
- Да вы опасный богохульник с уклоном в софистику! - поддела Дана я. - Вы
завидуете популярности Христа?
- Я просто родился не в то время и не в том месте. Но если бы это был
Назарет, то не исключено, что выбор пал бы на меня...
Знаете что? Пойдемте к морю...
Моря по-прежнему не было видно. Дан взял фонарик, и мы медленно шли вдоль
полосы прибоя, под ногами попискивала
галька.
- Здесь недалеко заброшенный маяк, - сказал Дм. - Идемте.
...Мы поднялись на маяк - он действительно оказался недалеко. Крутой подъем
по ржавой спирали лестницы дался мне с
трудом, но, когда мы оказались наверху, я ни на секунду не пожалела об этом.
Морс занимало весь горизонт - оно лежало перед нами огромной чашей, по краю
которой пробегали редкие огоньки - там
был фарватер, там шли огромные суда. Здесь, на высоте, шум моря был почти не
слышен, а в небе - очень близко - сияли
звезды. Почти такие же, как в моем детстве. Я привычно нашла Большую Медведицу и
маленький Алгол у ручки ковша. Я не
видела звезд много лет, мне незачем и не для кого было поднимать голову вверх.
Я стояла на маленькой площадке рядом со сломанным мертвым прожектором. Дан
обнял меня сзади, укрыв полами пальто.
Я слышала его тихое дыхание, которое обволакивало мой затылок, его губы почти
касались моих волос.
И я заплакала.
Это были тихие, неизвестные мне слезы, они вымывали из моей души весь ужас
последних месяцев, всю боль смертей,
виновницей которых была я, - успокойся, Ева, вот ты и вернулась в свой дом,
блудная дочь, он стоит у тебя за плечами и
согревает затылок - ты не одна, ты не одна...
Я потеряла счет времени, прислушиваясь к тихому дыханию Дана - он что-то
шептал моим волосам. Я с трудом заставила
себя прислушаться не к его губам, не к его дыханию - а к тому, что он говорит.
- ..когда я не могу завоевать - все равно что: женщину, друга, идею, место
под солнцем, - я просто ухожу. Это дурацкая
черта, она не выводится так же, как и родимое пятно; я не умею бороться, на это
у меня никогда не хватало дыхания; я умею
только завоевывать... Это еще детское восприятие. Я уехал из дома, когда мне не
было еще восемнадцати. Но и тогда, и сейчас я
был абсолютно уверен - быть счастливым, по-настоящему счастливым, я могу только
здесь - нигде больше. У деда были
виноградники, он делал отличное вино; вино и виноград были его сутью - и он был
счастлив. Отец занимался керамикой - он
отличный гончар - и был счастлив... Я мог бы делать и то, и другое, чаши из
листьев виноградных лоз, чаши из моря - и был бы
более счастлив, чем они... Нигде больше нет таких звезд летом и таких ветров
зимой. Но я уехал отсюда только потому, что не
смог завоевать море. Оно никогда не принадлежало мне одному. Оно изменяло мне
каждую весну с первым попавшимся
ленивым, лысым, толстым курортником. Оно изменяло мне с матерями семейств - у
них всегда был выводок детей и шестой
размер лифчика. Оно изменяло мне со всеми напропалую. Потому-то я любил позднюю
осень, и раннюю зиму, и все
шестьдесят дней после Нового года - когда море не было нужно никому -
состарившееся, серое, грязное. Никому, кроме меня, -
тогда оно было настоящим. Не очень-то красивым, но настоящим. А настоящим можно
быть только тогда, когда никого нет
рядом - даже тебя самого... Я понимаю, это глупости: и то, что я вам сейчас
говорю, и то, что я думал тогда. Я никогда и
никому не говорил об этом. Да, то, что я уехал, было глупостью. Нет, есть еще
масса причин, они лежали на поверхности - но
эта была самой главной, самой сокровенной... Почему мне обо всем хочется сказать
вам, Ева?..
Я повернулась и уткнулась в грудь Дану, спрятала лицо в его пахнущей
свежестью рубашке. Сквозь этот нейтральный,
настоянный на одеколоне запах пробивался совсем другой - запах его собственной
кожи, похожий на море и на песок
одновременно. Это был запах ребенка - маленького беззащитного Дана, который
боится темноты, играет в виноградных лозах и
бесстрашно давит хвостатых медведок голыми, черными от земли пятками... Это был
запах мужчины, который может спасти
меня от меня же самой. Хватит этой бесплодной борьбы с тенями. Хватит этой
одинокой борьбы со злом, которая рождает
только зло... Тебе не выстоять одной. Прими этого человека, ты же видишь, что он
уже готов взять тебя собой - в ту жизнь, где
не борются.
Я подняла голову - подбородок Дана навис надо мной, как свод. Под этим
сводом можно укрыться от дождя, под этим
сводом можно увидеть радугу и блики от далеких подземных вод. Под этим сводом
можно свернуться и уснуть. И только во
сне стать собой...
Дан наклонил голову и осторожно поцеловал меня в уголок губ. Это был почти
невинный поцелуй, старомодный Дан не мог
позволить себе большего - но я почувствовала, что теряю сознание. Если он
поцелует меня по-настоящему - я просто умру, я не
готова к этому.
Я не готова.
Похоже, Дан почувствовал это раньше меня. Он снова прижал мою голову к
своей груди - где-то в глубине я чувствовала,
как бьется его сердце. Шум сердца сливался с далеким шумом моря, а там, внизу,
лежала чаша моей души.
- Знаете что, Дан?
- Что?
- Я страшно хочу есть...
Он еще крепче прижал меня к своей груди и легонько закружил по площадке.
- Знаете что, Ева?
- Что?
- Вы удивительная... Я счастлив. Я очень счастлив, Ева...
...В самолете, на обратном пути, я заснула. И проснулась только тогда,
когда Дан легонько потряс меня за плечо.
- Мы приехали, девочка.
Я раскрыла глаза, чудесная ночная сказка отступила, и я увидела, что машина
Дана стоит возле моего подъезда на проспекте
Мира. Пробуждение было таким будничным, а мир за стеклами машины таким тусклым,
что глаза мои взбухли слезами.
- А самолет? - глупо спросила я. - Неужели всего этого не было, неужели все
это мне только приснилось? Не приснилось, не
могло присниться - мои волосы пахли солью от близкого и покинутого моря, а в
одежде ощущалась невесомая влажность - так
бывает от ночного присутствия большой воды. Да и Дан был небрит, щетина уже
проступила. Я протянула руку и коснулась его
подбородка. Восхитительная небритость сразу же успокоила меня - это живой
человек, а вовсе не ангел, перенесший меня на
старый маяк.
- Похоже, что не приснилось, - успокоил меня Дан. - Полвосьмого... Мы
вернулись, хоть и с маленьким опозданием. Я ведь
обещал.
- А как я оказалась в машине?
- Мне просто не хотелось вас будить... Неужели я заснула так крепко, что
даже не почувствовала, как Дан перенес меня?..
Это было странно, это было не похоже на Еву - ту, которая всегда настороже. Но
что теперь я знала о себе? Одно-единственное:
я хотела, чтобы этот человек никуда не уходил.
- Подниметесь ко мне? Я угощу вас кофе.
- Если я поднимусь, меня будет трудно выгнать.
- Обещаю, мне и в голову не придет вас выгонять.
- Увы, - Дан с сожалением развел руками. - У меня сегодня чертова масса
работы. Три встречи с утра.
- Значит, праздник кончился.
- Похоже, что нет. - Он взял мою руку и нежно поцеловал ее. - Если вы не
возражаете... Если вы не будете против - я приеду
к вам вечером...
- Я не буду против. Что теперь вы хотите мне показать? Меня будет трудно
удивить после сегодняшней ночи.
- Ну, острова Мартиника я не могу обещать. И Берега Скелетов тоже. Но если
вас не разочарует частнопрактикующий
верный рыцарь...
- Не разочарует.
- Тогда я позвоню вам в пять.
- Вы же не знаете моего номера телефона. - Ева определенно обладала
аналитическими способностями, нужно отдать ей
должное, она никогда ничего не забывала.
- Сдаюсь, сдаюсь, - Дан поднял руки. - Конечно с, я знаю ваш номер
телефона. Я узнал его у Сергея. Но разу им не
воспользовался...
"Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц", - сказала бы Алена, но
Алена была мертва.
- Маленькая ложь рождает большое недоверие, Штирлиц, - сказала я Дану
вместо Алены, наставительно подняв палец.
- Тогда вы должны знать, что маленькая ложь - это спутник влюбленных, -
просто ответил Дан. - Это лишь часть признания,
которое я собирался вам сделать.
Я приложила ладонь к губам Дана:
- Не сейчас...
- Хорошо. Тогда в пять. Я позвоню вам.
- Да.
, Он помог мне выбраться из машины и снова поцеловал руку на прощание.
- Это был мой лучший день рождения. Спасибо вам, Ева...
Я коснулась губами его щеки.
- Вы свозили меня на курорт, теперь я перестала завидовать толстым женам
советских номенклатурных работников. А если
серьезно - это было удивительное приключение. Спасибо, Дан.
...Он резко взял с места - ему нравилась скорость, я поняла это еще у моря,
когда он выжимал из стареньких "Жигулей" все,
на что они были способны.
Я закрыла за собой дверь подъезда - замечательно унылого, потрясающе
обыкновенного, - и тут же силы оставили меня. Я
присела на ступеньки и прижалась лицом к крашеным прутьям лестницы: мне хотелось
спать, мне хотелось плакать, мне
хотелось видеть Дана, мне хотелось долго не видеть его, чтобы при встрече
сказать: "Как долго тебя не было. Я устала жить без
тебя..."; мне хотелось, чтобы эта ночь повторилась, чтобы она повторялась еще и
еще...
- Вам плохо, девушка? - раздался голос за спиной. Старик с маленькой
собакой внимательно рассматривал меня. Собака,
крошечная жалкая левретка со слезящимися глазами, тоже взирала на меня с
любопытством.
- Нет, мне хорошо, - ответила я старику, внезапно полюбив и его, и собаку.
- Мне очень хорошо. Но ведь так не бывает... Так
не может длиться долго. Как вы думаете?
- Я думаю, вам не стоит сидеть на камне, - рассудительно сказал старик, -
вы простудитесь.
- Может быть, мне стоит влюбиться? Может быть, мне стоит поверить ему?
Я поднялась, пропустив старика, и отправилась к себе.
...Сунув ключ в дверь, я сразу же поняла, что что-то произошло: ключ не
проворачивался в замке. По инерции я еще
возилась некоторое время и даже толком не успела ничего понять, когда дверь
тихонько скрипнула и приотворилась. Все
мысли сразу же предательски оставили меня, а море стало таким же далеким, каким
ему и положено быть для жителей
северных городов. Праздник кончился.
Только не входи.
Я судорожно соображала: Олег Васильевич - нет, он никогда бы так не
поступил, ласки и горностаи всегда осторожны, а их
узкое тело может втиснуться в любую щель без малейшего урона для последней...
Сломанный замок был похож на яростную
акцию устрашения - и я тотчас же подумала о кассете, письме и сумочке,
оставленных у Володьки, - Боже мой, я совсем забыла
о них. А об этом не стоило забывать ни на минуту - когда в квартиру Володьки
вломились слесарь и возмущенный сосед - там
не было ничего... Я была защищена от неизвестности только дверью, и даже Дан не
мог помочь мне - сейчас он наверняка
мается в пробке на Сухаревской, в это время всегда дикие пробки... Какой у него
нежный небритый подбородок.
Я тряхнула головой: думать о нем перед дверью вскрытой квартиры - это
полный идиотизм, неужели ты действительно
влюбилась? Это ясно давно, зачем задавать глупые риторические вопросы...
В квартире было тихо - так тихо бывает лишь в отсутствие людей, от них не
расходятся волны напряжение ожидания. В
конце концов, глупо стоять на лестничной площадке, надо войти и посмотреть... В
прошлый раз, когда ты вошла в свою
собственную открытую квартиру, ты обнаружила там лишь мертвого Нимотси и двоих
его убийц. Тогда тебе повезло. Может, и
сейчас повезет - глупо стоять на лестнице, глупо, глупо...
За дверью было по-прежнему тихо.
Ну давай, не вечно же стоять здесь, и Дан должен позвонить в пять часов...
Я вошла, оставив дверь открытой настежь, чтобы сохранить себе путь к
отступлению. Но в квартире никого не было.
Никого и ничего, кроме изуродованной до основания комнаты, вспоротых
кроватей, развороченных кресел, опрокинутого
стола, разобранного телевизора, перевернутых видеомагнитофонов.
Точно такой же беспорядок царил и в кухне, все содержимое настенных шкафов
было вывалено прямо на пол и теперь
лежало на паркете, пересыпанное гречневой крупой, которую я купила пару дней
назад...
Я не удержалась и села на изуродованный подлокотник кресла: вот оно, сезон
охоты начался, какого только тигра ты решила
подергать за усы? Я была почти уверена, что тигр откликается на имя Александр
Анатольевич и, вполне вероятно, они и сейчас
следят за мной. Логично предположить, что Шинкарев хочет выяснить, кто же за
мной стоит: в то, что я, одиночка, довольно
сложно поверить, я его понимаю. Но мне было не до логики - Боже мой, провидение
взяло меня за потную ладонь, когда я
решила оставить дневник и кассету у Серьги, они опоздали...
Во всяком случае, нужно убираться отсюда, пока они не пришли и не
продырявили мне башку. И все-таки я не могла
отделаться от ощущения, что это действительно акция устрашения: они как будто
говорили мне, они как будто хотели показать
- ты у нас на крючке, ты и горстка дилетантов; теперь мы знаем, что письмо
состряпала ты, - но и ты знай, что мы знаем. Самое
время испугаться и начать делать глупости.
Но как он мог догадаться, что это именно моя сумочка, ведь там не было
ничего, указывающего на меня: духи, помада,
косметичка, Юнна Мориц, которую я читала на перегонах метро, - "Когда утихнет
боль, и выпрямится рот, и с птицей укреплю
пронзительное сходство...". А что, если восторжествовала корпоративная этика - и
Шинкарев связался с Олегом Васильевичем,
ведь они проходят по одному ведомству... А в ту ночь Олег выходил из подъезда
Туманова... Нет, это полный бред.
И тогда я вспомнила вечер знакомства с Володькой - я уронила сумочку на
ступеньках, а Шинкарев поднял ее. Боже мой, у
таких людей профессиональная память. Он мог связать это, и гораздо успешнее, чем
это обычно делаю я, ведь чему-то же его
учили...
Я зажала рот кулаком, чтобы не закричать. Шутки кончились.
Дан.
Дан, вот кто может помочь мне; вот кто может защитить меня. Конечно, я не
имела права перекладывать на него свои
проблемы, но другого выхода у меня не было. Одной мне не справиться; не
исключено, что нам не справиться и вдвоем, но
ничего другого мне не остается...
Главное сейчас - кассета. Нужно сейчас же позвонить Серьге и договориться о
встрече.
Я машинально протянула руку к телефону и тотчас же отдернула ее - а вдруг
телефон прослушивается. Ты, конечно, не
высокий блондин в черном ботинке, это только ему совали "жучки" в коллекционный
фагот, но все же, все же...
Через секунду я решила ехать к Каныгину; он просыпается не раньше девяти,
еще час у него уходит на починку головы
после вечерней дозы самогона. Сейчас было восемь, время у меня есть.
Я начала было собирать вещи в рюкзак, но сейчас же бросила эту затею:
непонятно почему - мне было противно касаться
вещей, которые переворошили дотошные лапы шинкаревских подручных. Свитер, джинсы
и пальто - достойная экипировка,
чтобы отправиться с ней в новую жизнь...
Осмотрев замок, я поняла, что он закрывается лишь на маленький сопливый
язычок. Значит, квартиру худо-бедно можно
защитить от толп безработных мародеров, а потом обязательно приедет охранник
Серж, он ведь обещал...
Через пять минут я открывала дверь подъезда.
Мне пришлось собрать в кулак всю свою волю, чтобы внимательно оглядеться, а
не бежать сломя голову, без оглядки.
Вполне возможно, что асфальтированный квадрат, подпираемый стенами домов, может
оказаться ловушкой.
...Из подъездов выходили родители с заспанными первоклассниками, за плечами
детей болтались полупустые ранцы -
громкий стук карандашей и пеналов не вызывал у меня подозрений. Не вызывал
подозрений и угрюмый дворник, который мел
дорожки: все обойдется, тебе просто надо держаться людей и ни в коем случае не
оставаться одной.
Спустя час я уже была возле каныгинского дома. Забрать кассету, проехаться
в автобусе и нырнуть в спасительное метро; из
центра города позвонить Дану... Я проверила про себя его телефон. Дан Сикора,
концерн "Фаэна" - что это за название, черт
возьми... - президент, тиснение золотом... А там - будь что будет.
Я добралась до квартиры Серьги и затрезвонила в дверь.
Чертов Серьга спал, как сурок, - что и требовалось доказать. Устав звонить,
я нетерпеливо заколотила кулаками в дверь - и
тогда она так же мягко, так же вкрадчиво приотворилась; совсем как час назад у
меня на проспекте Мира.
В квартире было тихо.
"Та-ак, голубчик, с твоей языческой страстью к самогону ты вообще перестал
соображать. Кончится тем, что ушлые
домушники растащат твои полотна, сбагрят их по сходной цене на аукцион "Кристи",
а ты, как всегда, останешься не у дел и
помрешь на соломенном тюфячке, как Ван-Гог..."
- Эй, алкоголик, что же ты...
Я не успела закончить наспех сочиненную тираду, я успела только сдавленно
вскрикнуть и зажать себе рот рукой - в
комнате, возле разобранного дивана, уткнувшись лицом в пол, лежал Серьга.
Волосы у него на затылке слиплись от крови - я сразу же поняла, что это
кровь, я видела ее в разных состояниях; голое тело
было в кровоподтеках - должно быть, его долго били ногами, перед тем как
проломить голову.
Я должна была, должна была потерять сознание - но не потеряла его. В глаза
нагло лез набросок Серьги, забрызганный
кровью, - "Ольга Баранова-Грекова-Ильина смотрит уголовную хронику. Ее попугай
Кеша только что поел дыню и кричит:
"Танька-проститутка!". Я понятия не имела, кто такая Ольга, кто такой Кеша, кто
такая "Танька-проститутка"; голова
нарисованной Ольги была забрызгана кровью - так же, как голова Серьги. Вот
только Серьга был настоящим.
Я подошла к Серьге и осторожно попыталась перевернуть его. Но тут же
оставила эту попытку, до смерти испугавшись
увидеть его неживое лицо. Проклятая Богом жизнь - нужно быть готовой ко всему. Я
и была готова ко всему, когда все-таки
заглянула Серьге в лицо. Но не к тому, что он окажется жив. Глубоко запавшие
глаза Серьги с тонкими, как у младенца,
веками, были закрыты; острый птичий нос заострился еще больше - но он был жив!
Где-то в глубине узкой груди ворочалось
онемевшее сердце.
Я бросилась к телефону, набрала "ОЗ", начала что-то сбивчиво кричать в
трубку - приезжайте, приезжайте скорее или он
умрет. И тут я с ужасом поняла, что даже не знаю толком адреса Серьги - ни
номера дома, ни квартиры: несколько раз мы
приезжали сюда с Серьгой, вполне хватило, чтобы визуально запомнить, но сейчас
не это было главным. Позабыв все
ругательства, выслушивая недовольное молчание диспетчера на другом конце трубки,
я поняла - главного у меня не было...
"Подождите, не отключайтесь, сейчас я узнаю адрес". Я выскочила на лестничную
площадку и заколотила кулаками в двери
соседних квартир - никто не отзывался, ни на звонки, ни на угрозы - мои жалкие
угрозы, - ни на крики о помощи. Только
сейчас я запоздало увидела номер квартиры, нарисованный мелом на дерматиновой
обивке, - 242.
Китайская стена Серегиного дома была бесконечной, мне просто не хватит
времени, чтобы увидеть дурацкую табличку с
названием улицы... Я не могу оставить его, я не могу позволить ему умереть в
одиночестве, рядом с нарисованной Ольгой,
которой я не знала... В отчаянии я набрала еще один номер - только бы Дан был на
месте, только бы он ответил.
Он ответил.
- Слушаю.
- Дан, это Ева. Мне нужна ваша помощь, немедленно, - мой отчаянный голос
заколотился головой в мембрану. - Я на
"Пражской" у Сергея... Он умирает, ему проломили голову. А я не могу даже
вызвать "Скорую", я не знаю точного адреса,
никто из соседей не открывает.
Я не могу ждать.
Дан молчал несколько секунд, потом коротко бросил в трубку:
- Запоминайте, - и продиктовал адрес. - Вот что, оставайтесь там, вызывайте
"Скорую", я вас продублирую.
- Я прошу вас... - жалобно прошептала я.
- Я еду, - Дан не колебался ни секунды. Я вызвала "Скорую". Теперь
оставалось только ждать. Теперь от тебя ничего не
зависит... Я не знала, чем заполнить наступившие вытянувшиеся в вечность минуты
ожидания; в узкой одиночной камере
одной из таких минут Серьга может умереть, и я даже не смогу ничем помочь ему.
"Возьми себя в руки, возьми себя в руки,
возьми себя в руки..."
Я опустилась на пол рядом с Серьгой, приблизив голову к его груди, - сердце
Серьги все еще билось. Главное - не смотреть
на окровавленный затылок...
- Не умирай. Серьга, миленький, не подводи меня, этого я точно не переживу,
продержись еще немного, - страстно шептала
я Серьге. - Не умирай, пожалуйста, это нечестно, ты же обещал написать мой
портрет, не умирай, не умирай, не умирай...
Я не знала, сколько, как пес на цепи, сторожила слабеющее Серегино сердце;
сколько шептала ему бессильные, несвязные
слова - только движение, вторгшееся в квартиру, вывело меня из этого состояния.
- Что случилось, Ева?! - Сильные руки подняли меня. - Что здесь
произошло?!.
Это были руки Дана.
Он приехал не один - с ним был молодой человек с саквояжем в руках, который
тотчас же занялся Серьгой.
- Это Пингвиныч, - пояснил мне Дан. - Самый лучший московский нейрохирург,
вытащил его по дороге.
Пингвинычу понадобилось несколько секунд, чтобы оценить ситуацию.
- "Скорую" вызвали? - деловито спросил он.
- Да, да...
- Плохо дело, нужно немедленно везти его в клинику, можем потерять.
- Я готов, - отозвался Дан.
- Боюсь, что твоя колымага мало приспособлена для транспортировки...
Чертовы коновалы, теряем время.
Я теряла сознание, а руки Дана все прижимали и прижимали меня к себе.
Наконец приехала "Скорая";
Пингвиныч тотчас же взял управление бригадой на себя - как в тумане, я
слышала короткие отрывочные распоряжения,
термины, в которых я не понимала ничего.
Серьгу аккуратно подняли с пола, переложили на носилки.
- Значит, так, - сказал Пингвиныч, - мы сейчас ко мне в клинику. Задет
мозг, нужна срочная операция.
Я почувствовала, как медленно опускаюсь на пол; я упала бы, если бы Дан не
поддержал меня.
- Успокой свою слабонервную. Еще бы полчаса - Тогда и Шопена можно было бы
играть... Сделаем все возможное.
Квартира опустела. В ней остались только мы с Даном. Я тупо сидела на краю
дивана. Дан начал собирать наброски с пола,
только для того, чтобы хоть чем-то занять руки. Но это было делом бесполезным:
весь нарисованный мир Серьги был
вздыблен, в комнате царил такой же разгром, как и у меня на проспекте Мира.
Оставив это. Дан сел рядом и обнял меня за плечи; этот жест не успокоил
меня, нет - он прорвал плотину слез: я рыдала и не
могла остановиться - Ну не плачь, не плачь, девочка, не плачь, хорошая моя. Все
же хорошо - Пингвиныч спасет его, он же
Господь Бог в хирургии. Мы позвоним в клинику, подъедем... Я понимаю, ты
испугалась...
Я молча выпросталась:
- Ты не понимаешь, Дан. Это все из-за меня... Я не могу больше жить с этим,
не могу... Поднявшись, я подошла к шкафу.
- Помоги мне.
Дан помог мне отодвинуть шкаф, пыльная папка с набросками завалилась на
пол. Покопавшись в ней, я достала пакет с
кассетой и дневником Нимотси. И швырнула его под ноги Дану.
- Вот из-за чего они хотели убить Серьгу. Они искали и не нашли... Это моя
кассета. Это я спрятала ее туда.
А теперь уходи.
Дан непонимающе взглянул на меня.
- Уходи, - истерически закричала я, - я не хочу, чтобы и ты попал в эту
мясорубку, хватит смертей, я больше не могу, не
могу, не могу...
Дан ударил меня по щеке - чтобы остановить истерику - и тотчас же крепко
прижал к себе:
- Вот что. Я никуда не уйду. Даже если ты будешь гнать меня, даже если
спустишь на меня всех собак. Я никуда не уйду.
Сейчас ты успокоишься и все мне расскажешь. Все. Но сначала нужно вызвать
милицию.
У меня есть пара серьезных ребят, они быстро это дело размотают.
- Нет, нет! Я знаю, кто это сделал. И милиция здесь ни при чем. Ты даже не
можешь представить себе...
- Хорошо, хорошо. Сейчас мы закроем дверь и поедем ко мне. Оставим здесь
все так, как было. Нужно собрать ему вещи в
клинику...
- Да, да, - ухватилась я за эту мысль, радуясь, что хоть чем-то можно
занять воспаленный ум.
- Договорились, - мягко сказал Дан. - Ты берешь себя в руки. Никаких
истерик, а позже мы обстоятельно с тобой поговорим.
Обещаешь?
- Обещаю, - сказала я, складывая в сумку вещи Серьги.
Бесполезное дело, все рубашки были измазаны краской, пятнами от скудных
Серегиных трапез, ленивым телом. Я
вспомнила, что Серьга ненавидел стирать, ни машинки, ни порошка никогда не было
в его доме. "Я последний понтифик
Кватроченто, а не какой-нибудь енот-полоскун", - гордо утверждал он. Рубашки,
носки, майки он носил до того момента, пока
грязь не становилась явной. Потом выбрасывал заношенную одежду и тут же покупал
новую...
- Знаешь, - я виновато улыбнулась Дану, мне было стыдно за недавнюю
истерику. - У него даже нет чистых вещей.
- Это самая маленькая проблема. Я привезу свои. Едем.
Дан взял ключи от квартиры, которые висели на гвозде под ржавой подковой, и
старательно закрыл дверь:
- С этим разберемся позже. Главное, чтобы он остался жив.
Через десять минут мы уже покинули город. Джип Дана мчался по шоссе.
- Куда ты меня везешь? - спросила я.
- Туда, где ты будешь в безопасности, - ответил Дан, - к себе на дачу. Там
лес, сосны, там ты придешь в себя, и мы спокойно
все обсудим. Судя по всему, тебе не стоит оставаться в городе.
Он вдруг остановил машину, повернулся ко мне и тихо поцеловал в губы, - это
было так неожиданно, что я даже не успела
толком ответить на его поцелуй, сор - в с губ лишь запоздалое прерывистое
дыхание.
- Слушай, я ведь недавно заплатил ему за картины. Это довольно внушительная
сумма... Может быть, его просто ограбили?
- Нет, - твердо сказала я. - Мне бы хотелось так же думать - мне никогда
еще не хотелось думать так же, но это не правда.
Точно такой же погром они оставили у меня в квартире - поэтому-то я и поехала к
Серьге... Дан внимательно смотрел на меня.
- Ты веришь мне?
- Да, да.
- Все будет хорошо. Я смогу защитить тебя.
Я обняла Дана за шею и крепко прижалась к нему, почувствовав, что
счастлива. Счастлива, несмотря на весь ужас
сегодняшнего дня.
Шоссе все еще было пустынным: несколько тяжелых трейлеров пронеслись мимо
нас в сторону Москвы - как наспех и по
неведению открытая Америка. Дан шел почти на предельной скорости, так что нас
никто не обгонял. Только в зеркале заднего
вида отражался контур какой-то одинокой далеко идущей легковушки.
Больше всего мне хотелось положить голову Дану на колени; положить, закрыть
глаза и убедить себя в том, что все это
произошло не со мной, что мы просто едем за город, где зима уже тронула землю,
где только что выпавший, еще не окрепший,
младенческий снег не убирают в грязные кучи, где можно затопить камин...
И сжечь эту проклятую кассету.
Мы ехали добрых сорок минут, когда Дан свернул на проселочную дорогу.
- Ну вот, - сказал он, - еще немного, и мы на месте.
За окнами стеной стоял уснувший лес, но дорога была довольно широкой,
выложенной железобетонными плитами. Спустя
некоторое время тишину разорвал пронзительный сигнал приближающейся машины. Это
был джип, но гораздо более
внушительный, чем аккуратный, почти игрушечный джип Дана. Теперь эта лишенная
грации огромная туша стремительно
нагоняла нас.
- Надо же, кому-то не терпится, - улыбнулся Дан, рассматривая автомобиль в
зеркало. - Придется пропустить хозяев жизни,
иначе они отобьют нам зад.
Дан слегка притормозил, и джип сразу же вырос, угрожающе приблизился, хотя
людей за стеклами разглядеть было
невозможно. Наконец водитель джипа пошел на обгон - и вместо того, чтобы
проехать мимо, резко затормозил и почти
уткнулся в нос Дану. Столкновение казалось неизбежным, но Дан в последний момент
резко вывернул руль и остановил
машину.
- Сейчас разберемся, не волнуйся, - сказал он мне спокойным тоном, но я
видела, как по скулам заходили желваки.
Я ничего не ответила.
Я и не могла ничего ответить - близко подступивший страх сковал меня: на
переднем сиденье, рядом с водителем, сидел
Александр Анатольевич...
Дверцы джипа распахнулись, и из них посыпались парни - кроме Александра
Анатольевича и водителя, я насчитала еще
двоих, возвращаясь и возвращаясь взглядом к спокойному лицу Александра
Анатольевича. Он почесал переносицу дулом
пистолета и радушно улыбнулся мне. Парни, выскочившие из машины, были вооружены
короткими автоматами.
- В чем дело, ребята? - спросил Дан. Он не потерял хладнокровия, хотя не
мог не видеть оружия у людей из остановившего
нас джипа.
- Приехали, паренек, - радостно сказал Александр Анатольевич и грузно вылез
из машины.
Попытаться прорваться, резко нажав на газ, было делом бесполезным - тело
шинкаревского джипа надежно перекрывало
дорогу. С запоздавшим отчаянием я увидела, как по лицу Дана пробежала тень
досады - зачем я остановился? зачем, зачем?..
- А рыпаться не советую, - вкрадчиво пропел Александр Анатольевич, вплотную
подойдя к нам, - могут и шкуру попортить.
Так что вылезай, друг.
.. - Кто это? - спросил Дан шепотом. - Ты его знаешь?
- Да, - еле шевеля пересохшими губами, ответила я.
- Вылезай! - Парни передернули затворы, а Александр Анатольевич распахнул
дверь со стороны Дана.
Тяжелое темное чувство накрыло меня с головой. Вот и вес, конец пути... Но
Дан, Дан - мягкие волосы на затылке, полы
плаща на маяке, обнимающие меня, "вы мне нравитесь, Ева, очень нравитесь...",
последний поцелуй, за которым стояла новая,
невыразимо прекрасная жизнь...
- Отпустите его! - крикнула я Шинкареву осевшим голосом. - Отпустите его,
он ничего не знает. Отпустите, я поеду с вами.
- Куда ехать-то? Приехали уже. - Александр Анатольевич сочувственно ткнул
пистолетным дулом Дану под подбородок. -
Ряха твоя лощеная что-то больно знакома. Может, виделись где?
- Может, и виделись. - Дан был поразительно спокоен.
- Ну да это неважно теперь. Вот что я скажу тебе - не ту ты себе подругу
выбрал, парень, ой не ту. Она-то тебя под
монастырь и подвела. А ведь мог найти совсем другую, добропорядочную, и прожил
бы с ней до старости. Потом бы, конечно,
любовницу себе завел, детей бы в Оксфорд учиться отправил или в Кембридж...
Финансы, я вижу, позволяют... А теперь уж не
придется. Кончайте его, ребята, а я пока с нашей красавицей потолкую, уж больно
быстро она бегает, не угнаться да толком не
поговорить.
- Нет, нет! Оставьте его. - Я вцепилась в рукав Дана, но его уже вытащили
из машины, быстро обыскали и, подталкивая в
спину тупыми рылами автоматов, повели к близкому лесу. В руках у одного из
парней Шинка-рева я увидела лопату с
коротким черенком...
Александр Анатольевич уселся на водительское место, обхватил меня за шею
ручищей с зажатым в ней пистолетом: дуло
уперлось мне в перекрестье ключиц, а совсем рядом возникла тяжелая круглая
голова Шинка-рева. От него несло пивом, запах
был почти удушающий, кажется, я даже на секунду потеряла сознание.
- Ну здравствуй, здравствуй! - сказал мне он как старой знакомой. - Вот и
встретились наконец. Ты кое-какие вещички
забыла у нашего общего друга, так я тебе их принес.
Не торопясь, Александр Анатольевич выложил передо мной на приборную панель
джипа кассету и мое собственное изрядно
помятое письмо - края у открытки "С днем рождения!" были заломлены.
- Ну что, твоя работа? Или группы товарищей? Я молчала.
- Чувство юмора, правда, тяжеловато, хотя некоторым, возможно, и
понравилось бы. "С днем рождения", надо же! Теперь
уж не оценят. Ну, чего молчишь?
Я сжала зубы, хотя больше всего мне хотелось закричать: собственная жизнь
была мне безразлична, в конце концов, я уже
умерла прошлым летом... Но из головы не шла лопата с коротким черенком.
- Но это-то уж точно твое. Глупо отпираться, ласточка, вместе же
собирали... - Шинкарев аккуратно положил рядом с
кассетой сумочку и все ее забытое содержимое - косметичка, духи, помада.
Последним лег томик Юнны Мориц.
- Я, конечно, стихов не люблю. Но можно прочесть кое-что любопытное между
строк. Полезно иногда бывает странички
полистать...
Он отогнул немного потрепанную суперобложку книги, и оттуда выскользнула
фотография, которую я прихватила в
квартире Сирина.
Это был конец.
Я закусила губу и почувствовала теплый привкус крови - Боже мой, какая же я
идиотка, вот так сунула голову в петлю и
потянула за собой единственного человека, которого могла бы полюбить... Как
можно было забыть об этой фотографии, как
можно было вообще не вспомнить о ней - сейчас это казалось мне невероятным. Я
совершила непростительную глупость, это
было равносильно тому, чтобы оставить на месте преступления свою визитную
карточку...
- Звонит мне как-то в неурочный час наш с тобой общий знакомый Вовчик, -
голос Александра Анатольевича стал
масляным, он как будто рассказывал заезженную, давно навязшую на зубах сказку. -
Звонит, бедолага, а голосишко трясется и
речи невменяемые. Приезжай, мол, друг Шура, я тут письмишко подметное получил да
еще кой-какой компромат. Не люблю я
подковерных дел, потому пришлось ехать. Что ты думаешь - приехал среди ночи, ни
с чем не посчитался, а он совсем изошелся.
И ну причитать, дурашка, во что это вы меня втравили, вот, мол, стал жертвой
шантажа. Я-то посоветовал ему горячку не
пороть и во всем обстоятельно разобраться - что за письмо, что за шантажисты
такие. А тут, смотрю, твоя сумочка отдыхает,
забыла, что ли? "Чья?" - спрашиваю. "Моей девушки", - отвечает. "Тебе, - говорю,
- друг Володя, нужно отлежаться денек, а
сумочку я сам отдам". Сунул нос - ты уж прости, любопытен не в меру, а там я,
оказывается, лежу, да еще в трусах. Фото,
конечно, не очень качественное, это тебе не "Кодак"... Так ты бы сказала, я бы
лучше тебе подарил... И почему это, думаю,
Вовчика баба мою фотографию таскает? Может, объяснишь?
Голос выдал Александра Анатольевича - из умиротворенного он стал почти
угрожающим.
- Ну?! Откуда у тебя этот снимок? Я молчала.
- Кто еще с тобой дела проворачивает?
- Интерпол, - наконец разлепила губы я: только потому, что молчание
становилось невыносимым.
Александр Анатольевич с удовольствием расхохотался:
- Ну, это ты мне горбатого лепишь. Я знаю, что такое Интерпол, они так
грязно не работают. А вот кто еще у тебя в
тимуровской команде - это мне очень интересно.
- Пошел ты!
Сухо щелкнул предохранитель.
- Ты не забывайся, так можно и дырку схлопотать. Я ведь и по-другому могу,
у меня нервы крепкие, не то что у дружка
твоего Володеньки. Давай так договоримся: если подробно все расскажешь - и о
письме, и о кассете, ладно фотография, Бог с
ней, и кто еще вокруг тебя околачивается, и откуда ты сама такая, - будет
небольно и, главное, быстро. Чик - и все. Я ведь все
равно из тебя все вытяну, я же не мальчик за тобой по всей Москве гоняться...
- Пошел ты!.. - Мои ответы не отличались разнообразием.
- А вот грубить не годится, нехорошо. Интеллигентные же люди. Я же о
простых вещах спрашиваю. - Он похлопал рукой по
кассете. - Это, так сказать, копия, малая толика. А где же оригинал?
Полиэтиленовый пакет с кассетой и дневником лежал в "бардачке" у Дана.
- Может, мы поищем, пока суд да дело, а, Ева? Я вздрогнула, но тут же
вспомнила, что Володька познакомил нас в первый
же вечер.
- Заглянем, например, в "бардачок", а там и подарок для дяди Шуры
припасен... Или она в надежном месте лежит, скажем, в
швейцарском банке, а?
В лесу раздались автоматные очереди, и Александр Анатольевич широко
улыбнулся:
- Не везет тебе с любовниками, голубка. Один сам себя жизни лишил - это
честное слово даю, мне смертникам врать кодекс
чести не позволяет... А теперь вот и этого сопливого фирмача... Э, да ты, я
смотрю, переживаешь, позеленела вся, того и гляди
Богу душу отдашь. Ты теперь за себя переживай, как самой так сладко помереть,
без мучений.
Слова Шинкарева доносились до меня сквозь безнадежный, беспросветный туман.
"Дана больше нет, Дана больше нет", -
билась в еще чувствующем сердце одна-единственная фраза; я передвигала ее как
плоский камешек в клетках классиков:
восемь, девять, десять, "солнце", ты опять проиграла, сейчас тебя позовут
ужинать, а Дана больше нет...
Автоматные очереди не прекращались, они сверлили и сверлили мозг, это всего
лишь эхо, застрявшее в куполе головы, ты
будешь слышать этот сухой треск до самого конца.
До самого конца, слава Богу...
- Да что они там, с ума посходили, устроили фейерверк! - глухо проворчал
Александр Анатольевич.
И, стараясь скрыть явное неудовольствие, снова обратился ко мне:
- Ну а теперь скажи мне, что это за шантаж ты решила устроить...
Теперь мне было все равно. Все мои усилия оказались тщетными, все мои
жертвы ничего не стоили... А теперь я потеряла
единстве иного моего человека.
Ему надоело держать руку у меня на шее - или она затекла, или я показалась
ему мертвой, - во всяком случае, пистолет
Александра Анатольевича перестал давить на ключицы. Шинкарев деловито собрал с
приборной доски все вещественные
доказательства моего неумелого шантажа.
- Ты, я смотрю, крепкий орешек, - сказал он с веселой ненавистью и даже с
бледной тенью уважения в голосе. - Но ничего,
мои ребятки тебя зараз расколют, они бо-ольшие специалисты. Так что гала-финал
этой твоей поделки, - он постучал твердым
ногтем по кассете, - покажется тебе детским лепетом.
Мне было плевать. Если сейчас очень сильно попросить у Бога, то, может
быть, он пошлет мне маленькую, ласковую
смерть...
...Но то, что произошло потом, показалось мне громом небесным, я даже
ничего не успела сообразить.
Серая быстрая тень мелькнула по стеклам машины, и передняя дверца со
стороны Александра Анатольевича резко
распахнулась, так резко, что даже его тренированное тело не сумело удержать
равновесия - он почти вывалился наружу, успев
выстрелить, и воздух рядом со мной расколола автоматная очередь.
- На пол и не двигайся, - услышала я хриплый, искаженный до неузнаваемости,
но живой голос Дана.
Голова была готова взорваться - ты жив, ты жив... Почти неслышная возня у
машины отдавалась во мне громким набатом;
еще несколько выстрелов - то ли пистолетных, то ли одиночных автоматных, - и все
стихло.
Скорчившись и боясь поднять голову, я застыла в спасительном брюхе машины:
я не могла знать, что произошло. Но что бы
ни произошло - все уже кончилось.
Теперь все кончилось.
Мертвая тишина.
Время бросило, покинуло меня, оно ушло, как уходили все мои друзья...
Наконец дверца машины с моей стороны тихонько
приоткрылась.
И кто-то присел передо мной на колени.
- Ты жива? С тобой все в порядке?
Боже мой, это был Дан - без плаща, в перепачканном землей пиджаке, с
измазанным грязью лицом, но живой...
- Что он с тобой сделал?
Я рухнула ему на руки, прижала к себе его пахнущую землей голову и
разрыдалась.
- Ну, успокойся, успокойся, родная моя, все позади, все позади, ты
слышишь?..
Но я не хотела ничего слышать, я все крепче и крепче прижималась к нему,
так страшно отнятому и так счастливо
обретенному; а потом отстранилась, чтобы смотреть и смотреть на его милое,
внезапно осунувшееся и такое родное лицо. Я
убрала примерзший кусочек грязи с его скулы, а потом начала покрывать
безостановочными поцелуями и эту скулу, и
взъерошенные брови, и холодные щеки. А он все шептал и шептал сбивчиво:
"Ну, успокойся, успокойся, родная моя..."
Я прижалась к рукаву его пиджака и вдруг почувствовала солоноватый привкус
крови:
- Боже мой, Дан, ты ранен?
- Пустяки, думаю, он задел меня в последний момент... Думаю, ничего
страшного. Реакция отменная, нужно сказать. Но я,
пожалуй, преподнес ему неприятный сюрприз.
- А те, кто увел тебя?..
Дан крепко сжал мои плечи и попытался улыбнуться:
- Дурацкое положение... Но, когда копаешь себе могилу, у тебя остается не
очень-то большой выбор.
Я вспомнила лопату, судорожно вздохнула и еще крепче прижалась к Дану.
- Но их же было трое...
- Видишь ли... - Дан попытался улыбнуться, - я не ввел их в курс дела... Не
успел. Я ведь служил в развед-роте, в Афгане. И
даже успел выучить пушту. Но этим никто не интересовался, прежде чем тыкать мне
оружие под ребра...
- Ты не говорил мне.
- Но ведь и ты ничего не сказала. А я должен быть готов к тому, что моя
девушка криминальная штучка. Ты ведь моя
девушка?
- Прости, прости меня... Прости меня за все, это я втравила тебя во все
это. Уезжай, я останусь здесь, нужно вызвать когонибудь,
я устала, устала... Должен же быть конец всему этому кошмару...
- Ну вот что, - он крепко сжал ладонями мое мокрое лицо, - запомни, и чтобы
мы больше никогда к этому не возвращались:
я никогда тебя не оставлю. Я ведь уже говорил тебе, что в нашем роду мужчины
всегда следуют за любимыми женщинами,
даже если это грозит им бедой? Ведь, говор ил?
- Да, да...
- А сейчас нам нужно убираться отсюда, и как можно скорее.
- Куда?
- В Москву. Нам незачем светиться в поселке. Там, правда, почти никого нет,
только сторож... Он охраняет дачи. Но когда их
найдут... Они обязательно вытащат тех, кто в эти дни был в поселке... Сейчас я
отгоню их машину, а ты никуда больше не
выходи. И с этой минуты будешь передвигаться только под моей охраной. Я похож на
верного паладина? - Он все-таки
заставил меня улыбнуться, несмотря на весь трагизм ситуации.
- Копия.
- Вот и отлично. Я не хочу тебя потерять, слышишь?..
Он оставил меня, обогнул джип и склонился над телом Шинкарева - я видела
это сквозь лобовое стекло: вся грудь
Александра Анатольевича взмокла от крови.
Я попыталась выйти из машины.
- Не нужно, - крикнул Дан, на секунду оторвавшись от своего мертвого врага.
- Я сам все сделаю...
- У него бумаги, их нельзя оставлять... Дан обшарил тело Александра
Анатольевича, поднял голову и развел руками:
- У него ничего нет, только бумажник... Посмотри возле машины.
Пока Дан усаживал мертвого Шиикарева в неповоротливый джип, я обшарила
каждый сантиметр грязного железобетонного
покрытия. И наконец нашла то, что искала, - смятые, изуродованные, затоптанные в
жижу кассета, письмо, сумочка и
разлохматившийся томик Юнны Мориц. Фотография лежала между страниц, там
начиналось мое любимое стихотворение "За
невлюбленными людьми любовь идет, как привиденье...". А на старой фотографии
Шинкарев все еще был жив и был жив
убитый мною Сирии...
Дан, стараясь не задеть нашу машину, аккуратно развернул джип и направил
его в сторону леса.
Я не могла, не могла оставаться одна - и пошла сквозь чащу по следам
протекторов.
Через несколько минут деревья расступились, и я увидела небольшую,
незаметную со стороны дороги поляну. На ней
лежали залитые кровью тела тех, троих. Но не это поразило меня - я не отрываясь
смотрела на зловещий черный квадрат земли
- эта могила была приготовлена для Дана.
Ноги больше не держали меня - пришлось привалиться к стволу дерева. Дан
загнал джип на поляну и несколько минут
возился в машине - видимо, вытирал отпечатки, совсем уже отстраненно подумала я
и испугалась этой своей отстраненности.
Повалил тяжелый липкий снег. Дан выскочил из машины и направился ко мне.
- Дан, - слабо позвала я. - Дан, я не могу подняться...
- Ну зачем ты вышла? Не нужно тебе смотреть.
- Я не могу... Не могу больше оставаться одна... Он подхватил меня на руки
и понес к машине. Я обняла его за шею и
закрыла глаза.
...Дан гнал машину к Москве.
Прошло не так много времени с тех пор, как мы оставили трупы шинкаревской
команды на опушке леса, но, это казалось
таким далеким, занесенным снегом, как будто произошло с нами в каких-то других
жизнях.
Все вокруг изменилось. Это был враждебный мир, в котором нас наверняка
будут искать, хотя Дан и пытался успокоить
меня, говоря, что в такой глуши снег заметет следы профессиональнее самого
опытного преступника. Если повезет - их могут
найти только через несколько дней. Но даже это сейчас было неважным... Пролитая
песья кровь связала нас крепче самых
страстных ночей любви, которых еще не было. Это был почти смертельный союз, и я
знала теперь, что пойду за этим человеком
куда угодно.
Здесь, в машине, я рассказала ему все - все, с самого начала. То, что давно
считалось забытым, навеки похороненным в
недрах израненной памяти, вдруг вспыхнуло так ярко, как будто произошло только
вчера... Порнозаказ, который я бездумно
согласилась выполнить, сломанные уши Александра Анатольевича в центре зала на
"Новокузнецкой", приезд в Москву и
смерть Нимотси, приезд в Москву и смерть Веньки, никогда не виденная мною смерть
ее сестры... Нелепая смерть Фарика и
Алены, утонувший в болотах джип - "почти такой же, как у тебя, и я даже умею его
водить...". Случайная встреча с Власом в
питерском кафе, одна на миллион, почти роковая. Фотография Грека на обшарпанных
обоях, смерть Сирина и последовавшая
за ним смерть Власа. И снова Москва... Чужим безжизненным голосом я рассказала
Дану о том, как спаслась в тот день, когда
убили Веньку и Нимотси, как уехала к Леве и как его друг сделал мне пластическую
операцию. И та, которую посчитали
умершей, снова ожила.
И решила мстить. Тогда она еще не знала, что все те, кто так или иначе
соприкасаются с ней, должны погибнуть. А даже если
бы знала - что бы это изменило?
И снег на лице мертвого Володьки Туманова - это тоже я... Попытка
неудачного шантажа - это тоже я.
Дан съехал на обочину, бросил руль и несколько минут потрясенно молчал. А
потом прижал меня к себе.
- Я поверить не могу, что все это случилось с тобой!
- Да. Все это случилось со мной.
- Но как ты могла разнести череп профессиональному убийце?
- Так не бывает?
- Теоретически можно предположить. Один шанс на сто тысяч.
- Я И есть этот один шанс...
- И все это время ты была одна и никому даже не пыталась рассказать об
этом?
- Кому? - горько спросила я. - Ведь я умерла.
- Я поверить не могу... Ты же могла уехать! Почему ты вернулась?
- Чтобы встретить тебя. - В эту минуту я действительно поверила в то, что
вернулась именно за этим.
Глаза Дана вдруг наполнились такой тоской и болью, что на секунду мне стало
страшно.
- И еще по одной причине. Я должна найти его.
- Кого?
- Того, кто убил Нимотси, кто убил Веньку, Юленьку и тех, кого я не знаю...
Того, кто по-настоящему убил... Больше всего
мне хотелось бы остаться с тобой. Бытье тобой, пока ты меня не прогонишь...
- Я не прогоню.
Я отчаянно затрясла головой.
- Но я должна пройти этот путь до конца. Иначе все жертвы напрасны, иначе
мне никогда не оправдаться на Страшном суде.
Но не поэтому, не поэтому... Я не то говорю. Я просто должна, и все. Теперь ты
знаешь все, это не очень веселая история... Мне
все равно, ведь это не ты их убивал там, в лесу, это я их убивала... И я скажу
об этом где угодно, потому что это правда.
- Я просто защищался и защищал тебя.
- Да, да... Все так. - Впервые за время нашего знакомства я почувствовала
себя старше и умнее Дана. - Ты - самое лучшее,
что было у меня за всю жизнь, это правда. Но если ты сейчас уйдешь - ты все
равно останешься самым лучшим.
- Я не уйду. Ведь мы теперь вместе.
- Вместе...
- И я помогу тебе найти того, кого ты ищешь. Одна голова хорошо, а две
лучше, как любили шутить сиамские близнецы...
Прости... Ты говорила о кассете и дневниках... Больше ничего нет?
- Нет. Никаких зацепок. У меня, по крайней мере. Нимотси помог уехать
какой-то грек - кажется, Нимотси был
единственным из всей съемочной группы, который остался в живых... Тогда остался,
- поправила себя я.
- Там что-то есть, в этой кассете? Что-то такое, ради чего стоило убивать?
- Я не знаю... Я ничего не заметила. Я ведь видела ее только раз, заставила
себя вставить ее в магнитофон. На это вообще
невозможно смотреть.
- Но, может быть, есть что-то, что ты пропустила? Какая-нибудь
незначительная деталь в углу кадра, на заднем плане? Чтото
такое, чему ты не придала значения?
- Не знаю. Я правда не могу...
- Хорошо. Успокойся. Я забрал все, что у них было, стянул даже портмоне у
этого Александра Анатольевича. Но боюсь, что
это ничего не даст. Скорее всего у него какой-нибудь легальный бизнес. А если
то, о чем ты говоришь, - все эти порноубийства,
- если это вскрылось, они наверняка уничтожили все концы. И, возможно, еще до
того как этот твой приятель вернулся в
Москву. У таких парней нюх собачий... Думаю, ты и сама была им интересна
постольку, поскольку являлась обладательницей
кассеты... Возможно, они искали ее, возможно, даже не знали о ее существовании,
пока ты не появилась с этим наглым
письмом. Могу себе представить - они считают мертвыми всех участников драмы, а
тут, оказывается, существует еще кто-то,
прекрасно осведомленный... Как тебе вообще пришло это в голову?
- Я знала только о Володьке... Ведь это он подставил Нимотси. Нимотси
позвонил ему, и на следующий день его убили. И в
Володькином клубе встретила Александра Анатольевича...
- Точно! Вот откуда мне известно его лицо. Я несколько раз был в "Апартадо"
и, кажется, встречался с ним...
- Я даже пыталась строить ему глазки - ты же знаешь, к чему может
прибегнуть женщина...
- Неужели ты хотела соблазнить его?
- Если бы он повелся, я бы сделала это не задумываясь, - честно призналась
я.
- Прошу тебя, не надо...
- Но тогда я не знала тебя.
- Пожалуй, это извиняет тебя. Но не его! Нужно быть полным идиотом, чтобы
пройти мимо такой девушки.
- Должно быть, я была не в его вкусе... Но все равно - Александр
Анатольевич был единственной реальной ниточкой, а
Володька был мне нужен как проводник.
- Интересно, как же ты собиралась все осуществить?
- Ну-у... Я бы договорилась о встрече по телефону. Съездила бы на нее,
возможно, увидела бы главного. Это было
непременным условием - приезд главного. Я бы засекла его и... Что-нибудь
придумала... Тебя, например.
- Боже мой, я ведь мог потерять тебя, даже не встретив... Ты такая
бесстрашная, потому что наивная? Или наоборот?
- Знаешь, а ведь я была очень некрасивая. Очень некрасивая, пока мне не
сделали новое лицо. Я должна тебе это сказать...
Теперь ты знаешь обо мне все.
- А что было самым некрасивым? Нос или глаза? - подумав секунду, спросил
Дан, - Глаза.
Он осторожно поцеловал меня в глаза.
- Нет, пожалуй, и нос тоже.
И он нежно коснулся моей переносицы.
- А если быть совсем честной - самыми некрасивыми были губы...
Он нашел мои губы... Это был долгий поцелуй; такой долгий, что в самой
глубине моего черепа, у шейных позвонков, гулко
забилась безумная и сладкая мысль - а вдруг я состарюсь и умру, прежде чем Дан
оторвется от меня?.. Но она тут же потеряла
значение, как потеряло значение все остальное.
- Черт знает что, я хочу тебя... Я ужасно тебя хочу... - прошептал мне Дан.
- Почему же - "черт знает что"?..
...Дан жил в центре Москвы, недалеко от Тишинского рынка, Тишинки. Старой
Тишинки уже не было, но когда-то давно,
еще во ВГИКе, Нимотси купил там себе сумасшедшие, совершенно новые галифе с
кожаным задом; Иван - летный шлем,
подаренный впоследствии китайцу Фану; а я - только из чувства солидарности -
маленькую фарфоровую статуэтку танцующей
узбечки, которую мы благополучно разбили на обратном пути.
...Это был тихий, абсолютно московский двор, в нем не было ничего от
панельного оскала окраин.
Дан припарковал машину, и несколько минут мы сидели молча. Я понимала, что
между этим его приездом домой и всеми
другими приездами лежит непреодолимая пропасть, на дно которой сброшены трупы
убитых им людей. Но Дан, кажется,
совсем не вспоминал об этом.
- Пойдем, - сказал наконец он, - пойдем, я познакомлю тебя со своим
домом... Уже пора.
Он вытащил из машины все, что было связано со мной и с моей историей. И мы
поднялись на третий этаж.
...Квартира Дана оказалась почти такой, какой я представляла ее себе, хотя
я никогда не задумывалась над этим. "Он привел
тебя в свой дом, он привел тебя в свой дом..." Справившись с первым чувством
слабости от этого, я принялась с любопытством
изучать убежище Дана: немного небрежный порядок человека, который долгие годы
живет один; много дорогих вещей,
купленных в порыве симпатии, мгновенно вспыхнувшей страсти, и почти тотчас же
забытых. Только одно осталось
неизменным - дух Испании, о котором что-то говорил мне Серьга, сочетание
приглушенного красного и глубокого желтого,
кровь и песок - это был не надменный взгляд матадора, а взгляд раненного пикой
быка, мир которого уже потерял ясность.
Ничего похожего я не видела никогда - простая, грубо сколоченная мебель в
обеих комнатах - только очень богатый человек
может позволить себе такую простоту; огромный стол без всяких письменных ящиков
- должно быть, его часто скоблили
ножом в каком-нибудь андалузском доме; широкая низкая кровать, стена, набитая
книгами, альбомы и журналы, валяющиеся
прямо на полу. Пол был деревянный - почти такой же, как в маленьком доме у моря.
Доски янтарно блестели и притягивали к
себе. Не хватало только католического распятия на стене, чтобы сходство с другой
жизнью было полным, - его с успехом
заменили два компьютера, стоявших на столе.
А на стене, возле кровати, я увидела свой собственный портрет... Было еще
несколько картин - не картин даже, небрежных
набросков, взнузданных изящно выполненными паспарту: все они изображали корриду.
Это явно была рука профессионала
("афисьонадо", как сказал мне Дан, человек, разбирающийся в искусстве корриды),
которому скорее интересна динамика боя, а
не четкие контуры его участников...
- Ты дома, - Дан легонько подтолкнул меня вперед, - ты ни о чем можешь не
беспокоиться. Есть даже горячая вода и
полотенца, а мне нужно сделать пару звонков. Я ведь сорвал сегодня несколько
встреч...
- Прости меня.
- Нет, это ты прости меня, - серьезно сказал Дан. - Прости, что я не
появился раньше.
Он сам набрал мне ванну, и я с удовольствием влезла туда, больше всего
мечтая о том, чтобы он пришел ко мне.
Но он не пришел.
Я слышала сквозь неплотно прикрытую дверь, как он спокойно о чем-то
разговаривает по телефону, как ходит по квартире,
стараясь не потревожить меня, как позвякивает посудой на кухне.
И хотя теплая вода успокаивала, убаюкивала меня, наполняя все тело
свинцовой усталостью, - оставаться одной, зная, что он
здесь, рядом, было невыносимо. Я наспех вымылась, укуталась в халат, хранивший
запах его тела, и выскочила из ванной.
Дан был на кухне. Он по-прежнему говорил по телефону, прижимая трубку к
подбородку и расхаживая вдоль окна с
огромной миской, в которой сбивал яйца, - никаких миксеров, никаких кухонных
комбайнов, старенький венчик, только и
всего.
Увидев меня, он прикрыл трубку ладонью и радостно сказал:
- Я делаю омлет. Будешь?
- Буду...
Я села на стул, подперла подбородок ладонью и стала смотреть на своего
домашнего героя, который разгуливал по кухне
босиком и в расстегнутой рубахе. Иногда он поворачивался ко мне, рубаха
разлеталась, и я видела его грудь с маленькими
коричневыми сосками и часть плоского живота - тогда я почти теряла сознание и
сердце начинало бешено колотиться в горле.
- У тебя смуглая кожа, - сказала я.
- Я же мадьяр, - улыбнулся Дан, - с примесью южных городов - Я не забыла:
мадьяр, во-первых, и старомодный человек, вовторых...
- А в-третьих - я очень хорошо готовлю омлет с ветчиной и сладким перцем. Я
звонил Пингвинычу.
С Сергеем все в порядке, ему сделали операцию. Пока он в реанимационном
отделении, но непосредственной угрозы для
жизни нет... Ты рада?
Я вспыхнула - конечно, я была рада, и в это же время испытала глубочайшее
чувство стыда: за всеми этими передрягами, за
дикой бойней в лесу я как-то совсем забыла о несчастном Серьге. А ведь он
пострадал только из-за того, что я переночевала у
него несколько раз...
А вот Дан - Дан не забыл. Я поднялась и поцеловала его в щеку.
- Спасибо, Дан.
- Мне-то за что? Пингвинычу спасибо. Я же говорил, что все будет в порядке.
- Последних слов я уже не слышала: мы
начали целоваться.
Стоя посреди кухни, я касалась голой грудью груди Дана, а он покрывал
поцелуями мое лицо, подбородок, шею - несколько
раз мне казалось, что я теряю сознание, я и правда теряла его, но всегда
находила губы Дана... Мне хотелось остаться с ним,
остаться в нем, почувствовать его тело, похожее на песок, который тонкой
струйкой обволакивал меня...
Он уже давно сбросил с меня халат, его рубашка тоже валялась на полу, но,
когда его руки сомкнулись на моих бедрах, он с
отчаянием разжал их.
- Нет, - задыхаясь, сказал он, и я близко увидела его измотанное
сдерживаемой страстью лицо, - я хочу, чтобы это было
долго... Долго-долго... А сейчас мне нужно уехать.
- Уехать?
- Да, я договорился. Пришла в голову одна мысль, это касается кассеты. Мы
перегоним ее на компьютерную дискету, есть
такие технологии, цифровые, довольно сложные. Я попытаюсь сделать программу...
Боже мой, невозможно от тебя
оторваться...
- Омлет, Дан!..
Омлет сгорел окончательно, наполнив кухню острым чадящим дымом.
Через полчаса Дан уехал, а до этого старался не прикасаться ко мне: "Черт
возьми, Ева, если я подойду к тебе, то уже
никогда из тебя не выберусь. Буду блуждать по тебе, питаться мхом и мерзлой
брусникой..."
Я осталась ждать его, среди стремительных линий корриды, среди кастаньет,
валяющихся под кроватью, и маленьких,
разрисованных вручную бутылок из-под давно выпитого испанского вина. Несколько
раз я брала в руки какие-то книжки,
названий которых даже не могла прочесть; журналы, языка которых не понимала. Под
грубым глиняным кувшином на полке я
нашла несколько фотографий Дана. Это была не Испания - но тоже что-то
экзотическое. Улыбающийся Дан и несколько
совершенно одинаковых людей, похожих на китайцев, вот только черты их лиц были
тоньше, а линии маленьких голов -
изысканнее. На обратной стороне фотографий я прочла одну и ту же надпись:
"Таиланд, г. Суратани". Значит, не только
коррида нравится Дану... И он такой же, как и в жизни: тот же изгиб губ, тот же
нежный подбородок... Но мне не нужно было
вспоминать, мне нужно было просто затаиться и ждать... И никогда ожидание не
было таким упоительным. И все-таки я
предала его, заснув самым бессовестным образом. "Ты можешь пока поспать, Ева". -
"Да-да... Нет, я буду ждать тебя. С какой
стороны кровати ты спишь?" - "С той, с которой любишь спать ты..." - "Нет,
правда?" - "Ну не знаю... С левой. Да, с левой..."
И я заснула с левой стороны кровати.
А проснулась оттого, что почувствовала движение в уже опустившихся сумерках
комнаты - должно быть, я проспала целый
день. Я уже знала, что Дан вернулся. Я видела, как быстро он раздевается на фоне
матового окна, в которое уже заглядывала
ночь, - точеный гибкий силуэт. На столе, между двумя компьютерами, стоял букет
роз, и комната постепенно наполнялась их
тонким ароматом. Целую вечность Дан шел к постели, в которой еще нежились мои
сны. И между этими отрывочными, почти
невесомыми снами затерялась я - почти оглушенная ожиданием.
Дан скользнул в постель и тотчас же обнял меня. Его губы сразу же нашли то,
что искали, - мои губы, еще горчившие от
недавнего сна. Дан покрыл поцелуями все мое лицо, его прикосновения были
прохладными, они принесли с собой морозное
дыхание близкой ночи сумасшедшей проклятой Москвы, залитой холодным светом. Его
губы принесли запах совсем другой
ночи - той самой, у которой он украл меня и увез к морю...
- Их снова тридцать три? - слабым счастливым голосом спросила я, и силуэт
розового букета на столе стал неясным,
размытым.
- Да, да, - прошептал Дан, - только не мешай мне сейчас, я готов
отправиться в путь и заблудиться в тебе.
Я закрыла глаза, предоставив Дану все самые затерянные уголки моего тела.
Его губы осторожно исследовали их, и каждое
прикосновение вызывало ослепительную вспышку света и было почти невыносимым. Я
чувствовала, как из прохладных губы
становятся жаркими, почти обжигающими, оставляя после себя рубцы незаживающей,
неутоленной страсти. Дыхание Дана
становилось тяжелым, оно заполняло каждую клеточку моего тела и теперь билось и
ревело там, как огонь... Наконец его губы
сомкнулись над моими сосками, сразу же ставшими твердыми, как маленькая галька
на побережье его моря, и тогда я не
выдержала, я поняла - еще секунда, и я просто умру от этой долго сдерживаемой
страсти.
- Возьми меня... Возьми меня, пожалуйста... - прерывающимся голосом шептала
я. Но губы Дана не послушались, они
вероломно скользнули вниз, они решили измучить, измотать меня, довести до
исступления, ранить в самое сердце, как
оглушенного боем быка. Теперь прикосновения губ стали похожи на воткнутые в круп
бандерильи "подер-а-подер"; на удары
кинжалом, на пассы матадора на залитой кровью арене корриды - Дан даже называл
мне их в ту ночь на море, и я запомнила,
как запомнила все, что касалось его жизни: изящные, как будто вышитые бисером
слова, похожие на любовь и смерть
одновременно, - "вероника", "паса-де-печо", "чикуэлинас", "натураль"... Сейчас
он убьет меня - сейчас, сейчас...
- Я больше не могу, я умру, я не вынесу этого... Ну пожалуйста...
И тогда он накрыл меня собой, как накрывают детей старой курткой от летнего
теплого дождя, как накрывают платком лицо
Христа, чтобы вытереть с него пот; как накрывают листьями лопуха сладкие куски
дыни, чтобы их не били осы... Как
накрывают волной иссушенный берег... Он накрыл меня, и я почувствовала, что
вместе с ним в тело вошла потерянная мною
жизнь...
Это продолжалось бесконечно, он вел и вел меня за собой, подталкивая к
вершине растрескавшимися от страсти губами, - и
я ощущала каждый изгиб, каждое движение его узкого тела, я отвечала тем же.
Спутавшиеся волосы, спутавшиеся губы - я
знала, что уже никогда не найду в себе себя - только Дана.
И, когда мы, обессилев, преодолев сумасшедший пик страсти, наконец
спустились в долину, так и не смогли распутать ни
тел, ни губ, ни волос...
...Я проснулась от поцелуев, совсем других, нежно-утренних, но тоже
опасных: в самой глубине этих поцелуев дремала
страсть, ей ничего не стоило перегрызть цепь и вырваться на свободу.
- Как ты? - спросил Дан, и совсем рядом я увидела его расширенные темные
зрачки. Он сидел на краю кровати, низко
склонившись надо мной.
- Я люблю тебя и очень хочу есть... - жалобно сказала я и прижалась к нему
лицом.
- Ты не разочарована?
- Разочарована тем, что первым проснулся ты.
- Я вообще не спал. Я смотрел на тебя.
- И что?
- Мне очень хотелось сказать тебе, что я люблю тебя, но я побоялся
разбудить. Пришлось перенести признание на утро.
- Признавайся.
- Я люблю тебя.
- А я хочу есть...
- А я люблю тебя.
Я не могла оторвать взгляда от его сросшихся бровей, от взъерошенных волос,
от губ, которые признавались мне в любви...
- Я передумала. Я не хочу есть. Я хочу тебя.
Я откинула одеяло, и мое тело застыло в ожидании. И он лег со мною рядом, и
обнял меня, и все началось - и повторялось
снова и снова...
...И снова я сбежала от Дана в сон, только чтобы не потерять голову, потому
что сердце было потеряно навсегда...
И когда я проснулась, Дана опять не было рядом со мной. Опять были сумерки,
но теперь он сидел за монитором
компьютера. Его сосредоточенный затылок притягивал меня как магнит. Я тихонько
встала, подошла к нему и обняла за плечи.
- Ты проснулась? - спросил он, сосредоточенно вглядываясь в монитор, по
которому бежали какие-то строки: все это было
для меня китайской грамотой.
- Нет, все еще лежу в постели и похрапываю в твоих объятиях. Поужинаем?
- Я уже сожрал половину холодильника. И сейчас снова должен уехать. Я ведь
просмотрел эту кассету, несколько раз,
заставил себя это сделать. Посиди со мной...
Дан взял меня на руки и стал тихонько качать.
- Это ужасно. Я даже представить себе не мог, - по его лицу пробежала тень,
- представить не мог... Но, кажется, там есть
одна зацепка, один маленький план, ради которого стоит убить не одного человека.
Я думаю, мне удастся его увеличить и
списать на дискету.
- Кажется, я знаю, о чем ты говоришь, - просто сказала я.
- О чем?
Мне показалось, что тело его напряглось, - так напрягается тело охотника,
когда он чувствует, что чужой плешивый ястреб
собирается уволочь из-под носа добычу, которую он выслеживал несколько дней. И
никаких лавров ему уж точно не
достанется...
- Там есть один кадр, когда камера уходит из комнаты, уже после смерти
Юленьки. Силуэт автомобиля, две фигурки рядом с
ним, но ничего рассмотреть невозможно. Дохлый номер.
Дан внимательно посмотрел на меня:
- Знаешь, я восхищаюсь тобой. Я действительно тобой восхищаюсь. Только в
одном ты не права - такие вещи вполне
реально увеличить при нынешнем уровне техники.
- Микеланджело Антониони, фильм "Блоу ап", "Фотоувеличение", - меланхолично
сказала я. - Там один не в меру
любопытный фотограф, типа меня, тоже пояснял нечто необычное... Если случайно
обнаруженный труп может быть
необычным. Вот только при сильном увеличении понять ничего конкретного
невозможно. Черты расплываются и теряют
резкость.
- Твой фотожурналист не занимался компьютерами. Сегодняшние технологии
позволяют произвести увеличение почти без
потерь, нужно только перегнать изображение на дискету. Этим я и собираюсь
заняться сегодня ночью.
- А дома нельзя? - В моем голосе прозвучали нотки ревнивой домохозяйки, я
не хотела расставаться с Даном ни на миг.
- Для этого нужно специальное оборудование... Как думаешь, существуют еще
кассеты, дублирующие эту?
- Если бы они существовали, Александра Анатольевича смели бы совсем другие
люди, и поставили бы к стенке они, а вовсе
не Дан Сикора, - рассудительно сказала я.
- Слушай, ты меня просто потрясаешь! - Дан поцеловал меня. - Тебе нужно
работать в ФСБ, а не быть возлюбленной
жалкого компьютерщика.
- Это ты-то жалкий?!
- Я-то, я-то, - Дан улыбнулся, почти так же, как на таиландской фотографии.
- Тебе понравился Таиланд? - вдруг спросила я.
- Таиланд? - Дан непонимающе смотрел на меня.
- Ну да, Таиланд, я видела фотографии, они на полке, под кувшином... А где
еще ты был?
- Ну... Кое-где все-таки был.
- А вот я никогда не была за границей. Дан торжественно поднял руку:
- Обещаю показать тебе мир! Только покончим с этим грязным делом... А
вообще Таиланд - забавная страна. Там даже у
старух нищенок на паперти сотовые телефоны. И в то же время даже в
пятизвездочных отелях нет сливных бачков, только
тумбочки с водой, можешь себе представить?
- А Испания - забавная страна?
- Похожа на тебя - такая же страстная.
- А самая красивая?
- Самая красивая страна - это ты.....И он снова уехал, и я снова осталась
одна. Но теперь, когда голова обрела относительную
ясность, я вдруг подумала о том, что Дан уехал делать мою работу. И нести то,
что было моим, и только моим крестом.
И тогда я решилась на то, на что не решилась бы никогда, если бы была чуть
менее счастлива, чуть менее неодинока: я взяла
дневник Нимотси и раскрыла на тех, последних, объятых ужасом страницах, в
которых он уже знал всю правду, но ничего не
мог изменить. И снова неровные, больные строчки запрыгали у меня в глазах -
строчки, которые невозможно было разобрать.
Но сделать это было необходимо. Может быть, в них есть один из возможных
ключей, может быть, эти отрывистые, ничего
не значащие буквы-символы все-таки выстроятся в единую стройную картину.
Я включила настольную лампу и села за дневники Нимотси с твердым намерением
не подниматься из-за стола, пока не
прочту все. Но они по-прежнему были тайной за семью печатями. Искаженное
чувством вины и наркотиками сознание
Нимотси передало эту искажснность рукам. Тогда я решила действовать по-другому:
нужно выписать весь рукописный
алфавит Нимотси еще со времен первых записей, относящихся к Греции. А потом
просто отследить деформацию, мутацию
букв - какими бы страшными они ни были - манера письма, его стиль, наклон,
характерные приемы не могут измениться
мгновенно. Я даже не пыталась вчитываться в написанное Нимотси. Найдя понятные,
знакомые буквы, я тут же искала их
искалеченных братьев-близнецов на следующих, поздних станицах.
Спустя несколько часов каторжной, до рези в глазах, работы я уже обладала
страшным алфавитом последней записи
Нимотси. И только тогда приступила к чтению последних страниц дневника.
Впрочем, узнала я немногое. А главным было только одно - в первый день
съемки, к которому относилась запись, на виллу
приехали двое - Александр Анатольевич и еще один, которого Шинкарев упорно
именовал Боссом. И все, больше никаких
имен. Да и имя самого Александра Анатольевича было написано невнятно, оно
растеряло половину букв, и за ним тянулся
слабый карандашный след, который показался мне кровавым... Нимотси писал
сбивчиво, в его затуманенном героином мозгу
оба - и Шинкарев, и этот неизвестный Босс - представали чудовищами, достойными
снисходительного уважения. И здесь
Нимотси остался верен себе - его ужас, изложенный на бумаге, а потому частично
прожитый, был даже добродушным,
отстраненным, как жизнеутверждающий финал черной комедии. Он просто отказывался
верить в происходящее - или не
поверил ему до конца.
Вот и все. И больше ничего.
Разбитая, раздавленная, я сидела за столом до тех пор, пока угрюмое
московское утро без спросу не влезло в окно и не
сделало бесполезным свет лампы.
...А теплые руки Дана не обняли меня за плечи.
- Как ты вошел? Я даже не слышала... - мертвым голосом сказала я.
- Просто открыл дверь ключом. А ты что делаешь?
- Я разбирала дневник Нимотси. Последнюю запись, которая относится ко дню
съемки на кассете. Там был Шинкарев и еще
один.
- Кто? - спросил Дан, грея в своих руках мои окоченевшие от ночного
напряжения пальцы.
- Я не знаю... Шинкарев называл его Боссом. Они оба были в утро съемок.
Приехали вдвоем из Афин, и даже кто-то из них
поболтал с Нимотси, скорее всего - Шинкарев... Босс уехал со съемок один, а
Александр Анатольевич остался. Проводил своего
патрона и остался досматривать кино... Я не знаю, кто этот человек. Нимотси
толком и не написал о нем... Нет, вру, написал,
там было что-то похожее на леденящее душу восхищение. Кажется, Шинкарев
представил Босса автором всей этой затеи и
сказал, что в наше сумасшедшее время за этим бизнесом будущее. Особенно если
учесть проблемы перенаселенности... Я
больше не могу об этом...
- А ведь я тоже кое-что принес, - сказал Дан. - Кое-что любопытное.
Он вытащил дискету из кармана плаща, поболтал ею в воздухе, вставил в
дисковод.
То, что я увидела на экране монитора, заставило меня забыть обо всем: это
был стоп-кадр из кассеты - я хорошо помнила
его, хотя видела только один раз: спортивный автомобиль, две фигурки - одна
садится в машину, другая стоит рядом,
почтительно придерживая дверцу.
Целая череда кадров, все время увеличивающих изображение, приблизила меня к
двоим, стоявшим у машины.
Одним из них точно был Александр Анатольевич - это он придерживал дверцу.
Второй, садившийся в машину, был мне
неизвестен. Дан отсек все остальное, сосредоточившись на изображении мужчины в
автомобиле - совершенно славянский тип,
только в узких губах застыло что-то скандинавское.
Через несколько секунд я уже могла рассмотреть это лицо во всех
подробностях.
- Это и есть Босс? - спросила я Дана, вспомнив дневник Нимотси.
- Не знаю... Пока еще не знаю, - задумчиво сказал Дан. - Но, судя по всему,
в такое рискованное предприятие мог пуститься
только человек, имеющий очень солидный легальный бизнес. Иначе это дело не
поднять. Сколько, говоришь, тебе платили за
сценарий?
- Последний они купили за четыре тысячи.
- Могу себе представить масштаб! Четыре тысячи за порно...
- Вот только актерам они не платили ничего, - жестко сказала я.
- Прости, прости меня... Я не должен был. - Дан обнял меня. - И все-таки...
Такими деньгами можно безбоязненно, не
вызывая ничьих подозрений, ворочать только в Москве. А если он московский
человек, то мы обязательно вычислим его. Я
уже поручил это ребятам из службы безопасности.
- У тебя даже есть служба безопасности?
- У фирмы. Это серьезные ребята, многие служили в ФСБ...
Многие служили... Я вспомнила Сирина, Александра Анатольевича и даже
канувшего в Лету Олега Марилова. Я толком так
ничего и не рассказала Дану об Олеге, это был один из немногих опущенных
впопыхах эпизодов. Я искренне хотела надеяться,
что Марилов тогда следил за мной лишь по поручению Грека, и мне даже нетрудно
было себя в этом убедить. Тем более что
рядом был Дан, а с ним я ничего не боялась.
...На неделю квартира Дана превратилась в оперативный штаб: сюда стекались
все сведения о человеке с дискеты. Он
действительно был московским бизнесменом, занимался нефтью и, кроме того, держал
сеть бензоколонок.
Его звали Дмитрий Тарасович Кудрявцев.
Несколько раз Кудрявцев летал в Грецию - как раз в то самое время, когда
там находилась съемочная группа Нимотси.
Парни из охраны Дана установили это по корешкам авиабилетов: у кого-то из них
были связи с Шереметьевом. Но самым
главным оказалось то, что ныне покойный Александр Анатольевич Шинкарев был
руководителем его службы безопасности...
Круг замкнулся.
И все это произошло без моего участия.
Целыми днями мы с Даном обрабатывали и сопоставляли полученную информацию,
нам нельзя было ошибиться; а по
ночам до изнеможения занимались любовью.
- А как твой концерн? Не развалится из-за отсутствия руководителя? - как-то
спросила я его.
- Я взял отпуск, - улыбнулся он, удобно устроившись у меня на плече. - Тем
более что я по-настоящему не отдыхал
последние пять лет... И вообще, я серьезно подумываю о том, чтобы отойти отдел.
- Отойти от дел?
- Видишь ли, - он на секунду стал серьезным, - все равно эта история с
убийством Шинкарева и его команды обязательно
всплывет. Фээсбэшники не любят вот так вот сдавать своих. И я вовсе не уверен,
что следствие не выйдет на меня... Поэтому я
хочу уехать из страны. Вместе с тобой. Хочу, чтобы ты забыла весь этот кошмар.
Чтобы были только ты и я... Чтобы ты
нарожала мне кучу детей. У меня есть небольшой дом под Аликанте. Это Испания,
Средиземноморье. Буду выращивать
виноград, как дед, делать вино...
- Хорошо. Только с одним условием.
- Каким?
- Обещай мне, что наши дети никогда не будут матадорами...
...Наконец вся информация была собрана и все нити сплетены в один тонкий,
едва уловимый узор.
Мы с Даном сидели в кровати, он накрыл меня своим телом, как плащом. Даже
спиной я чувствовала горячее
прикосновение его груди - груди, которую я столько раз целовала, в которой я
знала каждый сантиметр, а две маленькие
родинки под левым соском были для меня континентами, которые хотелось открывать
вновь и вновь.
Был вечер среды, еще утром Кудрявцев уехал к себе на дачу под Бронницы, там
он должен был пробыть до пятницы: об этом
сразу же сообщили Дану. Кудрявцев был вообще странным человеком: женщинам
предпочитал собак, субботам - вечер среды;
он был похож на волка-одиночку, который только по недоразумению поселился среди
людей. Он уезжал туда без охраны, судя
по всему, он вообще презирал охрану, он не боялся ничего. Такому человеку вполне
могла прийти в голову мысль перерезать
женщинам горло и хлестать нежные спины плетками со свинцовым наконечником.
- Я могу сказать ребятам, и они уберут его, - дыша мне в затылок, шепнул
Дан.
- Нет, - твердо сказала я и повернулась к нему. - Нет. Это должна сделать я
сама. Я слишком долго ждала этого.
- Я понимаю. - Он еще крепче обнял меня. - Я понимаю... Я поеду с тобой.
- Я должна это сделать. И не только потому, чтобы отомстить... Я была
совсем другой, когда он появился и разрушил мою
жизнь. Я была другой, и ты никогда не полюбил бы меня той, прежней. Но теперь я
стала тем, кем стала, и именно я
сегодняшняя хочу взглянуть ему в глаза, перед тем, как спустить курок. Жаль
только, что никто никогда не узнает, за что его
убили. И никто не узнает, что это сделала именно я...
Дан долго и напряженно молчал. Я видела, как какая-то мысль промелькнула в
его темных зрачках. И он заговорил,
осторожно подбирая слова:
- Почему?.. Мы ведь можем... Послушай, мне пришло в голову только что - мы
ведь можем оставить записку. Записку, когда
все будет кончено. Это как приговор - все имена, все те, кто погиб. В этой
записке будет твое прежнее имя - имя единственного
исполнителя, единственного палача, ведь Мышь тоже не должна уйти просто так. Она
сделает то, что должна сделать. И тогда
окончательно станет тобой и ты примиришься со своим прошлым. Или оставишь,
забудешь его навсегда. А мы с тобой улетим
в Испанию... Послезавтра, я уже заказал билеты. Никто никогда не будет искать
Еву Апостоли. А Мышь должна отомстить,
ведь именно этот человек когда-то убил ее!..
- Может быть... Может быть, ты и прав... - задумчиво сказала я.
...В двенадцать ночи мы уже сидели в машине в нескольких стах метрах от
дачи Кудрявцева. Ближе подъехать было
невозможно - его дача по периметру была снабжена видеокамерами. В кармане у меня
лежал "браунинг" - идеальное оружие
для женщины, мстящей за свою поруганную честь. В другом кармане - записка,
которую я написала еще в квартире Дана. Она
далась мне нелегко, но написать ее стоило, Дан был прав. В ней я первый раз за
последнее время обращалась от имени Мыши, я
открыто называлась тем именем, которое мне больше не принадлежало. Я подробно
написала, почему сделала это, почему
убила. И самым странным, почти нереальным, было то, что я говорила в прошедшем
времени о человеке, который был еще жив
и сейчас ходил по своей огромной безлюдной даче, почесывая живот, и трепал за
уши собак - их у него было две, так же как у
Грека, только порода поприземистее, не такая изысканная - ротвейлеры...
А теперь я сидела в машине рядом с Даном и он держал меня за руку. Я знала,
что послезавтра мы будем в Испании,
которую я уже любила, а сегодня он обязательно купит мне тридцать три розы.
Когда все кончится.
- Пора, - сказала я, и он крепко сжал мои вспотевшие от решительности
ладони.
- Я подстрахую тебя, я буду рядом. - Нагнувшись, он поцеловал меня в губы
онемевшими от волнения губами.
- Да. - Я уже не слушала его, я уже была там, на даче, скрытой высоким
забором.
Всего несколько сот метров отделяли меня от финала. Подойдя к даче, я
несколько секунд раздумывала, а потом решительно
нажала на кнопку звонка.
Во дворе раздался дикий собачий лай.
- Что вам? - спустя некоторое время раздался голос в динамике.
- Я из Москвы приехала... - Я вспомнила, какой бездарной актрисой была
Юленька в преддипломной "Лысой певице", и
понадеялась, что сыграю более убедительно. Я ощущала удивительное, почти ледяное
спокойствие, как будто вернулась домой
в конце пути. Это и был конец пути. Сейчас будет убит главный опереточный
злодей, и кровавый гиньоль закончится навсегда.
- Слушаю вас.
- Я от Богдана. Он в милиции... Его повязали с марками, избивают, не дают
даже позвонить. Он попросил меня позвонить
вам... Меня выпустили, а его держат...
Это был беспроигрышный вариант. Богдан - заблудший сын Кудрявцева - был его
единственным слабым местом. Богдан
приторговывал ЛСД, постоянно влипал в неприятные ситуации, а отец так же
постоянно вытаскивал его из тюрьмы.
- Я пыталась дозвониться, но у вас телефон не пробивает... - И это было в
десятку: два часа назад ребята Дана отрезали
Кудрявцеву телефонный кабель.
- Я знаю, - угрюмо сказал Кудрявцев, - сейчас открою. Входите...
Замок автоматически лязгнул, и я открыла калитку, прошла по выложенной
плитами дорожке к дому. Кудрявцев уже стоял
на крыльце, скрестив руки на груди.
- Ну, - спросил он, издалека разглядывая меня, - что случилось?
- Я же говорю, его с марками запалили, на Выхине. - Богдан окучивал именно
Выхино, и эта информация была еще одним
плюсом мальчиков Дана. - Он мне сказал, что с вас за беспокойство можно двести
баксов получить...
Кудрявцев презрительно оглядел меня с головы до ног, да я и сама попыталась
взглянуть на себя его глазами: Данова старая
куртка, грязные джинсы, всклокоченные волосы - боевая подруга элэсдэшника
Богдана, ничего не скажешь...
- Идемте! Только подождите, я собак запру. Я уже знала, что, пока Кудрявцев
стоит на крыльце, Дан уже, возможно, проник
на территорию дачи: ведь для того, чтобы впустить меня, Кудрявцев загнал их в
дом.
...Это была совершенно обыкновенная дача, грубая и основательная, похожая
на хозяина. Но плевать было на обстановку -
через несколько минут все закончится. Только теперь я почувствовала легкий озноб
и еще одно, пьянящее своей неожиданной
силой и свежестью чувство - сейчас я пущу пулю в эту черную пустую душу.
В соседней, накрепко закрытой комнате бесновались собаки, на приземистом
столе стояли несколько карликовых деревьев -
кажется, искусство их выращивания называется "бонсайо... Кудрявцев стоял ко мне
спиной, он рылся в распухшей, видавшей
виды визитке. Когда он повернулся, то держал в руке две сотенные зеленые
бумажки.
А я держала в руке "браунинг". Я держала его так, как учил меня Дан.
Кудрявцев непонимающе смотрел на меня.
- Ну, здравствуйте, Дмитрий Тарасович. Вот я до вас и добралась...
- Я не понимаю... - Он все еще оставался спокойным, но был далеко,
бесконечно далеко от спасительной комнаты с
собаками. Еще дальше, за моей спиной, была стена с двумя помповыми ружьями.
- Понимаете. Греция и все остальное.
- А что - Греция?
Дверь открылась, и в дом вошел Дан. И только увидев его, Кудрявцев
испугался по-настоящему.
- Ну, - крикнул Дан. - Не надо проповедей, он их не стоит! Ты посмотрела
ему в глаза? Теперь стреляй!
Я подняла "браунинг" и поняла, что не могу выстрелить в эти застывшие,
прозрачные, начинающие стареть глаза.
- Я не могу... Не могу, - скорее подумала, чем сказала я. А Дан стал рядом
со мной и сжал рукой мою руку с пистолетом. И
через секунду сам спустил курок.
Пуля попала Кудрявцеву в грудь. Он повалился вперед, даже не успев
сообразить, что произошло. А Дан стрелял - еще и
еще, пока не выпустил всю обойму.
...Все было кончено.
Мертвое тело Кудрявцева лежало перед нами, собаки стали бросаться на дверь
- как сквозь вату, я слышала глухие удары их
грузных тел. И даже не сразу поняла, что Дана уже нет рядом со мной. Он сидел в
углу комнаты, широко расставив ноги, и
разминал пальцами сигарету.
Я ни разу не видела, чтобы он курил.
- Ты куришь? - глупо спросила я.
- Теперь курю, - ответил он, и я поразилась перемене в его лице: все то,
что я так любила, ушло из него, теперь оно было
опустошенным. Даже черные волосы посерели.
- Где записка? - спросил Дан. Я машинально вынула из кармана записку,
подошла к телу мертвого Кудрявцева и положила
рядом с ним.
- Нужно уходить, - сказала я Дану.
- Да, сейчас. Подождем немного.
- Подождем?!
В комнате, где были заперты собаки, вдруг раздался звон разбитого стекла;
собачий лай стал совершенно невыносим, потом
перешел на визг. И сразу же за этим раздались два выстрела.
Жалкий, истеричный скулеж - и все стихло.
Дан подошел к двери и открыл се.
На пороге стоял Александр Анатольевич.
Это было так нереально, так невозможно, что в первый момент я даже не
поверила своим глазам. Я переводила взгляд с
Дана на Александра Анатольевича - и снова на Дана.
Александр Анатольевич прошелся по комнате, подошел к телу Кудрявцева и
брезгливо коснулся его носком ботинка. А
потом поднял голову, посмотрел на Дана и медленно зааплодировал:
- Ну что ж! Король умер - да здравствует король!.. Сознание отказывало мне,
я пыталась ухватиться за остатки здравого
смысла, как за край пропасти, ломая ногти, сдирая в кровь пальцы, - но он уходил
от меня...
- Дан, Дан... - Для того, чтобы не сойти с ума, мне нужно было опереться
хоть на что-то, и этим "что-то" был по-прежнему
молчащий Дан. - Я ничего не понимаю... Ведь ты же убил его, Дан...
- Убил! Убил! - Александр Анатольевич подошел ко мне и вынул бесполезный
пистолет из моих омертвевших рук.
Деловито поменял обоймы и отдал "браунинг"
Дану. Дан безучастно взял оружие и завертел его на пальце.
- А теперь дубль второй! Для непосвященных!
Прошу, маэстро! - обратился Александр Анатольевич к Дану.
Дан поднял пистолет и, не прицеливаясь, выстрелил в Шинкарева. Тот радостно
захохотал, а белая рубаха мгновенно
расцветилась красным.
Александр Анатольевич расстегнул ворот и вытащил оттуда дощечку с
прикрепленными к ней изуродованными капсюлями
и остатками полиэтилена, забрызганными краской; а из кармана достал два
проводка.
- Такие вещи нужно знать, голубка! Обыкновенная пиротехника... А еще ВГИК
закончила! Дан говорил мне, что ты тертая
киношница.
Я смотрела на Шинкарева и не видела его.
- Дан, скажи, что это не правда... Ведь ты убил его, Дан! Там, в лесу...
Почему он здесь?
- Может, расскажешь все девушке? - сжалился надо мной Шинкарев. - Видишь,
девушка волнуется! Я и сам с
удовольствием послушаю... Обидно будет, если она умрет и не узнает, как
замечательно все было придумано!..
Дан наконец закурил. Он глубоко затянулся и выпустил сразу несколько колец,
одно за другим; они поплыли по комнате.
- Говорят, Чарли Чаплин завещал миллион долларов тому, кто выпустит
тринадцать колец, кольцо в кольцо, и протянет
сквозь них струю дыма, - сказал Дан. - У вас не проходили этого по истории
кино?.. Ну, неважно, у меня получается только
пять... Но миллион долларов у меня уже есть. У меня ведь есть миллион долларов,
правда, Шура?
- Что-то около того, - с готовностью подтвердил Шинкарев.
- А тебе не нужно было возвращаться в Москву, Ева... Можно, я буду называть
тебя Евой? Я так привык к этому... Тебе
нужно было уехать из страны, а перед этим уничтожить кассету, да и дневник тоже.
И постараться забыть о них... Поверь, тогда
бы все у тебя было по-другому. - Голос Дана был ласковым, таким же ласковым,
каким он всегда был, когда Дан будил меня по
утрам. - Ведь никто тебя не искал, мы думали, что действительно убили тебя в
квартире вместе с этим счастливчикомнаркоманом.
К счастью, когда он объявился в Москве, то сразу же позвонил
Туманову, дурашка... Просил денег, пытался
шантажировать, конечно, не так изощренно, как ты... Чем это кончилось - ты
знаешь. Я действительно преклоняюсь перед
тобой, Ева. Сделать пластическую операцию - это была замечательная идея! Кроме
того, ты стала просто красавицей. А нам и в
голову не могло прийти, что кассета у тебя, ведь если бы наркоман хоть чуть-чуть
шевелил мозгами и связался с серьезными
людьми, я бы сейчас не сидел здесь. Это был наш единственный прокол, сбежавший
Нимотси, но, в конце концов, это входит в
ничтожный процент производственного брака... Нимотси - ты ведь позволишь мне так
его называть, - ты так живо
рассказывала о них... Ведь на той кассете, рядом с Шурой, в действительности был
я... Правда, Шура?
- Правда. - Шинкарев снял рубашку и переоделся в свитер.
- Идея с документальным порно, где в конце концов обязательно убивают
жалких статистов перед камерой, - это моя идея.
Нормальный человек никогда не согласится заниматься всем этим, да еще грязно,
изощренно совокупляться перед объективом.
И в конечном счете это такой же бизнес, как и все остальные... Или мог быть
таким, если бы о нем не пронюхали эти греческие
легаши...
- Но... - Я не хотела верить: сейчас Дан рассмеется, скажет, что все это не
правда, и страшное наваждение кончится. - Но ведь
там, на кассете, - там был не ты! Я сама видела распечатку, - сказала я,
сумасшедше торжествуя, уличив его во лжи.
- Я действительно занимаюсь компьютерами помимо всего прочего, - мягко
напомнил Дан, - и мои ребята неплохо
поработали над виртуальной реальностью, в которую ты поверила. На это ушло много
сил, но игра стоила свеч...
- А это? Кто это?.. - Я кивнула головой в сторону лежащего тела.
- О, это большой человек! - высказался о мертвеце Шинкарев. - Был большой
человек.
- Не будем забегать вперед, - осадил его Дан. - Так вот, все было спокойно,
даже тогда, когда ты впервые появилась в
"Апартадо", еще одна смазливая телка Туманова, только и всего... Мы едва
выбрались из этой истории с порно, а ведь это была
хорошая идея, очень перспективная... Шура уже отошел от дел с Тумановым после
этого, а тут ему звонит деморализованный
Володька и говорит о каком-то письме, о кассете из Греции... Шура сразу же
поехал туда и нашел там все, о чем говорил
Туманов. И кое-что еще - твою сумочку. Туманов был раздавлен, он ведь не знал,
что на самом деле происходило в Греции,
нежная душа...
- Не выдержал - и того! - добавил Александр Анатольевич. - Петлю на шею.
Очень уж вы, киношники, слабонервные. А в
сумочке, между прочим, лежала фотография Сирина, то бишь Дрондина Леонида
Харлампиевича, и вашего покорного слуги. И
как только это ты, такая умная, с фотографией прокололась?! Мы даже подумали
сначала, что ты специально ее там оставила.
Или те, кто стоял за тобой...
- Во всяком случае, - снова Дан заговорил, - мы связали все воедино. А
разве ты бы не связала? Ты же умница, Ева. Но
предположить, что просто дикий, слепой случай свел тебя с Сир ином, согласись,
было невозможно. Тогда мы не знали этого и
решили пощупать тебя - конечно, без особого нажима. И твою хитрость с ниткой мы
оценили - только она была ни к чему.
Кассету нашли в тот день, когда ты была в клубе и узнала о смерти Туманова. Наши
ребята перегнали ее там же - даже
выходить не пришлось, у тебя ведь два видеомагнитофона. Дневник тоже пересняли и
разобрались в записях, хотя твоя
система анализа почерка показалась мне изощреннее. А потом тот самый ключевой
кадр подогнали под описание в дневнике.
- Значит, когда я увидела тебя на кладбище...
- Ты не могла не увидеть меня на кладбище - я ведь приехал туда специально,
чтобы познакомиться с тобой.
- Но это... - Я даже не соображала, что говорю:
Дан, в которого я влюбилась с первого взгляда...
- Это был такой же трюк, который ты провернула со своей подругой Аленой. Ты
ведь не будешь этого отрицать? Ты сама
рассказала мне. Видишь, мы с тобой играем в одни игры и по одним правилам. Но я
даже предположить не мог, что ты
влюбишься в меня, Ева, я действительно признателен тебе. А план мы готовили всю
неделю. Всю ту неделю, пока у тебя стояли
цветы.
- А море? - По моему лицу уже давно текли слезы, я вдруг обнаружила их и
тотчас о них забыла.
- Ну, море было настоящее. И мой родной город - тоже. И дед-венгр. Он
действительно приехал туда вслед за бабкой. Там,
где можно было не врать, - я не врал.
- А этот человек?..
- Это и была сердцевина плана.
- Замечательный план, - не удержался Александр Анатольевич, - восхищаюсь
тобой, Дан.
- Ты помнишь фотографию в Таиланде, у меня дома? - все так же ласково
спросил у меня Дан. - Испания - это мечта. Это то,
что я действительно люблю. А Таиланд - это черная работа. На которую к тому же
очень трудно устроиться. - Дан надменно
кивнул в сторону Кудрявцева, - Этот мертвый король - действительно король. Но
нефть здесь ни при чем. Он каучуковый
король. Во всяком случае, был им до последних трагических минут. Помнишь
фотографию - город Суратани? Так вот, недалеко
от него есть остров Пипи, Шура всегда радуется этому фривольному названию... Так
вот, если Таиланд - это восемьдесят
процентов мировой добычи натурального каучука, то Пипи - просто каучуковый рай.
А каучуком у нас занимался только
Кудрявцев, он держал в своих руках львиную долю поставок каучука. Но он был
одиночкой, он предпочитал сам править своей
империей. И в этом была его главная ошибка. В наше время можно перехватить
бизнес только в том случае, если за твоим
конкурентом не стоят соратники, потому что именно они в случае чего подхватывают
выпавшее знамя, образно выражаясь.
Кое-какие предварительные работы в Таиланде я уже закончил. Но каучуковый бизнес
слишком редок, слишком экзотичен, это
не нефть, где слишком много соискателей и все дышат друг другу в затылок...
Убрать Кудрявцева и самому заняться его
бизнесом - это означает очень сильно подставиться. Ты становишься первым и самым
важным подозреваемым. "Ищи, кому
выгодно" - золотое правило криминалистики... И вдруг появляешься ты со своей
безумной идеей мести... То есть когда мы
начали вести тебя, то даже не предполагали, что у тебя может быть именно такая
история. Конечно, я чувствовал некое двойное
дно - тогда и родилась идея с нападением в лесу... Это был обыкновенный, не
лишенный вдохновения и довольно точный
психологический расчет: нападение послужит катализатором наших отношений,
влюбленная женщина ничего не будет
скрывать от мужчины, который только что уложил ради нее четверых бандитов. Так и
получилось, правда, Ева?
- Правда, - прошелестела я пергаментными губами.
- Но то, что ты рассказала мне о себе, просто потрясло меня. Это был
подарок небес, пойми меня правильно. А что, если
убрать Кудрявцева твоими руками? Разве это не блестящая идея? Ты ведь сама игрок
и можешь оценить красоту замысла:
совместить две игры и убить двух зайцев сразу...
Александр Анатольевич хмыкнул.
- А когда ты еще сказала, что сожалеешь о том, что никто и никогда не
узнает, что Кудрявцева убила именно ты, мне и
пришла в голову мысль о записке. Только этого изящного штриха не хватало, хотя
он родился спонтанно... И избавил нас от
нескольких проблем. Конечно, мы постарались бы, чтобы ведущие следствие люди
обязательно вышли бы на твоего хирургапластика
и совместили твое новое и старое лицо. И твой почерк, которым написана
записка, - обязательно нашлись бы
документы, записи, рукописи, которые подтвердили бы - это действительно твой
почерк, никаких сомнений. Но это длинный
путь, а ты повела нас по короткому... Вот, собственно, и все. Хрупкая девушкамстительница
убивает демона, убившего всех ее
друзей и разрушившего ей жизнь. А потом кончает с собой - ведь ничего другого не
остается, правда? Слишком велико
психологическое напряжение...
- Ничего другого не остается, - как эхо, повторила я. Спасительный выход,
Боже мой, спасительный выход. Самый лучший
подарок Дана, предавшего меня... Все это время он предавал и предавал меня.
Единственный, кого я по-настоящему успела
полюбить. Ничего другого не остается, он прав...
- Значит, теперь родился новый каучуковый король... Поздравляю, - медленно
сказала я и даже не узнала своего тусклого
безжизненного голоса.
- Ну... Это не просто каучук, Ева. Натуральный каучук, конечно, качествен,
но не столь функционален при засилье
синтетического. Но это - Таиланд, самые дешевые наркотики. Их можно вывозить в
каучуке целыми партиями, у нас уже
созданы несколько действительно беспроигрышных способов транспортировки,
остается только применить их на практике. Ты
понимаешь, каким рынком является Россия - это же золотое дно...
- Понимаю, - машинально повторила я: почему так пусто в голове, не голова,
а сдувшийся воздушный шар, что он говорит
мне? Боже мой, скорей бы все кончилось. А там будут все, кого я любила, они
обязательно встретят меня... Что он говорит?
- ..это крупный бизнес, довольно рискованный бизнес, но мне нравится
рисковать. Это единственное, что мне нравится,
кроме тебя.
- Да, да. - Я смотрела на Дана невидящими глазами.
И все равно увидела, как изменилось его лицо и он на секунду стал тем,
прежним, который прижимал меня к себе по ночам,
который яростно любил меня, который хотел увезти меня в Испанию, в маленький дом
под Аликанте... А теперь в глубине его
зрачков стояла такая боль, что мне захотелось прижать к себе его бедную
вероломкую голову. Но это была лишь минутная
слабость - и моя, и его...
- Выйди, - попросил Дан Шинкарева, и тот беспрекословно ему подчинился,
ушел в комнату с мертвыми собаками и плотно
закрыл за собой дверь.
- Мне очень жаль, Ева. - Дан поднял голову и посмотрел на меня. - Ты даже
представить себе не можешь, как мне жаль.
Если бы мы могли встретиться по-другому, не так, как встретились... Боже мой, я
бы все за это отдал. Я не врал. Я бы не
задумываясь женился на тебе, потому что ты - самое лучшее, что у меня было. Я
знаю, я был бы счастлив. Я и был счастлив с
тобой.
...Я не знала, были ли это его слезы - или только отражение моих:
мелькнувшее и сразу же исчезнувшее отражение.
- Никто не виноват, что наши пути пересеклись задолго до того, как мы с
тобой познакомились. Даже если бы сейчас я
решил все переиграть - а эта мысль, эта безумная надежда убивает меня,
вытягивает жизнь по капле, - даже если бы все
случилось именно так - ты все равно никогда не простила бы мне. Ты не прощала бы
снова и снова. И я понимаю тебя. Но уже
ничего не могу сделать. Слишком далеко все зашло. Слишком высоки ставки. Это
очень крупная игра, и я не могу в ней
проиграть.
Дан вынул холостую обойму из "браунинга" и вставил новую - я знала какую. И
я сочувственно наблюдала за ним, ощущая
чувство облегчения. После того, что я пережила за последний час, это казалось
мне единственным утешительным событием.
Теперь мне мешал только Дан, он должен уйти, обязательно должен уйти, и тогда я
возьму этот маленький пистолетик, эту
ласковую карманную собачку, и навсегда избавлюсь от боли.
- Уходи, - сказала я Дану.
- Да. Я понимаю. Прощай. - Он положил пистолет на стол и подтолкнул его в
мою сторону.
Сгорбившись, он пересек комнату и исчез на крыльце, в темноте ночи, которой
я никогда больше не увижу... Дверь за ним
закрылась. Вот и все.
Теперь я буду наконец свободна. Даже любовь Дана не могла дать мне большее
счастье, чем свобода. Теперь я поняла это.
Бесплодная жизнь заканчивается, и в ней ты безнадежно, безнадежно проиграла.
Этот последний выстрел будет самым
правильным, самым честным, и это станет единственным, в чем я не промахнусь.
Я взяла "браунинг" - так, как учил меня Дан...
Женщины не кончают с собой, пустив пулю в висок, засунув дуло в рот, - это
не их стиль. Но у тебя никогда не было стиля, и
Бог простит тебя. И все те, кто скоро будет рядом с тобой...
Я взяла "браунинг" - так, как учил меня Дан. И поднесла к голове. И закрыла
глаза.
И тотчас же легкая, как крыло птицы, рука перехватила мою руку, моментально
осиротевшую без оружия.
- Успеешь еще глупостей наделать. - Этот голос, искаженный свистящим
шепотом, я слышала когда-то, но успела забыть.
Чуть приоткрыв веки, я увидела Олега Васильевича. Он держал в руках мой
"браунинг", он стоял рядом, лицом к двери,
широко расставив ноги, - я видела только его профиль, сосредоточенный и гневный.
Через секунду, показавшуюся мне
вечностью, он выстрелил. Выстрелил в никуда, в сжавшееся пространство дома, в
белый свет, как в копеечку. Выстрелил и
остался стоять, спокойный, как в милицейском тире, с пистолетом в вытянутой
руке.
Почти сразу же распахнулась дверь, за которой исчез Дан. Теперь он появился
снова - черный, обугленный, в проеме ночи.
...Он ничего не понял, перед тем как упасть. Перед тем, как Олег
хладнокровно выстрелил в него; Дан уже давно был мертв,
а Олег все продолжал и продолжал стрелять.
И остановился только тогда, когда я сказала ему:
- Хватит! Он мертв, он мертв, он мертв...
Опустив руку, Олег повернулся ко мне и встряхнул за плечи.
- Ну?! Ты как? Все кончено, слышишь, все кончено!
Нам нужно уходить.
- Куда? - Я не могла даже пошевелиться.
- Не куда - а отсюда. Ну и грязную историю провернули с тобой эти гады! Я
ведь все слышал. Сидел с собаками и все
слышал. Спокойные твари, правду говорят - лучший ротвейлер - это мертвый
ротвейлер... Третья собака, двуногая, - этот Шура,
подельник его, Александр Анатольевич, - не была такой безобидной, но тоже не
сопротивлялась, дырка в башке - вот и все.
Никогда не думал, что убить расслабившегося фээсбэшника, пусть и бывшего, так
легко. Идем, Ева. Идем, не стоит здесь и
оставаться. Все кончено, и ты теперь в безопасности.
Он аккуратно поднял мою записку, лежавшую возле трупа Кудрявцева, и положил
ее к себе в карман.
- Черт, чуть вас не потерял под Бронницами, эта сволочь гоняет на своем
джипе, как камикадзе. Если бы успел - они бы не
убили этого мужика... Но тебя, кажется, я спас... Так что с тебя причитается
ужин в гостинице "Метрополь". Идем.
Как сквозь пелену, я видела, что он вынимает кассеты из мониторов внешнего
обзора и как профессионально-осторожно
вытирает все возможные отпечатки. Последним он обтер "браунинг" и вложил его в
мертвые пальцы Дана.
Я видела все это и даже не могла пошевелиться, пока Олег насильно не взял
меня за руку, не подвел к двери и не заставил
переступить через безжизненное тело человека, которого я любила.
"Шкода" Олега Васильевича неслась к Москве. Я сидела рядом с ним и
безучастно смотрела перед собой. Олег все время
что-то говорил мне, он пытался объяснить, как оказался на даче Кудрявцева - все
это время он следил за мной, стараясь хоть
издали уберечь от возможной опасности - а то, что она есть, Олег не сомневался,
у Грека было чутье на пограничные, на
криминальные ситуации, он никогда не давал телефона Мари-лова просто так. И
потом - именно об этом сказала ему гуща в
моей кофейной чашке, а Олег верил в это свято. Вычислить прошлое Сирина и
Александра Анатольевича не составило труда,
тем более что о них обоих уже давно ползли мутные слухи в "конторе". Он был в ту
ночь у дома Туманова только потому, что
следил за мной. А потом появился Дан, слишком внезапно, слишком подозрительно.
Дан уже проходил по нескольким
крупным делам о мошенничестве, но только как свидетель - он был бесстрашен и в
психологических поединках ему не было
равных. И ухватить его было невозможно...
Но сейчас я не хотела этого слушать. Возможно, потом, когда ужас
сегодняшней ночи...
"Потом" - меня вдруг пронзило это слово. "Потом" - означало жизнь. Другую
жизнь.
Я открыла окно - в салон сразу же набились мокрые, обжигающие хлопья, они
ложились на ресницы и тотчас же таяли.
Я закрыла глаза - но только для того, чтобы снова почувствовать арбузный
запах снега, возвращающий мне вкус этой самой
другой жизни.
"Ну что? Чуть не погорела? - сказал мне вдруг вернувшийся и все простивший
Иван. - Говорил же тебе, дядю Ваню слушать
надо, даже Чехов Антон Палыч, царствие ему небесное, мной не брезговал. Я уж
думал, кранты тебе, ко встрече готовился. А ты
ничего, дура моя пупырчатая, выдралась, сбила-таки сметанку в маслице
вологодское, не потонула. Переходящий вымпел тебе
за это!"
"Именно, - вклинился Нимотси, - лягуха лапами сучила, чем вивисекторов
дивила. Теперь на миксер мне плевать - с
лягухой нынче буду спать!.."
- Сам сочинил? - улыбнулась я.
"Ну не Рабиндранат же Тагор, в натуре!" - обиделся Нимотси.
...А в лицо все бил и бил восхитительный и такой живой снег...
КУКОЛКА ДЛЯ МОНСТРА
Виктория ПЛАТОВА
Автокатастрофа, больничная палата и.., полная потеря памяти. Неужели это
она убила двух людей? Почему ей сделали
пластическую операцию? Насильно избавили от неродившегося ребенка? И чего хочет
этот человек из спецслужбы,
расчетливый и беспощадный? Что ж... Она станет запрограммированной машиной
провокации и убийства. Но она все
вспомнит, и тогда - берегись! Она обретет свободу. Но, может быть, это только
иллюзия?
После комы. День третий
Я не могу опознать его. Я не могу опознать ее.
Я никогда не видела этих лиц. Так же как и лица человека, который
показывает мне одни и те же фотографии - их ровно
одиннадцать (какое облегчение - в прошлой жизни, которая навсегда отрезана от
меня, я умела считать, во всяком случае, до
одиннадцати). Но ни одна из этих фотографий ничего не говорит мне...
Впрочем, на меня нельзя положиться.
Я не могу опознать даже себя.
Кто я?..
После комы. День пятый
Я не могу опознать его. Я не могу опознать ее.
Женщина на фотографиях мертва. Короткие черные волосы, такая же черная
кровь, которая залила ей лицо. Лицо чересчур
спокойное для автокатастрофы. Лицо чересчур красивое, чтобы быть настоящим.
Мужчина на фотографиях жив. Он похож на ласку. Или на хорька - из тех, что
отираются на плечах занюханных хиппи
(откуда я знаю о занюханных хиппи?). Откуда я знаю, что существуют ласки и
хорьки и что мужчина, изображенный на
снимках, похож именно на них, а не на гризли или опоссума? Я занималась
зоологией? Или случайно посмотрела видовой
фильм, сидя на кухне и перебирая подгнившие яблоки?..
Если я знаю, что такое "кухня" и что такое "подгнившие яблоки", то почему,
черт возьми, я не знаю, кто такая я сама?!.
Мужчина на фотографиях, должно быть, знал. Но он погиб в катастрофе, так же
как и женщина с короткими черными
волосами. Возможно, все другие, знавшие меня, умерли еще раньше, или так же
потеряли память, или эмигрировали из страны
- ко мне никто не приходит. Никто, кроме этого парня с фотографиями. Фотографии
одни и те же - человек, похожий на ласку.
Два снимка вызывают во мне глухой протест (откуда я знаю, что такое
"протест"?); еще три - здоровый скепсис (откуда я
знаю, что такое "скепсис"?). И только на одном, любительском, - без дешевой
вспышки - ласка так хороша, что я, не
раздумывая, переспала бы с ней.
Переспать. Как мило. Кажется, я знаю, что такое "переспать", но это знание
не касается меня, как и все остальные знания.
Я знаю, что где-то должен быть Бог, и вот он уж, действительно, не похож ни
на хорька, ни на опоссума.
Я даже знаю, что существуют два вида гильотин - один для подрезки сигар, а
другой - для головы Марии-Антуанетты. Бог
существовал задолго до Марии-Антуанетты, он наверняка видел, как ее голова
скатилась в корзину... Кто я?..
После комы. День седьмой
Я не могу опознать его. Я не могу опознать ее. Была ли я любовницей
мужчины? Была ли я подругой женщины? Была ли я
их случайной попутчицей, севшей в машину за пятнадцать минут до катастрофы или
за двадцать минут до мокрого снега (в ту
ночь шел мокрый снег, слава Богу, я знаю, что такое "снег")? Была ли я причиной
катастрофы или ее следствием? Кстати, он
говорит, что следствие все еще идет, - этот парень, который приносит мне одни и
те же фотографии. У меня даже сняли
отпечатки - теперь все десять пальцев, включая мизинцы, могут смело фигурировать
в суде. Но у меня стопроцентное алиби,
если двухмесячную кому и следующую за этим амнезию можно считать алиби.
Мне не хочется расстраивать его, мне не хочется говорить ему, что как раз
алиби у меня нет... Иначе я никогда не была бы
осуждена. А я осуждена и отбываю наказание в одиночной камере своего
беспамятства.
...Сегодня дежурная сестра принесла цветы.
Сегодня я опять не вспомнила ничего, кроме названия цветов, - гвоздики... Я
даже не знаю, нравились ли мне гвоздики,
когда я была собой и все знала о себе. Мне нынешней они не нравятся. Но я ничего
не сказала сестре - она так добра ко мне. Ее
зовут Анастасия... А как зовут меня?
Кто я?..
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Анна
... - У вас появился поклонник? - Это была ревнивая заинтересованность
оперативного работника, не больше. Он даже не
пытался скрыть ее, этот мой постоянный утренний собеседник. Вот и теперь он
рассматривал уже успевшие
мумифицироваться лепестки ничего не значащих, с точки зрения улики, цветов,
недостающего звена, вытянув которое он
наконец-то загонит меня в угол... Все эти восемь дней - с тех пор как я пришла в
себя, очнулась в логове капельниц - он
пытался загнать меня в угол. Все для него было блефом - и мое беспамятство, и
гвоздики, принесенные молоденькой
медсестрой.
Если бы из-под его дешевого свитера так настойчиво не лезли бы милицейские
погоны (почему-то мне казалось, что он
лейтенантишко-неудачник, не больше, - такие ретивые типы редко дослуживаются
даже до майора), я бы обязательно ответила
ему расплывчато-кокетливым тоном: "Да, поклонник, почему нет, в этой образцовопоказательной
клинике самый широкий
спектр поклонников - от ведущего нейрохирурга с самым распространенным
грузинским отчеством до чемпиона Европы по
греко-римской борьбе, который зализывает здесь последствия черепно-мозговой
травмы..."
Но эти невидимые погоны (я надеялась не увидеть их никогда) так раздражали
меня, что я сказала просто:
- Не стоит обольщаться на мой счет. Это всего лишь дежурная медсестра.
Надеюсь, что ее невинный жест не будет
преследоваться в судебном порядке.
Он хмуро посмотрел на меня:
- "Невинный жест", надо же! Для только что вышедшей из комы дамочки вы
неплохо справляетесь с речью. А как насчет
всего остального?
Я уже знала, что такое все остальное, - чертовы одиннадцать фотографий,
которые он через минуту бросит мне на одеяло. Я
знала и все равно ждала их - и это было единственным, чего я по-настоящему
ждала. Может быть, я наконец-то увижу чтонибудь
новое на зернистом, плохо пропечатанном заднем плане - что-нибудь, что
поможет мне вспомнить этого человека, а
вместе с ним - и себя...
Но мой лейтенантишко-неудачник не торопился с очередной экскурсией по
фотографическому глянцу.
- А зачем она принесла вам цветы?
- Не знаю. Думаю, просто так. Кто вы по званию? Он коснулся жестких
полуживых лепестков такими же жесткими
пальцами, машинально оборвав один из них, - и я вдруг подумала о том, что в
детстве, с тем же машинальным наслаждением,
он обрывал крылья бабочек... Наверняка в его детстве были бабочки. О себе я
ничего не могла сказать наверняка.
Я не помнила своего детства, как не помнила всего остального.
- Эти цветы называются гвоздиками. Вы знаете, что такое "цветы"? Вы знаете,
что такое "гвоздики"?
- Да.
В его глазах вдруг вспыхнул охотничий азарт, - если я знаю, как называются
цветы, то логично предположить, что мне
известно и собственное имя.
Мне неизвестно собственное имя.
Я терпеливо внушаю ему это каждое утро. Но он не верит мне - ни его мутные
зрачки фокстерьера (фокстерьер - собака, я
знаю это точно), ни жалкие милицейские погоны, которых я никогда не видела, не
верят мне. Амнезия, синдром Корсакова -
все это для него уловки хитрой дамочки (кстати, сколько мне лет и выгляжу ли я
дамочкой?..); амнезия, синдром Корсакова -
все это для него лишь движущая сила латиноамериканских мыльных опер, не более...
Стоп.
Ты знаешь, что такое мыльные оперы, дамочка-под капельницей, поздравляю!
Что еще ты знаешь - не о мыльных операх, а
о себе?
Ничего, ничего, ничего больше.
- Кто вы по званию?
- Капитан.
Вот как, стало быть, я ошиблась. Не лейтенантишко-неудачник, а капитанишконеудачник.
Никому другому не поручили бы
такой безнадежный случай, как я.
Я - безнадежный случай.
Я безнадежна. Это все, что я могу сказать о себе.
Я безнадежна, а его зовут Константин Лапицкий, - во всяком случае, именно
эта фамилия вписана в его удостоверение,
которое я даже толком не рассмотрела. Имя идет ему. Людям вообще идут имена. "Но
только я могу понять это. Потому что
собственного имени у меня нет. Я надеюсь, что пока. Я все еще надеюсь вспомнить
- и именно поэтому жду каждого утра с
капитаном Лапицким. У капитана тонкие решительные губы и сколотый передний зуб,
придающий ему сходство с узкотелым
хищным зверьком, - если вспомнить человека на фотографиях, то можно прийти к
выводу, что фауна правоохранительных
органов не очень разнообразна...
- Сходите к дантисту, - сказала вдруг я опостылевшему за неделю капитану. -
Вам нарастят недостающую часть зуба, вы
женитесь на дочери вашего начальника, получите новое звание и перестанете
таскаться ко мне, как на работу.
- Сейчас моя работа - это вы, - он даже не обиделся, он оказался терпелив.
Далеко пойдет, так что я, кажется, ошиблась
насчет перспектив его карьерного роста. - Не будем откладывать.
Я прикрыла глаза. Одиннадцать фотографий, он лишь иногда меняет их порядок,
в надежде, что пасьянс сложится, - чем
черт не шутит. Поздравляю, "пасьянс" - новое слово в моем лексиконе - интересно,
какие еще открытия меня ждут? Мария
Стюарт - не Мария-Антуанетта, но именно она раскладывала пасьянсы... Кажется,
именно за это ей отрубили голову. А
впрочем, я не помню... Но зато помню название карт - от двойки до туза и все
четыре масти...
- Пики, черви, бубны и крести. Или вам больше нравится, когда их называют
трефами?
- О чем это вы?
- Ни о чем... Давайте сюда ваши фотографии...Но сегодня это были другие
фотографии. Первым в стопке лежал польский
актер Збигнев Цыбульский.
- Знаете этого человека? - невозмутимо спросил капитан, психолог чертов,
доморощенный Иуда.
- Да. Это актер. Польский актер. Он носил очки, белый шарф и погиб.
Кажется, в конце шестидесятых...
- В шестьдесят седьмом, если быть совсем точным, - он удовлетворенно
хмыкнул. - А сейчас какой год, вы знаете?
Я молчала. Действительно, какой сейчас год?..
- Избирательная у вас память, как я посмотрю, - капитан остался
профессионально вежливым, хотя больше всего ему
хотелось съездить мне по физиономии.
По лицу, которого я даже не видела.
Эта мысль вдруг обожгла меня - я еще не видела своего лица. Может быть, все
дело в этом: я увижу свои собственные,
только мне принадлежащие глаза и складки у губ (почему я уверена, что у моих губ
обязательно должны быть складки?) - и
наконец-то вспомню себя.
- Мне нужно зеркало. У вас есть зеркало?
- Нет... Но если вы хотите...
Хочу ли я? Его тон не мог обмануть меня: в присутствии представителя власти
любой флирт с зеркалом смахивал бы на
опознание. А для опознания необходимы, как минимум, еще двое - я когда-то читала
об этом? Видела в кино? Или мне
приходилось принимать в этом участие?.. И вдруг на этом опознании я приму себя
за кого-то другого?..
- Нет, пожалуй, нет... Не нужно.
- Тогда продолжим.
Он пододвинул мне оставшиеся снимки - небрежным жестом, в котором
чувствовалось едва скрытое напряжение (за восемь
дней я изучила этот жест). И я знала, что сейчас увижу: женщину, установить имя
которой не могут (так сказал капитан). И
человека по имени Олег Марилов. Капитан назвал его имя только на третий день,
когда потерял надежду услышать его от меня.
Это имя мне ничего не говорило. В моей опустевшей, как город в период
летних отпусков, голове не было ни одного имени,
связанного с прошлой жизнью. Збигнев Цыбульский не в счет, но вряд ли он имеет
какое-то отношение ко мне... Я взяла в
руки принесенные фотографии мужчины - и не увидела ни одной из тех, которые мне
показывали раньше. Те - вчерашние,
позавчерашние, любительские, профессиональные, снятые со вспышкой и без - были
полны жизни. Во всяком случае, человек,
изображенный на них, был жив. В отличие от женщины, которую я видела на снимках
только мертвой.
Но на этих снимках и он был мертв. Видимо, их сделали сразу же после
катастрофы: искореженная груда металла, бывшая
когда-то машиной; искореженная груда плоти, бывшая когда-то человеком. Мертвая
женщина выглядела лучше.
- Кто это? - бессмысленно спросила я, хотя уже знала - кто.
Капитан молчал, и это было молчание разочарованного человека - видимо, он
надеялся, что эти жестокие снимки встряхнут
за плечи мою атрофированную память, надают ей по щекам, заставят вспомнить.
Он все еще надеялся.
Надежда не оставляла его, пока я безучастно перебирала снимки.
- Нет, я не знаю его. Я не помню... Это имеет какое-то отношение ко мне?
Он вынул из папки еще одну стопку фотографий - и снова на них, осененная
тем же заревом катастрофы, была заснята
женщина. Но не та, снимки которой он показывал мне все это время. В беспомощном
изгибе фигуры все еще теплилась жизнь.
- Кто это? - бессмысленно спросила я, хотя уже знала - кто.
- Это вы. Третья участница драмы. Вы живы. Поздравляю.
- Я... Ну да. Я... Может быть. Но чего вы хотите от меня?
Он нагнулся ко мне - впервые за восемь дней он оказался так близко; от него
исходил резкий запах дешевого одеколона.
Откуда я знаю, что это - дешевый одеколон?..
- Я хочу, чтобы ты все рассказала мне.
- Я ничего не помню. Я ничем не могу вам помочь.
- Я не верю тебе. Может быть, ты начиталась дурацких книжек по психиатрии,
попрактиковалась на периферии и теперь
водишь меня за нос. Знавал я таких умников. Некоторые накалывали не одну
экспертизу. Вот только со мной такие номера не
проходят. Я вижу тебя насквозь.
- Тогда, может быть, вы скажете мне, кто я такая?
- Никто, - он сказал это со сладострастием, пригвоздив меня к больничной
койке, - никто.
Мгновенная боль пронзила меня. Я - никто. И все, что у меня есть, - это
больничная койка и клетка казенной палаты,
украшенная букетиком дешевых цветов. Таких же дешевых, как и одеколон капитана
Лапицкого. Это было слишком, и я
выдохнула ему в лицо:
- Это не правда. Этого не может быть. Кто-то же должен знать меня. Кто-то
еще, кроме этих снимков. Не смейте больше
приносить их мне.
- Что же ты сделаешь? Пожалуешься прокурору? Напишешь заявление? Вот только
от чьего имени ты напишешь заявление,
а?!
- Замолчите.
Но его уже невозможно было остановить.
- Никто. Ты никто. Как тебе нравится такая перспектива?
- Я хочу поменять следователя.
- Пиши заявление. Только не забудь подписаться. Своим настоящим именем. Мне
наплевать, каким оно будет. Согласна?
Я медленно собрала все фотографии, сложила их в аккуратную стопку и
швырнула ее в лицо капитану. И тут же поняла, что
все это время хотела сделать это - бросить ему в лицо жизнь, которую он хотел
навязать мне и которая не имела ко мне
никакого отношения. Уголок одного из снимков ударил его по щеке - я видела, как
он поморщился от боли.
- Я сейчас уйду, - тихо сказал он, но я знала, что это всего лишь уловка,
обходный маневр, что он никогда не покинет поле
боя вот так, за здорово живешь, - я сейчас уйду, но боюсь, что больше к тебе
никто не придет. Тебя даже некому будет забрать
из клиники, если ты останешься жива. Или из морга, если надумаешь умереть. Так
что будем считать, что я пока единственный
человек, который в тебе заинтересован.
- Почему?
То, что он сделал потом, можно было бы расценить как жест особого
расположения, если бы не огонь ненависти, который
полыхал в его глазах. И эта ненависть была направлена даже не на меня, а на него
самого. Он так и не смог стать хозяином
ситуации. Не смог, хотя и пытался.
Капитан крепко обхватил мой подбородок жесткими пальцами (бедные цветы,
которых он касался, - им тоже, должно быть,
пришлось несладко!). Теперь мое лицо покоилось в его руке, как холодная рукоятка
какого-нибудь табельного оружия.
Другой рукой он, не глядя, вытащил из середины стопки снимок и придвинул ко
мне. Глянцевая поверхность фотографии
мгновенно запотела от моего прерывистого дыхания.
Документально зафиксированная смерть нависла надо мной. Так близко, что я
не могла разглядеть ее. Смерть вообще
невозможно разглядеть, если она подходит слишком близко.
- Ты видишь? Это все, что осталось от моего друга. От моего лучшего друга.
Мне казалось, что я знал о нем все.
- Все знать невозможно, - странно, как можно дослужиться до капитана и не
понимать таких прописных истин.
- Хорошо, - он нехотя согласился. - Все знать невозможно, ты права. Но
ничто не мешает знать всех. Мы много лет
проработали с ним в одной связке. Я знал его женщин. Все они были похожи друг на
друга - маленькие натуральные
блондинки с большой грудью, обязательно близорукие - минус четыре по зрению,
никак не меньше. Ему нравилось, как они
прищуриваются, прежде чем сказать ему, что останутся на ночь. Это его умиляло.
Ты не похожа ни на одну из них. Ты - не
одна из них. Ты не в его вкусе. Тебя бы он не взял даже в качестве
осведомительницы.
- А ту, другую?
- Мне бы тоже хотелось с ней побеседовать, но она уже ничего не скажет. У
меня осталась только ты.
- В качестве случайной попутчицы я бы вас не устроила? - За восемь дней я
уяснила для себя обстоятельства дела: мокрое
предзимнее шоссе, машина, снесшая ограждение, два трупа, одна чудом оставшаяся в
живых пассажирка, благополучно
потерявшая память - и об аварии, и обо всем остальном...
Капитан грустно покачал головой:
- Этот вариант устроил бы меня. Вы даже представить себе не можете, как бы
он меня устроил, - он наконец-то выпустил
мое лицо из ладони, отодвинулся: сразу же появилась дистанция, а вместе с ней
вернулось и устало-вежливое "вы". - Но есть
маленькая проблема: никто не знает - кто вы. Никто не делает попыток вас найти.
Нигде нет даже упоминания о вас. При вас не
нашли ничего, что хоть как-то могло объяснить ваше существование. Только
отпечатки пальцев.
- Это была неприятная процедура. Хотя надо признать, что работаете вы
оперативно.
- Мы работаем оперативно. Знаете, мне бы очень хотелось найти ваши пальчики
еще где-нибудь. Это бы многое объяснило.
- Где, например?
- Например, в одном симпатичном доме. В доме, где произошло тройное
убийство.
- Убийство?..
Кажется, я знаю, что такое убийство.
Убийство Кеннеди, убийство кротких морских котиков в высоких широтах,
убийство доктора Джекила мистером Хайдом...
Или это было самоубийство? Или это был несчастный случай?.. Во всяком случае,
все это всегда заканчивается одинаково. То,
что по неведению называют душой, бросается вон без оглядки, оставляя после себя
бесполезные проломленные головы, стоячие
лужи крови, разорванные, как подгнившая пряжа, сухожилия, их состояние
произвольно, как комбинация игральных костей...
Игральные кости - залитые краской дырки от единицы до шестерки. Краска
держится прочнее, чем кровь в подготовленном
для убийства теле. Я играла в кости или прочитала о них в дешевых романах?.. О
Кеннеди я тоже читала? Во всяком случае,
доктор Джекил и мистер Хайд похожи на все буквы, которые я знаю. Сколько букв и
какого языка я знаю?
Это переводная литература. Перевод с английского, на котором убили Кеннеди.
А смерть происходит оттого, что
внутренностям всегда стыдно и страшно показаться на свет, уж слишком мрачный вид
они имеют. Такой же, какой имела я, -
почему я думаю именно так? - я ведь еще не видела себя. Я видела только
фотографии мертвого друга капитана Лапицкого,
фотографии мертвой женщины, на которых меня нет. А существуют ли фотографии, на
которых я есть?
- ..Кажется, я знаю, о чем вы говорите, - сказала я капитану.
- Вот и отлично, - он заметно оживился, - если вы готовы... Я имею в виду,
если вы чувствуете себя достаточно хорошо, мы
можем снять показания прямо сейчас.
- Показания?..
Неожиданный поворот. Я готова порассуждать о превратностях жизни на свету
разорванных внутренних органов, но давать
показания по этому поводу... Я не патологоанатом.
Слава Богу, я не патологоанатом, я знаю это точно. Никаких познаний о
строении хрупкого человеческого тела.
Тогда кто я?
Он ничем не может помочь мне, этот капитан, он знает обо мне не больше, чем
я сама, - отпечатки пальцев не в счет, они
ничего не скажут, во всяком случае, мне. Но ведь он чего-то хочет от меня, иначе
зачем тогда весь этот разговор о тройном
убийстве?
- Какого рода показания? - Я смотрю на него невинным взглядом страдающей
амнезией. Черт возьми, я действительно
страдаю амнезией, не стоит об этом забывать. Если не помнишь всего остального...
- Показания о несчастном случае на шоссе?
- Это было все, что угодно, только не несчастный случай. У нас еще будет
время поговорить об этом. И вам нужно хорошо
подготовиться, чтобы выглядеть убедительной.
Он снова терпелив и снова ищет лазейку в высоком глухом заборе моей памяти,
он собирается подкинуть в нее кое-что -
кое-что из того, чего я еще не видела. Он извлекает на свет еще одну тоненькую
пачку фотографических вещественных
доказательств. И я рассматриваю их - вынуждена рассматривать по правилам игры,
которые навязал мне капитан.
...Три варианта трех разных тел; я даже не пытаюсь сосредоточиться на лицах
убитых, все они кажутся мне на одно лицо. Я
безучастно отмечаю про себя, что у одного из трупов - аккуратная дырка в голове,
у двух других разворочена грудь, раны
беспорядочные, насколько я могу судить...
Насколько точно я могу судить?
- Ничего не можете сказать по этому поводу? - спрашивает меня капитан.
- Отвратительное зрелище.
- И больше ничего? - Ноздри его вибрируют. Я могла бы сказать о том, что
большое количество крови делает людей
невыносимо грязными, их тела хочется сунуть под душ, и тогда - может быть - все
образуется. Но я понимаю, что он ждет от
меня совсем другого, и потому молчу.
- Значит, и этих людей вы не знаете? - Он продолжает настаивать.
- Нет.
- Что ж, очень жаль... Если что-нибудь вспомните... Вот номер моего
телефона, - он вынимает из кармана заранее
приготовленную визитку сомнительного качества и сует ее мне. Не глядя на нее, я
машинально кладу визитку в карман халата.
Чтобы тотчас же забыть о ней.
...Ничего, ничего не шевелится в стоячей мутной воде моего полумертвого
мозга. Никаких зацепок. Почему, черт возьми, у
всех этих милицейских фотографий такое отвратительное качество?.. И все равно я
никогда не видела этих людей. Проклятый
капитан, его присутствие изматывает меня, его фотографии убивают меня снова и
снова; его каждодневное присутствие не дает
мне забыть о себе... Это он, он во всем виноват...
- Уходите! Уходите, вы, милицейская ищейка!!! Уходите, слышите!..
Я бросила в него банку с цветами; я даже не помнила, как дотянулась до них,
вырвавшись из цепких объятий каких-то
трубок, которые сковывали меня. Вырвавшись из мерцающего света каких-то
медицинских приборов, которые исподтишка все
еще следили за мной...
Кажется, я потеряла сознание.
...Когда я пришла в себя, капитана в палате не было.
А на стуле, на котором еще совсем недавно сидел он, расположилась
медсестра, птичка на жердочке. Та самая, что принесла
мне цветы.
Кажется, ее зовут Анастасия. Настя. Я уверена в этом. Одно из немногих
имен, в которых я уверена.
Несколько секунд я рассматривала ее, прикрыв глаза, - ничего особенного,
это лицо вполне могло быть и моим
собственным: я так же могла бы шевелить пухлыми легкомысленными губами, читая
книгу.
А она читала книгу, птичка на жердочке. Книгу, слишком внушительную для ее
легкомысленных губ.
Почему я знаю все о книгах, губах и птичках на жердочке - и не знаю самого
главного?.. Почему никто не хочет помочь мне?
- Что вы читаете? - тихо спросила я медсестру. От неожиданности она
выронила книгу.
- Как вы себя чувствуете? - В ее голосе было больше участия, чем в голосе
ведущего нейрохирурга с непроизносимым
грузинским отчеством, и намного больше, чем в вибрирующих ноздрях капитана
Лапицкого.
- Отвратительно. Гораздо лучше я чувствовала себя, когда была без памяти. -
Что я говорю? Я ведь и сейчас без памяти, но
не стоит об этом думать, иначе можно просто сойти с ума. - Так что вы читаете?
- Вообще-то эта книга для вас. Я принесла ее для вас.
Я совсем забыла, что мне уже можно читать; мне можно есть яблоки, очищенные
от кожуры; мне можно общаться с
врачами и представителями закона; мне скоро можно будет выходить на воздух -
прямо под небо, которое я вижу в окно своей
палаты каждый день.
- Мне не хочется читать. Но все равно спасибо. Вы очень добры.
По лицу медсестры пробегает тень застенчивого удовлетворения. Вместе со
стулом она пододвигается к моей постели,
заложив страницу книги забинтованным пальцем.
- Вы порезались? - так же участливо, как полминуты назад она, спрашиваю я.
- Пустяки. Просто собирала стекла...
Должно быть, это стекла от банки, в которой стояли цветы. Я смотрю на ту
часть застеленного линолеумом пола, которая
видна с моего места, и вижу еще не просохшее пятно и болтающийся в нем мертвый
лепесток гвоздики.
- За цветы тоже спасибо.
- Их пришлось выкинуть. Но я принесу еще, если" они вам нравятся.
- Мне они нравятся, - невозможно сказать ничего другого этой птичке на
жердочке. - Не уходите. Посидите со мной.
Она никуда и не собиралась уходить - это было видно по ее лицу. Она была
единственной, кто проявлял ко мне чисто
человеческое участие. В этом участии не было профессионального любопытства
врачей и оперативников; скорее - сострадание.
С другой стороны - сострадание это тоже любопытство, но совсем иного рода. Оно
может подразумевать и цветы, и книги, и
даже забинтованный палец...
Несколько минут мы молчали - она разглядывала меня, а я - ее.
- Сколько вам лет? - спросила я.
- Двадцать один.
Интересно, мы ровесницы или я старше? Скорее всего - старше...
- А я? - Мне давно хотелось задать этот вопрос. - На сколько выгляжу я?
Она пожала плечами. Она не разбиралась в возрасте. Или просто жалела меня.
- Не знаю. Вам может быть двадцать. Или тридцать. Болезнь обычно меняет
человека. Очень дипломатично.
- Вы давно здесь работаете?
- Два года.
- И что, часто здесь бывают такие безнадежные случаи, как я?
- Бывают. Здесь все бывает. Поверьте, вы не самый безнадежный случай.
- А что говорят обо мне врачи? Я... Есть надежда, что все когда-нибудь
встанет на свои места?
- Конечно, - медсестра оживилась, - вы только не волнуйтесь. Совсем не
обязательно стараться вспомнить. В том смысле,
если это доставляет вам постоянную боль... Лучше расслабиться, закинуть руки за
голову и плыть по течению. Обязательно
куда-нибудь приплывете.
- Что? Что вы сказали?
Неожиданно в самой глубине моей заснувшей души тенью мелькнула смутная,
смазанная картинка - руки, закинутые за
голову. Они покоятся на затылке. Это мой затылок и мои руки, запутавшиеся в моих
волосах. Длинные волосы сменяются
короткими, но мне кажется, что это не последнее и не самое главное изменение.
Что-то происходило со мной в прошлой
жизни, что-то заставило сменить длину волос - пронзительная, как молния, мысль
мгновенно исчезает, так ничего и не
высветив...
- Что с вами?! - Я слышу голос медсестры Насти. - Вы побледнели... Вы чтото
вспомнили?
Ее рука касается моей, обнадеживающе обхватывает мою взмокшую ладонь: жест
дружеского участия и острое желание
стать единственной свидетельницей пробуждения сознания - все смешалось...
- Нет... Я не могу. Я не могу вспомнить...
- Тогда не стоит и пытаться, я же говорила вам. Все должно произойти само
собой, если верить нашим врачам.
- А им можно верить?
- Вполне. У нас отличные специалисты. Вы можете на них положиться. Вы
можете проснуться однажды утром и все
вспомнить. Вы можете выпить стакан воды и все вспомнить. Вы можете увидеть носки
чьих-то ботинок и все вспомнить. Вы
можете услышать какую-нибудь мелодию и все вспомнить...
- Какую мелодию? - Я с надеждой посмотрела на нее.
- Лично мне нравится Эннио Морриконе... Эта тема из "Однажды в Америке".
Вам нравится этот фильм?.. А книгу я
действительно принесла вам.
- Спасибо, - я наконец-то сжалилась над наивной маленькой медсестрой, -
давайте сюда вашу книгу.
...Ничто не могло ударить меня больнее, - книга называлась "Тайна имени".
Самое актуальное название в моем положении.
- Ну и что я должна с ней делать? Прочитать от корки до корки?
- Вы можете найти имя, которое вам понравится. Которое вам подойдет, -
медсестра постаралась быть убедительной,
насколько вообще может быть убедительным младший медицинский персонал. - Не
исключено, что выбранное имя окажется
вашим.
- Обычно человеку не нравится его собственное имя. Впрочем, меня бы
устроило любое. Любое, только бы оно оказалось
настоящим.
- Давайте просто посмотрим, - она уговаривала меня. Легкомысленные губы
уговаривали меня. Я впервые за восемь дней
заметила, что глаза у нее разного цвета - один зеленый, а другой - карий...
- Как вы себе это представляете? Вы будете зачитывать имена вслух, а я
должна постукивать хвостом на подходящее для
меня сочетание букв?
- Примерно так, - она легко засмеялась. У нее был хороший смех. Я
улыбнулась ей в ответ. - Можно начинать?
- Валяйте.
Она склонила голову над книгой, забинтованный палец пробежался по
оглавлению. Все имена были расположены в
алфавитном порядке, начиная с древнееврейских и древнегреческих; их носили
миллионы женщин, которые прожили свою
жизнь иначе, чем я. Их любили, их насиловали, их завоевывали; они рожали детей и
давили виноград. Я знала о них все - и
ничего конкретно. Я знала обо всем все - и ничего конкретно, и это сводило меня
с ума. Холод пронизывал трубы моего
позвоночника, заставлял их гудеть, как орган: должно быть - почти наверняка - я
несколько раз прошла мимо своего
собственного имени и так не узнала его, как не узнала всех мертвых людей на
фотографии...
Все бесполезно.
- Хватит. Прекратите, - почти приказала я Насте.
- Хорошо. Если хотите - я уйду. Если так вам будет легче.
- Мне не будет легче в любом случае... Почему вы принимаете во мне такое
участие, Настя?
Ее лицо сморщилось от жалости и сразу постарело на несколько лет. Даже
глаза показались мне одинакового цвета: один
стал темнее, а другой - светлее. Забавно, должно быть, иметь девушку с разными
глазами. Интересно, что думает по этому
поводу ее муж? Или ее парень...
- Не знаю. Я не умею объяснить, я только чувствую... Вы просыпаетесь утром
или ночью совсем одна, в палате, в которой
даже толком не закрываются двери... А в коридоре целую ночь горит свет... Я,
например, вообще не могу спать при свете.
Когда-то давно, еще в восьмом классе, я подцепила воспаление легких. Жутко
неприятная болезнь, особенно если учесть, что
ничего выдающегося с тобой не происходит. В больнице я тоже просыпалась по ночам
и думала о разных вещах. О том, что
полностью завалю алгебру. Больше всего почему-то я боялась алгебры, ну, как
живого человека, который может мне чем-то
угрожать... Потом я думала о маме. По сравнению с алгеброй это было безопасно.
Потом - о своей собаке. У нас была
замечательная собака, колли, она умерла от рака. Но тогда еще она была здорова,
и я думала о ней, я очень ее любила... Потом о
парне, который мне ужасно нравился - он единственный не дразнил меня за разные
глаза... А вы? О чем думаете вы? Вы
пытаетесь кого-то вспомнить - и у вас ничего не получается, - на глазах Насти
показались быстрые легкие слезы, - значит,
нужно, чтобы кто-то был рядом с вами... Чтобы вы не думали, что вы совсем-совсем
одна...
- Можно я вас поцелую, девочка? - вдруг сказала я, и сердце мое сжалось от
благодарности к медсестре.
Настя наклонилась, и я поцеловала ее в беззащитно-нежную щеку -
единственный человеческий порыв за восемь дней
кошмара; единственное, что оказалось в моем беспросветном настоящем.
- Все будет хорошо. Вы мне верите? - серьезно сказала она.
- Верю. Только я не одна. Кроме вас, меня навещают разные серьезные люди.
Похоже, что у них накопились вопросы ко
мне.
- Я знаю. Мне не нравится этот тип. Чего он хочет от вас?
Я вспомнила фотографии, которые мне показывал капитан Лапицкий; чего они от
меня хотят - хороший вопрос. Чего хотят
от меня трупы на снимках? Или они не могут простить мне, что я оказалась жива?..
Как только я вспомнила о крови на
фотографиях, у меня разболелась голова, - если верить капитану, я была каким-то
образом причастна к убийству. Вот только в
роли кого я выступала? Куда и откуда шла женщина, которую капитан представил мне
как меня самое?
- У вас есть зеркало, Настя? - дважды за сегодняшний день я попросила
зеркало. И если струсила в первый раз, то теперь не
собиралась отступать.
- Да. От пудреницы. Вас устроит? Вы ведь хотите посмотреть на себя, правда?
Правда, правда, девочка.
Настя вытащила из кармана халата пудреницу и протянула ее мне.
- Знаете, - бесхитростно сказала она, - я ношу зеркало в кармане уже
неделю. Очень неудобно, у меня в пудренице защелка
ненадежная... Но я ждала, что вы попросите зеркало. Я думала, вы сделаете это в
первый день, как только придете в себя.., но вы
попросили только сейчас. Даже странно.
Действительно странно. Я вдруг поймала себя на этой мысли: почему я
попросила зеркало только сегодня? Ни одна
нормальная женщина так бы не поступила, она бы начала жизнь после комы с
обнюхивания себя. Неужели в прошлом мне
было так наплевать на свою внешность, неужели я так боялась ее? Или - наоборот -
была так в ней уверена? Или - наоборот - не
хотела иметь ничего общего с собой, сбросить ее, как змея сбрасывает кожу?..
- Скажите, Настя, я очень некрасивая? - спросила я медсестру, вертя в руках
пудреницу и не решаясь взглянуть в нее.
- Я не знаю... - видимо, она была слишком молода, чтобы соврать мне. -
Очень трудно определить сразу. Иногда вы кажетесь
мне красивой. Когда не думаете о том, кто вы. Или когда вы не приходили в себя
целых два месяца. Я видела вас. И думала -
как жаль, что такая красивая женщина может умереть...
Я щелкнула замочком пудреницы и отчаянно-смело поднесла маленькое,
запорошенное мелкой терракотовой пылью
зеркальце к глазам. Сердце мое отчаянно колотилось - "возвращение памяти,
возвращение прежней жизни может произойти
внезапно". А хочу ли я знать о своей прежней жизни? Что, если глаза в зеркале
скажут мне такое, о чем я предпочла бы никогда
не узнать?
Но отступать было глупо - Настя, не отрываясь, смотрела на меня: будь ее
воля, она бы сама влезла в зеркало, чтобы ничего
не пропустить.
Ты слишком плохо думаешь о ней. Посмотри-ка лучше на себя... Ты делаешь это
впервые за два месяца, и неизвестно, что
тебя ждет...
Ничего необычного.
В зеркале не оказалось ничего необычного. Оно было слишком маленьким, чтобы
вместить мое лицо, я увидела лишь глаза
и часть носа - до тонких ноздрей. Его восковые крылья свидетельствовали лишь о
долгом заточении в четырех стенах, не
больше. Я провела по нему пальцем и прижала ноздри к выпятившимся губам - только
для того, чтобы ощутить мой
собственный запах, слишком ненадежный для того, чтобы что-то вспомнить. Я
проделывала это неоднократно, наедине с собой;
теперь - совершила то же самое в присутствии зеркала...
Ни запах, ни кожа никого мне не выдали.
Оставались только глаза, в которые я все еще боялась взглянуть. Я вдруг
поймала себя на мысли: если бы они были такими
же разными, как у медсестры Насти, мне было бы намного легче. Маленькая деталь,
по которой кто-то может опознать меня,
вызов симметричной природе человека.
...Но глаза были самыми обычными, только цвет был мутно-неопределенным -
должно быть, оттого, что я слишком долго
пребывала в беспамятстве. Свет не проходил в их глубину.
Или это они не выпускали свет из меня?
Они тоже стоят на страже. Все против меня. Вот и отлично.
Я вдруг отбросила жалкую чужую пудреницу в сторону, приподнялась и ухватила
ничего не подозревающую медсестру за
лацканы накрахмаленного халата. Но от этого мне стало только хуже. Выпустив
гремящую, как жесть, ткань, я протянула Насте
свои открытые ладони.
- Скажи мне, пожалуйста, чьи это руки?! Чьи они? Кому они принадлежат на
самом деле?!. И эти глаза? - Я изо всех сил
ударила себя по глазам. - Что они видели раньше?!. Скажи мне, что? Я больше не
могу... Не могу так... Не могу, не могу...
Она крепко обняла меня за плечи, встряхнула и снова прижала к себе:
- Ну, успокойся, успокойся, прошу тебя... Прошу тебя... Все будет хорошо,
нужно только подождать... Все обязательно
вернется, вот увидишь... Ты проснешься и вспомнишь... Или вспомнишь просто
так...
Ее руки очень хотели успокоить меня - и не успокаивали. Никто никогда не
сможет меня успокоить. "Никто" и "никогда" -
это единственные слова, которые принадлежат мне по праву.
- Все-все. Все в порядке, - мне стало стыдно за глупую, но неизбежную
истерику, я молча высвободилась из рук медсестры. -
Простите меня.
- Ничего. Хотите сигарету?
Сигарета. Это что-то новенькое. Я даже не думала о куреве (откуда только
это слово - "курево"?), ни разу об этом не
вспомнила...
- Хочу. Давайте сюда ваши сигареты.
Настя вытащила из карманов, казавшихся бездонными, целую россыпь сигарет.
Удобно устроившись у меня в ногах, она
аккуратно разложила сигареты перед собой - ни дать ни взять маленькая девочка с
фантиками...
- Какие предпочитаете? - весело, даже чересчур весело спросила она.
- Все равно. Я даже не знаю, курила ли я когда-нибудь раньше.
- Вот сейчас и узнаем, - Насте очень хотелось поддержать меня. - Во всяком
случае, одной вашей тайной станет меньше.
Выбирайте - есть "Мальборо", "Житан" для особо продвинутых и "Беломор" для особо
стильных...
- Даже не знаю.
- Или вот еще - гордость коллекции. Очень крутые сигареты, такие не
продаются, их презентуют нашему Теймури в знак
особой благодарности за удачно склеенные черепа. Я даже названия не могу
прочесть. Берите...
- Теймури - это кто? - Я осторожно, двумя пальцами, взяла длинную тонкую
сигарету и поднесла к лицу: ореховый запах
мог бы пообещать мне что угодно.
- Наш ведущий нейрохирург. Мировой мужик. Это он вас собрал. Давайте я вам
прикурю...
Настя щелкнула зажигалкой.
Ничего себе испытание. Я осторожно затянулась и тотчас же закашлялась.
Очарование легкого орехового запаха сразу ушло,
но я мужественно продолжала вдыхать дым и спустя минуту почувствовала себя
лучше.
- Ну как? - спросила Настя, испытующе глядя на меня.
- По-моему, неплохо. По-моему, я была заядлой курильщицей, - я позволила
себе улыбнуться, ведь еще никто не запрещал
мне маленькие радости.
Голова с непривычки кружилась, я даже почувствовала легкое опьянение и
стала исподтишка наблюдать за Настей, которая
искусно выпускала дым через ноздри.
- Здорово у тебя получается, - одобрила я. - Теперь будем курить вместе...
- Я не против.
Мы рассмеялись, довольные друг другом.
- А теперь расскажи мне об этом твоем нейрохирурге, - должно быть, это тот
самый врач с труднопроизносимым
грузинским отчеством. Отчество было первым, что я не запомнила, но имя оказалось
вполне ласковым, похожим на неумелую,
но старательную трель флейты - "Теймури"... За неделю я уже несколько раз
общалась с ним - обстоятельные разговоры с
умолчанием диагноза и риторическими вопросами; невинные на первый взгляд ловушки
- то, чего я боялась больше всего.
- Потрясный мужик! Умница и красавец, и потом, такая борода! Тебе нравятся
бородатые грузины?
- Не знаю... - я действительно не знала.
- Первые полгода я пыталась его закадрить, но он неприступен, как витязь в
тигровой шкуре. Ты почему улыбаешься?
- Не знаю... Твой витязь в тигровой шкуре, ты сама, этот дурацкий капитан
из органов - круг знакомых растет, - мне пора
заводить записную книжку, ты не находишь?
Я легкомысленно произнесла это и тотчас же осеклась: тогда в эту же
записную книжку стоит внести и погибшего Олега
Марилова. И погибшую женщину, имени которой не знаю. Была ли у меня в прошлой
жизни записная книжка? И если да - то
кто в ней отирался?
...Додумать я не успела - дверь палаты резко распахнулась, и на пороге, как
будто материализовавшись из Настиного
необязательного трепа, появился высокий бородатый человек в халате нараспашку.
Я уже видела его - в самый первый день, когда пришла в себя, и потом.
Видела смутно, как сквозь пелену, как сквозь
слюдяное оконце дома, в котором я никогда не была. Он приходил ко мне нечасто,
во всяком случае - реже, чем другие врачи
(все они были для меня на одно лицо). Но оставался надолго - особенно в первые
дни.
Нейрохирург мгновенно оценил обстановку - мизансцена была еще та: медсестра
и пациентка, расположившись в
непосредственной близости друг от друга, самозабвенно курят сигареты.
- Привет, девчонки, - хмуро сказал он. - Это что еще за посиделки?
Настя густо покраснела - то ли от смущения, то ли от еще не до конца
изжитой влюбленности. Но, несмотря на румянец, она
спокойно затушила сигарету и вполне независимо произнесла:
- Так виделись уже, Теймури Шалвович.
- Ты, я смотрю, времени зря не теряешь, приобщаешь пациентов к здоровому
образу жизни. Гляди, уволю без выходного
пособия.
- Давайте-давайте, посмотрим, где вы еще таких дур найдете с вами
работать... А будете третировать - в онкологию уйду, на
спокойное место.
- Ну-ка, брысь отсюда, твое дежурство кончилось, домой пора, баиньки.
У врача был акцент, сильно смахивающий на его бороду, - такой же густой и
мягкий.
- Уже ушла, - сказала Настя, не двигаясь с места. Теймури прошелся по
палате, подошел к окну и так и остался стоять там,
покачиваясь с пятки на носок. Теперь я видела только его спину, обтянутую почти
щегольским халатом, и буйно заросший
затылок.
- Ты еще здесь? - спросил наконец он.
- А вы как думаете?
- Думаю, что вора я все-таки поймал. Ясно теперь, кто крадет у меня
сигареты. Еще раз застукаю - голову откушу,
клептоманка.
- Самому же пришивать придется; - с готовностью ответила Настя, а мне
только оставалось следить за тем, как упругий
теннисный мяч их необязательного и привычного диалога перескакивает с поля на
поле.
- Ладно, пошутили, и хватит. Мне нужно осмотреть нашу пациентку. Твое
присутствие необязательно. И еще один совет на
сон грядущий - в следующий раз можешь принести коньяк. Только покупай его за
свой счет...
Настя нехотя встала, ободряюще сжала мне плечо:
- Держитесь. До завтра. Я обязательно загляну...Спустя секунду мы остались
в палате одни. Теймури по-прежнему стоял
возле окна, не оборачиваясь. Он даже начал что-то тихонько насвистывать. Черт
возьми, даже свистел он с акцентом!..
- Обещали холодный февраль. Опять обманули. Как вы себя чувствуете?
- Что я должна сказать? - Его затылок вдруг стал меня раздражать.
- Правду.
- Все требуют от меня какой-то правды. Я не знаю, что такое правда.
- Я вам верю. И все-таки, как вы себя чувствуете?
- А как бы вы чувствовали себя на моем месте? - Мне вдруг захотелось, чтобы
он повернулся, подошел бы к моей постели. -
Помогите мне, пожалуйста... Вы же можете мне помочь...
Он услышал, он отошел от окна, уселся на стул и стал методично
раскачиваться на нем, сунув руки в карманы. Некоторое
время мы молчали - я думала о том, как, должно быть, он устает каждый день
вытаскивать такие безнадежные случаи, как я;
как, должно быть, он устает не вытаскивать такие безнадежные случаи, как я... И
что бы он сказал себе, если бы я умерла? И что
бы он сказал другим, если бы я умерла?..
Я гоняла одни и те же мысли по кругу, как взмыленных цирковых лошадей, пока
не заметила, что стул под Теймури
перестал раскачиваться, - грозный бородатый нейрохирург спал.
Очень мило.
Он спит, а я даже не могу подняться, чтобы разбудить его. А почему,
собственно, я не могу подняться?
Я села на кровати, осторожно высвободила ноги из-под одеяла - смелее,
смелее, - и спустила их на холодный линолеум.
Холодный линолеум - значит, тело, в отличие от меня самой, прекрасно помнит, что
существует холод. Значит, должно
существовать тепло и много других вещей... Значит, можно встать и уйти. Никуда
ты не уйдешь.
Для тебя даже не предусмотрено никакой обуви - и намека нет на стоптанные
больничные тапочки. Но - если бы они и были
- куда бы ты пошла?.. Но я все-таки сделала первый шаг по казенной медицинской
тверди - он дался неожиданно легко - и
осторожно потрясла спящего Теймури за плечо.
Он мгновенно открыл еще не успевшие провалиться в сон глаза:
- Что?
- Ничего. Вы, кажется, заснули.
- Простите. Устал. Зачем вы встали? Ложитесь-ка обратно и не смейте
высовывать нос из-под одеяла до моего особого
распоряжения.
- Не разговаривайте со мной, как с идиоткой. - А, собственно, ты и есть
идиотка, жалкое многолетнее растение,
вывороченное с корнем...
- Простите...
- Что со мной будет, доктор? - Я перевела тему, мне не хотелось, чтобы он
извинялся передо мной.
- Подождем. Подождем. В вашей ситуации нужно только ждать.
- Сколько?
- Я не знаю, - искренне сказал он.
- А если не произойдет ничего такого, - слова давались мне с трудом, но
все-таки я произнесла их, - если я ничего не
вспомню. Что тогда?
- Вы производите впечатление умного человека. - Вот как! Лучший комплимент,
который мне пришлось выслушать в этих
стенах. - Мозг в целом не поврежден, заявляю вам это ответственно, как
нейрохирург. А амнезия - вещь прихотливая и до
конца не изученная...
В вашем случае, как мне кажется, это скорее психологический фактор. Могло
случиться, что вашей психике почему-то
просто не хватило запаса прочности, она сломалась, как игрушка, отказалась вам
служить. Такое тоже бывает.
- Но кто-то же может ее починить, - я не хотела отпускать врача, я все
трепала и трепала его за холку. - Кто-то же может
помочь мне...
- Окрепните немного, и вами займутся психиатры. Вам снятся сны?
Вопрос застал меня врасплох. Снятся ли мне сны? Я вдруг поняла, что ни разу
- с тех пор, как пришла в себя, - не видела ни
одного сна. Ни одного намека даже на легкую цветную рябь - сплошная чернота,
сплошной провал.
- Нет. Я не вижу снов.
- Тогда караульте их, позвольте им подойти близко. Если что-то появится, -
будем считать это маленькой победой. А сейчас
сойдемся на том, что ваша психика просто взяла тайм-аут. Позволю себе
повториться - никаких серьезных повреждений нет. В
медицинском плане ваш случай даже трудно классифицировать, - он нагнулся ко мне,
- мне кажется, что вы так сильно хотели
забыть что-то в своем прошлом, что даже подбили на это свой собственный
организм, сделали его соучастником...
- О чем вы говорите?! - Я с ужасом смотрела на Теймури. - В чем вы
подозреваете меня?
Боже мой. Боже мой, - капитан Лапицкий, ужасающие фотографии; трупы,
кружащие, как стервятники, над моим
беспамятством, - неужели все это действительно связано со мной, и сейчас этот
милый, немного циничный грузин предъявит
мне обвинение?..
Но он не предъявил обвинения, он просто попытался лениво успокоить меня.
Скорее всего Теймури был болезненно
честолюбив, как все южане (не была ли война между Севером и Югом войной
честолюбий? - какие только мысли не
забираются в опустевшую голову, - но хоть обрывок мировой истории тебе
известен...). Выйдя из комы, я вышла и из-под его
опеки. И перестала представлять для него интерес - так, отработанный материал,
уже прошедшая головная боль. Настолько
прошедшая, что можно случайно забрести ко мне в палату и даже прикорнуть на
минутку на стуле по этому поводу...
- Да ни в чем я вас не подозреваю. Это не моя компетенция, успокойтесь, -
он не хотел задеть меня и все же задел: наверняка
он знает, что ко мне ходит этот мрачный капитан из органов; наверняка они даже
говорили обо мне.
- Вы говорили обо мне с капитаном?
- Каким капитаном? - Нет, врать он положительно не умеет, мне показалось,
что даже борода у него вспыхнула.
- С тем, что ходит ко мне, как на работу.
- Я прав, вы действительно умны, - Теймури помедлил, подбирая слова. -
Умная девочка. Мы действительно говорили, и
довольно откровенно.
- О чем?
- О том, что судебно-медицинской экспертизы вам не избежать. Я пытался
убедить его, что вы действительно страдаете
амнезией... Насколько профессионально я могу судить...
- Вы сами-то в это верите? - перебила я его.
- Да, - серьезно ответил Теймури. - Да. И природа вашей амнезии - в
защитной реакции психики, которая не хочет быть
разрушенной... Не волнуйтесь, этого я не сказал, вы мне симпатичны... И потом,
за те два месяца, что вы были в коме, я привык
к вам, - он обезоруживающе улыбнулся, - как к жене привыкают. Грузинские мужчины
очень привязчивы... Но это так,
беллетристика. Кстати, о беллетристике, - что это вам притащила наша сумасшедшая
медсестра?
Не дожидаясь ответа, он взял книгу, оставленную Настей, повертел в руках,
потом беспечно полистал, не углубляясь в***
...Настя по-прежнему приносит мне книжки. Теперь это совсем другие книжки -
"беллетристика", как сказал бы уехавший
Теймури; или нет - "бэлэтрыстика", именно так, с грузинским акцентом,
презрительно-оценочный вариант... Яркие обложки
захватаны нетерпеливыми наивными руками, мягкие переплеты надорваны, и
обязательно не хватает нескольких страниц в
начале. Иногда в конце, - но мне плевать. Если финал не вырван с мясом - я
вполне обхожусь им одним. Все книжонки похожи
друг на друга, имена авторов и имена героев меняются местами без всякого ущерба
для действия; единственное, что привлекает
меня, - почти животный жизнерадостный идиотизм ситуаций. Но нужно отдать им
должное - всем этим картонным
героинькам: с утра им еще удается убедить меня в фальшивой мысли, что все будет
хорошо. Вечера проходят тяжелее - в
ожидании снов, которые не наступают. Я бесцельно шляюсь по пустынным коридорам
своей стерильной памяти, надеясь
натолкнуться хотя бы на что-нибудь: никакого мусора, в котором можно порыться и
что-то выудить для себя, никакой смятой
жести, никаких обрывков воспоминаний.
У меня нет привычек.
У меня нет пристрастий.
У меня нет любимых сигарет. У меня нет любимых блюд, хотя, объективности
ради, нужно отметить, что кухня клиники не
блещет разнообразием. У меня нет любимого времени суток; мне все равно, как
спать: на животе или спине, со светом или без.
Медицинские процедуры не раздражают меня; электроды, обсевшие мою бедную голову,
как пиявки, не раздражают меня;
даже капитан Лапицкий - самая большая, самая вдохновенная пиявка - не раздражает
меня... Он по-прежнему приходит ко мне
почти каждый день, изматывая повторяющимися вопросами. Он все еще расставляет
мне силки и ловушки, в которые я не
попадаю: приманки, лежащие в них, безотказно действуют на любого нормального
человека, но меня не привлекают. Я
равнодушно обнюхиваю их и бреду мимо.
Но я знаю, что где-то должен быть конец пути.
Что будет ждать меня там?
Закрытая психиатрическая больница для неопознанных преступников? Закрытая
психиатрическая больница для
неопознанных жертв? А если я все-таки опознаю себя или меня все-таки опознают
другие?
Я так устала бояться произошедшего со мной, что согласна на любой исход, -
только бы он был определенным, только бы он
назвал мое настоящее имя. А если этого не случится, успею ли я обрасти
привычками, привязанностями и любимыми
сигаретами до того, как сойду с ума окончательно?..
Никто не может ответить мне ни на один вопрос - так почему же все требуют
каких-то ответов от меня? Мне не нравится эта
игра.
...Сегодня он изменил себе первый раз - капитан Лапицкий.
Я, как всегда, ждала его с утра - обычное время для утомленного правосудия,
- но утром он не явился. Я даже не смогла понастоящему
обрадоваться этому, хотя ежедневная игра в вопросы и ответы утомляла
меня. Так утомляла, что я всерьез начала
подумывать о том, чтобы облегчить ему работу, признаться во всех смертных
грехах. Сказать то, что он так хочет от меня
услышать. Подтвердить любые снимки, любые убийства и взять на себя что-нибудь
еще, если это доставит ему удовольствие.
Эта мысль пришла мне в голову совсем недавно и даже развлекла меня. Почему нет -
тем более что капитан успел рассказать
мне о своем друге Олеге Марилове множество маленьких милых историй. Я
догадывалась, что он делает это, следуя четким
инструкциям относительно моего диагноза: даже случайно упомянутая фраза, даже
ничего не значащая деталь могли вернуть
мне память.
Может быть, женщина, сидевшая со мной в машине и погибшая, была моей
подругой? Может быть, она была моей
соперницей? Кого из нас выбрал Олег для ближайшей ночи? И выбрал ли он когонибудь,
ведь ему нравились блондинки...
Была ли случайной попутчицей я?
Была ли случайной попутчицей она? Я стараюсь не думать об этом: все во мне
вызывает зависть - и ее красота, и ее конец...
Но я с удивлением обнаруживаю, что часто думаю о мужчине, с которым была
рядом вовремя катастрофы, - неожиданно это
придало моей нынешней жизни какой-то смысл. Во всяком случае, он был
единственным реальным человеком, о котором я
могла судить. Я вдруг поняла, что не одобряю влечения погибшего к подслеповатым
блондинкам, подержанным иномаркам и
здоровому образу жизни. А вот его страсть к черно-белым американским детективам
пятидесятых годов мне импонировала.
Именно с фильмами происходили странные вещи. Почему-то именно о
кинематографе я знала больше всего. Возможно, я
была старой девой, обожающей утренние киносеансы для пенсионеров. Я набрела на
кино, гнездившееся в моей голове,
случайно. И теперь развлекалась тем, что целыми днями прокручивала в воображении
самые разные ленты, отдавая
предпочтение черно-белым американским детективам пятидесятых годов. Может быть,
мы сошлись с погибшим
оперативником именно на этой почве и посещали один и тот же кинотеатр повторного
фильма...
Кино - это зацепка. Сегодня я скажу об этом капитану, пусть порадуется.
Но сегодня утром капитан Лапицкий не пришел.
Я почувствовала легкий укол сожаления по этому поводу. Призрак судебномедицинской
экспертизы витал в воздухе, но
капитан ни разу не позволил себе заговорить об этом.
Более того, в последнее время наши отношения даже можно было назвать
дружескими. Во всяком случае, прежде чем
начать изматывающие душу допросы (они всегда проходили под видом непринужденных
бесед, но не могли обмануть ни его,
ни меня), он вполне искренне спрашивал о моем самочувствии. А однажды (это было
верхом галантности) спросил, нравятся
ли мне пожарские котлеты.
Я понятия не имела о пожарских котлетах, о чем и сообщила ему с милой
улыбкой. Я вообще старалась почаще ему
улыбаться.
Наивная дурочка, потенциальный кандидат в психушку.
Но только не для него. Однажды он задержался у меня дольше, чем обычно. В
тот день впервые выглянуло солнце, слишком
яркое для февраля (я уже знала, что сейчас - февраль, а все произошедшее со мной
относилось к декабрю). Оно осветило
стерильные стены палаты, и я даже отпустила несколько жизнерадостных реплик по
этому поводу. Жизнерадостных и вполне
осознанных: конец зимы, весна, потом будет лето, - неизменный, никогда не
меняющийся цикл. Никому в голову не придет
роптать на него, остается принять как должное. Эти вздорные рассуждения вызвали
у капитана странную реакцию: по его лицу
пробежала тень, он нахмурился и начал сосредоточенно потирать переносицу. Почти
так же, как Мэй Уэст в каждом фильме на
закате своей карьеры.
Холеная бездарная актриса, потерявшая чувство времени.
Меня удивляла моя осведомленность в кино, но еще больше удивляла
осведомленность капитана. Возможно, он заразился
ею от своего покойного друга, возможно, специально изучал его пристрастия, во
всяком случае, клуб любителей старых
фильмов разрастался... Почесывание переносицы означало: "я все равно загоню тебя
в угол, чего бы мне этого ни стоило". Вот
и теперь, почесывая переносицу, освещенную солнцем, он сказал мне:
"Черт возьми, вы ведь совсем не тот человек, каким хотите казаться. Вас не
ухватишь. Пока не ухватишь. Сложная штучка.
Но вы у меня заговорите, и не только о смене времен года..."
А сегодня утром он не пришел...
Ничего особенного, только легкий укол сожаления и наивная вера в то, что
меня оставили в покое. Значит, вместо
утомительных пустых бесед можно попытаться заснуть и наконец-то увидеть сон.
Завтра - Настино дежурство, еще несколько
книжек в мягких переплетах, которые я возвращаю ей непрочитанными... А потом
приедет Теймури. Я скучала по уехавшему
грузину. Когда он вернется и проведет со мной хотя бы один нейрохирургический
допрос с пристрастием, все станет на свои
места...
...Я провела ничего не значащий обычный день в своей палате. Я даже никуда
не выходила, хотя с некоторых пор мне были
разрешены короткие прогулки. Их легко можно было превратить в длинные - с
отъездом Теймури я избавилась от назойливой
опеки медперсонала. Нет, она никуда не ушла, постоянные напряженные процедуры
напоминали о ней, да и любопытные
взгляды коллег Теймури - тоже. Я относила это к своей амнезии. И в то же время -
я перестала быть коматозницей. Я перестала
быть тяжелым случаем.
Но первое посещение запущенного зимнего парка клиники произвело на меня
тягостное впечатление. Сырой воздух так
кружил мне голову, что, если бы не Настя - верная Настя! - которая поддерживала
меня, я бы упала.
Я помнила этот запах сырости близкой весны!
Я не знала, к чему конкретно он относится, я просто помнила, и все. И это
раздавило меня - оказывается, ни одно ощущение
не было забыто. Я разглядывала стволы деревьев и знала, какие они на ощупь. Я
знала вкус ноздреватого рыхлого снега, я знала
запах прелой листвы под этим снегом - вот только вспомнить, когда конкретно я
столкнулась с ними, было невозможно. И
именно это сводило меня с ума - упоминание обо всем и ни о чем одновременно.
Собственная палата, которая ни с чем у меня
не ассоциировалась, казалась куда более безопасной. И я решила оставаться в
безопасности.
Но вечером - оказавшимся страшно непохожим на другие вечера - стало ясно,
что никакой безопасности в ближайшем
будущем меня не ожидает.
...Он появился внезапно, мой капитан. Я даже успела подумать о том, что
наши утренние встречи из высших соображений
начальства капитана Лапицкого перенесены на более позднее время: в сумерках
всегда притупляется жгучее чувство выйти
сухим из воды, они располагают к убийственным откровениям. Логика вполне в духе
карательных органов, насколько я могу
судить... Я не была готова к подобным сменам тактики и собиралась прямо сказать
об этом капитану, когда он бросил на мою
койку ворох каких-то тряпок.
Ни следа от обычной утренней галантности.
- Одевайтесь, - сказал он тоном, не предвещающим ничего хорошего.
- Зачем? - трусливо спросила я. И поняла, что все наши дружеские посиделки
ничего не стоили перед его короткой репликой.
- Ничего страшного, - он попытался успокоить меня, он уже сожалел о жестком
тоне, - просто съездим в одно место и все...
Возможно, кое-что из этого получится. Вы ведь хотите знать правду о себе?
- Мне не во что одеться, - наивная уловка, если учесть принесенное
капитаном.
- Одевайтесь, здесь вполне приличные вещи.
- Это не моя одежда.
- Это ваша одежда. Она пострадала в аварии меньше вас. Так что одевайтесь.
- Отвернитесь, - единственное, что я нашлась сказать ему, - я все-таки
женщина. Капитан хмыкнул:
- Вы все-таки женщина, но уж поверьте, не первая, чьи прелести я видел. Я
не отвернусь.
- В интересах следствия?
- Именно в интересах следствия.
Конечно же, все, что он делал, было в интересах следствия.
Я спустила ноги с кровати, еще до конца не осознав того, что мне сейчас
предстоит: облачиться в потрепанную шкурку своей
прежней жизни. Очная ставка в присутствии официального свидетеля - разве это не
волнующий момент?..
...Джинсы, рубашка, свитер, ботинки - все действительно было в приличном
состоянии, во всяком случае на первый взгляд.
Но этому не стоит доверять - я и сама на первый взгляд в приличном состоянии.
Только внимательно рассмотрев вещи, я
заметила наспех зашитые дырки и совсем уже неразличимые бурые пятна. Нет, я не
могла носить этих вещей, они мне не
нравятся. Ни одна женщина не наденет то, что ей не нравится. Эти шмотки подошли
бы той, погибшей, с короткими черными
волосами, это как раз в стиле ее бесшабашной и мгновенной смерти... Остановись,
остановись, это твое воображение
разыгралось. В последнее время я пользовалась им по поводу и без повода, катала
его, как китайские шары в руках... Несколько
оторванных пуговиц на рубашке, несколько спущенных петель на свитере, вырванный
"язык" замка на джинсах... И никакого
запаха, который бы выдал в них долгое присутствие человека. Вещи были абсолютно
стерильны.
- Вы их в автоклаве выпаривали? - спросила я, оттягивая момент облачения.
- Вроде того, - равнодушно сказал капитан.
- А до этого?
- Проходили в качестве вещдоков.
Я сунула палец в дырку на рукаве свитера:
- Я это не надену.
- Ничего другого предложить не могу, - капитан начал терять терпение, -
нету у нас денег вам новую одежонку справлять.
Я подчинилась. Ничего другого мне не оставалось. Я даже не стеснялась
своего бледного, усохшего за время болезни тела.
Только грудь победно возвышалась над этим кладбищем ребер и почти атрофированных
мышц. Краем глаза я заметила, что
капитан пристально посмотрел на меня, - черт возьми, вот и первая чисто мужская
оценка. Капитаны, даже работники органов,
- тоже люди, кто бы мог подумать... Взгляд его скользнул выше, и я пошла за ним
как привязанная. Эта дорога привела меня к
нескольким шрамам под ключицами - видимо, мою грудную клетку все-таки потрошили.
Так же как и голову...
- Не нужно на меня пялиться, - сказала я, прикрываясь рубашкой.
Он неожиданно покраснел:
- Я не пялюсь, с чего вы взяли? Тоже мне, царица Савская!..
- Здесь нет белья, - я наконец-то взяла себя в руки.
- О, черт! - Он досадливо сморщился. - Ладно, без белья обойдетесь. Не на
прием едем.
- А куда?
- Увидите.
- Следственный эксперимент? - спросила я только для того, чтобы что-то
спросить.
- Вы - моя сплошная головная боль, - глаза его заметались загнанными
зверями. - Меньше будете знать - крепче заснете.
- Я и так сплю крепко. Спасибо.
Я медленно одевалась. Наверное, это можно было назвать одеванием только в
первом приближении. Я примеряла на себя
свою прошлую жизнь, но даже это не вызвало у меня никаких эмоций, кроме легкой
тошноты. Впрочем, на тошноту я
старалась не обращать внимания, в последнее время ее приступы мучили меня
довольно часто. Но я старалась справиться с
этим... Ничего другого не оставалось.
Рубашка и штаны болтались на мне, как на палке, - за время болезни я сильно
сдала, как оказалось.
- Меня нашли без ремня в штанах? - спросила я у капитана, поддерживая
джинсы.
- Светлая головка, - похвалил меня капитан, - ремень затерялся в недрах
управления.
- Жаль-жаль... Может быть, этот ремень был вашим единственным шансом. Той
зацепкой, которая вернула бы мне память.
Халтурите, капитан! А впрочем, носите на здоровье.
- Пошевеливайтесь, - капитан Лапицкий скрипнул зубами.
Это было похоже на сдержанное хамство, и я решила не оставаться в долгу. Я
поставила перед собой ботинки и невинно
посмотрела на капитана, склонив голову набок и шевеля пальцами ног. Пальцы были
хорошей формы, нужно признать. Хоть
это радует, если учесть, что о носках капитан не позаботился, впрочем, то же
самое можно было сказать и о белье.
- Ну, что еще не слава Богу? - раздраженно спросил капитан.
- Мне тяжело надеть ботинки. Помогите мне.
- В смысле?
- Помогите мне надеть, - я не собиралась отступать. Пора поставить
милицейского хама на место. Пусть потрудится.
Капитан смотрел на меня, ожидая подвоха.
- Мне просто трудно наклоняться, - успокоила я его, - последствия травмы,
знаете...
Ему ничего не оставалось делать, как подчиниться. Он присел передо мной на
корточки, сунул в ботинки сначала мою
правую ногу, а затем - левую. Потом поднял голову и посмотрел на меня.
- Теперь завяжите шнурки, - скомандовала я.
- Не многовато?
- Теряем время, капитан.
Когда он сделал и это, я пошевелила пальцами в ботинках. Довольно удобно.
- Теперь, надеюсь, все? - Он по-прежнему сидел передо мной на корточках, и
я не смогла побороть искушение. Я сделала то,
что хотела сделать все это время, - двинула ему носком ботинка в беззащитно
выдвинутый вперед, лживо-раздвоенный
подбородок, основную гордость их бесславного следственного управления, где
воруют ремни жертв автокатастроф.
Удар получился не сильным, но унизительно-ощутимым. Капитан не удержался на
ногах и плюхнулся на задницу.
- Теперь все, - констатировала я, - считайте, что мы квиты, капитан.
- Сучка! - удовлетворенно сказал он, потирая ушибленный подбородок. - Ты у
меня еще наплачешься, симулянтка!
Он подошел к двери, приоткрыл ее и осторожно выглянул в коридор. Тотчас же
полоску приглушенного света из коридора
перекрыла чья-то громоздкая фигура. Капитан о чем-то пошептался с коридорной
тенью и обернулся ко мне.
- Ну, поехали, - его лицо расплылось в предвкушении близкого реванша.
Только теперь я почувствовала опасность. Черт возьми, почему с такими
предосторожностями он забирает меня из клиники,
да еще вечером, когда нет никого из ведущих врачей?..
- Надеюсь, все согласовано с руководством клиники? - Я старалась сохранять
спокойствие.
- Конечно, - ни один мускул не дрогнул на его лице, и это убедило меня в
том, что он лжет. - Пойдемте, нам уже пора.
- Я никуда не пойду. Только в присутствии врача... Капитан легко поднял
меня с кровати, легко подтолкнул к двери и
злорадно шепнул мне в затылок:
- Пойдешь, никуда не денешься. Или ты думала, что я до второго пришествия
буду с тобой вошкаться?
...Мы вышли в полуосвещенный по причине позднего времени коридор. Где-то в
самом конце маячила тяжелая фигура
напарника капитана. Я нарочно шла медленно, цепляясь глазами за плотно прикрытые
двери палат: в одной из них лежит
чемпион Европы по греко-римской борьбе, я даже знаю, где именно... Его помощь
сейчас бы не помешала.
- Передвигай ноги поживее, - шепнул мне в спину капитан.
- Не могу. Ботинки жмут...
Неожиданно руки капитана настигли мои плечи, сжали их, и я оказалась
прижатой к стене.
- Если ты не заткнешься, если не перестанешь ныть, - хрипло прошептал он, -
то времена, проведенные в коме, покажутся
тебе райскими кущами. Эти ботинки не могут тебе жать, потому что это твои
ботинки. Ты поняла?
- Отпусти меня, сволочь, - снова этот жуткий приступ тошноты, с которым все
труднее справляться, снова ощущение
невесомой тяжести в животе от близкого лица капитана, - иначе так врежу по
яйцам, что не обрадуешься!
- А ты, оказывается, не все забыла, - он все-таки отпустил меня, и мы
продолжили бесконечный путь по бесконечному
коридору.
...Сейчас будет поворот направо, черный ход, который закрывается только на
ночь, потом пост дежурной медсестры, возле
которого я постараюсь задержаться. Перспектива ехать куда-то с капитаном на ночь
глядя никак не прельщала меня: я
помнила, как воровато, как плотно он закрыл дверь моей палаты... Самого же
капитана, видимо, не прельщала встреча с
дежурной медсестрой. Хотя сегодня - я знала точно - дежурила Эллочка Геллер,
милейшее существо с курчавыми висками и
тихой влюбленностью в Питер - город, в котором она никогда не была. Я даже
знала, что сейчас читает интеллигентная
близорукая (вполне во вкусе Олега Марилова) Эллочка: "Вверх по лестнице, ведущей
вниз" Бэл Кауфман...
А дальше случилось то, о чем я смутно подозревала, - капитан легонько
подтолкнул меня к оказавшейся незапертой двери на
черную лестницу. Мы быстро спустились вниз и спустя минуту оказались в парке
клиники, прямо посередине смутного
февральского неба. Капитан уверенно вел меня по только ему известному маршруту.
Я еще цеплялась взглядом за черные
силуэты деревьев, которые видела при свете дня, - эта территория уже была
помечена мной. Сейчас будет частокол ограды, а за
ней - город, который я помню только по названию...
Мы вышли из парка клиники через маленькие ворота, о существовании которых я
даже не подозревала. Капитан, несмотря
на непроглядную тьму, вел меня уверенно - видимо, он неплохо подготовился к
сегодняшней ночной мистерии.
- Это похищение? - спросила я у него.
- Что-то вроде, - даже в темноте я чувствовала его надменную, острую, как
лезвие ножа, улыбку.
...Несколько раз зажглись и погасли фары - нас уже ждали.
Капитан ласково втолкнул меня в машину, где сидели еще двое. Одного я сразу
же узнала по глыбообразным расплывшимся
плечам - тот самый силуэт в проеме дверей моей палаты. Еще один тип, похожий на
всех типов, отирающихся в салонах машин
в ночное время, сидел за рулем.
- А вот и мы, - по-домашнему промурлыкал капитан Лапицкий. - Трогай,
Виталик. По трассе и к Бронницам.
Черт возьми, что это еще за Бронницы? Материк, глубоководная впадина,
железнодорожная станция, запавшая за подкладку
магистральных путей, место моего рождения, место смерти Олега Марилова?.. Этот
вариант показался мне самым
приемлемым. Они решили устроить следственный эксперимент, совсем как в
безмозглых книжках, которыми снабжала меня
Настя. Вот только какой смысл везти меня туда ночью, когда мрак шоссе
благополучно совпадет с мраком в моей памяти?..
- Все экспериментируете, капитан? Только этот ваш следственный эксперимент
- полная дешевка, - прокомментировала я с
невесть откуда взявшимся веселым энтузиазмом.
- Заткнись, - посоветовал мне капитан, - еще успеешь наговориться.
Машина резко рванула с места, и спустя несколько минут мы уже мчались по
пустынной трассе. Капитан сидел рядом со
мной, я видела его хищный профиль в свете фар одиноких встречных машин. В
смазанной пляске огней, остающихся далеко
позади. Этот профиль не предвещал для меня ничего хорошего. Он хранил верность
погибшему другу. В своем
подозрительном, извращенном милицейском воображении он придумал для себя историю
обо мне. Историю, в которой я была
причиной смерти его друга, не более.
Не более, но и не менее. Меня было за что ненавидеть. Та женщина, погибшая
вместе с Олегом в катастрофе, не в счет. С
мертвых все взятки гладки.
В полном молчании мы скоротали полчаса на стылой трассе, пока наконец
машина не остановилась. Шофер Виталик
подогнал ее к самому кювету, заглушил мотор и так и остался сидеть с прямой
спиной, в полном молчании.
- Ну, идем, - сказал мне капитан. - Сейчас посмотришь, где все произошло.
Ботинки не жмут?
- А вы, я смотрю, зуб вставили, - я заметила это еще в палате, когда
оскалившийся капитан потирал подбородок, стараясь
снять легкую боль от моего удара. - Поздравляю, очень симпатично - Идем, - он
протянул мне руку.
Сейчас я выйду из машины и, возможно, все узнаю о себе. Меня прошиб пот,
затея капитана уже не казалась безмозглой.
... - Это здесь, - сказал он, когда мы выбрались из автомобиля, пересекли
шоссе и оказались на противоположной стороне.
- Мы ехали в Москву? - спросила я. Это место ничего не говорило мне.
- Да. Видишь эту эстакаду? Он врезался в бетонное ограждение... Трасса была
скользкой, к тому же пошел снег... Ты сидела
рядом с ним? Или рядом с ним сидела она? - не глядя на меня, спросил он.
Даже здесь, на месте гибели друга, он пытался в чем-то уличить меня. Я
пожала плечами:
- Я же говорила вам - я ничего не помню.
- Да-да, я знаю, - он старался не раздражаться, но у него это плохо
получалось. - Ты ничего не помнишь. Твоя башка забита
всякой всячиной, как старый чердак, но главного ты не помнишь, черт возьми! Я
даже не знаю, как к тебе обращаться, потому
что не знаю, как тебя зовут... Неестественно, чтобы у человека не было имени, а
тебе даже в голову не приходит взбунтоваться
по этому поводу...
- Бессмысленно бунтовать по этому поводу, - тихо сказала я, - я просто
надеюсь... Вы ведь надеетесь, что дослужитесь до
майора?
- Больше всего я надеюсь на то, что все-таки узнаю, кто ты.
- Зачем? - Я внимательно рассматривала парапет эстакады, надеясь найти там
следы катастрофы, в которую попала. - Ведь
то, что случилось два месяца назад, - несчастный случай, только и всего. Вы
понимаете? Произошел несчастный случай, и ваш
друг погиб. Никто не виноват.
- Почему ты так упорно пытаешься убедить меня в том, что произошел
несчастный случай? - Он продолжал испытывать
меня. - Ты слишком категорична для человека, потерявшего память. Или ты забыла,
о чем я говорил тебе? Или ты
придерживаешься линии людей, которые хотели бы выдать это за несчастный случай?
Может быть, ты сдашь мне этих людей, и я обещаю провести дело с
минимальными потерями для тебя.
- Каких людей?
- Тех, кто был в машине, которая преследовала вас.
- Я ничего не помню.
- Удобная позиция. Мужчина, который ничего не скажет, потому что мертв, и
женщина, которая ничего не говорит, потому
что, видите ли, у нее не все в порядке с головой. Но ты не учитываешь одной
вещи. У наших экспертов башка варит, и
установить, что вас преследовали, не составило большого груда.
Я молчала. Мне нечего было сказать.
- Тормозной путь - не ваш, нет... Машины, которая шла за вами. И вмятина на
правом крыле. На правом, хотя ваша машина
ударилась лбом, и именно этой вмятины именно в этом месте не должно было
существовать. Но даже не это главное. В вас
стреляли. Это несложно было определить. У Олега было несколько скользких дел,
каждое из которых неприятно пахло. У меня
есть версии, и ты легко вписываешься в любую из них, уж прости. Думаю, если бы
Олег был один, он бы смог уйти от кого
угодно. Он классный водила... Был классным водилой, - поправился капитан. - Тебе
только нужно сказать, кто преследовал вас.
Я устала. Я опустилась на мокрые камни эстакады и закрыла глаза.
- Я не знаю. Неужели вы не можете понять, что мне гораздо тяжелее, чем вам.
И что в моей нынешней ситуации я
предпочла бы участь вашего друга.
- Участь моего друга... Очень хорошо. Вот здесь вас и нашли, запаянных в
груду металла. Он умер сразу. Та, другая, тоже
умерла сразу. А вот тебе не повезло.
- Да. Я им завидую, - сейчас, здесь, посреди пустого шоссе, это было
правдой."
- Вы действительно не узнаете этого места? - Его тупая настойчивость
клонила меня в сон, несмотря на пронизывающий
ночной холод.
- Нет. Я замерзла.
- Пойдемте в машину, там бутерброды и кофе, - бесцветным голосом сказал
капитан, но остался стоять.
Не дожидаясь его, я отправилась к машине.
- Эй! - Он нагнал меня в два прыжка и, задыхаясь, бросил:
- Я все равно не верю тебе. Даже если бы все врачи мира выстроились бы
передо мной в очередь и начали бы убеждать меня
белым стихом или каким-то там гребаным верлибром, что ты не знаешь, что творишь,
и не помнишь, что творила, - я бы и
тогда им не поверил...
- Белый стих и верлибр - одно и то же, - безразлично заметила я. Мне было
совершенно все равно, что еще он мне скажет. -
А вы - просто полный кретин. Даже странно, что я села в машину человека, который
был вашим другом...
Я почувствовала его жесткие руки на своем затылке, они ухватили меня за
шиворот, как нашкодившего щенка, с
единственной целью - утопить меня в целях высшей справедливости.
- Не нужно испытывать милицейского терпения, - бросил он моему затылку. -
Обычно это неважно заканчивается. А для
тебя может кончиться совсем плохо - Отвезите меня обратно, - равнодушно ответила
я. - Неужели вы не видите, что мне нечего
вам сказать?
Он ослабил хватку, а потом и вовсе отпустил меня. Приступ ярости прошел так
же внезапно, как и начался.
- Хорошо. Черт с тобой. Хорошо.
Мы вернулись к машине.
Водитель Виталик меланхолично крутил ручку настройки автомагнитолы - ни
одна из радиостанций, похоже, не
удовлетворяла его. Второй (кажется, его звали Вадимом) так же меланхолично жевал
бутерброд с сыром. Оба с любопытством
воззрились на нас.
- Ну что, шеф? - с развязной почтительностью промурлыкал Виталик,
остановившись наконец на растрескавшемся от
времени голосе Ива Монтана. - В порядке?
- В полном, - капитан поморщился. - Трогаем.
- Согласно утвержденному оперативному плану? - не унимался Виталик, скосив
на меня прозрачный от дерзости взгляд.
- Согласно, - коротко ответил Лапицкий. Провал плана с местом катастрофы у
эстакады сделал его немногословным - Понял,
- Виталик завел машину, и спустя несколько секунд мы уже мчались по шоссе.
Но не в сторону Москвы.
С каждой минутой мы отдалялись от нее, а вместе с ней и от клиники. От моей
маленькой палаты с полом, покрытым
прохладным линолеумом. Я даже вспомнила узор на линолеуме - чередующиеся
квадраты, созданные для игры в классики...
Интересно, играла ли я в детстве в классики?
И где прошло мое детство?.. Странно, что я еще не думала об этом. О каких
вещах я не успела подумать?
Не успела подумать, лежа на больничной койке, моем единственном ненадежном
убежище на сегодняшний день... Эти
люди, которые вполуха слушают Монтана и жуют плебейские бутерброды с толстыми
ломтями сыра, - эти люди могут сделать
со мной все, что угодно. И никто, никто не защитит меня...
Возможно, меня защитило бы воспоминание об отце, если бы я помнила его...
Возможно, меня бы защитило воспоминание
о матери, если бы я помнила ее... Тогда можно было бы смело сунуть сжатый кулак
в рот и прошептать: "Мамочка, помоги мне,
пожалуйста..." Но даже этой, обязательной для всех, малости я была лишена. В
моей нынешней жизни было только два
человека, проявивших во мне участие: медсестра Настя и Теймури, который обещал
мне вино и сны... Но Теймури сейчас в
Грузии, он ничем не может мне помочь. И Настя в ее всегда восхитительно мятом
халате ничем не может мне помочь.
Есть от чего прийти в отчаяние.
- Куда вы меня везете? - спросила я Лапицкого, стараясь не разрыдаться.
- Заедем в одно местечко, - расплывчато пояснил капитан. - Много времени
это не займет. Отметимся - и сразу назад, в
теплую больничную коечку.
- Не самое подходящее время для визитов, - держать себя в руках становилось
все труднее Но больше всего я боялась
сломаться в присутствии этих людей.
- А она у вас разговорчивая, - вклинился в разговор водитель Виталик. Голос
его звучал с веселым равнодушным
одобрением. - Вы бы нас познакомили, герр капитан. Все-таки столько времени
вместе провели с симпатичной дамочкой, а я
даже не знаю, как ей кофе предложить.
- Я бы и сам познакомился, да она не колется. Ни имени, ни номера телефона
не выдает. С родителями не знакомит. Как
зовут ее собаку, понятия не имею. В общем, тяжелый случай для возможных
поклонников, - лениво ответил капитан. Он не
забыл слова "кретин" в своем контексте и решил отыграться за унижение на
эстакаде, ясно.
- Может, вы не на той козе подъехали, герр капитан, а? - не унимался
Виталик. - Может, вы вообще не в ее вкусе? Может, я
бы ей больше понравился...
- За дорогой следи, Казанова! - поморщился капитан. - И не гони так, а то к
праотцам отправимся раньше времени.
- Не-а... К праотцам скучно. Ни тебе кровищи, ни тебе терпил, ни тебе
расчлененки. Одни ангелы законопослушные с
инвентарным номером на крыльях, двинуться можно...
Странно, но этот циничный треп даже не задел меня. Я сидела на заднем
сиденье рядом с капитаном и прислушивалась к
себе. Это началось еще тогда, когда я пришла в себя, - я вернулась из небытия с
ощущением набегающих волн в самой глубине
живота; приливы чередовались с отливами, они не зависели ни от времени суток, ни
от полной луны, они жили во мне
постоянно. Я привыкала к ним и не могла привыкнуть. Это было похоже на легкое
головокружение, на маленькую карусель в
самой сердцевине организма: деревянные облупленные лошадки и олени со сломанными
рогами, мерно покачивающиеся в
такт моим бредущим по кругу мыслям.
Вот и сейчас - отлив, который обнажит подгнившие остатки снастей, забытых
на самом дне моего измученного болезнью
тела...
- Остановите машину, - слабеющим голосом попросила я. - Я неважно себя
чувствую.
Виталик вопросительно повернулся к капитану, я впервые увидела его
смазанный, нерезкий, почти женский профиль.
Мужчины с таким профилем вынуждены всю жизнь самоутверждаться, гонять по шоссе с
предельной скоростью и отбивать
жен у своих лучших друзей...
Были ли в моей прошлой жизни такие мужчины?..
- Тормозни, - бросил капитан, - а то еще кони двинет, отвечай потом за
нее... Не разгребемся.
Виталик послушно остановил машину, и я почти вывалилась из машины, хватая
ртом загустевший от холода февральский
воздух. Капитан вышел вслед за мной, остановился в отдалении и закурил.
- Можно сигарету? - Я пришла в себя настолько, что даже почувствовала
неловкость оттого, что эти враждебные мне люди
стали свидетелями моей слабости.
- А вам можно? - проявил запоздалое участие капитан.
- Мне все можно, - взяла на себя смелость установки диагноза я.
- Без фильтра, - неожиданно смутился он.
- Один черт. Валяйте без фильтра.
Капитан протянул мне сигарету и щелкнул зажигалкой. Я затянулась и тотчас
же решила, что с сигаретой без фильтра я
погорячилась: в рот сразу же набились кислые крошки табака, и запершило в горле.
Я судорожно сплюнула и отбросила
сигарету в снег. Капитан с интересом проследил за траекторией ее полета и
одобрительно покачал головой:
- И правильно. Вот Олег вообще никогда не курил. Был адептом здорового
образа жизни. Так и погиб, а ни одной сигареты
не выкурил. Таким вот образом обстоят дела. А я дымлю как паровоз. Бросать надо.
- Да.
- А как это - ничего про себя не помнить? - вдруг совсем по-детски спросил
он и с любопытством посмотрел на меня.
Вопрос застал меня врасплох, я и сама не знала, как ответить на него.
- Кое-что я помню... Или думаю, что помню.
- Что? - Капитан внутренне подобрался.
- Ну, например, мне нравятся старые американские черно-белые детективы. Так
же, как вашему другу.
- И все? - разочарованно вздохнул капитан.
- Да.
- А все-таки - что значит не помнить ничего, кроме черно-белых детективов?
- Не знаю... Это... Это как будто быть женой Синей бороды. Открыты все
двери, кроме одной, в которую до смерти хочется
попасть. А можно не попасть до самой смерти... Тебе нужна только эта дверь, и
можно сколько угодно биться в нее головой. А
где чертов ключ - неизвестно...
Почему я вспомнила вдруг о Синей бороде? И не к нему ли везет меня капитан
Лапицкий?
- Куда мы все-таки едем?
- Э-э, детка, тебе нужно научиться справляться с отчаянием, иначе ты просто
сойдешь с ума.
- Чертов ключ искать, - серьезно глядя на меня, ответил капитан.
...Этот маленький уснувший дачный поселок ни о чем не говорил мне. Еще одно
место, которое ни о чем мне не говорит.
Виталик легко ориентировался в непроглядной тьме каменных и деревянных
заборов - чувствовалось, что здесь он был не
раз. В салоне машины царило напряженное молчание, я даже не заметила, как оно
сменило необязательную, немного нервную
болтовню водителя и капитана.
Я ждала конца этого ночного пути, и он наступил.
- Приехали, герр капитан, - скромно возвестил об этом Виталик и заглушил
мотор.
- Совсем тебя стажировка в Германии испортила, дурила, - мягко пожурил
подчиненного капитан. - Сколько раз просил -
прекращай эти свои бундесовые штучки...
- Можно, конечно, в русском стиле - "майн херц", - не унимался водитель. -
Но это уже нарушение субординации.
- Посидите пока, - вежливо обратился ко мне капитан, - сейчас за вами
придут.
Лапицкий и Виталик вышли из машины, и их тотчас же поглотила ночь. Я
осталась сидеть в салоне автомашины с
равнодушным, как сфинкс, оперативником (кажется, его звали Вадим). Минуту я
наблюдала за его неподвижным тяжелым
затылком. Подобные затылки обычно намертво привязаны к коротким борцовским
стрижкам... (Господи, откуда такие мысли о
стрижках? Может быть, я невинная племянница заведующего мужским залом какойнибудь
провинциальной
парикмахерской?) Я все смотрела и смотрела на этот затылок - бессмысленно долго,
как смотрят на дождь. И лишь когда под
жесткой скобкой волос оперативника проступили контуры родимого пятна, поняла,
что привыкла к темноте, что ночь перестала
сопротивляться глазам.
Самое время осмотреться.
...Виталик подогнал машину вплотную к прочному основательному забору.
Наискосок от меня чернела железная дверь,
ощетинившаяся видеокамерой. Неужели именно так выглядят конспиративные особняки
следственного управления? Я
приоткрыла дверцу машины.
- Вам же сказано было - сидеть, пока за вами не придут, - едва слышно
пробубнил оперативник. Очевидно, он стеснялся
своего голоса, несерьезно-тонкого для такого внушительного затылка. - Закройте
дверь.
Пришлось повиноваться. Но на секунду, перед тем как захлопнуть дверцу, я
услышала лай и басовитое поскуливание за
забором.
Собаки. Только этого не хватало. Я поймала себя на том, что составляю
перечень пород собак. Самыми симпатичными мне
казались ризеншнауцеры. Интересно, любила ли я ризеншнауцеров, когда была
собой?.. И вообще, существует ли кто-то, кого я
любила? Эта мысль вдруг пронзила меня острой горечью; нет, черт возьми, лучше
думать о собаках.
...Когда я дошла до ирландского сеттера, появился капитан Лапицкий.
- Идемте, - сказал он и придержал меня за локоть, помогая выбраться из
машины.
Спустя несколько секунд мы уже были возле железной двери. Мутный зрачок
видеокамеры следил за нами - я физически
ощущала это бесцеремонное разглядывание. Неожиданно я почувствовала, что
покрываюсь испариной, - этот механический
оценивающий взгляд был странно знаком мне. Гораздо более знаком, чем глаза всех
тех, кто общался со мной в последнее
время... Как будто он сопутствовал мне всю жизнь в самых разных местах. Я даже
зажмурилась от близости разгадки: стоит
только напрячь позвоночник, вытянуть шею - и шрамы на ключицах вытянутся в
тонкую линию и я обязательно что-то
вспомню...
Нет, черт возьми, нет. Я свернула не в тот проход, и лабиринт закончился
тупиком. Да и наваждение видеокамеры исчезло,
не успев укрепиться в сознании.
- Нет, нет, я не могу вспомнить..
- Что - "вспомнить"? - Капитан странно оживился. - Что-то кажется вам
знакомым?
- Не знаю... Нет.
- Звоните, - почти приказал мне капитан, подбородком указывая на кнопку
звонка.
Я подняла руку и сильно надавила на черную блестящую пуговицу.
Автоматически щелкнул засов. Капитан галантно
толкнул дверь, она приоткрылась В образовавшуюся щель я увидела, как какая-то
женщина в старом пуховике загоняет в дом
двух собак.
Кажется, это были ротвейлеры... Когда несколько минут назад я перебирала
породы, я даже не вспомнила о них. Теперь это
показалось мне странным, я вдруг почувствовала, что именно эту злобную, в рыжих
подпалинах породу должна была
вспомнить прежде всего. Но почему, почему, Господи?..
И снова пот заструился по моему заиндевевшему от предчувствия позвоночнику,
и я почувствовала такую слабость в
коленях, что уцепилась за руку капитана.
- Вам плохо? - спросил у меня капитан. Но теперь в его голосе не было и
следа участия. Он изучал, препарировал мои
реакции; более того, он находил их вполне естественными, он как будто ждал их.
Это ожидание предполагало знание. Знание,
которого я была напрочь лишена.
Нельзя давать ему повод торжествовать.
- Зачем вы приносили мне тогда фотографию Цыбульского? - совершенно
невпопад спросила я, только для того, чтобы не
молчать, только для того, чтобы не слышать приглушенного неистового лая собак в
доме.
- А мне он вообще очень симпатичен. Белый шарф, очки, настоящий
интеллектуал в настоящем времени. Вам нравятся
шестидесятые?
Я пожала плечами.
- Но актера-то помните?
Я повернулась к нему, переступила с пяток на носки, стоя прямо в середине
расчищенной от снега дорожки:
- Капитан. Я не помню, а знаю. В этом вся разница. Я знаю многое, но не
помню ничего...
- А мне нравится этот поляк, - Лапицкий пропустил мое откровение мимо ушей.
- Он стильно играл работников моей
профессии и всегда справлялся с такими дамочками, как вы.
Кто бы мог подумать, что милицейские дуболомы апеллируют к слову "стильно"
и у них тоже есть маленькие
сентиментальные слабости...
- Не называйте меня дамочкой.
- Могу называть девушкой, но это предполагает более близкое знакомство и
совсем другие обстоятельства встречи.
- Я вас ненавижу, - устало сказала я.
- Радостное совпадение наших чувств. Можно хоть сейчас под венец, - не
остался в долгу капитан.
Мы поднялись по ступенькам крыльца, и Лапицкий толкнул дверь. Она с трудом
поддалась и открылась только наполовину.
Лай собак стал невыносимым. Капитан протиснулся первым и уже из-за двери сказал
мне:
- Смелее!
Я последовала за ним и у самого порога наткнулась на что-то мягкое, лежащее
на полу. Это было так неожиданно, что я не
смогла удержаться на ногах и оказалась в комнате на полу, больно ушибившись
коленкой. Впрочем, я тотчас же забыла о боли,
- возле двери лежало неестественно скорчившееся тело человека. Оно и
загораживало проход в дом. Я не успела ничего
сообразить, когда прямо надо мной раздался спокойный голос капитана:
- Не ушиблись? Вставайте.
Нет, это не было телом, скорее - большая, почти в человеческий рост,
небрежно собранная тряпичная кукла. Она вдруг
странно испугала меня, внушила почти мистический ужас. Сидя на полу и держась за
ушибленное колено, я не могла оторвать
взгляда от плохо простроченного шва, делившего ее голову на две части.
- Что это? - одними губами спросила я. Никто не ответил мне, хотя в
комнате, кроме капитана, еще были люди: шофер
Виталик и женщина в расстегнутом пуховике, - именно она загоняла собак...
Женщина сидела в глубоком кресле, закинув ногу
на ногу, и со жгучим любопытством наблюдала за мной... Потом хмыкнула, тряхнула
крашенными перекисью волосами и
достала из кармана мятую пачку сигарет.
Сейчас она закурит. От этого вдруг разболелась голова. Я опустилась на пол
и обхватила виски руками. Вставать мне не
хотелось. Я даже не знала, сколько времени прошло.
- Иди помоги мне поднять ее, - властно сказал капитан Виталику.
Шофер беспрекословно подчинился. Вдвоем они попытались оторвать меня от
пола, за который я цеплялась, как за
последнюю надежду. Если бы у меня хватило сил, я бы забилась в какую-нибудь щель
и пролежала бы там до конца времен.
Лицом вниз и с тонкими горячими иглами в шейных позвонках...
- Ты смотри, упирается, - ленивым кошачьим голосом промурлыкал Виталик, - а
тяжелая какая, кто бы мог подумать...
Никогда не буду носить ее на руках, если женюсь...
- Заткнись и делай свое дело, - процедил капитан.
- Да какие у меня дела, - не унимался Виталик. - Делов у меня, как у
барабанщика в струнном оркестре.
Когда они поставили меня на ноги, я почти теряла сознание. Только узкое
тело шофера, обвившее мой позвоночник, как
плеть, не давало мне уйти в блаженный мир небытия окончательно. И я вдруг
доверилась этому телу, решила положиться на
него - и сразу же почувствовала себя в безопасности. Знакомое ощущение, которое
я тщетно пыталась вспомнить, - видимо,
раньше, когда я была собой, я только то и делала, что полагалась на чужие
тела...
Но ощущение безопасности сразу же прошло, стоило только Виталику повернуть
меня лицом к капитану Лапицкому.
Теперь я видела не только самого капитана, но и всю комнату. Отличная,
основательно и со вкусом подобранная обстановка не
могла сбить меня с толку - в этом доме уже давно никто не жил. Это было заметно
по многим приметам, они сразу же
бросались в глаза: пыль с палец толщиной на всех предметах, неряшливый,
запущенный пол, безвольно висящие на
противоположной стене винтовки... Вещи опускаются и перестают за собой следить,
когда их лишают хозяев... Впрочем, это не
относилось к винтовкам на стене. Только они казались здесь на месте, как будто
только сегодня были специально принесены в
дом.
Может быть, именно для меня.
Капитан Лапицкий сидел на столе и вертел в руках маленький пистолет.
- Это "браунинг", - пояснил капитан, перехватив мой взгляд. - Разбираетесь
в оружии?
- Нет.
- Хорошая штука. Можно хранить в дамском концертном ридикюле. Бьет поточнее
"Макарова"...
- Именно, - подтвердил Виталик. - "Макаров" - это лажа. Я бы вообще всех
"Макаровых" оптом отправил на Берег Слоновой
Кости в качестве пламенного пролетарского привета аборигенам. Пусть из них
кокосы сшибают...
Капитан поморщился. Видимо, Виталик портил ему всю игру.
Я, не отрываясь, смотрела на пистолет в руках Лапицкого: он завораживал
меня, как магический кристалл.
- Хотите подержать? - спросил капитан, легко спрыгнул со стола и, не
дожидаясь ответа, сунул "браунинг" мне в руку.
И почти тотчас же Виталик отпустил меня, мягко отскочив в сторону. Я бы не
удержалась на ногах, если бы не невесомая
тяжесть пистолета, которая удерживала меня, как якорь. Прошло несколько
томительных секунд. "Браунинг" согрелся в моей
руке, и я вдруг почти перестала замечать его. Нет, "замечать" было не тем
словом, - я с ужасом поняла это.
Пистолет показался мне привычным. Не этот пистолет конкретно, а вообще
пистолет. Я имела к нему отношение.
- Ну как? - улыбнулся прорезью губ капитан. - Приятная тяжесть?
И снова сотни игл впились мне в шею. И снова я увидела плохо простроченный
шов, который делил голову манекена,
лежащего на пороге, на две части.
- Смотрите в правильном направлении, - одобрил меня капитан. - В декабре
прошлого года, чуть больше двух месяцев назад,
на этой даче произошел неприятный инцидент. Мелкая склока, в результате которой
мы получили на руки три трупа...
- Двоих четвероногих друзей не считаем, - добавил Виталик.
Собаки, вяло подумала я, собаки. Значит, убили еще и двух собак. Но если их
убили - почему они так лают? Может быть,
кто-нибудь успокоит их?..
- Эти трупы - сплошная головная боль. Люди довольно уважаемые, каждый в
своем бизнесе. Вы их знаете.
- Я никого не помню, - в отчаянии выдохнула я.
- Заметьте, я не сказал "помните". Я сказал - "знаете", - поднял палец
капитан, он не забыл ничего из сказанного мной на
эстакаде. - Вы их знаете, а если не знаете - должны помнить: я показывал вам их
фотографии в клинике. Так вот, у двоих из
них не было ни малейшего повода убивать друг друга. Они никогда не делили сфер
влияния. Они никогда не пересекались.
Даже если предположить, что один из них перешел дорогу другому, - они убрали бы
друг друга чужими руками. Солидные
люди, что и говорить. Итак, явного повода не было... Или все-таки был?
Я затравленно смотрела на капитана, я не могла понять, чего он от меня
хочет.
- Фамилии Сикора и Кудрявцев вам ничего не говорят?
"Сикора" - какая странная фамилия... Нелепо быть убитым, имея такую
фамилию...
- Нет, они ни о чем мне не говорят. Капитан погрустнел.
- Жаль. Значит, ничего из окружающей обстановки не припоминаете?
- Нет.
- И никогда здесь не были? Ни намека на присутствие?
- Я не помню. Я ничего не помню. Оставьте меня в покое...
- При каких обстоятельствах вы оказались в машине майора Марилова? -
Капитан сжимал кольцо вопросов, и мне на
секунду показалось, что оно сейчас сомкнется у меня на горле. Погибший Олег,
любитель блондинок и старых фильмов, был
майором, вот как...
- Не помню.
- Кто была женщина, которая ехала вместе с вами?
- Не помню.
- Вам что-нибудь говорит фамилия Сикора?
- Не помню.
- Вам что-нибудь говорит фамилия Кудрявцев?
- Не помню.
- При каких обстоятельствах вы оказались в машине майора Марилова?
- Не помню.
- Александр Шинкарев был связан с Сикорой?
- Не помню.
- При каких обстоятельствах вы оказались в машине майора Марилова?
- Не помню.
- Как звали вторую женщину в машине?
- Не помню.
- Сколько раз вы выстрелили из "браунинга"?
- Не помню.
- Вы стреляли из "браунинга"?
- Не помню...
- Меня зовут капитан Лапицкий. Повторите, - его голос был так резок и
настойчив, что мне захотелось поднять пистолет и
выстрелить прямо в самую сердцевину этого голоса...
- Капитан Лапицкий, - вместо этого послушно повторила я.
- Как зовут вас?
- Не помню.
- Сколько раз вы выстрелили из "браунинга"?
- Не помню, не помню, не помню...
- Кудрявцев и Сикора были убиты из одного пистолета. Того, что вы держите в
руках. Вы стоите примерно на том же месте,
с которого стреляли в Сикору. Покажите, как это было. Вы выпустили в него всю
обойму?
- Нет! - вдруг закричала я.
- Значит, вы помните, что не убивали? Не стреляли из пистолета?
- Я не помню...
- Как вас зовут?
Я вдруг начала истерически смеяться, - я смеялась и просто не могла
остановиться. Как легко, оказывается, ответить на все
вопросы... Нужно только не отвечать, и все, прикрывшись универсальной формулой,
как щитом. Так-то, Костя Лапицкий,
капитанишко-неудачник, близок локоток, да не укусишь... С меня все взятки
гладки, и любая судебно-медицинская экспертиза
это подтвердит. Я подняла пистолет, наклонила голову к плечу и весело спросила у
Лапицкого:
- Куда, говорите, я выпустила всю обойму? Вот в этого человека? - Я указала
пистолетом на манекен, лежащий на полу. -
Проведем следственный эксперимент, или как там это у вас называется?!
- Проверка показаний на месте, - с ненавистью поправил капитан. Его лицо
дробилось на несколько лиц, они парили надо
мной, и в каждое хотелось выпустить пулю из незаряженного пистолета.
Незаряженного, я это знала.
- Костя, что ты делаешь? - Я впервые услышала голос женщины, резкий и
прерывистый. - У нее же истерика, разве ты не
видишь? Захотелось неприятностей на наши бедные головы? И так влезли по самую
маковку...
- Иди лучше собак успокой. Я знаю, что делаю, - яростно рявкнул капитан.
- Правда, шеф, чего-то мы заигрались, - Виталик неожиданно принял сторону
женщины. - Это же подсудное дело... Видишь,
как заходится? Она еще ласты склеит здесь от нервного напряжения. А я из-за этой
безмозглой личинки шелкопряда под
статью идти не намерен...
- Все чистенькие, да? - Капитан ухе не считал нужным сдерживаться. Ярость
ломала и корежила черты его лица: весь
продуманный план рушился, я видела это, выглядывая из-за своего надежного щита.
- Ты же видишь, она наверняка была
здесь, она все помнит, только прикидывается, издевается над нами. Ведь ты
помнишь, да?! - Капитан снова перекинулся на
меня.
- В кого стрелять, капитан? - с наслаждением спросила я. - Кого еще я
отправила на тот свет?
- Да успокоит кто-нибудь этих чертовых псов или нет? - Капитан явно потерял
контроль над собой, и мне на секунду стало
даже жаль его: бедный, заблудившийся во взрослой карстовой пещере мальчик...
- Иди и сам успокой, - устало сказала женщина. - Я к ним не подойду.
- Ну и сотруднички... С вами хорошо говно есть на пленэре, а не серьезными
делами заниматься. Пошли вон отсюда, к
собакам!..
И Виталик, и женщина с видимым облегчением подчинились. Но метнулись не в
комнату к собакам, а к входным дверям,
туда, где их ждала холодная и ясная февральская ночь. Я отдала бы душу, чтобы
сейчас оказаться на месте любого из них... Они
еще успели споткнуться о лежащую на полу куклу, а потом плотно прикрыли за собой
дверь.
Я и капитан остались одни.
Одни, не считая истеричного лая собак.
Колени мои подломились, и я села на пол, опустив перед собой пистолет.
Лицом к только что захлопнувшейся двери, к не
правдоподобному муляжу человека, лежащему на пороге. Кем ты только не был, вдруг
отстраненно подумала я о манекене,
каких только имен ты не носил, как только тебя не убивали... А ведь в конечном
счете тебя убивали всегда, честная
милицейская лошадка...
- Вставай, - беспощадно сказал мне капитан, - вставай, чего расселась?
- Да пошел ты со своими психологическими экзерсисами, экспериментатор
хренов, - мне захотелось грязно выругаться -
новое, совершенно неизвестное и пугающее своей дерзостью состояние: я знаю и
такие слова, кто бы мог подумать. - У себя в
курилке будешь выступать с такими заявлениями. Плевать мне на тебя, понял?
Нет, он не стал поднимать меня, он так и не решился ко мне прикоснуться:
слишком велико было желание ударить, вмазать,
врезать - я это видела. Но капитан не сделал ни того, ни другого. Он просто
повторил все то, что за несколько секунд до этого
сделала я: сел на пол, против меня, близко придвинувшись. И с силой раскрутил на
полу "браунинг", лежавший между нами.
Мы следили за этим блестящим, бешено вращающимся волчком, как завороженные.
И когда он наконец-то остановился, капитан снова спустил всю свору гончих
для последней королевской охоты. Эти гончие
были поумнее ротвейлеров, запертых в соседней комнате. Они не лаяли почем зря.
Они все пытались рассчитать.
- Если ты сама не попытаешься защититься, я не смогу защитить тебя. Может
быть, и тогда ты защищалась?
- Не понимаю, о чем вы говорите.
- Ты была здесь... Ты сама косвенно это признала. Ну давай, сделай один
только шаг, и я обещаю помочь тебе. Это несложно
- сделать шаг. Один маленький шажок в нужном направлении.
- Вы забыли добавить - в нужном вам направлении. Попробуйте обвинить меня.
- Я ни в чем не обвиняю тебя. Обвинять не так интересно, как может
показаться на первый взгляд. Я печенкой чую, что ты
как-то связана с этим домом и этими убийствами. Хотя бы и в качестве свидетеля,
черт с тобой... Перестань запираться и все
мне расскажи.
- Возьмите в свидетели собак. Может быть, они помогут вам больше.
- Это совсем другие собаки. Они только похожи. Конечно, только похожи. Все
это - только имитация, не совсем удачный
спектакль со вводом второго состава. И собаки за дверью комнаты, в которой я
никогда не была, и манекены были бездарными
статистами... Да, именно манекены, потому что в комнате находился еще один, у
стены с винтовками. Его я не заметила сразу,
но это было уже неважно.
- Это совсем другие собаки, - снова повторил капитан. - А тем, настоящим, в
свое время перерезали горло. Их хозяином и
хозяином дома был Кудрявцев. Тебе о чем-нибудь говорит эта фамилия?
- Это он? - Я показала подбородком в сторону второго манекена, старательно
уложенного в позу, в которой, видимо, его и
застигла смерть.
- Соображаешь, - капитан грустно улыбнулся. - Собак Кудрявцев взял в свое
время в спецпитомнике. Он сам натаскивал их,
он был большой специалист. И хватка у него была - будь здоров.
- В таком случае странно, что он не запасся бультерьерами, если уж вы
заговорили о хватке.
- Ты и о бультерьерах знаешь... Ты все знаешь, - впервые по лицу капитана
промелькнула грустно-понимающая улыбка. -
Кто же ты все-таки?
- Я бы и сама хотела это вспомнить...
- Очень хочется тебе верить.
Он вдруг поднял руку и коснулся моей щеки; жест неопытного любовника, судя
по влажным кончикам его пальцев. Их
прикосновение не было неприятным, скорее - наоборот. Я прикрыла глаза и подумала
о том, касался ли кто-нибудь моего лица
так, как касается сейчас капитан... Могло ли у нас получиться что-нибудь при
других обстоятельствах? В конце концов, он не
так уж плох, этот Костя Лапицкий, если отбросить этот по-детски вероломный и
бессмысленный следственный эксперимент...
Его пальцы по-прежнему изучали мое лицо, которое не помнило ни одного
конкретного прикосновения ни одного
конкретного человека. И только когда они, обогнув скулы, добрались до мочек
ушей, я почувствовала смутное беспокойство:
капитан затеял эту игру с лицом не просто так, он движется к конкретной цели.
Этой цели я не знала, но внутренне
подобралась. И все-таки он нанес удар неожиданно:
- Забавная вещь получается... Мой друг погибает в катастрофе. Как это
произошло - пока опустим, не об этом речь. Но в его
машине оказываются две женщины: одна живая, другая - мертвая. Обе очень даже
ничего, между прочим. Обе не в его вкусе.
Две подружки, которых он решил подвезти из чувства сострадания к ближнему? Такой
вариант может быть, вполне-вполне.
Пока ничего криминального. Вот только потом случается эта авария. Олег был
отличным водилой: в юности он даже грешил
автогонками. Какой-то там гололед для него - дерьмо собачье. Но он с ходу
влипает в эстакаду. Влипает только потому, что ктото
прижимал его. Но даже не в этом суть. Две женщины в машине - и не одну никто
не ищет, ни живую, ни мертвую. Никто не
может их опознать. Для одной подержанной "Шкоды", разбившейся на шоссе,
многовато, ты не находишь?..
- Чего вы от меня хотите? - Я наконец-то открыла глаза и увидела его лицо
совсем близко - ни следа от влажной нежности
неопытного любовника, только циничное торжество.
- Думаю, кто-то из вас оказался в машине Олега не случайно. Кто? Или вы обе
там наследили?
- Я ничего не знаю.
Пальцы капитана коснулись мочек моих ушей и скользнули дальше. Наконец они
удовлетворенно замерли.
- Не знаешь? Зато я знаю. Все так, как мне сказали. Они там есть, рубчики
за ушами.
- Рубчики?
- Именно. Шрамы для непосвященных. Ты делала пластическую операцию.
- Пластическую операцию? - К этому я не была готова и ухватилась за плечи
капитана, чтобы не шлепнуться на близкий пол.
- Какую пластическую операцию?..
- Это у тебя нужно спросить - какую. Я был бы круглым идиотом, если бы не
успел обнюхать всех твоих лечащих врачей,
они-то подошли к тебе совсем близко, они хорошо изучили твою анатомию. Эти
живчики мне и сказали, что твое лицо
полностью изменено. Полностью. Если бы тебя не устраивал нос... Или форма
глаз... Или губы... А ведь у тебя милые губы,
приятной полноты, такие нравятся мужчинам, поверь мне... Но, похоже, тебя не
устраивало в себе все. Так не бывает, а? Если,
конечно, тебя зовут не граф Монте-Кристо... А как тебя зовут?
- Я не помню...
- Рубцы за ушами - их не видно, но можно определить на ощупь, - кажется, он
совсем не слушал меня, ослепленный своими
собственными теориями. - До век я не добрался, прости, но там тоже должны
остаться следы... Зачем ты изменила лицо?
- Я не знаю... Я ничего не знаю... Пожалуйста... Он уже не слушал меня, он
перехватил мои руки, все еще неосмотрительно
лежавшие на его плечах, и повалил меня на пол - только для того, чтобы самому
упасть рядом. Теперь мы лежали лицом друг к
другу под неумолчный хрип собак, запертых в соседней комнате. Он по-прежнему
больно ощупывал мое лицо, как будто хотел
сорвать его. Ничего, кроме животного ужаса, я не чувствовала - все дело было во
мне...
- Зачем ты изменила лицо? Кто ты? - Капитан уговаривал меня с ласковой
ненавистью. - Давай, скажи мне... Что ты делала в
этом доме? Скажи мне, что? Что произошло? Как ты оказалась в машине Олега? Как
вы - ты и она - оказались в машине Олега?
Вы ведь разбились в ту ночь, когда здесь произошли все эти убийства, с
интервалом в час... Вы разбились на очень удобной
трассе, ведущей прямиком из этого милого местечка. И почему я нашел в его
бумажнике вот это?..
Он вытащил из кармана смятый листок, вырванный из записной книжки. Листок
потерся на сгибе, его края обтрепались,
буквы были расплывчаты и залиты выцветшей кровью, но я сумела прочитать, капитан
заставил меня прочитать...
Одна из фамилий была написана достаточно крупно, задумчивым
каллиграфическим почерком. Она была окружена целым
выводком вопросов и стайкой других фамилий, поменьше. Их я так и не заставила
себя разобрать, но эту все-таки прочитала.
Сикора.
- Ну что скажешь? Совпадение, правда? Я пыталась закрыть уши руками, но
ничего не получалось - то ли меня останавливал
глухой голос капитана, то ли эти рубцы от пластической операции, о которой я не
имела ни малейшего понятия. А он с
остервенением прижимал меня к себе и говорил, говорил... Совсем близко я видела
его рот, забитый запахом дешевых сигарет.
- Я смотрю, сучка, тебя ничем не пронять! Тебе даже наплевать на то, что
тебя не существует... Ну и черт с тобой, черт с
тобой... Только учти, я не оставлю тебя в покое, я все равно тебя поломаю...
Неожиданно я почувствовала острую боль, которая взорвала мою несчастную
голову. Боль шла волнами, от затылка к
вискам, сметая все на своем пути, застилая глаза пеленой... А потом эта острая
волна боли встретилась с другой волной -
длинной и тихой, идущей из самой глубины живота... И когда они сошлись,
сомкнулись надо мной, я почувствовала, что
умираю. Тошнота, мучившая меня последний час, вырвалась наружу, и я уже почти не
слышала крика капитана, обращенного
ко всему пустому дому:
- Черт, она меня облевала... Черт возьми, остановит это кто-нибудь... Ах
ты, дрянь...
...Я хотела прийти в себя и не могла. Не знаю, видели ли что-то мои
закатившиеся глаза: обрывки теней, обрывки
разговоров... Собаки наконец-то успокоились, но и это не принесло мне
облегчения. Я лежала на самой границе сознания и
беспамятства и не могла сделать шаг ни в одну из сторон. Теперь их снова было
трое. Инициативу взяла на себя женщина. Она
упорно пыталась привести меня в чувство, все лицо мое было мокрым от воды,
которую она непрерывно лила на меня.
- Доигрались, - все время повторяла женщина. - Она же подыхает, не видите.
Не могу понять, жива она или нет... Нужно
увезти ее отсюда... Если довезем...
- Облевала меня, сволочь, - все время зло повторял капитан. - Специально
это сделала... Лежит теперь и радуется.
- Ты что с ней сделал? - Женщина снова вылила на меня порцию холодной воды.
- Может быть, ей нитроглицерину скормить? - вклинился Виталик. - У Вадика,
кажется, есть...
- Своей покойной бабушке будешь скармливать.., Увозим ее отсюда. Может,
обойдется.
- Ты смотри, что сотворила... А я только свитер купил... Дай-ка ей по
морде, Виташа, - с ледяным спокойствием сказал
капитан. - Пусть в себя придет.
- Я бы с удовольствием. А вдруг и вправду помрет? - Виталик чувствовал себя
в относительной безопасности.
И я, облитая водой, ни на что не реагирующая, чувствовала себя в
относительной безопасности. Больше всего мне хотелось
вернуться в состояние комы - теперь она была моим единственным пристанищем,
единственным местом, где меня ждали...
Голоса удалялись от меня, пока не исчезли совсем.
...Я пришла в себя от яркого света ламп. Он проникал сквозь веки, отражался
и дробился в тусклом замызганном кафеле
приемного покоя. Было холодно, и я почти сразу же вспомнила, что сейчас февраль,
что капитан Лапицкий заставил меня
пройти через бессмысленное испытание, которое ничего не дало. Мне не хотелось
думать, мне хотелось поскорее остаться
одной. Сознание медленно возвращалось ко мне. Наконец оно прояснилось настолько,
что я смогла открыть глаза.
Спиной ко мне стоял человек в белом халате. Я никогда не видела его спины,
но голос, молодой и наглый, показался мне
знакомым. Должно быть, это коллега Теймури, один из тех, кто два месяца возился
со мной. Циничный воздыхатель Насти (все
молодые врачи и ординаторы были циничными воздыхателями ее разных глаз, им
ничего не стоило предложить ей
совокупление на дежурной кушетке; я уже знала это, как знала невинные тайны
своей маленькой медсестры).
Врач что-то выговаривал человеку, которого я не видела. Сосредоточься и
слушай, может быть, почерпнешь для себя что-то
новенькое...
- Да тебя распять нужно, старичок, - лениво перекатывал слова коллега
Теймури, имени которого я не знала. - Чуть нам
девицу не угробил. А мы, между прочим, с ней два месяца возились, кучу денег
вбухали в любопытный медицинский случай.
Есть за чем наблюдать... Хорошо, что наш абрек только через неделю приезжает, а
то бы он тебя кинжалом заколол. Я не
заколю - я добрый славянофил, и кинжала у меня нет, только скальпель. Но
придется донос на тебя строчить, подметную
бумажонку твоему начальству. Пациентов из палат вынимаешь без согласования с
руководством. А ведь это нигде не
приветствуется...
Врач явно куражился, а его собеседник молчал. Я знала, кто был его
собеседником, и сейчас была полностью на стороне
человека в белом халате. Наконец-то я вернулась в свой призрачный дом, где
домовые в неглаженых халатах всегда смогут
защитить меня...
- Жить-то будет? - подавленно спросил Лапицкий. Я тихонько повернула голову
и увидела его. Он сидел на краю
дерматиновой кушетки, сунув руки в колени. Свитера на нем не было, только старая
клетчатая ковбойка с оторванной верхней
пуговицей. Мне вдруг стало невыносимо жаль его. Должно быть, те же чувства
посетили и врача.
- Жить будет, куда денется, - сказал он Косте смягчившимся голосом, - а за
все остальное не могу поручиться.
- Мне нужно вытащить из нее кое-что. Кое-что, о чем знает только она.
- Да-а... То-то я смотрю, ты ретиво взялся за дело, старичок. Да она вряд
ли тебе поможет. У нее амнезия. Укладывается это в
твоей милицейской башке или нет? Столько же об этом говорили. Пошел бы в
библиотеку, книжку об этом почитал, может
быть, успокоишься.
- Я ей не верю.
- Твои проблемы. - Почему глубокой ночью люди так любят лениво поговорить
ни о чем? - Слушай, а что это за вонь от тебя
идет?
- Пациентка постаралась, - нехотя объяснил капитан. - Она же
подследственная. Она же свидетель.
- Она же - валютная проститутка, - с удовольствием включился в игру врач.
Он явно издевался над сыщиком. Даже я, лежа
на стылой больничной каталке, понимала это. - Она же - укротительница тигров.
Она же - владелица домашнего серпентария.
Она же - первая женщина, построившая дирижабль. Она может быть кем угодно. Но
тебе до этого не добраться, пока она сама
не доберется... Пока не очнется. Пока будет больна. Она больна, понимаешь?
- Больна-то больна, а блюет как здоровая, - мстительно сказал капитан.
- А она и должна блевать, - загадочно произнес врач, - вполне естественно в
ее нынешнем положении. Мы с нашими
хирургами из "травмы" даже ставки делали, что из всей этой ситуации получится.
Любопытный медицинский эксперимент. И
если ты нам его подгадил, старичок, в своем милицейском раже, то я тебе не
позавидую. У нашего грузина приличные связи, а
эта крошка ему нравится. Уж не знаю, в каком контексте. Ты спирт-то пьешь?
Капитан поднял голову и непонимающе посмотрел на врача.
- Спирт?
- Ну да. Может, хряпнем по мензурке за выздоровление владелицы домашнего
серпентария? Тут от тоски по ночам
загнуться можно, ненавижу я эти ночные дежурства. Хорошо еще, что ты на меня
нарвался, иначе были бы у тебя
неприятности. А я добрый славянофил, и кинжала у меня нет...
- А она? - Лапицкий повернул голову в мою сторону, на его лице застыло
выражение позднего раскаяния. - Здесь останется?
- Еще чего не хватало. Сейчас переведем в палату. Оклемается, если ты,
конечно, не применил к ней третью степень
устрашения.
Вот как. Сейчас мой домовой, мой падший ангел с мензуркой спирта предаст
меня и отправится пить с моим же
инквизитором. Никогда еще я не чувствовала себя такой покинутой и одинокой...
...Они долго везли меня на каталке, два молчаливых, осатаневших от пустой
холодной ночи санитара: маленький с лицом
херувима и большой с лицом серийного убийцы. Видимо, они так опостылели друг
другу, что за весь долгий путь не
проронили ни слова. Как во сне я ощущала вибрацию грузового лифта и легкий,
почти домашний, запах неизвестных мне
медикаментов. Я понимала, что возвращаюсь в свою палату, и никогда еще я не
хотела так вернуться туда. Мне совершенно
необходимо было остаться одной и подумать. Меня не пугал капитан Лапицкий, нет.
Меня не пугали его странные товарищи,
меня не пугали собаки, лай которых до сих пор стоял у меня в ушах. Гораздо
больше я боялась самой себя - я не знала, чего от
себя ожидать. Этот странный бессвязный разговор о пластической операции...
Сейчас я боялась поднять руку, чтобы не
привлечь внимания санитаров, хотя больше всего мне хотелось сделать именно это.
Нужно только добраться до палаты, и там
все станет ясно...
...Наконец они привезли меня в палату и аккуратно переложили на кровать.
Видимо, врач что-то все же вколол мне, во
всяком случае, я ощущала неестественную легкость в теле и неестественную тяжесть
в голове. Оба санитара - большой и
маленький - казались мне крупными птицами с одинаковыми застывшими глазами
серийных убийц, оставалось надеяться, что
они не применят ко мне силу.
Они не применили силу.
Спустя несколько минут после того, как херувим ловко подключил какой-то
прибор, а серийный убийца заботливо
подоткнул мне одеяло, я осталась одна. Попискивание осциллографа успокаивало,
как настенные ходики, и я с трудом боролась
с тяжестью в голове. Нельзя, нельзя дать забытью войти в меня и овладеть мной...
Эта мысль преследовала меня все последнее
время: я боялась проснуться с внезапно вернувшейся памятью, я боялась проснуться
и забыть то, что уже знаю. Но
услышанное сегодня ночью не укладывалось ни в какие рамки.
Пластическая операция, о которой никто из персонала не сказал мне. Может
быть, это только блеф милицейского капитана,
желание добиться показаний любой ценой? Я вспомнила его руки под мочками ушей и
почти машинально повторила этот
ищущий жест.
Так и есть. Он не соврал, этот чертов капитан.
Это были чуть заметные рубчики, выступавшие над поверхностью кожи, нежные
на ощупь, похожие на неразвившиеся
личинки. Как он сказал, этот веселый шофер - "безмозглая личинка шелкопряда..."
У меня вдруг засосало под ложечкой, к горлу подступило уже знакомое
ощущение тошноты, с которой невозможно было
бороться. Веки!.. Капитан что-то говорил о подтяжках на веках. Я прижала руки к
глазам - и ничего не обнаружила. Сжавшись
в комок, я все еще надеялась, что тошнота пройдет, но она не проходила. Не
хватало только, чтобы тебя вырвало на казенное
одеяло, сказала я себе. Не хватало только, чтобы пришедшая на утреннее дежурство
Настя нашла тебя беспомощной и
замызганной...
Устав бороться с собой, я поднялась с кровати, легко оторвавшись от
пуповины пластмассовых трубок, все еще
связывающих меня. Они отделились с легким хрустом. Борясь с тошнотой, волнами в
животе и головокружением, я спустила
ноги с кровати.
В конце коридора должен быть туалет. Нужно дойти туда. Нужно дойти...
...Этот короткий путь занял гораздо больше времени, чем я предполагала. Но
все-таки я добралась, сильная девочка, ничего
не скажешь. "Девочка" - почему бы именно так не обратиться к себе, почему бы не
сделать попытки полюбить себя, раз уж
никого другого не остается?..
...Белый кафель, такой же, как в приемном покое; выложенный холодной
плиткой пол. Довольно чисто, и почти полностью
отсутствует запах. Образцово-показательная клиника, ничего не скажешь.
Но не это занимало меня.
Зеркало.
Широкое зеркало перед умывальниками. Я даже на секунду забыла о тошноте и
слабости в ногах и голове. Не маленькая
пудреница медсестры, а холодная поверхность, дающая полное представление о том,
как я выгляжу. Нужно только
приблизиться, набрать в легкие воздуха и попытаться нырнуть в эти стоячие
зеркальные воды. И снова у меня возникло
ощущение, что все это уже происходило со мной. Оно наполняло мое существо
непонятным страхом и непонятным
торжеством: я уже стояла перед зеркалом и пыталась изучить себя.
Когда? Когда же это было, черт возьми?! И с чем это связано?
С чем связано это бледное лицо, эти брови - черные на белом; эти глаза,
этот нос, эти губы, растрескавшиеся от тщетных
вопросов? Эта линия плеч, перечеркнутая казенным халатом?.. То, о чем мне
говорил сегодня капитан, может принести только
дополнительные страдания: пластическая операция. Значит, перед тем как потерять
память, я потеряла и свою внешность...
Может быть, именно поэтому никто не ищет меня? И я сама загнала себя в угол?
Может быть, именно теперь я обречена
видеть себя в каждой исчезнувшей женщине?..
Равнодушная поверхность зеркала была так соблазнительно близка, что я
ударилась об нее головой. Это принесло такое
облегчение, что я билась и билась своим ничего не помнящим измененным лицом,
пока не потеряла сознание...
... - Боже мой... Боже мой! Что с вами?! - Голос шел издалека, он разрывал
кольцо беспамятства.
Я медленно приходила в себя - и от этого голоса, и от космического холода
во всем теле. Я лежала на полу под
умывальниками, а медсестра Настя аккуратно и самоотверженно поддерживала мою
голову. Произошло именно то, чего я
боялась больше всего, - задранный халат, беспорядочно разбросанные ноги,
отвратительный запах - меня все-таки вырвало...
- Зачем вы встали? - Настя прижимала меня к себе, она, кажется, не обращала
внимания на всю неприглядность картины. -
Зачем вы встали?! Запрокиньте голову, сейчас вам должно стать легче. Потерпите,
пожалуйста...
- Ничего, все в порядке, - ответила я слабым голосом и даже попыталась
улыбнуться. Ничего не получилось - улыбка
оказалась вымученной.
- Вы вся в крови, - от испуга Настя совсем забыла, что все последнее время,
подкрепленное прогулками по февральскому
парку и краденными у врачей и пациентов сигаретами, мы были на "ты".
Действительно, я и сама почувствовала это: лицо стянула невидимая засохшая
пленка. И если Настя говорит, что это кровь, -
ей нужно верить...
- Зачем вы встали, Господи! - Медсестра не могла успокоиться. - Хорошо еще,
что я сообразила, где вас искать! Вы же могли
умереть здесь! Ужасно... Вам же нельзя. Вам вообще нельзя нервничать! Полный
покой... Вы еще очень слабенькая... Вы даже
не знаете...
Бедная моя птичка на жердочке, это ты ничего не знаешь! Что бы ты сказала о
ночном похищении и поездке за пределы не
только палаты и клиники, но и города (в душе моей неожиданно поднялась глухая
ярость: этот проклятый капитан попробовал
распорядиться мной так же, как и своими манекенами).
И пластическая операция!.. Я вспомнила о ней и застонала. Сама Настя
интерпретировала этот стон по-своему. Не выпуская
моей головы из рук, она приподнялась, смочила платок под струей, бившей из
умывальника, и обтерла мне лицо.
- Сейчас должно быть легче, миленькая, - в ее голосе проскользнули
интонации умудренной жизнью женщины. - Вы ведь
не знаете главного...
Главного? Ошибаешься, Настя! Я знаю главное. Мне уже никогда не увидеть
своего настоящего лица...
Я начала смеяться, ударясь затылком о кольцо Настиных рук. Я смеялась так
безудержно, что она наконец-то понастоящему
испугалась. Я видела, как ей хочется надавать мне по щекам, чтобы
привести меня в чувство. Но сделать этого она
не решилась, а все прижимала и прижимала мою голову к твердой и острой груди.
- Вам действительно нельзя... Полный покой. И ни одной сигареты больше,
клянусь! Вы ведь ждете ребенка...
Я сначала даже не поняла того, что сказала мне медсестра, лишь спросила
машинально:
- Что?
- Я сама случайно вчера узнала, правда. Мне Катя проболталась, операционная
сестра, мы с ней кофе пьем. Здесь кафешка
рядом, там замечательный кофе по-турецки, его на песке готовят, знаете?.. У
Катьки роман с нашим анестезиологом, - Настя
целомудренно хихикнула. - Я, между прочим, всегда ей завидовала. Но мне
операционная не светит, так и буду по палатам
скакать... А все потому, что крови боюсь, в морге три раза в обморок падала.
Меня даже хотели из медучилища отчислить.
- Что ты сказала? - Я попыталась сесть и вцепилась в Настю глазами.
- Вроде все в порядке, - Настя ощупала мою голову и не нашла никаких
повреждений. - Только царапина на лбу... Слава
Богу, удачно упали...
- Что ты сказала о ребенке?! - последнее слово далось мне с трудом.
- Вы на третьем месяце беременности. Они вам пока специально не говорили,
Теймури приказал. Чтобы не было лишних
потрясений, у вас и так их предостаточно... Ой! - отпустив меня, Настя зажала
себе рот рукой. - И я не должна была вам
говорить. Но я случайно узнала, так что не считается... Павлик, анестезиолог,
тоже хорош - Катьке проговорился. Ну а она...
- Помоги мне встать, - оставаться на холодном полу было невыносимо.
Она помогла мне подняться, не переставая болтать, видимо, ей казалось, что
это отвлекает меня от моего плачевного
положения. Так, поддерживаемая медсестрой, я добрела до палаты. Она помогла мне
лечь и накрыла одеялом до подбородка.
- Никаких фокусов, лежите смирно. А я сейчас позову кого-нибудь из врачей.
- Нет. Пожалуйста, нет. Мне уже лучше. Никого не надо. - Если сейчас
появится кто-нибудь из этих экспериментаторов,
которые наблюдали за мной и даже делали ставки (теперь мне стал пугающе ясен
смысл ночного разговора дежурного врача с
капитаном Лапицким), я просто не выдержу.
- Я посижу с вами.
Только этого не хватало! Я поморщилась, как от зубной боли:
- Нет. Хочу побыть одна. Ничего со мной не случится, обещаю вам.
- Вам правда лучше? - Настя недоверчиво посмотрела на меня.
- Да.
- И вы обещаете лежать смирно и без всяких фокусов?
- Да.
- Хорошо, - наконец решилась она, - хорошо. Я заскочу к вам через часок.
Я так хотела остаться одна (сколько раз за последние сутки мне хотелось
остаться одной?), что нетерпеливо прикрыла глаза.
Мне нравилась Настя, мне действительно она нравилась, но сейчас ее присутствие
было невыносимо.
Я едва дождалась, пока за ней закроется дверь палаты, быстро поднялась и
подошла к окну. Подоконник был достаточно
широк (почему я никогда не замечала этого?) - и чтобы усесться на нем, и чтобы,
раскрыв заколоченные на зиму рамы,
сигануть вниз.
Четвертый этаж.
Я выбрала первое. Забравшись с ногами на подоконник, я положила руку на
живот и расплющила нос по стеклу.
Если бы я точно знала, что в прошлой жизни была умна, то сейчас просто
сошла бы с ума. Но ничего такого я о себе не знала,
а имела сейчас то, что имела: амнезию, пластическую операцию, полностью
изменившую мое лицо, и ребенка в животе. Можно
было отказываться верить чему-либо в отдельности, но все вместе рождало во мне
безусловную веру.
Это я, Господи. Ты, должно быть, давно потерял меня. В этом запущенном
парке неизвестной мне клиники, неизвестного
мне города, неизвестной мне страны. Да и так ли я верила в тебя, когда была
собой. Собой - католичкой или православной.
Чувствовала. Что снова начинаю гонять мысли по кругу, как взмыленных лошадей. А
в центре круга находилась я сама с
ребенком в животе.
Ребенок.
Откровение Насти было так внезапно и простодушно, что ему нельзя было не
верить. Ну что ж, еще одно испытание в ряду
других испытаний, тупо подумала я. И вдруг поймала себя на мысли, что никак не
отношусь к этому ребенку, что он ничего для
меня не значит. Я даже не знаю, хотела ли я когда-нибудь ребенка или нет. Был ли
он желанным? Был ли моей единственной
любовью отец этого ребенка? Или это последствия случайной связи, одной из многих
возможных случайных связей.
Банальный трах в чужой постели (медсестра Настя целомудренно хихикнула бы в этом
месте). Если бы я только могла знать,
если бы только могла...
Даже стекло не охладило мой горячий лоб. Я бы бежала отсюда, если бы знала
- куда. Я бы осталась здесь, если бы знала -
зачем. Впрочем, меня скорее всего оставят. Медицинский эксперимент, как же, как
же... Я догадывалась о его сути: женщина
лежит в коме, а в самой глубине ее чрева зреет плод. Выживет он или нет - чем не
тотализатор, ставки принимаются в любое
время. И если у тебя нет имени, и нет прошлого, и некому защитить тебя - то ты
вполне можешь сойти за лабораторную крысу,
за красноглазого кролика, за препарированную лягушку...
На том и стоит успокоиться.
И когда Настя через час заглянула в мою палату, я лежала в кровати, положив
руки поверх одеяла: пай-девочка, просто
загляденье.
- Как себя чувствуешь? - спросила Настя, по-прежнему путаясь в "ты" и "вы".
- Уже лучше, - я ободряюще ей улыбнулась, - только мутит немного.
- Это ничего, - воодушевилась Настя, - обыкновенный токсикоз. Знаешь, что
было с моей двоюродной сестрой? Ее просто
наизнанку выворачивало. А ты молодец, держишься. Только знаешь что? Не говори
никому, что я тебе сказала о ребенке... С
меня тогда точно голову снимут.
Она сама принесла мне обед, от которого я, впрочем, отказалась. И даже
просидела со мной до конца своей смены. Теперь я
знала всю немудреную историю ее жизни, в которой было задействовано два десятка
персонажей, не больше. Если учесть
несостоявшегося жениха из прытких самовлюбленных ординаторов, почти мифическую
тетку в Нюрнберге и недосягаемого
грузина Теймури - ровно двадцать три человека. Боже мой, как я завидовала ей,
ведь у меня не было даже этого. Только сама
Настя, заменившая мне кормилицу, Теймури, заменивший мне мать, и капитан
Лапицкий, заменивший мне все остальное...
Насте не хотелось отпускать меня в мое всегдашнее одиночество, но и дежурство
подходило к концу.
Выкурив все украденные сигареты, она наконец-то решила попрощаться.
- Знаешь, я теперь буду только послезавтра... Мало ли что. Я тебе свой
домашний телефон оставлю, от дежурной сестры
всегда можно позвонить. Сейчас принесу ручку и запишу.
- Не стоит, - сказала я, - я и так запомню.
- Ну тогда запоминай.
Она медленно проговорила телефон и заставила меня повторить его.
А потом еще о чем-то пощебетала со мной, покачиваясь на одной ножке у моей
кровати, и снова заставила повторить номер.
Я добросовестно повторила.
- Теперь я за тебя спокойна, - констатировала она прежде, чем исчезнуть за
дверью.
И в ту минуту я даже предположить не могла, как моя маленькая птичка на
жердочке была далека от истины...
...Катастрофа, которая как-то связана с домом, где произошло убийство, еще
одна мертвая женщина, которую не могут
опознать так же, как меня. Кома с последующей амнезией, ребенок - мальчик или
девочка, - которым я беременна. Весь вечер я
перебирала все это, как четки, и ни на чем не могла остановиться. Все события,
произошедшие со мной, могли иметь несколько
взаимоисключающих объяснений: либо в прошлой жизни я была исключительно
удачливой стервой (это даже тешило мое
самолюбие), либо - исключительно удачливой простачкой (и это даже тешило мое
чувство самосохранения). И весь вечер меня
сверлила мысль, высказанная Теймури и гвоздем засевшая у меня в голове: "Мне
кажется, что вы так сильно что-то хотели
забыть в своем прошлом, что подбили на это свой организм, сделали его своим
соучастником".
Соучастником. Термин в духе капитана Лапицкого. Может быть, он не так уж
ошибается насчет меня, этот капитан?..
И только когда в незашторенное больничное окно вплыла полная луна, я
позволила себе отключиться и не думать ни о чем.
Полнолуние - не самое лучшее время для мрачных мыслей, они слишком легко
превращаются в оборотней с волчьими
клыками. Интересно, откуда я знаю об оборотнях - наверняка смотрела какой-нибудь
фильмец в прокуренном кинотеатре
повторного фильма. Сидя в середине зала с той женщиной, погибшей в катастрофе...
Сидя на последнем ряду. Вот только с
кем? С сентиментальным любителем блондинок и просроченных детективов майором
Олегом Мариловым? Или с отцом
будущего ребенка?..
Я вдруг обнаружила, что держу руку на животе, подчиняясь едва слышимому
плеску живой волны. Но теперь эта волна шла
не от ребенка, а от меня самой. Во всяком случае, ты теперь не одинока. Тебе
есть для кого жить и кого защищать. И пока ты
можешь спать спокойно.
- Спокойной ночи, - неожиданно нежно прошептала я и осторожно провела рукой
по животу. - Надеюсь, ты слышишь меня.
Конечно, слышишь.
...Они появились среди ночи. Я проснулась на секунду раньше их появления,
может быть, во всем был виноват лунный свет,
сочившийся сквозь веки. Может быть, подступившая к горлу тошнота, которая не
оставляла меня даже во сне. И все равно я
оказалась не готовой к этому тихому вороватому вторжению. Обычно никто не
тревожил меня вот так, бесцеремонно, я
слишком хорошо изучила нравы клиники за все то время, что находилась здесь. Но,
может быть, нравы изменились... Во
всяком случае, я не проявила особого беспокойства, когда эти двое бесшумно
вкатили в палату каталку с жесткой дерматиновой
обивкой и остановились рядом с кроватью. Оба ночных посетителя были в белых
халатах, скорее всего - санитары. В
мертвенно-бледном свете луны их лица казались похожими друг на друга - одинаково
усталыми и деловито-зловещими.
Никогда раньше я не видела ни одного из них.
Несколько секунд они стояли и пристально разглядывали меня.
- Спит? - спросил один из них свистящим шепотом.
" - Еще бы не спать, - так же тихо процедил второй. - Три часа ночи. Самый
сон.
- Ну что, перекладываем?
- Может, разбудить?
- Давай так попробуем. А то возни не оберешься. Начнет расспрашивать про то
да про се...
- Я не сплю, - кротко сказала я, разом прекращая их дискуссию.
Мой напрочь лишенный сна голос застал санитаров врасплох. Они синхронно
хмыкнули и посмотрели друг на друга.
- Приказано отвезти, - после паузы сказал сторонник ранней побудки
пациентов.
- В три часа ночи? - Я все еще не проявляла беспокойства. - Куда можно
везти больного человека в три часа ночи?
- Лечиться, - невпопад ляпнул мой собеседник.
- Говорил же, возни не оберемся, - вздохнул его напарник. - Но раз уж
проснулись - добро пожаловать в больничный
"Мерседес". Спускайте лапки с кровати, прокатим с ветерком.
- Что это за ночное вторжение? Неужели нельзя все отложить до утра? - Я
позволила себе покапризничать.
- Приказано отвезти - и все, - тупо пробубнил санитар.
Его товарищ оказался оригинальнее. Во всяком случае - убедительней.
- Слушай, голубка, наше дело маленькое. Получили распоряжение от дежурного
врача. Ему можешь устраивать истерики, а
с нас что возьмешь? Мы - твари подневольные. И ты у нас не первая. Так что -
вперед и с песней. Сама с места снимешься или
тебе помочь?
- Отвернитесь, пожалуйста, мне нужно надеть халат. Они терпеливо подождали,
пока я оделась, но тут уже мне расхотелось
отправляться куда-то на этом допотопном медицинском транспорте.
- Пожалуй, это лишнее, - надменно сказала я, кивая на каталку. - Я
прекрасно могу дойти и сама.
- Сама до крематория дойдешь в свое время, - так же надменно ответил один
из санитаров, - у нас здесь строго насчет
распоряжений.
Мне оставалось только подчиниться.
Спустя минуту мы были уже в коридоре. За столиком дежурной сестры горел
свет, но самой сестры не было. Я подумала о
том, что сегодня наверняка дежурит Машка Гангус: в отличие от сердобольной
Насти, которая все время пропадала у меня, и
Эллочки, которая все время исчезала где-то за суперобложкой Бэл Кауфман,
практичная Машка предпочитала ночные
приключения в одиночных палатах выздоравливающих автогонщиков. Их в отделении
было двое, оба - с черепно-мозговыми
травмами. И Машка, если верить Насте, находила это безумно романтичным. Ей
вообще нравились мужчины с черепномозговыми
травмами - они пили спирт, который Машка крала в невероятных
количествах, особенно отчаянно...
Я забеспокоилась только тогда, когда мы благополучно миновали наше
отделение, пустой этаж лабораторий и процедурных
кабинетов, и по застекленному переходу перебрались в то крыло клиники, в котором
я никогда не была.
- Куда это мы направляемся? - спросила я у своих спутников.
Ни один из них не удостоил меня ответом.
...Я даже не подозревала, что клиника может быть такой огромной. Сейчас,
ночью, она напоминала уснувший, утомившийся
город. В нем существовали темные и светлые коридоры, хлопанье дверей, тихое
позвякивание ведер и шприцев в автоклавах,
чьи-то приглушенные голоса и территория абсолютно мертвой тишины. Несколько раз
мы опускались и поднимались на
грузовых лифтах. В последнем из них, тускло освещенном, я вдруг подумала о том,
что могу затеряться в чреве клиники
навсегда. И никто не найдет меня, и я никогда не узнаю, что кто-то все-таки меня
искал...
Странно, но я даже не заметила, как кто-то из санитаров открыл своим ключом
дверь пожарного выхода и мы наконец-то
оказались в длинном, похожем на кишку коридоре с целым рядом дверей. Они
остановились возле одной из них, пятой по
счету, и уверенно толкнули ее.
Я оказалась в предбаннике операционной. Сквозь неплотно прикрытую дверь в
самое операционную маячили потухшие
глаза ламп. А из троих, присутствующих в комнате, я знала только одного -
анестезиолога Павлика. Ни женщина, ни мужчина,
которые лениво болтали с анестезиологом, были мне незнакомы. Они были незнакомы
мне, но сразу же вызвали чувство
стойкой антипатии. Чересчур красивая женщина с лицом преуспевающей стервы и
чересчур основательный мужчина с
неровной линией губ, вальяжно разлегшейся под внушительного размера носом.
Мужчина курил трубку (дешевое пижонство),
а женщина внимательно рассматривала какие-то рентгеновские снимки, отпуская по
их поводу дежурные врачебные шутки.
Все они были в светло-голубой хирургической униформе и таких же бахилах.
"Бахилы" - забавное слово. Как хорошо, что оно мне известно. Значит, не все
потеряно...
- А вот и они, - приветствовал наше появление Павлик. - Все в порядке?
- Доставили в лучшем виде, - самодовольно сказал один из санитаров. - Сдаем
с рук на руки.
Я вдруг поняла, чей голос слышала прошлой ночью, после безумной поездки с
капитаном Лапицким.
Анестезиолог Павлик. Конечно, он мелькал у меня перед глазами, с тех пор
как пришла в себя. Он был с Теймури, когда я
увидела грузина первый раз. Но тогда анестезиолог не говорил ни слова, только
удовлетворенно улыбался. Я отнесла это к его
чрезмерной застенчивости и чрезмерному румянцу на щеках...
Вот только почему он околачивался в ту ночь в приемном покое в качестве
дежурного врача? Обычно этот неблагодарный
ночной хлеб не грызут специалисты его класса...
Но сам Павлик не дал мне додумать эту мысль до конца.
- Отлично, ребята. Вы свободны.
Дверь за санитарами закрылась, и мне почему-то показалось, что именно с
таким звуком захлопывается мышеловка.
- Что происходит? - спросила я только потому, чтобы не думать о мышеловке.
Павлик вздрогнул, преуспевающая Стерва оторвалась наконец от своих снимков,
а чересчур основательный мужчина
выпустил клуб особенно густого дыма.
- Все в порядке, - анестезиолог мгновенно взял себя в руки и даже похлопал
меня по плечу.
- Почему меня привезли сюда среди ночи?
- Пациентам не стоит задавать вопросов, тем более таким склочным голосом.
Мужчина бесстыдно и внимательно рассматривал меня. Стерва же отозвала
Павлика в сторону и начала что-то выговаривать
ему. Из всего приглушенного разговора я разобрала только слово "люминал" и "ты
же сама понимаешь, экстремальная
ситуация".
Я попыталась сесть, и находящиеся в комнате люди никак не отреагировали на
это, предоставив Павлику объяснение со
мной.
- Не стоит волноваться, - попытался он утешить меня, по-прежнему никак ко
мне не обращаясь, и я вдруг с острым
любопытством подумала о том, как же они называют меня, девушку без имени, между
собой, - ничего такого не произошло.
- Ничего такого, что не могло бы подождать до утра? - настаивала я.
- Ничего страшного, - стушевавшись, уточнил Павлик.
- Не стоит ей ничего объяснять, - решительно прерывая наши пререкания,
сказала Стерва. - Время, время, мальчик мой.
Никаких проколов быть не должно.
- Это связано с моим ребенком? - Я почувствовала неизвестный мне доселе
панический страх и даже попыталась прикрыть
рукой живот.
Мой вопрос произвел эффект разорвавшейся бомбы, Лица у всех троих
вытянулись, исказились и застыли, - как
африканские ритуальные маски. Мужчина даже вытащил трубку изо рта и еще
пристальнее посмотрел на меня: теперь к
бесстыдству присоединилось выражение плохо скрытого разочарования.
- Шит, - тихо выругалась Стерва, выразительно глядя на Павлика.
И снова я узнала это слово - "дерьмо" - на том самом развязном английском,
на котором убили Кеннеди...
- Что-то с ребенком? - настойчиво повторила я. - Почему меня привезли в
операционную?
Никто не отвечал. Секунды складывались в минуты, а в комнате висела
гнетущая тишина. Первой пришла в себя женщина.
Она подошла ко мне и участливо коснулась плеча.
- Давайте отложим тягостные объяснения до утра.
- Нет, - упрямо настаивала я, - давайте объяснимся сейчас.
- Хорошо. Последние показания обследований малоутешительны. Необходимо
срочное хирургическое вмешательство.
- Это связано с ребенком?
- Лара! - не выдержав, перебил женщину Павлик. - Лара, не стоит...
Но, кажется, меня больше не занимали ни холеная стерва Лара, ни
анестезиолог Павлик. Я не отрываясь смотрела на
мужчину. В его лице, не слишком выразительном, но запоминающемся, была какая-то
скрытая, враждебная мне сила. Его
бесстрастные глаза всасывали меня, как две воронки, а легкая ухмылка,
разрезающая губы - неровно, как тупой нож
консервную банку, - лишала остатков сил.
- Не стоит беспокоиться, дорогая, - очень тихим голосом сказал он. - Верьте
нам, все будет хорошо. Вы верите?
Я ничего не ответила. Не смогла ответить. Лицо мужчины дробилось за клубами
сизого дыма, но теперь оно странно
приблизилось ко мне, я даже могла различить маленькие колючие точки зрачков и
несколько крупных оспин на правой щеке.
То ли от этих оспин, то ли от дыма - слишком ароматного, слишком приторного
- я снова почувствовала приступ дурноты.
- Вы можете не курить? - слабым голосом попросила я.
Мужчина улыбнулся кончиками губ и аккуратно положил трубку в карман.
- Все будет хорошо, - снова повторил он. - Вы верите?
- Владлен, - обратилась к нему женщина. Все это время она тоже внимательно
смотрела на меня. - Владлен, ей
действительно плохо...
- Ничего страшного, - успокоил Владлен. Он подошел ко мне. С его
приближением дурнота стала невыносимой. Я прижала
руку к горлу.
- Давайте, коллеги, - сказал он, - не будем терять время.
Его глаза парили надо мной, складывались в холодный мозаичный узор,
завораживали.
- Если все готово, - спокойно сказал Владлен, глядя только на меня, -
приступим.
...Все, что произошло потом, почти не отложилось в моей памяти. Много раз я
пыталась восстановить картину
происшедшего, но ничего не получалось. Свет операционных ламп сливался с
холодным, нестерпимым блеском глаз Владлена,
колол меня пустыми проемами зрачков... Павлик надел мне маску, и я почувствовала
странное облегчение. А перед тем, как
провалиться в небытие, услышала отличный джаз. Я не знала, к чему это относится,
- звуки были сильными и настойчивыми.
Майлз Дэвис.
Меня не удивило то, что я узнала Майлза Дэвиса по первым аккордам
(продвинутая девочка, ничего не скажешь, из всех
музыкальных недоразумений предпочитаю джаз), меня удивило его настойчивое
присутствие в операционной.
Кому из троих может нравиться джаз?.. Кажется, мой уставший от беспамятства
в предыдущие два месяца организм все еще
сопротивляется наркозу...
Черный Майлз Дэвис торжествовал над всем остальным бледным миром.
И это было последним, что я услышала. Если не считать обрывка разговора
между Владленом и Ларой, сразу же
растворившегося в музыке:
- Твоя страсть к музыкальному сопровождению нас погубит, Владлен, - сказала
Лара, деловито занимаясь моим обмякшим
телом, которое никак не хотело идти на поводу анестезиолога и всех его
профессиональных штучек. Вот только они этого не
знали. - И твоя дурацкая жадность тоже. Не стоило нам светиться...
- Много разговариваешь, милая. Заткнись и занимайся инструментами.
- Все в порядке. Она отрубилась, - пергаментно прошелестел Павлик. Кажется,
он отчаянно трусил. А "она" относилось ко
мне.
- Не стоит так со мной разговаривать, Владлен. Все-таки мы все в одной
связке.
- Мы действительно в одной связке. К сожалению для нас, если учесть, что
этот кретин Павлик не умеет держать язык за
зубами. От кого она узнала о беременности? Что, проболтался одной из своих
шлюшек? - Вопрос относился к Павлику. - Или
сам уже умудрился с ней переспать, половой гигант?.. А вообще, это не жадность,
милая, а трезвый расчет. И обязательства
перед клиентами. А если что нас и погубит, так это твоя неуемная страсть к
рождественским турам в Париж на двоих.
- Что делать, Владлен, в Париж нужно ездить только вдвоем... С тем, кого ты
любишь.
- Неужели ты любишь еще что-то, кроме браслетов на ноги и вшивых
бриллиантов? Давайте приступать. Времени мало.
Осталось шесть часов, а альфафэтапротеин - штука серьезная... И клиенты - штука
серьезная. Очень серьезная штука...
...Я пришла в себя только в палате.
Нестерпимо светило солнце - оно могло бы показаться почти летним, если бы
не резкие очертания голых макушек тополей в
окне. Почему они так вытягиваются ввысь, эти тополя?.. И болеют ли они раком,
как каштаны в Западной Европе?..
Мысли нехотя бродили в моей забитой остатками наркоза голове. Я с трудом
восстанавливала события прошедшей ночи, но,
как ни странно, не испытывала никаких эмоций. Скорее - облегчение.
Мне нужно верить, что все закончится хорошо. Верить - единственное, что мне
остается.
Приступы тошноты, мучившие меня все последнее время, прошли. Я забыла о них
напрочь и теперь наслаждалась покоем.
Абсолютным покоем.
Мертвым покоем.
Ощущение тихих плещущихся волн в животе ушло. Ушло вместе с побережьем, на
котором - вместе со своим ребенком
(мальчиком или девочкой) - я могла бы быть счастлива. Мы могли бы собирать там
ракушки, изъеденные приливом, или
искать куриных богов. Мы могли бы строить замки из белого песка... Я осторожно
положила тяжелую непослушную руку на
живот. И никто не ответил мне. Никто не ответил. Я не могла, не могла этого
чувствовать - и все равно чувствовала...
Что же произошло ночью?
"Необходимо срочное хирургическое вмешательство..." Для кого необходимо?
Мне захотелось крикнуть, позвать кого-нибудь на помощь, но я не могла
издать ни звука, - неужели это последствия
наркоза? И хотя меня больше не тошнило, нестерпимо заболел низ живота: наркоз
наконец отпустил. Стараясь справиться с
головокружением и болью, я села на кровати и откинула одеяло.
На простыне отчетливо проступили пятна крови...
Я поняла. Я все поняла.
Да, я всего лишь ничего не знающий о себе кусок мяса. Лакомый кусочек для
усатого мясника на колхозном рынке. А они,
эти милые хирурги в небесной униформе, они же не мясники!.. Но неужели они все
это сделали со мной?..
Простыня не поддавалась моим слабым рукам, и я разорвала ее зубами. Меньше
всего меня волновала боль. Подоткнув
куском простыни низ, я заплакала...
Уже потом в палату ворвалась сдававшая дежурство и по этому случаю опухшая
от спирта Машка Гангус. Она наорала на
меня за разорванную простыню, тут же мимоходом по-бабски пожалела и посоветовала
перцовую настойку, чтобы
окончательно снять все последствия. Она же, беззлобно матерясь, принесла мне
тампоны и вату. А чуть позже появился белый
как полотно анестезиолог Павлик. Он что-то невразумительно объяснял мне, пряча
глаза.
Но из всего сказанного им я поняла только одно - аборт был единственным
выходом. Последствия аварии оказались
необратимыми...
- Да, да, произошли патологические изменения, - послушно повторила я за
анестезиологом, - да, я все понимаю.
- С вами все будет в порядке, - пытался он успокоить меня.
- Да, я все понимаю... Я все понимаю...
- А вы молодец. Сильная женщина. Очень хорошо все перенесли, - Павлик не
нашел ничего лучшего, чем попытаться
подольститься ко мне. Или он сказал это от чистого сердца? Невозможно,
невозможно всех подозревать. Я почувствовала
легкий укол совести.
- Да, я все понимаю... Но почему там была музыка? Джаз, кажется, хотя я
плохо разбираюсь...
- А-а, это... У нашего хирурга есть маленькие слабости. Он, например, очень
любит слушать музыку во время операций. Это
его вдохновляет.
- Вдохновляет на что?
Павлик вздохнул. Вопрос остался без ответа.
- Уходите. Уходите, мне нужно побыть одной, - я грешила сжалиться над его
крутыми опущенными плечами.
Хотя на самом деле жалеть нужно было только меня...
Несколько дней я провела как будто в забытьи - теперь уже ничто не
интересовало меня.
...Настю, вышедшую на дежурство, просто подкосило известие об аборте. Она
даже заплакала, сидя у меня в ногах. Я
страшно удивилась: сначала ей, а потом - себе. Ей - потому что она плакала так
горько. А себе - потому что ни разу еще так
горько, так отчаянно не плакала, хотя поводов было предостаточно. Добрая
отважная Настя пообещала мне все выяснить, -
очевидно, ей очень хотелось облегчить мои страдания.
То, что она узнала по каким-то своим, одной ей известным каналам, не
принесло облегчения ни ей, ни мне. Она появилась в
конце дня совершенно раздавленная, как всегда, села у меня в ногах и надолго
замолчала.
- Я ничего не понимаю, - наконец сказала она. - У меня небольшое
образование, но все-таки медучилище. Я сумела достать
твою карту и снимки. Никакого оперативного вмешательства не требовалось... Не
должно было быть никакого аборта... Может
быть, я просто тупая медсестра... Но... Мне очень жаль...
- Как ты достала карту? - Я все еще не верила ей. Не хотела верить.
- Примерно так же, как достаю сигареты. Я просто украла ее. Стянула и
посмотрела. Для меня это не составило большого
труда, я ведь старая клептоманка... Но, может быть, я чего-то не поняла... Я
поговорю с Павликом...
Но я так и не узнала, разговаривала ли она с анестезиологом. Я больше не
увидела ее, как не увидела капитана Лапицкого
после той сумасшедшей ночи.
И если исчезновение капитана даже обрадовало меня, то в день, когда моя
медсестра не вышла на очередное дежурство, я
почувствовала себя особенно несчастной. Я пыталась звонить ей, но телефон не
отвечал. Появившаяся вместо Насти Эллочка
Геллер, выглядывая из-за своего извечного книжного укрытия, робко спросила меня
о том, как я отношусь к Джону Апдайку.
Я не имела насчет Апдайка никакого мнения, но нужную информацию получила:
Настя Бондаренко (надо же, ее фамилия,
оказывается, Бондаренко, а я даже не знала) заболела и взяла бюллетень...
Не самое лучшее время оставаться один на один с собой без всякой дружеской
поддержки... Впрочем, поддержка пришла; но
отнюдь не дружеская.
Я уже ничего не ждала от напрочь забытой жизни, когда меня нашел Эрик
Моргенштерн...
...Сначала я даже не придала значения его появлению. Он незаметно проскочил
в щель между завтраком и утренним
обходом и так же незаметно просочился в палату. Уже потом, много позже, я
поняла, что простодушная наглость Эрика всегда
заставляла его идти по прямому пути. Этим путем никто никогда не шел, но в
конечном итоге он оказывался самым
выигрышным. Вот и сейчас - предчувствие утреннего обхода, как предчувствие
Апокалипсиса. Более нелепого времени для
личных посещений нельзя было и придумать.
Я даже не успела ни за кого принять его - уж слишком он отличался от всех,
даже на первый взгляд. Тяжелый и в то же
время подвижный подбородок; черты лица, предоставленные сами себе и живущие
своей жизнью.
Они мало заботились о синхронных действиях и смотрели на мир по-разному.
Чрезмерно загеленные волосы, чрезмерно
загеленные кокетливые баки. И даже на брови было вылито огромное количество
геля. У Эрика был красивый, бесстыжий,
четко очерченный рот и такие же бесстыжие темные глаза. В ушах торчали
серебряные серьги, я насчитала три, не считая
заблаговременно проколотых дырок. Два массивных перстня и легкомысленный браслет
на смуглом запястье дополняли
картину, придавая Эрику сходство с оседлым цыганом. Или завсегдатаем ночных
клубов сомнительного качества. Откуда я
только знаю о ночных клубах?..
Эрик (уже потом я узнала, что его зовут Эрик) взгромоздился на стул и долго
смотрел на меня не моргая. Полная
цыганщина, но я уже привыкла к разным долгим взглядам по разным поводам и потому
отреагировала спокойно, как
пятнистая гиена на посетителей из-за сетки вольера в зоопарке.
- Черт возьми, ты здорово сдала. - удовлетворенно сказал он, дернул кадыком
и сглотнул слюну, - но все равно, такая же
красотка.
Сначала я даже не поняла, к чему это может относиться. Скорее всего ко мне.
Но какое отношение ко мне может иметь этот
оседлый цыган, этот брутальный мачо?..
- Все равно. Такая же красотка, Анна. Несколько секунд мы молча смотрели
друг на друга. Я вдруг смутно почувствовала,
что, как только он произнес это имя, что-то начало меняться во мне: как будто
камень, брошенный с горы, потянул за собой
целую лавину.
- Анна? - едва разлепив губы, прошептала я. - Кто такая Анна?
- Ну ты даешь, - сказал мне парень. - Тебя действительно крепко шарахнуло.
Но теперь ты можешь быть спокойна. Твой
молочный братец с тобой.
- Молочный братец?
- Ты что, старуха, действительно спрыгнула под откос? Это же я, Эрик!
- Какой Эрик? Я не знаю никакого Эрика.
- Ну-ка, открой свою прелестную пасть, нащупай второй зуб после резца. Там
должна быть пломба. А соседний, между
прочим, фарфоровый, между нами, девочками. Две тонны баков на него угрохали.
Видишь, вляпалась, чуть жизни не
лишилась, а зуб ничего, целехонек. Это тебе Эдинька Вол ставил, отличная работа.
Он, между прочим, тебе привет передавал.
Я, конечно, морду чайником сделал - не знаю, где ты, пропала, и все. Мало ли, у
Эдиньки язык как помело, только в Пентагоне
с таким языком работать на разведку МОССАД. Ну, не выпала пломба?
Я машинально сделала то, о чем просил меня мой странный посетитель:
нащупала языком зуб, второй после резца. Там
действительно красовалась пломба. Откуда он это знает, если этого до последней
минуты не знала я сама?
- Ну как? - нетерпеливо поинтересовался Эрик. - Все на месте, душа моя?
- Да.
- Я бы мог поведать тебе о некоторых других милых кардинальных изменениях,
но оставим это для можжевеловой водки и
вечера при свечах. Ты ведь по-прежнему любишь можжевеловую водку? Я тут
разжился, специально для тебя. Видишь, как
старина Эрик любит свою непутевую Аньку. И не бросает ее, хотя задница у нас в
любой момент может вспыхнуть.
- Ничего не могу сказать о можжевеловой водке, - тихо произнесла я, даже не
вслушиваясь в его треп.
- Ты что, и вправду не помнишь?
- Нет.
- Надо же, - Эрик поморщился, - никогда не думал, что после той бурной
жизни, которую мы вели последние пять лет, ты
вот так, за здорово живешь, выкинешь из своей прелестной головки Эрика
Моргенштерна.
- Странная фамилия.
- Обыкновенная немецкая фамилия. Тебе же она нравилась, Анна. Ты ведь даже
хотела выйти за меня замуж из-за
фамилии. Не помнишь, что ли?
- Я ничего не помню. И раз вы здесь, то должны это знать.
- А-а... Я тут навел справки аккуратненько. Сунул кому следует, так что с
тебя причитается... Но, честно говоря, думал, что
ты просто пургу гонишь в своем стиле. После того, что натворила. Ты же хитрая
бестия. Красивая хитрая бестия, хоть и сдала в
этой собачьей клинике. Ну ничего, мы тебя быстро поправим.
- Значит, меня зовут Анна? - Я уже не слышала Эрика. Я уже не слышала всего
того, что он говорил мне.
Анна, Анна... Боже мой, какое красивое, какое определенное имя. Я вспомнила
книгу, которую приносила мне Настя, -
"Тайна имени"... Там было это имя, в самом начале оглавления, но тогда я прошла
мимо него...
- Анька, да ты с ума сошла! - Эрик хихикнул. - Откуда такой задумчивый
пафос? Окстись, родная... Все документы у меня,
но теперь они вряд ли тебе пригодятся. После всего, что произошло. Ладно, с этим
мы что-нибудь придумаем. Теперь нужно
выбраться отсюда. Ты как себя чувствуешь?
- Не очень.
- Все равно. Подлечим на нейтральной территории. Заодно и мозги вправим.
Чего мне стоило тебя найти - отдельный
разговор... Между прочим, ищу не только я, ты это учти и оцени мужество своего
молочного братца.
- Кстати, как вы меня нашли? - Не стоит идти на поводу у первого встречного
только потому, что он назвал тебя по имени,
которое ты так тщетно искала.
Эрик вытянул длинные ноги и забросил их на кровать - прямо на одеяло.
Несколько секунд я созерцала его тяжелые
рифленые подошвы, к одной из них приклеился беззащитный прошлогодний листок. Он
неожиданно напомнил мне себя
самое, - пусть тебя унесет любой, возьмет и унесет...
- Как нашел, как нашел... А вот так - взял и пошел к северу через северозапад,
- Эрик лукаво посмотрел на меня и растянул в
ухмылке свои бесстыжие губы.
- "К северу через северо-запад"... Это Хичкок.
- Верно, старуха, это Альфред Хичкок. Твой любимый хреновый режиссер. Ты
мне им всю плешь выела. Но я человек
терпимый, я даже все твои любимые видеокассеты сохранил. Перетащил к себе... И
"К северу через северо-запад" тоже. А
говоришь, что ни хрена не помнишь.
Я вдруг вспомнила, как все это время, лежа в бессонной больничной койке,
перебирала старые фильмы. Они казались мне
связанными с Олегом Мариловым. Но теперь выясняется, что и со мной они связаны
тоже. Со мной и с этим странным
молодым человеком. Это может убедить больше, чем пломба во втором от резца зубе.
Да он и не хотел меня убедить, этот
Эрик. Он просто нашел меня, и все.
- Почему же, помню, - медленно сказала я. - "Тридцать девять ступеней",
"Веревка", "Спасательная шлюпка", "Окно во
двор", "Марни", "Головокружение", "В случае убийства набирайте "М"... ""Тридцать
девять ступеней", "Веревка" и т, д. -
фильмы Альфреда Хичкока.""
- Вот-вот, последнее особенно актуально... Только стер я этот фильмец,
извини, не чаял увидеть тебя в живых. А вместо него
на кассету порнушку записал. Как раз в твоем стиле. Но все остальное в целости и
сохранности. Будешь по вечерам семечки
лузгать и Хичкока своего смотреть, как бывало. Только с твоей хатой, как ты сама
понимаешь, лажа. Будем жить у меня, как
бывало, жопа к жопе...
- Я не понимаю... Вы что, пришли забрать меня?
- Нет, лишний раз на твою мумию полюбоваться. Ты для меня столько сделала,
Анька, а Эрик, он ведь не гунн какойнибудь,
он добро помнит. Да что с тобой, я не узнаю тебя! Ну-ка, обними своего
братца!..
Эрик сбросил ноги с кровати и потянулся ко мне загеленной головой. Мне
ничего не оставалось, как обнять его за твердые
податливые плечи. Бесстыжие губы ощупали мое лицо и, кажется, остались им
довольны. От Эрика пахло одеколоном, который
показался мне знакомым. Неужели я все-таки знаю этого человека?.. Но, даже если
бы я не знала его, я бы пошла за ним куда
угодно... Он оказался единственным, кто готов был предоставить мне твердую почву
под ногами.
Анна. Мне нравилось имя Анна.
- Ну, как ты здесь подыхала, девочка моя? - отстранился от меня Эрик. - Я
ведь все два месяца тебя искал. Менты-то
наверняка достают? Но ты молодец, выбрала верную тактику...
Он вдруг нахмурился, почесал подбородок, небрежным движением поправил
четкую бровь и озабоченно прошептал:
- Надеюсь, "жучков" не повтыкали? Не очень-то они соображают, как я
посмотрю. Или ты ввела их в заблуждение, умница
моя?
Я вспомнила капитана Лапицкого. Возможно, он был не так далек от истины.
Возможно, я ввела в заблуждение всех. И себя
заодно.
- Похоже на то, - медленно произнесла я, - похоже на то, что мне ничего не
остается, кроме как поверить вам.
- Только прекрати обращаться ко мне на "вы", у меня от этого камни в почках
ворочаться начинают. Последний раз на
брудершафт мы пили пять лет назад, а после этого столько всего было... И чем
быстрее мы свалим отсюда, тем будет лучше. И
если твоя тыква получила брешь, то с моей все в порядке. А с ментами нужно
прекратить всякие контакты. Ты их
недооцениваешь, поверь мне. Они вполне способны вывернуть тебя наизнанку и
докопаться до истины. А мы столько усилий и
бабок потратили на то, чтобы все скрыть...
- Что скрыть? - я с испугом смотрела на Эрика.
- Тебя, душа моя, тебя... А посему нужно тихонько поменять место
дислокации. Я приехал, чтобы тебя забрать.
- Меня уже можно выписывать?
- Господи, ну о какой выписке ты говоришь? Просто спускаешься вниз, в парк.
Тебе ведь уже можно выходить.. А я буду
ждать тебя у решетки со стороны улицы. Там, где старые ворота. Ты знаешь, где
старые ворота?
Я знала, где находятся старые ворота, хотя в февральской темноте они
показались мне скорее калиткой. Они вели к той
стороне улицы, на которой меня ждала машина капитана Лапицкого. Все повторяется
с той лишь разницей, что сейчас я готова
сама идти за Эриком. И идти добровольно. Но ничего этого я не сказала ему. Я
только кивнула.
- Да, я знаю, где старые ворота...
- Неважно ты выглядишь, душа моя... Ни следа от былой красоты. Но ничего,
это дело мы поправим. Только обещай меня
слушаться.
- Я подумаю...
- Она еще собирается думать! Как только тебя не вытащили и не пришили! Твое
счастье, что ты вовремя впала в кому...
Сделаем так: я сейчас уйду, а ты минут через тридцать выйдешь воздухом подышать.
Устроим операцию "Леди исчезает", как у
твоего толстого любимца. Это вполне невинно, тем более - погода хорошая. Тебя
никто ни в чем не заподозрит, если учесть, что
идти тебе некуда, здесь все это знают. Ты ведь у нас крошка без памяти. Или я
ошибаюсь?
- Нет.
- Это печально, но не смертельно. Жду с нетерпением. Машину хоть помнишь?
Подержанный "Фольксваген-Гольф", уж
извини. Твою-то продать пришлось, я ведь не думал, что ты останешься в живых.
Целую и жду, душа моя...
Он еще раз с удовольствием поцеловал меня и исчез. Так быстро, что оставил
после себя смутное ощущение нереальности
происходящего. Скоро начнется утренний обход - меня вполне могут навестить. И я
снова останусь в палате, совсем одна, даже
не зная, что делать с этим своим именем - Анна... Если бы я могла - я бы
бросилась за Эриком прямо сейчас... Но я все-таки
выждала положенные полчаса, которые показались мне вечностью.
Пора уходить. Пора навсегда покинуть эту нору неизвестного мне зверя. Я
почувствовала, что улыбаюсь, это было похоже на
сдержанное торжество победителя. Я больше никогда не вернусь сюда. Больше никто
не будет делать ставок, больше никто не
будет допрашивать меня и вертеть юркий "браунинг" перед носом. Сейчас я даже не
придавала значения тому, что рассказал
мне Эрик. Похоже, у меня была веселая насыщенная жизнь в обрамлении Хичкока.
Пусть будет так...
...В коридоре я еще нашла в себе силы поболтать с Эллочкой. Теперь она
читала какую-то канадку, кажется, Маргарет Этвуд.
У меня не было никакого представления о ней, но роман назывался многообещающе -
"Постижение". Постижение - это то, что
мне предстоит. Пользуясь Эллочкиным всегдашним расположением ко всему
человечеству, я попросила телефон и снова
набрала номер Насти. И снова никто мне не ответил... Ничего, я позвоню
позже...Незамеченной я выскочила в парк через ту
самую лестницу, по которой мы спускались с капитаном. Теперь на мне были только
тапочки и халат, но я была свободна.
...В парке было ветрено и холодно. Я старалась идти спокойно - тихая
прогулка заключенных, только и всего, - но у самых
ворот ускорила шаг. Больше всего я боялась, что Эрик не дождется меня и уедет.
Больше всего я боялась, что никакого Эрика
не существует в застывшем февральском мироздании, что все это только игра моего
расшалившегося в отсутствие памяти
воображения...
Но Эрик существовал.
Я поняла это сразу, как только оказалась на улице. Видимо, он не совсем был
уверен в том, что моя бедная голова помнит,
как выглядит "Фольксваген-Гольф", и потому посигналил.
Я помахала ему рукой и спустя несколько секунд уже сидела в салоне. Эрик
мгновенно сорвался с места, навсегда увозя
меня от места моего заточения...
...В салоне было тепло, и все-таки я не могла согреться. Я прятала руки под
мышками, а Эрик смотрел на меня в зеркало
заднего вида с веселым осуждением. Наконец он сжалился надо мной и радостно
промурлыкал:
- Что, замерзла, деятельница? Шубу возьми, вон в пакете, рядом с тобой.
Твоя любимая, соболишко. Были не лучшие
времена, но ее я не продал. Цени.
- Я ценю, - машинально ответила я и вытащила шубу. Шуба была чересчур
роскошной, чтобы принадлежать женщине в
больничном халате не первой свежести, но чем черт не шутит... Я завернулась в
нее и подумала, что вполне могу себе
понравиться.
Эрик оказался лихачом. Я не успевала даже рассмотреть улицы за стеклом, но
это не было обязательным: я все равно не
узнала бы их. С тем же успехом я могла оказаться на всех других улицах.
- Куда мы едем? - спросила я Эрика, прислушиваясь к жизни внутри шубы.
Это была многообещающая жизнь выпавших волосков, оставшихся на подкладке.
Каких-то терпких духов
(принадлежавших, видимо, мне). Каких-то стойких одеколонов (принадлежавших,
видимо, мужчинам, которые мне
нравились). Небрежной полоски следа от помады (я сразу влюбилась в тон этой
помады, хотя, наверное, уместнее было сказать
не "сразу", а "заново"). В этой шубе запросто уместились все мои представления о
гильотинах, занюханных хиппи,
милицейских капитанах и породах собак... Не говоря уже об оседлом немецком
цыгане Эрике, который весело пялился на меня
в зеркало заднего вида.
- Все-таки куда? - впервые за все время выхода из комы мной овладело
веселое бесшабашное любопытство. Уж теперь-то я
обязательно получу ответы на все свои вопросы.
- Куда-куда... В жопу труда. Снял для нас маленькое гнездышко у Речного
вокзала. Сама понимаешь, в нашем положении
лучше отсиживаться, как потаскухам во время Олимпиады, за сто пятым километром.
Это, конечно, не Версаль, но
полутораспальная кровать в твоем распоряжении... Я перевез кое-что из твоих
вещей - так, по мелочи, но на первое время
хватит. Пока не сделаем тебе документы - и привет семье...
- Какие документы? - Я все еще не слышала Эрика. Я не слышала ничего из его
туманных намеков на некие обстоятельства,
которые не были известны мне. Соболиная шуба, в которой не обидно умереть, и имя
Анна, в котором уютно жить, мне
нравились, но все остальное?.. Неужели за этим именем есть тайная
двусмысленность?.. Я откинулась на сиденье и закрыла
глаза: двусмысленность, почему бы и нет, ведь имя "Анна" одинаково читается
слева направо и справа налево.
- Да, вижу, с башней у тебя действительно не слава Богу. Сейчас приедем
домой и поговорим...
Что ж, поговорим. Получим ответы на интересующие нас вопросы. После
растительной жизни в клинике заднее сиденье
машины Эрика казалось мне райскими кущами. А музыкой небесных сфер был его чуть
гундосый, чуть хрипловатый, чуть
развязный и невыносимо обаятельный голос...
- Какие сигареты я курила? - спросила я у Эрика, не открывая глаз.
- Слава Богу, вспомнила... Они все в той же многострадальной сумке. Можешь
достать и полюбоваться на свой пейзанский
вкус.
Я выудила из сумки блок сигарет (видимо, у Эрика широкая душа, и мне это
нравится, черт возьми!), надорвала его и только
потом с любопытством рассмотрела вынутую пачку.
"Житан Блондз".
Совсем неплохо для начала. Я вдруг вспомнила Настю, которая приносила мне
сигареты. Тогда мне очень хотелось взять
"Житан"...
- Ты подкуришь? - спросила я у Эрика, выбив сигарету из пачки. И тут же
поймала себя на том, что говорю с его
интонациями. Похоже, информация о молочных братьях и сестрах не так уж неверна.
- Куда денусь, - не снижая скорости, он повернулся ко мне и щелкнул
"Зиппо".
На Ленинградском проспекте (Эрик галантно представил меня и проспект друг
другу) мы попали в пробку. Эрик
нетерпеливо постукивал большими пальцами по рулю, а я, куря сигарету за
сигаретой, пыталась вспомнить географию города.
Пыталась - и не могла. Смутное чувство чего-то неуловимо знакомого, но
ускользающего из прихотливого затуманенного
сознания не покидало меня.
...Спустя полчаса Эрик уже звенел ключами у обыкновенной, обитой жалким
дерматином, двери на шестом этаже
девятиэтажного дома. Номер квартиры вселил в меня уверенность - 151. Именно с
этих цифр начинался телефон Насти...
Прежде чем толкнуть дверь, Эрик пожевал губами и, повернувшись ко мне,
виновато произнес:
- Покаюсь тебе, Анька. Микушку пришлось отправить на панель. Сама
понимаешь, возиться с псом в моей ситуации было
просто глупо, а хороших рук для него не нашлось. Уж слишком верным ты его
сделала. Прямо под себя скроила...
Я с недоумением посмотрела на Эрика:
- Кто это - Микушка?
- Н-да... Проколец... Все забываю о твоем плачевном состоянии. Мик - это
собачонка твоя комнатная. Крохотный такой
ротвейлер. Семьдесят сантиметров в холке. Что, правда не помнишь? Вот оно,
человеческое вероломство. И черная
неблагодарность. А ведь он мог за тебя глотку перегрызть кому угодно. В этом мы
с ним похожи, любовь моя.
Вот оно что - ротвейлеры... Вот почему тогда, на даче, мне показалось, что
именно ротвейлеров я должна была вспомнить
прежде всего. Эрик аккуратно и методично прибирался в квартире моего сознания,
расставляя все вещи по их привычным
местам.
Но теперь мне предстояло испытание еще одной квартирой - номер 151.
...Это было то еще зрелище. Прихожая и маленькая кухня были страшно
запущены, комната, почти лишенная мебели, забита
коробками и вещами, сваленными прямо на коробки. Но посреди всего этого бедлама
победно возвышался отлично
сервированный на двоих стол. Свечи и цветы в низкой вазе дополняли картину.
- По какому поводу праздник? - критически оглядев обстановку, спросила я. И
опять в моем голосе проскользнули
интонации Эрика. Ты все схватываешь на лету, девочка, поздравляю...
- По поводу твоего возвращения в родное бунгало, - Эрик поцеловал меня в
щеку. - Это, правда, не совсем бунгало и не
совсем родное. Но все-таки...
- Ты был так уверен, что я поеду с тобой?
- Конечно. Ведь я тебя знаю как облупленную. Ты бы никогда не осталась в
этой богадельне. Свобода - и свобода
передвижения в частности - для моей Аньки превыше всего. Позвольте манто, мадам!
Я скинула шубу прямо на руки Эрику и осталась в больничном халате. Эрик
поморщился:
- Значит, так, девочка моя. Сначала в ванную, потом одеваться... Я
приготовил для тебя твой любимый прикид. Тот самый,
который так неотразимо действует на богатых папиков... Потом можжевеловая водка,
потом все остальное. Устраивает тебя
такой план действий?
- Вполне.
Эрик сопроводил меня в ванную и целомудренно остался за дверью. В ванной я
нашла все, что нужно; все, от чего отвыкла в
настоящей жизни. И может быть, к чему привыкла в прошлой.
Дорогая пена для ванн, дорогой шампунь, дорогое мыло. Судя по нерезкому,
едва уловимому, девственному запаху, они
действительно были дорогими... Полку под большим зеркалом занимала целая батарея
баночек с кремами и лосьонами. Я
пустила воду и через несколько минут с наслаждением погрузилась в нее. Сначала я
от нечего делать рассматривала полки на
противоположной стене, до самого потолка забитые одеколонными флаконами. Все
флаконы были либо запечатаны, либо едва
начаты. Похоже, Эрик экспериментировал с запахами, а может быть, для каждой
части тела у него был отдельный одеколон -
ведь все части его тела, как и черты лица, жили своей собственной жизнью. Я
вспомнила его руки на руле, как будто бы
понятия не имеющие друг о друге; носки его ботинок, как будто бы
отворачивающиеся друг от друга... Я лениво думала об этом
и рассматривала одеколоны. Долго. Пожалуй, слишком долго я не могла оторваться
от всех этих легко читающихся и легко
переводимых названий. И только потом поняла, почему делаю это: я все еще боялась
посмотреть на себя.
Ну, решайся же, наконец. Вода всегда подаст тебя в выгодном свете, а пена
для ванн скроет все недостатки. Но я так и не
решилась. Сначала нужно побольше узнать о себе из первых рук, а уж потом придет
время знакомиться с собой. Я закрыла
глаза, чувствуя, как горячие, наполненные экзотическими ароматами струи
(банальная химическая отдушка, только и всего, не
надо обольщаться) смывают с меня и стерильную грязь образцово-показательной
клиники, и двухмесячную кому. Еще
полчаса, и из этой французской пены для ванн может, как Афродита, родиться и моя
собственная память.
Афродита, рожденная из пены. Афина, рожденная из головы Зевса. Ты имеешь
представление о древнегреческих мифах,
Анна. Значит, ты не безнадежна. Я поймала себя на мысли, что уже привыкла к
своему имени, хотя так и не вспомнила его.
Есть чему порадоваться. Есть за что поднять первую рюмку можжевеловой водки. К
ней я испытываю особую нежность, если
верить Эрику. Он должен принести халат и все мне объяснить.
Я так долго и умиротворенно покоилась в толще воды, что Эрик забеспокоился.
Он вкрадчиво постучал в дверь и таким же
вкрадчивым голосом сказал:
- Ты не утонула там, любовь моя? Неприятности с Гарри накануне
воссоединения святого семейства нам не нужны.
"Неприятности с Гарри". Еще один фильм Хичкока. Я, кажется, знаю все его
фильмы, вот только не могу понять, так ли уж
он мне нравится...
- Сейчас выхожу, - ответила я Эрику. - Принеси мне халат.
- Уже принес, Эрик распахнул дверь и оказался на пороге с белым махровым
халатом в руках. Странно, я не испытала
никакого стеснения, когда вылезла из ванны и позволила Эрику укутать себя
восхитительно свежей махровой тканью.
- А ты все такая же бесстыжая, любовь моя, - удовлетворенно констатировал
он, затягивая мне пояс на талии.
- Такая же бесстыжая, как твои губы, - мне вдруг захотелось поиграть с ним
в слова. Откуда что берется, черт возьми?!
- ..такие же бесстыжие, как твои бедра. Сумасшедшая женщина! Почему ты не
вышла за меня замуж?
- Решила остаться на своей девичьей фамилии.
Кстати, Эрик, как звучит моя девичья фамилия? - Я со жгучим любопытством
посмотрела на него.
- Ты и этого не помнишь? - сказал он, сосредоточенно вытирая полотенцем мои
мокрые волосы. - Александрова. Во всяком
случае, именно эта фамилия была записана в твоем паспорте.
- Я хочу посмотреть, - законная просьба законной владелицы.
- На что?
- На фамилию. И на паспорт заодно.
- Всенепременно. Но только не сейчас.
- Почему?
- Если ты действительно ни черта не помнишь, любовь моя, к нескольким
сюрпризам тебя нужно подготовить. После
семейного обеда. Надо же, как волосы у тебя отросли, - он провел рукой по моим
волосам, - и прическа ни к черту. Запустили,
запустили тебя... Ладно, это дело наживное. Ну, иди переодевайся. Я тебя жду.
Эрик проводил меня к дверям второй комнаты, в которой я еще не была.
Толкнув дверь, он сказал:
- Твои апартаменты. Зная твою любовь к чистке перьев, даю полчаса.
Торжественный сбор в гостиной. Водка, сыр, бастурма,
зелень, соленые огурцы и я. Все - твое любимое. И все пребывает в нетерпении.
Я закрыла за собой дверь и осталась одна. Маленькая комната, в отличие от
гостиной, где окопался Эрик со своими
коробками, имела вполне пристойный вид, хотя и была довольно аскетична.
Широкая кровать, застеленная розовым покрывалом с экзотическими китайскими
птицами; плюшевое кресло, трюмо,
занимающее полстены, - три раскрытые створки зеркала, похожие на триптихи
художников северного Возрождения...
Странно, как такие ассоциации могут возникнуть у женщины, которая
предпочитает всему можжевеловую водку и соленые
огурцы? И которую развязный оседлый цыган Эрик Моргенштерн называет молочной
сестрой? Впрочем, если верить ему,
меня еще ждет множество сюрпризов...
...На кровати, аккуратно разложенные, лежали вещи. Эрик постарался на
славу, он все учел: тонкое кружевное белье, туфли
на шпильках, невесомый кусок ткани соблазнительной расцветки, подозрительно
смахивающий на вечернее платье.
Я встала между трюмо и кроватью, отразилась сразу в трех зеркалах и
медленно сбросила халат на пол. Голенькая, только
что родившаяся Анна Александрова.
Мое обнаженное тело ничего не сказало мне, но и не вызвало никакого
протеста - вполне, вполне. Я взяла белье, надела его и
сразу же почувствовала себя увереннее: новая жизнь начинается неплохо. Затем
наступила очередь платья. Прежде чем
одеться, я взяла его в руки и поднесла к лицу: оно не было новым (в отличие от
белья), оно еще хранило едва уловимый, но
стойкий аромат каких-то духов. Духи мне понравились (я бы выбрала именно их,
если бы имела возможность выбирать), да и
платье тоже. Я осторожно проскользнула в него и почувствовала себя вполне
уверенно. Теперь можно обратиться к зеркалам и
наконец-то оценить себя.
Платье сидело идеально. Я удивилась этому и сразу же подумала: разве может
быть иначе, ведь это же твое платье!
Любимый прикид, который безотказно действует на "богатых папиков", как выразился
Эрик. Интересно, что это еще за богатые
папики и какое отношение они имеют ко мне?.':
Вяло думая об этом, я надела туфли. Они тоже не были новыми, но нога вошла
в них идеально. Я удивилась этому и сразу
же подумала: разве может быть иначе, ведь это твои туфли!
Какое облегчение, еще немного - и ты окончательно обретешь себя.
Я села перед зеркалом и сразу же нашла то, что искала: косметика. О ней
тоже позаботился Эрик, милый молочный братец,
если верить тому, о чем он говорит.
Для начала я взяла флакончик духов и осторожно понюхала его: это был тот же
запах, которым пропиталось платье. Я
вылила несколько капель на мочки ушей и запястья, растерла их и осталась
довольна. Моя отвыкшая от посторонних ароматов,
стерильно-больничная кожа ждала этого. Теперь можно заняться лицом.
Но по-настоящему накраситься не получилась. То ли я отвыкла от невинных
женских хитростей, пока находилась в коме, то
ли была не готова ко всему этому великолепию, во всяком случае, мне даже не
удалось подвести глаза. Временные трудности,
утешила я себя. С тремя кольцами, серьгами и ожерельем удалось справиться куда
быстрее. Я машинально закрыла глаза и
надела кольца: все сразу же стало на свои места - они подходили к моим пальцам
идеально, я даже не ошиблась, надевая их, я
даже не раздумывала.
От этого захотелось разбить голову - я ничего, ничего не помнила!.. Даже
эти вещи знали обо мне больше, чем я сама.
Дальше оставаться одной было невозможно. Почти опрометью я бросилась из комнаты,
плотно закрыв за собой дверь. Я
надеялась, что Эрик все объяснит мне, что он поможет вспомнить...
...Эрик уже сидел за столом. Он сменил свой богемно-джинсовый прикид на
строгий костюм, подпер жилистую смуглую
шею стильным галстуком и находился в самом благостном расположении духа. Мое
появление он приветствовал громкими
хлопками в ладоши и одобрительным свистом:
- Добро пожаловать в Иерусалим, Богородица! Только ты раньше времени на
пятнадцать минут. Не узнаю брата Колю!
- Я и сама себя не узнаю, - выпалила я Эрику правду с жалкой улыбкой.
- Ничего, это дело поправимое, - утешил он. - А где же знаменитая
демоническая подводка глаз? Где же воспламеняющая
преступные страсти губная помада? Теряешь квалификацию, любовь моя.
- Прости, пожалуйста... Надеюсь восстановить ее с твоей помощью.
- Ну, если все в сборе - приступим.
Эрик поднялся со своего места, обошел стол и жестом метрдотеля со стажем
отодвинул стул, приглашая меня сесть. Почему
я так легко подумала об этом? Неужели Эрик прав, и я только и делала, что
благосклонно принимала эти профессиональноресторанные
знаки внимания? Я тряхнула головой, чтобы избавиться от этого
наваждения, и села на стул, предложенный
Эриком, закинув ногу на ногу. Действительно, хорошие туфли...
Эрик разлил водку по рюмкам, положил мне на тарелку кусочки бастурмы
(неужели в прошлой жизни я любила вяленое
мясо?), сыра (неужели в прошлой жизни это был мой любимый сорт сыра?) и
аккуратно разрезанные огурцы (неужели в
прошлой жизни я была такой плебейкой?). Покончив с приготовлениями, он поднял
свою рюмку, кивком приглашая меня
присоединиться.
- Ну, за возвращение! - выспренне произнес он. - За возвращение вавилонской
блудницы, хитрой бестии, удачливой суки,
которая всегда выходила сухой из воды. За возвращение самой классной бабы этого
города и этой страны. За тебя, любовь моя!
Мы чокнулись. Я залпом выпила водку, горьковато-терпкий вкус которой мне
понравился. Эрик с одобрением смотрел на
меня:
- Что-что, а водку ты пить не разучилась. Значит, все будет в порядке.
Я поставила локти на стол и внимательно посмотрела на Эрика:
- Ну, рассказывай.
- О чем рассказывать?
- Обо мне, - от выпитого мне стало тепло и отчаянно-весело, - только с
самого начала. Я хочу все знать о себе.
- С самого начала не получится. Ни о босоногом детстве, ни о бедной
провинциальной юности ничего сказать не могу,
извини. Не присутствовал. Но последние пять лет твоей жизни могу живописать
довольно подробно.
- Валяй подробно, - одобрила я, и мы с Эриком снова выпили. Чересчур
перченная бастурма жгла мне рот, но я не замечала
этого. Я вся превратилась в слух.
- Ты меня разыгрываешь, - подумав, сказал Эрик. - Неужели ты действительно
ничего не помнишь?
- Нет.
- Так не бывает.
- Бывает.
- Тогда расскажи, что с тобой произошло сейчас, а потом я расскажу, что
было раньше. Может быть, мы сложим какуюнибудь
картину в стиле твоего любимого хренового Хичкока. - Эрик смотрел на меня
так же отчаянно-весело, как и я на него:
водка делала свое дело.
- Я знаю только то, что произошла автомобильная катастрофа... Я знаю только
то, о чем рассказывал мне один туповатый
милицейский капитан. Я его ненавижу...
- Удивила! - Эрик хмыкнул. - Я тоже ненавижу милицейских капитанов. А также
сержантов патрульно-постовой службы,
начальников управлений по борьбе с организованной преступностью и дешевых
майоров...
Почему Эрик сказал о майорах? Олег Марилов ведь тоже был майором...
- Неважно, - перебила я Эрика. - В машине было трое: кроме меня - еще одна
женщина. Или девушка. Я не знаю... Я видела
ее только на фотографии. И только мертвой. За рулем был мужчина, он тоже погиб.
Кстати, он майор. И, к несчастью, оказался
другом этого туповатого милицейского капитана... Не очень-то приятно, когда тебя
допрашивают с пристрастием, а ты ничего
не помнишь.
- Да, - согласился Эрик, - хорошего мало. Кстати, что ты делала в одной
машине с ментом? Ты же всегда обходила их
десятой дорогой! Тот мудак-фээсбэшник, который из-за тебя по статье сел, не
считается. Там была роковая страсть, а я уважаю
роковые страсти.
Я во все глаза смотрела на Эрика, - он говорил какие-то запредельные вещи.
Они пугали меня, но в то же время не вызывали
в моей оглохшей душе никаких отголосков. Чтобы избавиться от этого ощущения, я
быстро продолжила:
- Кроме того, что мне рассказали, никаких других воспоминаний. Пришла в
себя, но абсолютно ничего не помню. Говорят,
что в коме я была два месяца...
- Ну, я в курсе. Хотя поначалу, грешным делом, думал, что ты обвела вокруг
пальца и меня, как обводишь всех... Но куда бы
ты могла исчезнуть, если даже новые документы не были готовы? Ведь нелегальное
положение тебя бы никогда не устроило.
Слишком стильная штучка, чтобы доить коров на отдаленном хуторе... Потом решил,
что тебя достали и все-таки пришили.
- Было кому? - нелепо брякнула я.
- Еще бы! - Эрик удовлетворенно засмеялся. - Так что, считай, тебе крупно
повезло. Лучшего места, чтобы пересидеть
последствия твоей вулканической деятельности, и придумать было невозможно.
- Ты меня пугаешь, Эрик.
- Я и сам боюсь все это время.
- Как видишь, я жива и хочу все знать о себе.
- Ладно, хряпнем еще по манюрке и начнем... Под пристальным взглядом Эрика
я проглотила водку и даже не
почувствовала ее вкуса. Потом вытащила сигарету и закурила.
- Пьешь, как лошадь. Куришь, как скотина. Значит, не все потеряно, Анька, В
общем, пять лет назад жил себе такой
маленький альфонсик Эрик Моргенштерн. Обслуживал стареющих дамочек, подворовывал
при случае копеечки из комода и
фамильные вдовьи драгоценности...
Мне не понравилось слово "альфонсик", оно не шло Эрику. Я выпустила струю
дыма и задумчиво сказала:
- Жиголо.
- Вот-вот, - обрадовался Эрик, - а еще говоришь, что ничего не помнишь.
Слово "альфонс" ты терпеть не могла.
Предпочитала - "жиголо". Оно напоминало тебе твои любимые гунявые сигареты. Ты
уже тогда курила "Житан"... Так вот.
Благодаря своим старушкам-процентщицам Эрик неплохо приподнялся, не настолько,
конечно, чтобы совсем от них
отказаться. Но ровно настолько, чтобы спать с ними как можно реже и только в
случае крайней необходимости. Хотя без
издержек не обошлось: гнусные старухи приучили его к дорогим одеколонам, дорогим
сигаретам и ресторанам. Дорогим
галстукам, кстати, тоже... Вот этот, например, - Эрик потеребил свой галстук, -
стоит двести пятьдесят баксов, но не суть... Так
вот, второго декабря тысяча девятьсот девяносто третьего года ужинал я в
"Славянском базаре" в гордом одиночестве и в
соответствующей случаю дорогой экипировке. Обычно я подснимал там стареющих
бизнес-вумен, они там нерестятся...
Второго декабря, запомни эту дату, любовь моя. И, представь себе, рядом со мной,
за соседним столиком, приземлилась
парочка: он-то, конечно, престарелый козел лет эдак шестидесяти пяти, судя по
репе, начинающий банкир, бывший парток. Но
она, она... С трудом удержался, чтобы с ходу не сделать ей предложение. Нужно
сказать, что мысли о женитьбе не посещали
Эрика Моргенштерна даже в страшном сне, а тут такой казус... Но, поверь, она
того стоила. О фигуре умолчим, там все было на
месте, прямо тебе эбонитовая статуэтка. Но лицо, но волосы... Представь себе
копну светлых волос. Для того чтобы их так
небрежно разложить на плечах, нужно было просидеть в парикмахерской целый день:
волосок к волоску и при этом - полная
небрежность. В жизни не видел женщины красивее, хотя три года снимал хату с
валютными проститутками, коллегами по
цеху, так сказать... А они были девочки - закачаешься... И потом - глаза. Таких
дерзких глаз, таких дивных глаз я и представить
себе не мог...
Я смотрела на Эрика и никак не могла взять в толк, о ком это он говорит. А
он с воодушевлением продолжал:
- Ну так вот. Смотрю я в эти глаза - искоса, конечно, чтобы не возбуждать
впечатлительного папика, она тоже бросает на
меня взгляд. И что же я вижу в этих неземных глазах, а?
- Не знаю.
- А вижу я в этих глазах самую обыкновенную сучью течку. И течка эта
относится ко мне, скромному Эрику Моргенштерну.
И все это несмотря на папика. Вот где кайф!..
- Что же было дальше?
- Ты действительно ничего не помнишь? Вот оно что - и дивные глаза, и сучья
течка в них относились ко мне. Так же как и
длинные светлые волосы. Я недоверчиво провела рукой по своим беспорядочно
отросшим темным прядям. Эрик перехватил
мой взгляд.
- Но, тогда ты красилась, но, нужно сказать, это занимало много времени,
хотя игра стоила свеч.
- Ты отвлекся, - властно сказала я. В конце концов, женщина с дивными
глазами может позволить себе властность. - Что
было дальше?
- А дальше ты поднимаешься и уходишь. Совершенно естественная штука -
девушка отлучилась в туалет, а лох папик
заказал шампанское и стал терпеливо ждать. Но я-то ждать не стал и отправился за
тобой. И точно - ты меня окликнула. Ты
сказала таким невинным голосом, ты неподражаемо разговариваешь с такими
интонациями до сих пор: "Бэби (ты так и
проворковала - "бэби", и это сразило меня наповал), я потеряла сережку с
бриллиантом. Ты не поможешь мне ее найти?"
Никакой потерянной серьги, конечно, не было. Но знаешь, что мы сделали потом? Мы
забились в какую-то подсобку - она вся
провоняла бараниной и черносливом - и так оттрахали друг друга, что я кончил три
раза за пятнадцать минут. Потому что
больше времени у нас не было. Веришь, это был сногсшибательный спонтанный трах.
Самый лучший в моей жизни, а я знаю в
этом толк, уж поверь мне...
Я смотрела в его удлиненные, чуть поднятые к вискам глаза, в бесстыжие
губы, в загеленные волосы, в сильные плечи,
скрытые под пиджаком, и верила всему безусловно. У меня даже начала кружиться
голова. Похоже, это натренированное тело
знает толк в сексе. Похоже, что в прошлой жизни я была женщиной-вамп,
поздравляю...
- Ну и что было дальше?
- Дальше ты отряхнула платье, привела волосы в порядок, заново накрасила
губы, - ты делаешь это безошибочно, даже
зеркало тебе не нужно... И назначила мне свидание. В тот же вечер, тремя часами
позже.
- Надеюсь, не обманула?
- Ну, как сказать... С сексом вышел полный облом, но во всем остальном... -
Эрик растянул губы в улыбке. - Словом, мы
поехали ко мне. Ты запретила мне тратиться на всякие коньяки и прочие дорогие
штуки. Взяла можжевеловой водки и соленых
огурцов, и тогда я влюбился в тебя окончательно, бедный Эрик Моргенштерн. Ты,
правда, сразу поставила меня на место,
стоило только входной двери закрыться и я полез к тебе со своими мокрыми губами.
- Что же я сделала?
- Напоила меня. А потом сказала, что видишь меня насквозь, маленького
альфонсика.
- Жиголо, - поморщившись, поправила я.
- Пардон, ма шер, конечно же, жиголо... Сказала еще, что я дрянь человек...
Сладострастная дрянь, подонок, сибарит и
дешевка. Это так возбудило меня, что, если бы не водка, я бы тебя просто
изнасиловал.
- Неужели я бы тебе позволила? - Я вдруг почувствовала какой-то странный
азарт, я даже понравилась себе в качестве Анны
Александровой.
- Конечно же, нет, - погрустнел Эрик. - Ты все такая же, хотя говоришь, что
ничего не помнишь... Так вот, после того, как ты
вылила все эти помои мне на голову, ты сказала, что только я могу тебя устроить,
потому что мы чертовски похожи. А для всех
твоих дел тебе не хватает компаньона, подельника, такого же дрянного, как и ты.
Что ж, черт возьми, интуиция у тебя
звериная, впрочем, как и все остальное...
- И что?
- Я пошел у тебя на поводу. Я был готов идти за тобой куда угодно. И ты это
знала, потому что ни с одной другой женщиной
я не испытал такого кайфа, ни с одной другой женщиной я не кончал три раза в
течение пятнадцати минут... Ведь я был в тебя
влюблен. Но нужно отдать тебе должное, после этого фантастического траха в
подсобке ресторана мы больше ни разу не были
вместе. Но я понимаю, чем ты можешь взять любого мужика, крутая сексапилка.
- Чем же?
- Мозгами, красотой и темпераментом. Как будто ты знаешь что-то такое в
мужской сути, чего не знает никто. Ты
завораживаешь. Ты как разновидность экзотической болезни, да еще в хронической
форме. Я до сих пор не выздоровел. И до
сих пор люблю чернослив...
Я криво усмехнулась. Неужели все это относится ко мне? Ничего в моей спящей
душе не говорило об этом. Но и особого
протеста не было.
- Неужели это я?
- Ты, - радостно подтвердил Эрик. - Ты, правда, в моем бледном изложении...
- Похоже, я была редкостной сукой.
- Именно.
- Фантастической стервой.
- Именно.
- Потаскухой, да к тому же еще циничной.
- Именно-именно!
Что-то сдвинулось во мне, как будто блуждающий айсберг случайно попал в
теплое течение и стал таять. Я поднялась со
стула и, подойдя к Эрику, поцеловала его в лоб.
- Вот-вот, - сказал Эрик, - твой любимый целомудренный поцелуй, будь он
проклят. Теперь-то вспоминаешь?
- Нет. Но не теряю надежды, - я не могла ему не верить, ведь именно я, по
своей инициативе, поцеловала его
целомудренным поцелуем. И именно в лоб, а не в глаза, например. - Что же было
дальше?
- Сплошная фантастика. Ты оказалась тертой штучкой. Мы канали под брата и
сестру, тусовались на светских раутах,
презентациях и в продвинутых казино. И это было еще одним поводом, чтобы не
спать вместе: ты сказала, что ненавидишь
инцест. И молочному братцу Эрику Моргенштерну пришлось согласиться. А потом
пошло-поехало... Мне доставались дамочки
помельче, тебе - мужички покрупнее. Управляющие банков, президенты компаний,
директора фирм. Не только наших, между
прочим. Ты же помнишь, какое время было и сколько китов-убийц плавало в мутной
воде... В общем, все эти хреновы
воротилы передавали тебя из рук в руки. Похоже, ты была чем-то вроде визитной
карточки, вопросом престижа...
- Дорогой собакой или дипломированной гейшей?
- Именно, - Эрик прищурил глаза, - но тебя не очень-то это устраивало, ты
ведь привыкла грести под себя, в хватке тебе
нельзя было отказать. Ты выполняла всякие деликатные поручения...
- Что-то вроде промышленного шпионажа? - поддела я Эрика.
- Нет;.. Промышленный шпионаж был бы для тебя слишком скучен, - высказал
осторожное предположение Эрик. - Но вот
любые другие рискованные игры... Только ты меня в это не посвящала.
- Тогда что же делал ты, бедный мой Эрик? Если все партии вела только я?
- Ну-у... Там, где попадались крепкие орешки с нестандартной сексуальной
ориентацией, бросали в бой легкую кавалерию, а
именно: младшего братца, как две капли воды похожего на тебя. Такую же дрянь,
как и ты сама. Такое же орудие шантажа, как
и ты сама.
- Шантаж, вот как... Мы вытягивали деньги таким пошлым образом?
- Ну-у... Теперь вижу, что ты пережила тяжелую болезнь. Деньги были важной
составляющей. Но не главной. Информация,
любовь моя, - Эрик поднял ухоженный палец, - информация!.. У нас было маленькое
семейное дельце по торговле
информацией. И грязную работу делала не только ты. Меня тошнило от богатых
педиков, я их ненавижу, я же воинствующий
гетеросексуал. Но чего не сделаешь ради любимого человека. Я тебя имею в виду,
Анька.
- Представляю, как ты должен меня ненавидеть!
- Да ты с ума сошла, Анька! Ты мне открыла стольких людей и такую власть
над ними - пусть минутную, но власть... Ты
дала мне такой кайф от ощущения полноты жизни, который я бы никогда не получил,
массируя высохшие груди своих
зажиточных старух. За тебя, любовь моя...
...Мы быстро напились. Слишком быстро, чтобы Эрик смог досказать конец
истории, а я - выслушать его. Я смутно
помнила, как он отнес меня в комнату, аккуратно раздел, стараясь не касаться
моего тела, и укрыл одеялом. И хотя мне вдруг
захотелось, чтобы он остался со мной, также аккуратно вышел, плотно прикрыв за
собой дверь.
...Это был первый сон, приснившийся мне за все то время, когда я пришла в
себя. Он состоял из обрывков рассказанного
мне Лапицким и Эриком, в нем я была лишь деталью общего плана фотографий.
Погибший майор, погибшая девушка с
короткой стрижкой; смазанные лица людей, которых я никогда не видела; небесная
униформа хирургов, которые делали мне
аборт... Легкая пронзительная боль в низу живота.
От этой фантомной боли я и проснулась. Голова раскалывалась, в пересохшем
горле неслись по песку спутанные шары
высохших растений, сердце неприятно подрагивало. Сон, наполненный застывшими
фотографическими изображениями и сам
похожий на фотографию, не принес мне облегчения.
Я резко поднялась. Фотографии. - Конечно же, должны быть фотографии,
связанные с моей прошлой жизнью. Должны
быть какие-то материальные свидетельства, подтверждающие мое существование. В
моей комнате ничего, кроме вещей, не
было. Я набросила на себя халат, в который накануне, после ванны, завернул меня
Эрик, и отправилась к нему.
...В комнате Эрика горел маленький ночник. Не выключенный телевизор мигал
белесым экраном. Сам Эрик спал,
свернувшись клубком на кушетке. Большой ребенок, больше ничего не скажешь. Это
было так трогательно, что я не решилась
его будить.
Разберусь сама.
Стараясь не шуметь, я начала рыться в коробках. И спустя пятнадцать минут
нашла то, что искала, - несколько маленьких
альбомов с забавными зверюшками на обложках. У всех этих прилизанных кошечек и
щенков был китайский разрез глаз.
Стараясь унять дрожь в пальцах, я открыла первый альбом, заполненный
стандартными, уныло-цветными снимками - девять
на двенадцать.
Снимки были забиты массой людей, лица которых я никогда прежде не видела.
Видимо, они были сделаны на каких-то
презентациях, потому что все мужчины (на фотографиях были засняты
преимущественно мужчины) были либо в отлично
сшитых костюмах, либо во фрачных парах.
И обязательный фужер шампанского. И обязательный низкий бокал коньяка. И
обязательные улыбки, демонстрирующие
удачно вставленные зубы.
Массовка периодически менялась, неизменными персонажами были только двое -
Эрик и роскошная блондинка с длинными
волосами. Блондинка победительно улыбалась, ее обнимали за плечи и за талию, она
держала в руках шампанское, или цветы,
или кончик галстука покоренного соседа. Нет, она не выглядела шлюхой, но как
магнит притягивала и людей, и объектив
фотоаппарата. Я мелко позавидовала ее красоте, потому что это была не я...
Из альбомов периодически выпадали полароидные снимки, и там тоже была эта
роскошная не-шлюха. Одна, в окружении
мужчин, в окружении Эрика. Она пила водку (действительно, можжевеловую), цепляла
на вилку кусочек огурца, пряталась от
объектива, откровенно заглядывала в него - она умела себя подать.
Потом пошли сезонные и домашние снимки. Роскошная блондинка была зимней и
летней, всегда стильно одетой или
стильно раздетой. На фоне экзотических и индустриальных пейзажей, с мощным
ротвейлером, сидящим у ее ног (не тот ли это
Микушка, о котором говорил Эрик?). Из множества людей вокруг нее нельзя было
выделить кого-то конкретно, даже Эрика,
даже черного с рыжими подпалинами пса.
Блондинка никому не принадлежала. Но ей, похоже, принадлежало все
окружение.
Но это была не я. Ни одного моего изображения. Никогда еще за все последнее
время разочарование не было таким горьким.
Стройный замок воспоминаний, возведенный Эриком, разрушился как карточный домик.
Я попыталась успокоить себя:
цыганистый жиголо проснется и все объяснит. И, чтобы чем-то занять себя,
перебрала несколько кассет, валяющихся под
видеомагнитофоном: Эрик не соврал - это действительно был Хичкок, и все эти
фильмы я видела. Или знала. Или думала, что
знаю. Или думала, что видела. Во всяком случае, ""к каждому из них я могла бы
составить аннотацию... Спать не хотелось,
будить вероломного лгунишку Эрика - тоже. Я уже почти остановилась на
"Завороженном" (его потерявший память герой
вполне мог бы быть моим однояйцевым близнецом), когда на глаза мне попалась
кассета с неровной надписью - "День
рождения Аньки".
Я умела включать видео - еще один привет из прошлой жизни, во всяком
случае, затруднений с этим я не испытала.
...Это была обычная бытовая съемка с тягостными ненужными подробностями, со
случайными планами и примесью
посторонних фоновых шумов. Народу было немного: кроме Эрика и оператора - еще
два молодых человека и мужчина в очках
в тонкой оправе. Мужчина сидел в кресле, а молодые люди суетились в дурацких
бумажных колпаках, с обсыпанными
конфетти плечами, суетились возле стола, расставляли тарелки, рюмки, бокалы,
иногда воровато хватая куски мяса и колбасы с
блюд. Наконец, когда приготовления закончились, Эрик погасил свет, и несколько
долгих минут камера жужжала в полной
темноте. - Кто-то попытался щелкнуть зажигалкой, но голос Эрика пресек эту
попытку:
- Никакого курева! Пять минут потерпите, она сейчас появится.
Эрик не соврал. Послышался звук поворачиваемого в ключе замка, и в полоске
света от двери появился силуэт женщины в
шубе. Она бросила ключи и сумку на полку, прошла в комнату и зажгла свет.
Камера, которая следила за ней, поймала выражение ожидаемого удовольствия
на лице. Это была все та же блондинка.
- Так и знала, - снисходительно улыбнувшись, сказала она. - Ничего
новенького придумать не можете. Эрик налетел на
блондинку и обнял ее:
- С днем рождения, любовь моя!.. Я остановила кассету. Все ясно. "Любовь
моя" - это Анна. С днем рождения, любовь моя!
С днем рождения, Анна... Это было невыносимо.
Я бросилась к Эрику и затрясла его за плечи. Через несколько секунд он
наконец-то разлепил глаза и с удивлением
уставился на меня.
- Что случилось? - спросил он хриплым от сна голосом.
- Кто я?!
- С ума сошла, что ли? У тебя по ночам обострение, да? Вот черт, сушняк
долбит, и во рту, как замполит нагадил... Это все
твоя порочная практика, любовь моя...
Я ударила его по щеке:
- Не смей так говорить обо мне! Я не твоя любовь. Твоя любовь - вот она, -
не выпуская из пальцев сонное плечо Эрика, я
обернулась и пустила остановленную запись. - Видимо, это и есть Анна, о которой
ты так художественно плел мне целый вечер.
Только при чем здесь я?! Зачем ты привез меня сюда?
- Потому что ты и есть она!
- Ты держишь меня за идиотку? У меня, может быть, не все в порядке с
головой, но глаза еще не отказали.
- Я же не виноват, что ты срубилась от водовки и не дослушала самое
печальное. Я ведь оставил его на минорный финал.
- Хорошо, - я немного успокоилась, я получила передышку, - хорошо, я
слушаю. Только придумай историю поневероятнее,
чтобы я в нее поверила.
- Не нужно ничего придумывать. Осенью прошлого года ты сделала пластическую
операцию. Ты полностью изменила свою
внешность. Знаешь, сколько денег мы в нее вгрохали? Лично я был против, но такой
ты мне тоже нравишься, Анька. На самом
деле к этому быстро приспосабливаешься. Я думал, что не смирюсь, а, поди ж ты,
привык. А ты от этого тащилась. Ты поймала
в этом свой кайф. Ты называла себя человеком-невидимкой. Тебе нравилось заново
знакомиться с людьми, которые были
влюблены в тебя прежде. К сожалению, развернуться ты не могла, обстоятельства не
позволяли. После всего, что произошло,
даже пластическая операция могла спасти тебя только на время...
Мои руки разжались. Я наконец-то отпустила плечо Эрика и машинально
потянулась ладонями к своему лицу.
Пластическая операция. Ну конечно, как можно было забыть о том, что говорил
мне капитан Лапицкий, - почти незаметные
подтяжки и рубчики за ушами. Но если принять условия игры Эрика, зачем нужно
было такой фантастической красотке, как
Анна, менять внешность? Так легко расстаться с оружием, которое бьет без промаха
с расстояния пятидесяти шагов, наповал
сражая заросшие грубой шерстью сердца финансовых воротил?..
- Но зачем она... Зачем я это сделала?
- Табуля раза, что и говорить... Намучаюсь я с тобой. Но раз уж проснулись,
выпьем чего-нибудь?
- Нет. Рассказывай.
- Ну ладно, - Эрик все-таки плеснул себе водки и залпом выпил, не
закусывая. - Есть две новости - хорошая и плохая.
- Начни с плохой.
- Иди сюда, - он усадил меня спиной к себе, обнял и прижался губами к моему
затылку. - А теперь закрой глаза и слушай.
Ты убила двух человек.
Если бы Эрик не поддерживал меня, я бы потеряла сознание. Два человека - я
знала об убийстве двоих на даче в
подмосковных Бронницах. Именно в этом пытался обвинить меня Лапицкий и, как
оказалось, был не так уж не прав. Так что
появление Эрика можно было считать появлением бога из машины, который разрешил
мои трудности. Но, когда первый шок
прошел, я подумала об этом с пугающей отстраненностью, как будто все эти
убийства не касались меня.
- Да, - медленно произнесла я, - о чем-то таком меня спрашивал капитан, он
даже вывозил меня на место преступления. Оба
убиты из "браунинга", и в том доме тоже были собаки... Ротвейлеры, как и
Микушка.
- Какие собаки, любовь моя? Жена Дамскера терпеть не могла собак. У нее
была аллергия на собачью шерсть.
- Кудрявцев и Сикора, тебе ни о чем не говорят эти фамилии?
- Нет. Ты никогда о них не упоминала.
- Это люди, к убийству которых я причастна. Во всяком случае, так
утверждает капитан, который допрашивал меня.
- Господи, когда ты только успеваешь? - Эрик зарылся лицом в мои волосы. -
Ты просто многостаночница. Я имел в виду
совсем другое.
- Другое?
- Ну да. Прошлой весной твои крутые друзья вывели тебя на этого ушлого
еврея - Дамскера. Унылая морда
провинциального закройщика, но при этом - светлейшая голова и офигительные
связи. У него был банк, через который
прокачивались бешеные бабки из нашего тухлого госбюджета, они же уходили за
рубеж и оседали там на счетах. Лакомый
кусок, одним словом. Я не очень-то силен в подробностях, ты старалась меня в них
не посвящать... Это была целая структура, а
концы были спрятаны наверху. На самом верху. А все нити держал в руках Дамскер,
светлейшая голова. И кому-то из твоих
цивильных бандитов это очень не нравилось, кому-то очень хотелось наложить лапу
и на эти счета, и на этот банк, и на эту
структуру. Война мафиозно-интеллектуальных кланов, со всеми вытекающими... И
поскольку ты за эти годы заимела
репутацию Маты Хари...
- Маты Хари?
- Именно, любовь моя. Они решили запустить тебя в курятник к Дамскеру,
чтобы ты занялась ощипыванием перьев с
бюджетных курей. Компромат не проходил, шантаж тоже. Этот Дамскер был очень
пуглив, как старый раввин после погрома, и
не наследил ни в одном злачном месте. И даже не оставил своей спермы ни на одном
сомнительном платье. Ангел с крыльями,
а не, человек.
- И что, мне это удалось? - Я со жгучим любопытством посмотрела на Эрика.
- Не сразу, не сразу, любовь моя... Пришлось попотеть. Пришлось пойти через
жену, потому что неожиданного появления
рядом с собой красивой бабы Дамскер никогда бы не допустил. У него даже
любовницы не было, все боялся, что любовница
может подсыпать ему цианиду в кофей... Или вытащить дискету с данными из
персонального компьютера.
- Через жену? Почему через жену?
- Ага. Тривиальное знакомство у косметички. Ну, ты же знаешь этих не в меру
темпераментных евреек. Она так хотела
обмануть климакс, она больше всего боялась постареть, Ася Дамскер. А тут
появляешься ты в образе наивной простушки и
говоришь ей все то, что она хочет услышать. Это было в твоем стиле - исподтишка
собрать о человеке информацию, а потом
вывалить ее ему на голову... Пара-тройка действенных рецептов омоложения, паратройка
походов к твоему дружку-подонку
Илье Авраменко в это продвинутое казино. "Монте-Кассино", кажется, так оно
называется... Там выдали ей выиграть парутройку
тысяч баксов. Ну и так далее... Приобщили пугливую одомашненную дрофу к
радостям светской жизни. Уйма людей
работала на тебя и на эту вашу операцию. Ты меня с ней тоже знакомила, любимого
младшего братца, но она не клюнула.
Словом, ты аккуратненько втираешься в дом на правах гуру и лучшей подруги,
ничего подозрительного. И происходит то, что
обычно и происходит: стареющий еврей влюбляется в тебя со всем пылом стареющего
еврея. Ну а дальше дело техники. Через
две недели ты у него в постели, через месяц ты у него в компьютере. Только там
что-то не задалось. Дамскер не доверял
компьютерам так же, как вокзальным потаскухам... Но кое-что ты все-таки узнала.
Похоже, в койке он распустил перья и
нашептал тебе лишнего о своих делишках.
- Начало мне нравится.
- Финал был не таким жизнеутверждающим. Тебя приглашают на день рождения
хозяина дома. На правах гуру, близкой
подруги и сногсшибательной любовницы. Отличный повод, чтобы покопаться в
домашнем сейфе. Что ты и делаешь. И даже
выуживаешь все необходимые тебе документы.
- Интересно, как я подобрала код сейфа?
- Об этом ты ничего не говорила. Что-то сопоставила и вычислила. Дамскер,
судя по твоим рассказам, был чудовищно
сентиментален и привязан к датам... - Ты был так осведомлен обо всем? -
насмешливо спросила я Эрика, прислушиваясь к его
губам, которые целовали мои волосы.
- Я тоже был там. На правах младшего братца. Мне поручено было развлекать
его жену... Не очень-то удался этот план,
скажу я тебе, она оказалась примерной хранительницей очага и чуть с ума не
сошла, когда я зажал ее в ванной, где она
подкрашивала свои бледные губы.
Словом, я не уследил за ней... Прости. Я просто оказался не в ее вкусе.
Прости.
- Ничего.
- Да, я знаю... Ты и тогда простила. И даже в лицах продемонстрировала мне,
что произошло потом. Ты же всегда была
отличной актрисой, Анька. Высококлассные шлюхи всегда хорошие актрисы... А
актрисам необходим зритель. Хотя бы один. Я
и был этим благодарным зрителем и даже дарил тебе розы каждую пятницу...
Розы. Смутно, как сквозь толщу воды, всплыло ощущение упругих змеиных
головок цветов под пальцами...
Прикосновение к нежным лепесткам... Несомненно, в моей жизни уже были розы.
Много роз.
- Судя по началу и двум трупам, этот культпоход в сейф не сошел мне с рук?
- спокойно спросила я.
- Не сошел, - вздохнул Эрик. - Он застукал тебя в самый ответственный
момент. Поднялся в кабинет, когда никто его там не
ожидал. Разборки в присутствии высокопоставленных гостей и охраны никак не
входили в твои планы, это был бы полный
крах. И твоей удачной карьеры в частности. А в сейфе, ко всем несчастьям, лежал
пистолет... ;
- Ну и?.. - Я поощрила Эрика, удивляясь своему внутреннему спокойствию.
Циничная сучка, что и говорить. Как раз в моем
стиле. В стиле Анны Александровой...
- В общем, ты убила его, - просто сказал Эрик, - пристрелила как собаку. А
заодно и свою несчастную подругу Асю, которую
я упустил, как дурак. Но я ничего не мог поделать, я оказался не в ее вкусе. Да
она и сама начала подозревать что-то неладное,
что касалось вас обоих. Трудно было не заподозрить. Ты даже говорила, что Юлик
Дамскер... Пардон, пардон, Юлий
Моисеевич...
Что он готов бросить свою клячу и жениться на тебе! Она следила за вами,
она думала, что вы поднялись в кабинет
потрахаться, пока гости увлечены шведским столом и струнным оркестром... Дамскер
был большим любителем классической
музыки.
- И никто не слышал выстрелов? - вполне резонно спросила я.
- Струнный оркестр, "Венская кровь" Штрауса и звон бокалов. Никто...
- И что потом?
- Потом начинается самое интересное... Давай-ка выпьем по этому поводу.
- Давай, - от всего рассказанного у меня начала кружиться голова, самое
время выставить уставшему мозгу
двухсотграммовый стакан...
Эрик принес мне водки, и мы выпили не чокаясь.
- Словом, мы быстренько свалили со всеми бумажками и пистолетом, от греха
подальше. А потом сидели с тобой до самого
утра и разбирали их. Там было много чего интересного. Помимо материалов по
корсчетам в швейцарских, английских и
бельгийских банках, гора компромата на очень влиятельных людей, колоссальный
материал, который, без всяких счетов, стоил
не один миллион долларов, - Дамскер имел тенденцию подстраховываться... И ты
решила воспользоваться всем этим. Сразу
прыгнуть в дамки. Ни с кем не делиться. Только ты сама. Ну и я, твоя правая
рука, твой мелкий альфонсик...
- Жиголо, - устало поправила я.
- Именно... Твой подонок-братец, который никогда тебя не продаст.
- Интересно, сколько же денег мне предложили за удачно проведенную
операцию?
- Ты никогда не говорила об этом. Во всяком случае, это не идет ни в какое
сравнение с суммами, которыми ты могла
обладать.
- Значит, меня обуяла жадность?
- Не жадность, а стремление получить все и сразу. Поэтому-то ты и решила
свалить из страны. А перед этим сделать
пластическую операцию... Помимо всего прочего, засвеченную Анну Александрову
легко могли обвинить в убийстве двух
человек, наши доблестные органы не дремлют... Ты и меня в это втянула. Для
начала мы легли на дно: что-что, а запутывать
следы ты умеешь, я в этом убедился. Тусовались у каких-то престарелых идейных
хиппи, которые в молодости пилили из-за
тебя вены, а в старости готовы были за тебя умереть...
Так вот откуда я знаю о "занюханных хиппи", черт возьми, так вот почему это
лезло мне в голову. Я с размаху ударилась
затылком о лицо Эрика. Почему, почему я ничего не помню?..
- Потом ты нашла отличного пластического хирурга, который изменил твое
прелестное личико. За риск он потребовал такие
бабки, которых нам бы хватило до конца жизни, даже если бы мы каждый год
выбирались на Ибицу... И ты заплатила. Ведь те
миллионы, которые "могли очутиться в наших руках, того стоили, во всяком случае,
именно так ты об этом говорила.
Оставались новые документы на новое лицо, и в декабре, когда все это произошло,
ты уехала как раз за тем, чтобы о них
договориться... И пропала на два месяца. Бросила меня, подставила и бросила. И
оставила одного. Я месяц просидел в этой норе
безвылазно... И питался одной гречей... Я чуть не помешался. Я такого страху
натерпелся... Я думал, что ты умерла... А мне
придется расхлебывать твои делишки до конца дней...
- Не умерла, как видишь, - успокоила я Эрика. - А куда делись те бесценные
бумаги, о которых ты говорил? Остались у когото
из "занюханных хиппи"?
Эрик разжал руки и замер. Недоверчивое отчаяние Исказило черты его лица.
- Ты не знаешь?
- Понятия не имею.
- Ты... Ты с ума сошла...
- Слава Богу. Наконец-то ты сообразил.
- Ты решила меня кинуть? - дернув кадыком, медленно спросил Эрик, - Ты ведь
большая мастерица по кидалову...
- Нет, - я крепко прижалась к Эрику, испугавшись также, как и он, - нет, ты
можешь не волноваться. Я не могу потерять
тебя. Ты - единственное, что у меня есть...
Это было правдой. Сейчас только Эрик связывал меня с реальной жизнью, какой
бы жуткой она ни была. Только он может
взять меня за окоченевшую руку и вывести из темноты, в которой я пребываю все
это время.
- Ты тоже... Ты тоже - единственное, что у меня есть. Хотя ты и сломала всю
мою жизнь.
Лицо его исказила гримаса отчаяния, восхищения и жалости - то ли ко мне, то
ли к себе: Я почувствовала, как тело его мелко
вибрирует. Он так крепко сжал меня в объятьях, что у меня хрустнули
атрофировавшиеся за время болезни сонные кости.
- Полегче, полегче, Эрик, - прошептала я ему. - Не забывай, откуда ты меня
выудил...
- Да... Прости меня, пожалуйста... Я буду предельно нежен.
- Нежен?..
Интересно, тот человек, от которого я ждала ребенка, был ли он предельно
нежен со мной? Эрик должен знать, ведь он
всегда был рядом...
- Эрик, скажи мне, как звали человека, которого я любила?
- Разве ты кого-нибудь когда-нибудь любила?.. Он стал покрывать мое лицо
беспорядочными поцелуями. Легкие вначале,
они становились все тяжелее и тяжелее, накрывая меня прозрачной волной страсти.
Халат, символически поддерживаемый
поясом, был сомнительным укрытием, он пал первым, и руки Эрика углубились в мое
тело. Они входили в него с двух сторон,
действуя совершенно независимо друг от друга. Так вот почему "жиголо", успела
подумать я... Такое умение обольщать
кончиками пальцев должно хорошо оплачиваться. С ним нужно выступать на базарных
площадях и собирать толпы зевак,
которые не знают о любовных играх ничего, кроме запаха пота и баранины с
черносливом, съеденной за ужином... Черт
возьми, баранина и чернослив, спутники нашей единственной связи, если верить
Эрику... "Браунинг" вполне может
поместиться в дамский концертный ридикюль, если верить капитану Лапицкому...
Память может вернуться внезапно, если
верить нейрохирургу Теймури... Почему я все должна принимать на веру?
...Эрик не спешил. Судя по всему, он слишком долго ждал этого, чтобы
спешить. Первый мальчишеский порыв прошел, и
теперь его руки укачивали меня, усыпляли бдительность, они готовы были
отступить, но не отступали.
Теперь мое тело существовало вне зависимости от меня, оно прислушивалось к
рукам Эрика, оно было не против... Видимо,
двухмесячная кома подкосила боевой дух Анны и сломала все ее установки насчет
инцеста.
- Анна, Анна, - его пальцы пробежали по моему лицу и неожиданно замерли. В
самый неподходящий момент. Когда я уже
была готова принять его...
Когда я была уже готова принять его, что-то остановило Эрика. Он уперся
руками в мою голую грудь и откинул голову,
тяжело дыша.
- Нет... Я не могу. Нет. Мне нужно привыкнуть к тебе нынешней...
- Ты же говорил, что привык, - на секунду мне стало даже обидно. Похоже,
Эрик мелко сводил счеты с той прежней Анной.
- Я-то привык... Мне даже нравится твоя нынешняя мордашка, она не такая
циничная, и вполне-вполне... Я привык. Вот
только он... - Эрик скосил глаза вниз, в пах, - вот только он, похоже, не совсем
адаптировался. Он же столько лет хотел совсем
другую...
- Совсем другую? Разве я сегодняшняя так уж отличаюсь от себя прежней?
- Да нет, - Эрик досадливо поморщился. - Но ему-то это не объяснишь...
- У тебя был шанс, Эрик Моргенштерн, - сказала я. - У тебя был шанс, и ты
его упустил. А теперь закончим наши прения.
Мне нужно побыть одной и переварить все то, о чем ты мне сказал. Спокойной ночи.
- Спокойной ночи, любовь моя, - Эрик все еще дрожал, но старался выглядеть
спокойным. Какая-то мысль все еще точила,
все еще грызла его. И это не было связано с жалкой попыткой романтической ночной
любви. Но мне некогда было разбираться
в чувствах Эрика, мне нужно было привести в порядок свои.
Если это еще возможно.
Я вернулась к себе в комнату. Чужой махровый халат, еще несколько минут
назад казавшийся таким уютным, жег мне тело.
Я сбросила его и облачилась в старый, больничный, который еще помнил блаженное
неведение прошлой жизни: милого
Теймури, милую Настю... И даже капитана Лапицкого с его милыми и вполне щадящими
мою психику следственными
экспериментами. Но успокоение, которого я так ждала, не пришло... Если все, что
рассказал Эрик, - правда, мне не
позавидуешь. Мне не у кого искать защиты, да и он не может защитить меня. То,
ради чего Анна затеяла всю эту рискованную
игру, потеряно. И даже если не безвозвратно (я все еще надеялась, что ко мне
вернется память), то неизвестно, как всем этим
распорядиться... Я не помню ни одного человека, который мог бы реально помочь
Анне (помочь мне, черт возьми, ведь я же и
есть Анна!), и если у нее (у меня!) был до катастрофы какой-то стройный план, то
я в моем нынешнем состоянии этого плана
лишена.
Нужны документы (я думала об этом трезво, так же, как, наверное, думала
Анна), возможно, здесь поможет Эрик. Но что
толку от документов? Легче всего вернуться в клинику и продолжать разыгрывать
полную амнезию. Но я не знаю, хватит ли у
меня сил притворяться перед этим иезуитом-капитаном.
Боже мой, я даже не знаю, что это за клиника... Уехать с первым встречным
было верхом легкомыслия. Позволить узнать о
себе такие страшные подробности тоже было верхом легкомыслия... Выхода нет. Ты
уже не сможешь никем стать до конца - ни
Анной, которая все знала о себе, ни той девочкой в больнице, которая не знала о
себе ничего. Единственной правдой было
только то, что ты ждала ребенка. Но тебе сделали аборт... Невыносимо. Это
невыносимо... Знал ли о ребенке Эрик?..
Это состояние полузнания-полуправды изматывало меня. Но мне необходимо на
чем-то остановиться. Анна совпадала с
моими внутренними ощущениями, она подошла ко мне достаточно близко. Да нет, я и
есть она...
Скорее всего. Интересно, что по этому поводу думают "занюханные хиппи"?..
От нервного напряжения я почувствовала, что
проваливаюсь в сон. Неплохая защитная реакция, поздравляю...
Нет, это не было ни сном, ни дремой, скорее - обрывки воспоминаний:
развороченная выстрелами грудь, гильзы,
выскакивающие из обоймы, - и это как-то связано со мной... И обрывки фразы, от
которой стынет в жилах засыпающая кровь:
беги до конца. Беги, кролик, беги. Бег зайца через поля.
Одиночество бегуна на длинную дистанцию...Пробуждение не было похоже ни на
что. Еще никто так бесцеремонно не
обращался со мной, даже санитары в больнице. В первый момент мне даже
показалось, что это раскаявшийся Эрик забрался в
постель и настойчиво касается моего лица. Но секундное ожидание и секундное
наваждение сразу же прошло.
Это были чужие руки. Они обхватили меня за шею - так, что хрустнули
позвонки, - и резко подняли в постели. От
неожиданности я уперлась в чью-то грудь.
- А ты, я смотрю, совсем потеряла осторожность. Стареешь, что ли? Хотя на
твоем месте я бы состарился и умер поскорее.
Это было бы лучшим выходом. И ты могла бы избежать крупных неприятностей... -
услышала я бесцветный тихий голос. - С
возвращеньицем, дорогуша!..
И почти сразу же зажегся свет. Пустая еще несколько минут назад комната
оказалась заполненной людьми. У дверей стояли
двое с непроницаемыми лицами, гладкими и блестящими, как туши тюленей. Один из
двоих, видимо, и включил свет. А прямо
передо мной, на кровати, сидел обладатель бесцветного голоса - пугающе
интеллигентного вида человек в добротном костюме,
Я уже видела его на пленке со дня рождения Анны.
Со своего дня рождения.
Ни единой лишней складки на брюках, ни единого лишнего волоска в прическе,
ни единого изъяна в стильной оправе очков
- ни дать ни взять профессор математики из Беркли, обладатель породистой собаки
и породистой любовницы.
Я инстинктивно запахнула халат, а два шкафа, подпиравшие дверной косяк,
синхронно хмыкнули.
- Ну, здравствуй, здравствуй, красавица, - тем же бесцветным голосом
произнес профессор математики, и ни один мускул не
дрогнул на его холеном пергаментном лице. - Тебя и не узнать. Скажи, кто так
мастерски изменил тебе фасад, и я направлю к
нему свою постылую жену.
- Кардинально изменилась, - вставил реплику один из стоявших у двери.
- Но, надеюсь, твоя паскудная сущность осталась не потревоженной... Или я
ошибаюсь, Анна? - Профессор даже не обратил
внимания на постороннюю оценку, он привык прислушиваться только к себе.
- Я не знаю вас, - я старалась сохранить достоинство, насколько это было
возможно, сидя с растрепанными волосами и в
выцветшем больничном халате, - кто вы?
И снова - синхронный, все понимающий смешок истуканов-телохранителей.
Ничего хорошего он не сулит, разве что
контрольный выстрел в голову или удар бритвой по беззащитному горлу. Но даже не
это смертельно испугало меня, нет:
отсутствие какой бы то ни было реакции у моего собеседника. Неважно начинается
жизнь за стенами клиники.
- Вот теперь я тебя узнаю, - удовлетворенно констатировал профессор. -
Такая же изворотливая сучка, какой была всегда. Ни
одна пластическая операция этого не исправит.
- Кто вы? - Я попыталась вложить в вопрос все то вежливое отчаяние, которое
комом стояло в горле.
- Всегда подозревал, что ты хорошая актриса. И в мужестве тебе не
откажешь... Что ж, если ты решила пойти до конца, то
должна была предположить, что мы поджидаем тебя на конечной остановке. Или
совсем потеряла нюх, дорогуша?
- Я действительно не знаю... Не помню. Должно быть, мы были знакомы... Я не
исключаю этого... Но в таком случае Эрик
должен был сказать вам...
- Твой изворотливый гаденыш-братец уже ничего не скажет. В отличие от тебя,
- он приподнял мой подбородок тонким
указательным пальцем. - Так что собирайся, поехали.
Я почувствовала, что мой подбородок, насаженный на кол этого властно-вялого
пальца, задрожал. Он тоже почувствовал это
и впервые улыбнулся, если можно было назвать улыбкой косметическую растяжку рта.
- Да ты, кажется, слегка струхнула, сучка? О чем же ты раньше думала? Это
взрослые игры, и играть в них нужно повзрослому.
И отвечать за все, что натворила, тоже.
- Я не понимаю, о чем вы говорите, - я решила придерживаться единственно
верной линии. В конце концов, я так не похожа
на прежнюю Анну, что можно попытаться убедить его в моей полной непричастности к
ней.
- Заткнись и не зли меня.
Он наконец отпустил меня, легко поднялся с кровати и вышел, не
оборачиваясь. Его телохранители даже не дали мне
переодеться. Я и сама бы не стала делать этого, - слишком уж плотоядными были их
жгуче-любопытные взгляды.
...То, что я увидела в соседней комнате, повергло меня в шок: посреди
комнаты, в груде развороченных коробок, лежал
мертвый Эрик.
Если бы не один из телохранителей, поддержавший меня, я бы упала рядом с
Эриком. Труп человека, который всего лишь
час назад ласкал мое изменившееся лицо, был так несправедлив, так нелеп, так не
правдоподобен, что я отказалась верить в
реальность происходящего. Молча освободившись от телохранителя, даже не
соображая, что делаю, я присела перед Эриком на
корточки и требовательно затрясла его за плечо:
- Эрик, Эрик, что с тобой? Вставай, Эрик...
- А как ты думаешь, что с ним? - как сквозь вату услышала я голос своего
интеллигентного мучителя. - И считай, что ему
повезло. Ты так легко не отделаешься. Так что готовься к худшему.
Боже мой, только теперь я поняла, чего мне так не хватало, чего я хотела
все это время - легкой смерти, с аккуратной дыркой
в яблочке мозга. Точно такой же, которая торчала сейчас во впалом смуглом виске
Эрика. Я коснулась ее, пытаясь стереть,
пытаясь вернуть виску его первозданную чистоту. Ничего не получается, ничего
нельзя вернуть...
- По-моему, наша девонька взволнована? - ни к кому не обращаясь, сказал
человек в очках. - Кто бы мог подумать, что вид
мертвого тела повергнет ее в такое уныние... А как же насчет бедолаги-банкира,
которого вы подстрелили как куропатку? Тоже
рефлексировала у трупа? Забирайте ее, ребята. Пора сматываться...
Он произнес это деловитым тоном, но так и не сдвинулся с места, а взял со
стола недопитую бутылку водки и плеснул ее в
рюмку.
- Твоя? - спросил он.
- Что? - не поняла я.
- Рюмка - твоя или покойника? Мне-то его мыслишки не нужны, а вот в твоей
голове не мешало бы покопаться...
- Я никуда не пойду, - с тихим отчаянием сказала я, все еще не отнимая
ладони от холодеющего виска Эрика.
- Неужели останешься с трупом до приезда доблестных органов? Или будешь
наблюдать, как он разлагается, этот твой
герой-любовник?.. Твое здоровье, в следующей жизни оно может тебе пригодиться.
- Я никуда не пойду.
Мужчина ничем не выявил нетерпения, он аккуратно достал из кармана кусочек
мягкой ткани, снял очки и протер их.
Этого оказалось достаточно.
Телохранители сгребли меня и завернули в шубу. Ту самую, которую я вытянула
из пакета на заднем сиденье машины. Ту
самую, в которой была Анна... Мужчина, не закусывая, выпил водку, плеснул ее
остатки на тело Эрика и обратился к одному из
спутников:
" - Дай-ка пушку, Витек.
Парень, который накинул на меня шубу, молча достал внушительных размеров
пистолет и так же молча протянул его своему
боссу.
Тот поднялся с кресла и, расставив ноги, стал над трупом Эрика.
- Запачкаешься, Илья, - с сомнением сказал владелец пистолета. - Нужно бы
отойти...
Илья, Илья... Это имя упоминал Эрик. И моя послушная, как дрессированный
тюлень, память тотчас же подсказала
фамилию - Авраменко. Илья Авраменко, владелец казино...
- Заткнись, - процедил Илья. - Я знаю, что делаю.
Подведите ее сюда. Ближе.
Меня бесцеремонно подтолкнули к Илье и к трупу Эрика.
- Становись на колени, - приказал мне Илья. Его бесцветный голос обрел
силу, стал мускулистым и угрожающим. - Ближе к
нему. Еще ближе. Ну!..
Страх исчез. Я упала на колени и даже почувствовала облегчение.
Симона де Бовуар. "Очень легкая смерть". Одна из множества книг, которую
читала медсестра Эллочка...
- А теперь смотри!
Я подняла голову и посмотрела на Илью. Его лицо завораживало меня, очковая
змея, да и только. Очковая змея с ничем не
потревоженной прической - волосок к волоску...
- Не на меня, на него! Смотри внимательно. Если закроешь глаза, пристрелю,
как собаку.
Но мне не нужно было ничего говорить - лицо Эрика было совсем рядом; лицо,
все части которого жили своей собственной,
отличной друг от друга жизнью. Теперь, в смерти, они наконец соединились,
сложились в цельную картину. И губы не
выглядели такими бесстыжими - скорее обиженными, как у Иисуса Христа в алтаре
готического собора... И полоска белков еще
не подернулась мутной пеленой. Он был красив, он был красив по-настоящему:
целомудренный цыганский Христос с
немецкой фамилией... И когда я наконец-то поняла всю его красоту, раздался
выстрел, разнесший эту прекрасную голову в
клочья. Кусочки лобных костей, измазанные тем, что еще совсем недавно было
мозгом Эрика, - его неуклюжим юмором, его
воспоминаниями о черносливе и женщинах, которых он любил, - впились в мое тело,
как шипы тернового венца...
- Грязновато получилось, босс, - глухим голосом сказал тот, кого Илья
называл Витьком.
Это было последним, что я услышала, прежде чем потерять сознание...
...Они ехали молча. Они ничем не выдавали своего присутствия.
Так что когда я пришла в себя, то даже не сообразила, где нахожусь.
Прихотливая память попыталась защитить меня -
темный салон машины может быть чем угодно. Сейчас ты снова заснешь, и окружающая
тебя действительность снова
поменяется, примет более невинные очертания.
Но невинных очертаний не получилось - это была машина Ильи или кого-то из
его подельников. Я сразу же поняла это -
сразу же, стоило только посмотреть на аккуратную прическу этой очковой змеи,
которая сидела на переднем сиденье, рядом с
водителем.
Рядом со мной расположился меланхолично-обстоятельный Витек.
Я ничем не выдала себя, больше всего мне хотелось оставаться без сознания.
И хотя бы еще некоторое время быть
избавленной от ужаса вялых полудопросов-полубесед, по сравнению с которыми все
ухищрения капитана Лапицкого казались
детским лепетом. Но очковая змея, видимо, ловила ультразвук и обладала
фантастическим чутьем.
- Очухалась, - тихо сказала она.
- Да не похоже. - Сквозь плотно прикрытые веки я почувствовала, что ко мне
приблизились губы Витька, принеся с собой
удушающий запах маринованного чеснока, смешанный с жевательной резинкой. Витек
все время жевал жвачку, черт бы его
побрал.
Маринованный чеснок... Видишь, Анна, какие кулинарные тонкости подвластны
твоей памяти...
- Очухалась, очухалась... Разве по дыханию не ощущаешь? Ну-ка, растолкай
ее, скоро приедем. Витек непочтительно ткнул
меня в бок.
- Убери лапы, - с ненавистью прошептала я ему. - От тебя воняет. Ненавижу
этот запах.
- Я тоже его ненавижу, - засмеялся Илья коротким дребезжащим смехом, - но
считаю, что ценным сотрудникам нужно
прощать маленькие слабости. Это же твой тезис, Анна!
- Я не Анна. Я не знаю, о ком вы говорите, - мне вдруг пришла в голову
спасительная мысль отказаться от своей вновь
приобретенной личины. У меня нет ничего общего со своей прошлой внешностью, они
не могут этого не видеть. - Судя по
всему, вы ищете какую-то Анну. Но я не имею ничего общего с ней. Я даже не
похожа на нее...
- А кто здесь хоть слово сказал о похожести? - Очковая змея повернулась ко
мне и пронзила своими холодными глазами.
Прокол, действительно прокол. Зачем я вообще упомянула о каком-то внешнем
сходстве с какой-то Анной? Но теперь
нужно было идти до конца.
- Я не Анна, - упрямо повторила я.
- Не Анна, - задумчиво произнес Илья. - Тогда кто же ты?
- Произошла ошибка, - измученный мозг пытался подсказать мне выход из
положения. - Я не знаю, в чем вы меня
подозреваете. Я знакомая Эрика. Близкая знакомая.
- Бывшая близкая знакомая. Хотя я и предполагал, что ты будешь
выворачиваться именно так: близкая знакомая, случайная
любовница, которую он подснял в ресторане гостиницы "Турист"... Подруга детства,
родственница из провинциального города
Калязина, сестра жены отчима брата...
- Куда вы меня везете? - спросила я напрямую, выкручиваться было
бесполезно.
- Да ты знаешь куда. Отлично знаешь. Сейчас уточним происхождение твоего
нового личика и приступим к игре в вопросы
и ответы. К викторине "Счастливый случай". И хорошо подготовься, от этого
зависит, как легко ты умрешь...
...Видимо, мы уже были за городом. Мощная иномарка Ильи легко прошила
остаток февральской ночи и на самом ее исходе
остановилась у ограды маленького уютного особнячка в дачном поселке.
Круг замкнулся, ситуация повторяется, сказала я себе, сейчас двое из них
пойдут в дом, а один останется со мной...
Так и произошло.
Вот только в дом направились двое телохранителей Ильи. Сам же Илья остался
со мной. Я видела, как мгновенно открылась
дверь, видимо, здесь нас уже ждали. Парни, с трудом протиснув в проем громоздкие
тела, скрылись внутри.
Несколько секунд мы с Ильей сидели молча. Потом он повернулся ко мне, и в
бесстрастных глазах змеи промелькнуло чтото
похожее на сочувствие:
- Зачем ты это сделала, Анна?
- Что?
- Мне можно сказать. Я же в свое время вытащил тебя... Вспомни, кем ты
была. Валютная проститутка средней руки, сто
баксов в час...
- Лучше бы я ею и оставалась, - вполне искренне вырвалось у меня.
- А семь лет назад ты так не думала. Что тебе светило? Ранняя старость,
если останешься жива... Выпотрошенные
внутренности в районном морге, если подохнешь... В тридцать лет - полная руина.
Конечно, со временем ты бы перескочила с
маковой соломки на кокаин, завела бы мундштук и египетскую кошку. Но это
максимум из того, что бы ты поимела при самом
удачном раскладе. Я был твоим единственным шансом, и ты им воспользовалась.
- Ничего себе, единственный шанс, - я вспомнила развалившуюся на куски
голову Эрика.
- Я тебя сделал... Из плебейки с жалкой кукольной внешностью я сотворил
аристократку фантастической красоты,
роскошную женщину, которая могла запросто взять любого мужика, стоило ей только
опустить ресницы. Ты помнишь, как я
тебя делал?
- Не помню, - искренне сказала я.
- Ты всегда была неблагодарной сукой. Ты все забыла. Ты так и осталась
плебейкой. Даже этого своего безмозглого дурака
Эрика не смогла скроить получше. Пусть бы оставался безобидным мелким альфонсом,
дольше бы прожил... Он на твоей
совести. О чем я говорю, какая совесть...
- А я думала - на вашей. Ведь это же не я убила его, - неожиданно ко мне
вернулось спокойствие. Бывшей валютной
проститутке, которая успела побыть аристократкой, уже не о чем жалеть в жизни...
- Ты не меняешься, - в его голосе даже проскользнули нотки восхищения. -
Мне искренне жаль, что ты оказалась такой
неумной, такой жадной стервой. Я думал, что в тебе есть еще что-нибудь, кроме
этого скотского желания обладать всем и сразу.
К счастью, ты не смогла всем этим распорядиться... Хотя и подставила - и меня, и
людей, которые стоят за мной. Даже
последняя собака не кусает руку, которая дает ей жратву...
- А я, стало быть, укусила, - близость неотвратимой развязки, расплата за
грехи, которых я не помнила, вызвали во мне
чувства, о которых я даже не подозревала. Если крайняя степень цинизма достойна
уважения, то я, несомненно, тоже достойна
уважения...
- А ты не помнишь?
- Нет. Я не помню. Я ничего не помню. Если вы так легко нашли этого
человека... Эрика... То должны были знать, что я два
месяца провалялась в коме и потеряла память. Я не знаю, видела ли его раньше. Я
не знаю, кто я...
- Тогда почему ты поехала с ним?
- Я поехала бы с любым, кто пообещал мне вспомнить себя.
- Рассказывай об этом сопливым экспертам, - насмешливо перебил меня Илья. -
Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы
поверить во всю эту чушь. Ты ведь и сейчас надеешься выйти сухой из воды.
- Нет, - теперь я была искренней, - нет, я не надеюсь. Вы не будете слушать
меня. А мне нечем доказать свою
непричастность ко всему тому, о чем вы говорите.
- Ну что ж, это очень трезвый взгляд на вещи. В самообладании тебе не
откажешь, это всегда меня восхищало, Анна... Жаль,
что ты оказалась такой алчной сукой...
Он не успел договорить. На крыльцо дома вышел Витек и нетерпеливо помахал
рукой.
- Пойдем. Нас ждут, - сказал мне Илья...Я никогда не была в этом доме.
Впрочем, я нигде не была, в этом была особенность
моей памяти. В отличие от дачи Кудрявцева, дом был обжит, уютно обставлен и
заполнен не манекенами, а живыми людьми.
Кроме спутников Ильи, в комнате находился еще один человек, Он не принадлежал к
вассалам Ильи, я сразу это поняла:
слишком уж был напуган.
Ворот его рубахи был порван, а под глазом красовался свежий синяк.
- Ну что, ребята, истина восстановлена? - спросил Илья. Он уже справился с
собой, и его голос, лишенный интонаций, снова
стал бесцветным.
- Вполне, - ответил за мужчину, затравленно сидящего на стуле, Витек.
- Тогда приступим, - Илья подтолкнул меня вперед. - Вы знаете эту женщину,
Николай Станиславович?
Подчеркнутая вежливость Ильи совершенно не гармонировала с синяком под
глазом человека, которого назвали Николаем
Станиславовичем. Но тем не менее Николай Станиславович услужливо дернул кадыком
и просипел:
- Да.
- Кто это?
- Она назвалась Ольгой... Я не уточнял... В нашей профессии, вы сами
понимаете... Я знал ее как Ольгу.
- При каких обстоятельствах вы познакомились?
- Мне ее рекомендовал коллега...
- Зачем?
- Ей необходима была пластическая операция, - Николай Станиславович с
недоумением посмотрел на Илью. - Пластическая
операция, которая бы полностью изменила лицо.
Илья подтолкнул меня к хирургу-пластику. Витек бесцеремонно взял лампу,
стоящую на столике рядом с Николаем
Станиславовичем, и поднес к моему лицу.
- Ваша работа? - спросил Илья и ухватил мой подбородок змеиными пальцами.
- Зачем этот свет? - Хирург поморщился. - Это излишне... Конечно же, моя
работа... Это то лицо, которое я сделал...
- Поздравляю, у вас большой талант.
- Если честно, мне было непонятно, почему вдруг такая эффектная девушка
решила расстаться со своей внешностью... Я
редко встречал таких красавиц, а я знаю толк в женщинах, поверьте мне.
- Дай-ка сюда фотографии, - приказал Илья своему верному Витьку.
Тот с готовностью протянул хирургу альбом. Я уже знала этот альбом - щенки
и котята с китайским разрезом глаз.
- Посмотрите, это та самая эффектная девушка, которая так вас поразила?
Хирург мельком полистал альбом.
- Да. Да, конечно... Такая внешность не забывается. Вы даже не
представляете, как мне было жаль уничтожать такое лицо.
- Значит, вы утверждаете, что девушка, стоящая перед вами, и девушка,
которая изображена на снимках, - один и тот же
человек?
- Ну конечно, я ведь делал операцию. Скрепя сердце... Мне было очень
жаль...
- Помолчите, - досадливо поморщился Илья и обернулся ко мне. - Что скажешь,
Анна?
Я молчала. Мне нечего было сказать. Вот все и стало на свои места. Если до
этого момента у меня еще были сомнения, то
теперь они полностью исчезли. Неблагодарная сука, хладнокровная убийца,
зарвавшаяся алчная бабенка, на счету которой
несколько жизней, - это и есть я...
- Мне нечего сказать. - Сколько вам заплатили за операцию?
- Это коммерческая тайна, - Николай Станиславович, видимо, почувствовал
себя в относительной безопасности, но кулак
Витька уверил его в обратном. Согнувшись пополам, хирург просипел:
- Пятьдесят... Пятьдесят тысяч долларов.
Витек присвистнул, а Илья покачал головой:
- Не многовато?
- Сами понимаете, - переводя дух, заволновался хирург, - операция
нелегальная... Большой риск. Полная
конфиденциальность. Видимо, это связано с крайне важными обстоятельствами... Я
не вдавался в подробности. Существует
такса - вот и все.
- Да вы семь шкур содрать можете, - укоризненно сказал Илья. - И ваша
клиентка не торговалась?
- Нет. Она не торговалась. Она выложила наличными.
- Да ты у нас зажиточная женщина, - обратился Илья ко мне. - Пятьдесят тонн
как с куста. Интересно, откуда такие деньги?
Не от щедрот ли твоего банкира?.. Ладно. Спасибо за информацию, Николай
Станиславович... Хочу предупредить вас, что не
стоит больше ввязываться в сомнительные аферы...
- Я не понимаю... Я... Я должен вернуть сумму? Дело в том, что ее нет...
Мой сын. Он учится в Англии. За это нужно
платить.
- Да пусть себе учится. Вот еще какой вопрос - у вас ведь наверняка
существуют данные по каждой пластической операции?
- Несомненно, - хирург заметно приободрился. - Они вносятся в компьютер.
Мой домашний компьютер, я имею в виду.
- Вот и отлично. Можем ли мы получить информацию?
- Именно по этому случаю? - Чертов продажный врач, наплевавший на клятву
Гиппократа, он даже не смотрел на меня. -
Конечно, конечно...
- А разве всякое упоминание о нелегальных операциях не должно быть
уничтожено? - отомстил за меня Илья. - Так сказать,
для подстраховки... Чтобы ни у кого не возникало лишних вопросов...
- Ну-у... У каждого свое понятие о подстраховке, вы же не будете этого
отрицать. Нужно сказать, что ваша визави оказалась
мужественной женщиной: так легко расстаться с броской внешностью ради весьма
сомнительного результата.
- Ну, в ее мужественности у меня была возможность убедиться.
- Сейчас я принесу вам дискету.
- Витек, проводи нашего дорогого Айболита, - приказал Илья.
Хирург в сопровождении телохранителя скрылся на втором этаже дома. Но я
даже не заметила этого, - я пыталась ухватить
ускользающее воспоминание: маска, сковывающая лицо, надгробная плита прошлой
жизни...
- Ну, как себя чувствуешь? - вывел меня из оцепенения голос Ильи.
- Отвратительно.
- Будет еще хуже, - пообещал он.
- Не сомневаюсь.
Наконец вернулся хирург. В руках он держал дискету.
- Вот. Здесь вся информация. Надеюсь, больше у вас вопросов нет.
- Нет. Большое спасибо, Николай Станиславович. Мы вас больше не
задерживаем. О нашем визите, естественно, ни слова.
- Я понимаю, - успокоил Илью хирург. - Никому не нужны лишние проблемы.
Илья двинулся к двери. Второй телохранитель подтолкнул меня в бок. Замыкал
шествие Витек. Неожиданно у самой двери
Илья остановился и резко обернулся.
- Вот еще, Николай Станиславович...
- Слушаю вас, - трусоватым голосом промямлил хирург.
- Не посчитайте нас невежливыми...
- Что вы, что вы...
- И примите в качестве гонорара. Витек! - обратился Илья к Витьку.
То, что произошло потом и заняло несколько секунд, было похоже на
третьесортное кино, где ходы просчитываются всеми,
кому не лень, за исключением ничего не подозревающих жертв.
Витек вполне буднично достал тяжелый пистолет (тот самый, который разнес
голову Эрику) и выстрелил в хирурга. Он
рухнул, как сноп, с выражением удивленного ожидания на залитом кровью лице.
Опустив пистолет, Витек подвигал губами,
вынул изо рта жвачку и прилепил ее к дверному косяку.
- Так-то лучше, - констатировал Илья, брезгливо разглядывая дергающееся в
предсмертных конвульсиях тело. - Будем
считать, что твои пятьдесят тысяч он отработал с лихвой. Идем.
Меня не нужно было уговаривать. Я готова была бежать из этого дома куда
угодно. Мы сели в машину в полном молчании.
Лишь спустя несколько минут я решилась его нарушить.
- Зачем вы это сделали? - спросила я.
- Заметь, все это произошло с твоей подачи, - Илья по-прежнему был спокоен.
- Я только выступил в роли ассенизатора.
Будем надеяться, что его сын все-таки доучится в Англии. Наш доктор был
заботливым папой, ничего не скажешь.
- Вы страшный человек.
- Да нет же, дорогуша. Ну подумай сама: трусоватый доктор мог бы запросто
заложить нас, даже без особого нажима. Так
же, как заложил тебя. Этого бы мне не хотелось. Мне вообще не хотелось этой
смерти. Несмотря ни на что, он был
симпатичным человеком. И неплохим специалистом, судя по твоему новому личику. Он
мог бы расширить практику и
доработать до седых мудей... Если бы тебе не пришло в голову воспользоваться его
услугами. Так кто виноват?
Мне нечего было ответить.
У самого въезда в Москву, недалеко от поста ГАИ, водитель остановился и
съехал на обочину. Недалеко от нас уже стоял
"Мерседес".
- Ну что, меняем перекладных? - ни к кому не обращаясь, произнес Илья.
Мы выбрались из машины и направились к "Мерседесу", который при нашем
приближении мигнул фарами. Витек
сопровождал нас. Второй телохранитель остался в машине.
- Ну как тебе акция устрашения? - спросил меня Илья, когда мы сели в
"Мерседес". - Ничего не напоминает?
- Мне ничто ничего не напоминает. В декабре я попала в автокатастрофу и два
месяца пролежала в коме. С последующей
потерей памяти. У меня и сейчас амнезия. Мне ничто ничего не напоминает.
Илья поморщился:
- Ты опять за свое. Посмотрим, что ты запоешь через час.
- Акция устрашения?
- Нет, акция устрашения - это слишком просто. Предлагаю договориться
сейчас.
- О чем?
- Где документы, которые ты достала у Дамскера? Куда ты их дела? Я не
бросаю слов на ветер. Если ты все честно
расскажешь, тебя ждет легкая смерть. Как я и обещал. Ты меня знаешь.
- Не знаю... Я вас не знаю...
Теперь, в "Мерседесе", мы сидели рядом, на заднем сиденье. И Илья
воспользовался моментом - он ударил меня по лицу.
Удар получился почти профессиональным и неожиданно сильным: моя голова дернулась
и откинулась на спинку сиденья, а в
глазах поплыли красные круги.
- Давно я тебя не бил. С тех самых пор, как отучал делать минет кому не
попадя, - со сладострастием прошептал он. - Не
разучился, ты смотри. А кожа у тебя такая же бархатистая. Сменила шкурку, а все
равно хороша, сучка.
- Шкурка-то хорошая, точно, - поддержал Витек, сосредоточенно жуя вечную
резинку, - жаль портить, а придется.
- Может быть, не придется. Если будет умненькой-благоразумненькой
девонькой, - сладким голосом пропел Илья.
Витек коротко хохотнул, а я с тоской подумала о его пистолете: если бы
только я могла до него добраться...
С каким наслаждением я разнесла бы все эти гнусные головы, так не похожие
на идеально вылепленную голову Эрика. Вот
только раскололись бы они точно так же... Если бы я могла добраться!.. Но я
никогда не доберусь, чудес не бывает. Можно быть
уверенной только в одном - любая прошлая жизнь, о которой ты напрочь забыла, все
равно приводит к смерти...
Илья и Витек привезли меня в самый центр Москвы, в один из переулков,
название которого ничего не говорило мне.
Спустя пятнадцать минут мы уже были в роскошной пустой квартире, отделанной
под евростандарт, с джакузи и навесными
потолками. В квартире еще пахло недавно законченным ремонтом, в ней не было
ничего, кроме пары стульев, соломенного
кресла-качалки и широкой низкой тахты: видимо, на ней периодически спал кто-то
из строителей.
Витек включил маленький магнитофон, стоящий прямо на полу. Мелодия, которая
отразилась в пустых стенах, была мне
неизвестна.
- Узнаешь? - спросил у меня Илья, усаживаясь в кресло-качалку. - Твоя
любимая.
- Никогда ее не слышала.
- Неужели? "Затанцуй меня до конца любви". Леонард Коэн. До конца любви. До
конца. Вполне подходяще к случаю, ты не
находишь? Не слишком громко, я надеюсь?
- Нет. - Этот хрипловатый голос внес в мою беспросветную ситуацию элементы
гиньоля, он делал происходящее не таким
страшным. Наваждение должно исчезнуть вместе с музыкой, не станут же меня пытать
с музыкальным сопровождением, да
еще таким томным...
- Ну что ж, самое время поговорить. - Я не могла оторваться от качающегося
в кресле Ильи, очковая змея по-прежнему
гипнотизировала меня. - Что у нас с документами?
Те самые документы, о которых говорил Эрик и ради которых я пошла на все.
- Я не знаю.
- Давай, Витек.
Витек неторопливо подошел ко мне, все так же жуя жвачку, неторопливо достал
пистолет и ударил меня рукояткой в
подбородок. Это был беспощадный удар - пощечина Ильи в машине показалась мне
легким флиртом. Не удержавшись на
стуле, я упала навзничь. Рот сразу же наполнился соленой кровью. Я осталась
лежать на полу, стараясь, чтобы собравшаяся в
глотке кровь не вытекла на этот девственно-чистый, только что отремонтированный
пол. Не хватало еще оставить здесь метку...
Крови было так много, что пришлось вогнать ее внутрь организма несколькими
глотками.
- Вставай! - властно приказал Илья. От его гуттаперчевой иронической
благостности не осталось и следа. - Вставай, сука!
Голова кружилась. Подняться я не могла. Витек ухватил меня за подмышки и
снова усадил на стул.
- Думаю, маленькая встряска пошла тебе на пользу. Где бумаги?
- Не знаю, - упрямо повторила я. Я почувствовала такую ярость, такую глухую
ненависть к этому лощеному убийце, что не
сказала бы о бумагах, даже если бы знала.
- Повторим, - Илья попытался взять себя в руки. - Давай, Витек!
И снова громила-телохранитель ударил меня рукояткой пистолета. И снова мой
рот наполнился кровью. Если так будет
продолжаться дальше, через полчаса от моей челюсти ничего не останется...
Как же все-таки хорошо укладывают паркет в этих квартирах с евроремонтом!..
Я лежала на полу и тупо думала о том, кто
будет ходить по этому паркету через несколько дней. Может быть, голые мужские
обветренные пятки, которые обязательно
принесут гладким женским пяткам кофе в постель. Может быть, ножки ребенка,
который будет возиться на полу с плюшевой
сороконожкой... Во всяком случае, они никогда не узнают, что здесь забили
насмерть бывшую валютную проститутку,
фартовую шлюху, так не вовремя вышедшую из комы.
- Подними эту тварь, Витек. Отдохнет на том свете, - голос Ильи отскакивал
от моей пустой, раскалывающейся от боли
головы.
Витек снова приподнял меня и снова усадил на стул. Но сидеть я уже не
могла. Я все время заваливалась на бок. Витьку
пришлось меня поддержать за ломающуюся спину.
- Слушай, дорогуша, - кресло под Ильей мерно поскрипывало. - Вычислить
твоего идиота-подельника, этого Эрика, не
составило труда - ты слишком плохо его выдрессировала. Найти гребаного хирургапластика
- тоже; немец засветился там один
раз - и этого оказалось достаточно. Но мы следили за твоим альфонсом столько
времени вовсе не за тем, чтобы ты сейчас
молчала, как Олег Кошевой на допросе. Мы и так потеряли два месяца. А это стоит
очень дорого. И если люди, которые стоят за
мной, не получат бумаг, боюсь, мне тоже придется сделать пластическую операцию и
распрощаться со своим казино. А я очень
люблю свою работу. Так что ты сейчас мне все расскажешь, иначе Витек забьет тебя
до смерти. Он превратит в кашу все твои
хрупкие косточки, которые так любили мужчины... Не стоило вбухивать такие бабки
в пластическую операцию только для того,
чтобы оно перестало существовать в каком-нибудь виде... Где бумаги?
- Я не знаю.
- Где бумаги?! - Он начал терять терпение, это наполнило меня торжеством,
нестерпимой болью отозвавшимся во всем теле.
- Пошел ты!..
- Бей, пока морда не превратится в сопли! - уже не сдерживая себя, заорал
Илья.
И тут раздался писк телефона. Я не могла понять, откуда он идет, и только
потом сообразила, что писк идет из кармана
Ильи.
Он сглотнул слюну, вынул из кармана сотовый и, набрав в легкие воздуха,
сказал в трубку бесцветным, приглаженным -
волосок к волоску - голосом:
- Авраменко слушает.
Он действительно слушал несколько секунд, на его лице отразилась жестокая
душевная борьба - уж очень ему хотелось
поприсутствовать на заплеванной базарной площади во время гильотинирования.
Наконец чувство долга победило. Он буркнул
в трубку: "Сейчас буду" - и поднялся с кресла.
- Я уеду на несколько часов.
- А с ней-то что делать? - туповатый Витек, карманный Вильгельм Телль,
жаждал инструкций.
- Бей, пока не начнет говорить. Через полтора часа подъедет Тема, так что
сможете сменять друг друга. Это крепкая сука, я
сам ее натаскивал...
Перед тем как уйти, Илья наклонился надо мной и нежно провел тыльной
стороной ладони по моему залитому потеками
крови лицу:
- Надеюсь увидеть тебя живой. Ты ведь не умрешь без меня, не заставишь меня
в тебе разочароваться. Ты никогда не
разочаровывала меня, девочка... Мы ведь жили душа в душу. Жаль, что ты оказалась
такой алчной тварью...
Витек пошел провожать хозяина, и я на несколько минут осталась одна. Хотя
какое теперь это имело значение?
Выхода нет.
Я не могла справиться с болью, я не могла справиться со своей прошлой
жизнью, навалившейся на меня как тяжелый
камень, из-под которого не выбраться... Так ты и умрешь здесь, изувеченная, в
жалком больничном халате... И в то же время во
мне рос протест: неужели прежняя Анна позволила бы забить себя до смерти, как
высохшую корову на бойне? Почему у меня
так мало времени, чтобы вспомнить прежнюю Анну?..
Я слышала, как захлопнулась входная дверь.
Илья уехал.
Сейчас вернется эта тупая скотина, запрограммированная на убийство, и
выколотит из меня все мысли, всю душу...
Витек еще не вошел в комнату, а я уже знала, что делать. Я достойно встречу
его. Именно так поступила бы Анна в самом
начале карьеры - валютная проститутка средней руки, сто баксов в час.
...Сначала нужно привести в порядок избитый подбородок. От саднящей,
непрекращающейся боли я плохо соображала, но у
меня хватило сил подойти к двери и выглянуть в коридор. Судя но звукам,
доносившимся из кухни, Витек был там. Я не
представляла для него никакой опасности.
Главное сейчас - дойти до ванной. Если мне удастся это сделать - все
закончится хорошо, говорила я себе, почему бы не
загадать: тем более что ничего другого, кроме как сыграть с судьбой в рулетку,
тебе не остается. Я хорошо запомнила
расположение комнат в квартире. Входная дверь была слишком далеко, чтобы
воспользоваться ею: проем кухонной двери, в
котором наверняка торчит Витек, и несколько замков делали ее недостижимой. И все
равно я запомнила эти замки:
английский, легко открывающийся поворотом собачки, и щеколда. Замок - вверху,
щеколда - внизу...
Значит, главное сейчас - дойти до ванной. Стараясь не потерять сознание от
слабости, я все-таки дошла до нее, закрылась на
позолоченный декоративный замок и пустила воду.
Шикарная отделка под цветной мрамор, даже жаль пачкать ее собственной
жалкой кровью.
Наскоро обмыв лицо, я посмотрела на себя в зеркало: низ подбородка отливал
фиолетовым, таким подбородком никого не
соблазнишь... Но все остальное было в относительном порядке - видимо, Витек бил
не в полную силу, он выбрал самый
длинный путь к смерти, с несколькими привалами и перерывом на обед.
Теперь, в экстремальной ситуации, я могла по достоинству оценить свою
внешность: несмотря на побои, она осталась почти
нетронутой, в пластической операции есть свои прелести - картонная карнавальная
маска из папье-маше, намертво
приклеенная к лицу, довольно легко переносит постороннее вмешательство.
Пожалуй, я даже привлекательна. Привлекательна, несмотря на ужасающий
подбородок. Но, если смотреть на меня сверху,
как это делают не особенно расторопные любовники, предпочитающие позу
миссионера, следы побоев можно скрыть... Я
подумала об этом трезво, как Анна в самом начале карьеры, как я сама в начале
карьеры - валютная проститутка средней руки,
сто баксов в час.
Странное спокойствие пришло ко мне. Набрав пригоршню воды, я смочила
отросшие темные волосы, отбросила их назад.
Пожалуй, я даже привлекательна. Очень привлекательна. Самое время упасть в
горячую воду и дождаться своего мучителя.
Я так и сделала, прислушиваясь к медленным ударам сердца.
Я достойно встречу его.
Витек не заставил себя долго ждать. Он появился На пороге ванной, попрежнему
жуя резинку.
- Привет, - сказала я ему как ни в чем не бывало. - Ничего, если я помоюсь?
Тогда и обмывать тело не придется. Меньше
хлопот.
Он ожидал всего, чего угодно, только не моего ледяного спокойствия. От
удивления он даже перестал жевать, выплюнул
резинку и приклеил ее к дверному косяку, - жест, который я хорошо изучила.
- Ну, ты даешь, сука! - с неподдельным восхищением произнес он.
- Даю только за большие деньги. Но тебе могу бесплатно, как персональному
палачу.
Витек все еще стоял в дверном проеме.
- Ну, - ободрила я его, вытянувшись в джакузи, забросив руки за голову и
следя за тем, чтобы слегка распухший и залитый
фиолетовым подбородок не испортил общего впечатления, - ты боишься?
- Еще чего... - он судорожно сглотнул.
- Тогда в чем дело. Ты ведь давно знаешь меня, - я шла ва-банк. - И ты
всегда хотел это сделать.
- Что - "сделать"? - Он все еще пребывал в нерешительности.
- Переспать со мной. Трахнуть меня.
- Да, - он наконец-то решился, - да.
- Но тебе это не светило. Даже в самом радужном сне.
- Да.
- Может быть, теперь стоит воспользоваться случаем? Ведь другого не
представится, насколько я понимаю ситуацию.
- Ты правильно понимаешь ситуацию. Но той, какой ты была, ты мне нравилась
больше.
- Подойди, - почти приказала я, позвоночником чувствуя, как падают мои
шансы соблазнить этот безмозглый шкаф,
набитый грязным бельем его иезуитского босса, - подойди ко мне.
Уверенность в своей неотразимости. Уверенность в том, что любой мужчина
может быть покорен и рано или поздно
выбросит белый флаг, - вот чему, возможно, научил меня Илья в прошлой жизни,
плебейку с жалкой кукольной внешностью.
Видимо, уверенность той, прежней, Анны сквозила в каждом моем слове. Глядя
на меня как кролик на удава, Витек
подошел и глыбой навис надо мной.
- Неужели от моей красоты ничего не осталось? - нежно спросила я. - Тогда
действительно жизнь не имеет смысла.
, - - Пожалуй, осталось, - осторожно сказал Витек. - Такой ты мне тоже
нравишься, мать твою...
Кажется, я уже слышала это признание - "такой ты мне тоже нравишься".
- Тогда в чем дело? - Я приподняла голову над водой и скрестила руки на
груди, прикрывая шрамы под ключицами.
Витек молчал.
- Чем ты рискуешь? У насесть полтора часа, чтобы искренне полюбить друг
друга, - соблазняла я его. - Или ты боишься
слабую, беззащитную, избитую женщину?
- Это ты-то беззащитная? Да ты сука, каких мало. - - Так почему бы тебе не
трахнуть суку, каких мало? Ты будешь
последним, кто это сделал. Запишешь себе в актив маленькое любовное приключение
с приговоренной к смерти.
Он все еще колебался, но по его раздувающимся ноздрям я чувствовала, что
почти достигла цели. Еще одно небольшое
усилие - и он не устоит.
- Я ведь никому не скажу. У меня просто не будет времени. А у тебя есть
полтора часа. А потом ты сможешь вернуться к
своим обязанностям... В любом случае ты обыграешь своего босса. И не останешься
внакладе. Я обещаю...
И Витек решился.
Он присел на корточки перед ванной и робко коснулся моей мокрой груди
кончиками пальцев - удивительный такт для
человека, который еще полчаса тому назад бил меня рукояткой пистолета наотмашь.
Я подалась вперед и прикрыла глаза, -
пожалуй, во мне действительно погибла актриса. А спустя несколько секунд моя
грудь полностью исчезла в его тяжелых
огромных ладонях. Теперь уже он прикрыл глаза, сентиментальный дурак.
Совсем рядом, над моим лицом болталась кобура с пистолетом. Соблазн
вытащить его был так велик, что я едва сдержалась:
я понимала, что сейчас у меня нет никаких шансов, он обязательно перехватит руку
- ведь "всю предыдущую жизнь его
натаскивали именно на это - и весь мой план рухнет.
Витек едва не влез в ванну, когда я прошептала ему на ухо:
- Подожди... Не здесь. Отнеси меня в комнату. Мы вполне могли остаться в
ванной, это наверняка было в стиле Анны, но
сейчас я не могла себе этого позволить: кобура вместе с пистолетом и одеждой
упадет на отделанный мрамором пол, и тогда
мне до него не дотянуться.
Он все еще нависал надо мной, его тело тяжелело с каждой минутой.
- Пожалуйста, - снова попросила я, едва касаясь губами его грубого лица с
пробивающейся щетиной, - не здесь. Отнеси меня
в комнату.
Он наконец-то понял, коротко кивнул и вынул меня из воды. Поднял на руки и
понес в комнату. От идущей от его тела
животной вибрирующей страсти я почувствовала легкую тошноту.
...Витек бросил меня на тахту и спустя несколько Секунд уже накрыл своим
телом. Я чуть не задохнулась от тяжести,
осторожно, выскользнула у него из рук и принялась расстегивать его рубашку, для
большей убедительности издавая
подходящие случаю звуки и через одну отрывая пуговицы. А он все прижимал и
прижимал меня, постепенно теряя контроль
над собой.
...Подождать. Нужно подождать, уговаривала я себя, задыхаясь от запаха
маринованного чеснока и жевательной резинки,
нужно потерпеть. Наверняка ты делала это ради денег, так неужели сорвешься
теперь, когда речь идет о твоей жизни?.. Нужно
потерпеть, нужно довериться собственному телу, оно само все сделает как надо.
Тебе только останется вступить в самый
ответственный момент...
Тело действительно все делало как надо. Во всяком случае, Витек не был
разочарован прелюдией, - сквозь его неплотно
прикрытые веки я видела полоску закатившихся белков.
- Так, значит, это правда, - бессвязно шептал он, - это правда, что о тебе
говорят... Самая страстная шлюха, какая только
может быть...
Я наконец-то добралась до его ремня, щелкнула замком и расстегнула
"молнию". Он сразу же властно нагнул мою голову,
даже шейные позвонки хрустнули под его ладонью:
- Давай возьми..."Говорят, ты делаешь это, как никто.
Если бы ситуация была другой, меня бы передернуло от его откровений: хороша
же была моя прошлая жизнь!.. Но, какой бы
ни была прошлая, нынешняя не идет с ней ни в какое сравнение: в моих прикрытых
ресницах повисла, как на новогодней елке,
разваленная голова Эрика Моргенштерна...
- Скажи, я нравлюсь тебе? - прерывающимся голосом выдохнул Витек, все еще
не выпуская моего затылка. - Он нравится
тебе?..
- Самый лучший из тех, что у меня был, - банальная, срабатывающая
безотказно фраза, но я помню ее... На то, чтобы
произнести что-то еще, времени у меня не было: рядом с низкой тахтой валялась
рубашка Витька, а под ней лежал пистолет...
...Кажется, пистолет нужно снять с предохранителя - откуда я знаю это?.. Я
знаю, но не смогу этого сделать. Не смогу, не
смогу... Я вспомнила удар рукояткой в челюсть, память о нем и о том, что может
последовать, если я не решусь, подхлестнула
меня. Сейчас ты должна поднять оружие и выстрелить - иначе у тебя не останется
ни одного шанса. Прижимаясь к Витьку, я
осторожно нашарила легкую кобуру и потянула пистолет к себе. Телохранитель не
заметил этого, он ничего не замечал: его
движения стали резкими и конвульсивными.
- Не торопись, - нежно шептала я ему, подтягивая пистолет: нужно быть
полным кретином, чтобы позволить себе так
расслабиться в обществе суки, каких мало! Если останусь жива - обязательно
попеняю Илье за недостаточно тщательный
подбор кадров...
Сейчас. Нужно сделать это сейчас. Мой указательный палец уверенно лег на
спусковой крючок (слишком уверенно для
человека, не имевшего дела с оружием, Боже мой!), а большой опустил собачку
предохранителя. Я резко подняла пистолет,
целясь прямо в опрокинутую голову Витька, и нажала курок.
Но выстрела не последовало. Сухой щелчок. Осечка. Этот звук мгновенно
отрезвил телохранителя. Он резко приподнялся на
руках, сбросив с живота мою голову, и я увидела в его глазах даже не страх и не
ярость, а скорее мальчишескую обиду - Витек
все еще не мог поверить в мое вероломство.
- Слушай, мы так не договаривались! Брось... Я не дала ему договорить. Все,
что случилось потом, я помнила как в тумане: я
машинально передернула затвор (откуда, откуда мне известно, что нужно
передернуть затвор. Боже мой!) и снова выстрелила.
Осечки не было, но и моя рука пощадила телохранителя, сохранила его жалкую
жизнь: я видела только, как взорвалось его
плечо (очевидно, пуля раздробила ему кость) и фонтан крови обрызгал натертый до
блеска паркет...
Витек взвыл от боли и попытался заслонить голову здоровой рукой. Несколько
секунд из его горла вырывался только
исполненный животной боли сип.
- А-ах ты, мать твою! Нет... - сквозь руку я видела черты его лица,
искаженные ужасом до неузнаваемости; кровь забрызгала
ему щеку и казалась почти черной на мертвенно-бледном лице, - нет... Не нужно...
Не нужно... Не нужно, нет... Я не убийца, не убийца... Я только защищалась.
Это скорчившееся, теряющее сознание от боли,
массивное тело больше не интересовало меня. По-прежнему сжимая пистолет в руке,
я бросилась вон из комнаты.
Ничто, кроме поскуливания, переходящего в хриплый вой, не преследовало
меня. В ванной я подняла свой больничный
халат и набросила его прямо на голое тело; в прихожей я подняла шубу и набросила
ее прямо на халат...
Открыть дверь оказалось неожиданно легко - слишком неожиданно и слишком
легко! - и спустя секунду я уже была на
лестничной площадке - вниз, вниз, скорее вниз, кажется, ты спаслась...
...Я пришла в себя только на улице и обнаружила, что все еще сжимаю в руке
пистолет. Картина не слишком подходящая и
мутному разгару февральского дня, и самому центру города. Стараясь справиться с
собой, я опустила пистолет в карман шубы.
Неожиданно он упал в самый низ и завалился за подкладку. Этот последний штрих,
этот достойный финал трагедии,
обернувшейся фарсом, добил меня окончательно: кто бы мог подумать - у стильной
женщины, носившей платья "от кутюр" и
дорогие украшения, - дырка в кармане!..
Стоя посреди двора, не в силах двинуться дальше, я начала смеяться. Я
смеялась так долго, так отчаянно, что взмокли
ресницы. А потом смех перешел в такое отчаянное рыдание, что я даже испугалась
за себя: да у тебя истерика, Анна. Некому
надавать тебе по щекам, некому привести тебя в чувство... Сейчас ты привлечешь
внимание всего благовоспитанного
надменного двора в центре города, и кончится тем, что вездесущий милицейский
патруль похлопает тебя по плечу.
Бежать. Бежать как можно дальше отсюда. Хотя неизвестно, как далеко ты
убежишь в одном халате под шубой и легких
осенних туфлях на голые ноги (тогда, когда меня увозили из квартиры Эрика, я
успела надеть только их)...
Постепенно холод выстудил мою голову - смеяться расхотелось. Нужно было
думать о том, куда идти: с пистолетом в
подкладке и без единой мысли в голове. И только теперь я с отчаянием поняла -
идти мне некуда... Наверняка у меня были
знакомые, которые могли помочь мне, но никого из них я не помнила.
Я по-прежнему ничего не помнила... Но обо всем этом можно будет подумать
потом - потом, когда я растворюсь в
московских улицах и окажусь в относительной безопасности. Я провела рукой по
саднящему от боли подбородку и горько
усмехнулась: ты никогда, никогда не будешь в относительной безопасности...
...Несколько часов я слонялась по улицам, иногда заходя погреться в
магазины и маленькие кафе. Я тупо прочитывала
таблички с названиями улиц - все они были смутно знакомыми, но мало о чем
говорили мне. Ни одно из них не было связано с
конкретными событиями из моей прошлой жизни. В порыве первого приступа отчаяния
я даже стрельнула у какого-то
сентиментального торговца хот-догами жетон на телефон и набрала номер Насти -
единственного человека, которого я понастоящему
знала: это был мой собственный, не навязанный, а приобретенный опыт
общения. Но мне отвечали лишь короткие
сердитые гудки... Поздравляю, ты лишилась последней связи с реальным миром.
Длинная, до пят, шуба спасала меня от пронизывающего холода, в ней я
чувствовала себя даже уютно, но спустя некоторое
время я перестала ощущать собственные ноги: осенние стильные туфли были плохой
защитой от мороза. У меня не было ни
копейки денег, чтобы засесть в какое-нибудь завалящее бистро и с достоинством
выпить хотя бы чашку жидкого кофе.
Загнанная стужей в угол, я наконец-то забилась в ГУМ и решила не выходить оттуда
до закрытия.
Слабая дурацкая надежда, что к вечеру что-то может решиться...
Так и не согрев ног, так и не уняв саднящую боль в подбородке, так и не
решив ничего для себя, я набрела на туалет для
сотрудников универмага, закрылась в кабинке, села на выложенный плиткой пол и
заплакала...
Выхода нет. Нет выхода.
Спустя несколько минут я почувствовала, что засыпаю. Ну что ж, очень
хорошо, плевать на то, где я нахожусь, почему так
болят ноги?.. Слабо соображая, что делаю, я расстелила на полу шубу, свернулась
калачиком и накрылась с головой. Пусть меня
найдут, но только тогда, когда я засну. Есть слабая надежда, что не проснусь.
Слишком слабая, но попытаться стоит. Но что-то
мешало мне провалиться в блаженный сон, спустя несколько минут я поняла что.
Пистолет, впившийся в бок. Единственная неприятность, которую я могу
устранить.
Я - вот единственная неприятность, которую можно устранить. Нужно только
вытащить тяжелую игрушку из кармана. Она
хорошо поработала, вполне в духе Хичкока: два трупа, почему бы не быть третьему?
Ведь выхода нет.
Нет выхода.
Эта мысль так обрадовала меня своей определенностью, что сон как рукой
сняло. Вот оно что: малейший намек на решение
всегда мобилизует Анну Александрову, суку, каких мало. Жаль только, что не
придется воспользоваться этим ценным
качеством в дальнейшем.
Мысль о том, что все может так легко и относительно безболезненно
закончиться, подстегнула меня. Во всяком случае, есть
радикальный способ избавиться от боли в подбородке и навсегда замерзших ног.
Есть радикальный способ избавиться от
вечных сумерек в сознании. Я попыталась извлечь пистолет из-за подкладки - это
оказалось не так-то просто: он выскальзывал,
он не давался мне в руки. Я даже застонала от нетерпения: каждая секунда
отдаляла меня от решения пустить себе пулю в лоб
(или в сердце, или в висок), делала его не таким бесповоротным.
Ничего не получается, да что же с моими руками, черт возьми, неужели я так
боюсь перестать жить?!.
- Нет, не боюсь, - вслух произнесла я, уговаривая себя. - Не боюсь, не
боюсь, не боюсь. После всего, что произошло, мне
нечего бояться.
Не доверяя больше предательским, цепляющимся за жалкую жизнь рукам, я
поднесла шелковую подкладку к - лицу и
впилась в нее зубами. Через несколько секунд подкладка поддалась и треснула. Изпод
ткани выпал пистолет.
Пистолет и несколько смятых бумажек. Мать твою (я вспомнила о Витьке), что
это со мной? Наваждение близкого
самоубийства прошло. Бумажки оказались смятыми купюрами. Я осторожно разгладила
их: четыре сотенных и одна полтаха,
да вы шикарно живете, Анна Александрова, если такие бросовые суммы валяются у
вас в дырявых карманах.
Четыре сотенных и одна полтаха. Есть с чем начинать жить.
Неожиданно появившиеся деньги сделали свое дело: в голове прояснилось, прав
Илья, я действительно алчная тварь, только
деньги могут заставить меня трезво соображать, пусть даже такие небольшие.
Я поднялась на ноги, оделась и запахнула шубу, не забыв переложить пистолет
и все неожиданное богатство в целый
карман.
Сначала сапоги, чтобы не замерзнуть вусмерть. Сначала сапоги, а потом все
остальное.
...Здесь же, в ГУМе, пряча фиолетовый подбородок От равнодушных продавцов,
я купила себе пару относительно дешевых
сапог. Оставшихся денег хватило на колготки, кофе и пачку "Житана".
Спустя полчаса я сидела в соседней прилично обставленной забегаловке, грела
руки о чашку кофе и предавалась
нерадостным мыслям.
В активе у меня были только сапоги и сигареты. Все остальное выглядело
катастрофически. То, что я узнала о себе, не может
не вызвать ничего, кроме глухой тоски. Две смерти за ночь, и все они связаны со
мной. Я и сама чудом избежала участи
хирурга-пластика и Эрика Моргенштерна. Но это лишь отсрочка, не больше, комиссия
по помилованию, возглавляемая
владельцем казино Ильей, никогда не вынесет мне оправдательный приговор.
Никогда еще со времени выхода из комы я так страстно не желала вспомнить
все. Вот и сейчас я зло ударила себя по
бесполезной голове - так, что остатки кофе пролились на липкий стол. А ударив,
тут же поймала себя на мысли, что амнезия
вызывает во мне уже не отчаяние, а слепую ярость. Документы, из-за которых
холеную суку Анну собирались пустить в расход,
были так же недостижимы для меня, как для Ильи. Даже еще более недостижимы. Я не
знала, не помнила людей, которые
могли бы помочь мне, зато те, кто собирался убить меня, были мне известны. О
том, чтобы уехать, не было и речи - у меня нет
ни денег, ни документов. Я не помню, появилась ли я в Москве на заре туманной
юности или прожила здесь всю жизнь.
Можно еще раз позвонить Насте, даже приехать к ней - сердобольная птичка на
жердочке никогда бы мне не отказала. Но
разнесенная в куски голова Эрика Моргенштерна так явно совпадала по контуру с
моей собственной головой, что я тут же
отбросила эту мысль. Не стоит втягивать медсестру в смертельные игры. Ты можешь
защитить ее только тем, что не станешь
впутывать в свою жизнь, Анна... Какое все-таки замечательное имя - Анна...
Пожалуй, оно даже идет мне.
Можно, конечно, вернуться в клинику, но там меня обязательно найдут люди
Ильи. Они продемонстрировали свои
возможности. И последствия известны, я не думала, что после утреннего инцидента
с Витьком мои мучители отнесутся ко мне
с большей симпатией, чем прежде. Да и перед капитаном Лапицким нельзя вечно
разыгрывать неведение, он сразу же учует
всю зыбкость моей сицилианской защиты (интересно, играла ли я в шахматы до
катастрофы на шоссе?).
Ситуация была такой тупиковой, что я даже улыбнулась паре молодых геев,
сидящих против меня. Со всеми вытекающими
свободы и жизни тебе осталось ровно до первого милицейского поста.
Один из геев, гибкий как тростник азиат, улыбнулся мне в ответ, легко
оторвался от своего спутника и подошел к моему
столику.
- У вас не будет сигареты? - мягким чувственным голосом, похожим на руки
мертвого Эрика, спросил он.
Я протянула ему пачку "Житана". Он ловко выбил сигарету, но от столика не
отошел. Его приятель, по виду похожий на
аспиранта философского факультета, ревниво следил за нами. "Дешевка, - с
симпатией подумала я об азиатском мальчике с
тонко вырезанными ноздрями, - копеечный жиголо, пардон, альфонсик..."
- А две не дадите? - Гею откровенно хотелось понравиться мне, это было
чисто женское кокетство.
- Две - это уже вымогательство, - конечно же, хочет вызвать ревность своего
дружка, дешевый приемчик, Эрик никогда бы
таким не воспользовался.
Но сигарету я все-таки дала, а когда азиат отошел от столика, все мои мысли
были поглощены убитым молочным братцем,
владельцем подержанного "Фольксвагена" и всех моих тайн. Как это он сказал тогда
- "я выполняла деликатные поручения"? Я
была девочка что надо, я могла выйти сухой из воды при любых обстоятельствах...
Решение, которое пришло, поначалу показалось мне безумием чистой воды. Но в
этом безумии я увидела единственный
выход, единственный свет в конце тоннеля. Не стоит ждать, пока первый же сержант
из ближнего Подмосковья схватит тебя за
руку и предъявит обвинение в бродяжничестве. Не стоит ждать, пока первый же
человек из окружения Ильи схватит тебя за
руку и пустит пулю в лоб.
Я расстегнула шубу и осторожно опустила руку в карман халата, успев
загадать при этом: если я найду там то, что хочу
найти, - у меня есть шанс выбраться и вспомнить о своем прошлом в более
спокойной обстановке.
И среди клочков собственных волос, скатанных в шарики, среди двух засохших
лепестков гвоздики из того давнего
Настиного букета я нашла то, что искала, - смятую визитку капитана Лапицкого. Я
вытащила ее, расправила и принялась
изучать.
Она отразила сущность капитана - нахрапистость и дешевый шик.
Отвратительная полиграфия, плохо пропечатанные буквы
всего лишь двух слов - "Константин Лапицкий". Два телефона с одинаково
начинающимися первыми цифрами - очевидно,
служебные. И еще один, дописанный от руки телефон. Есть из чего выбирать.
Я допила кофе, еще раз улыбнулась аспиранту философского факультета, его
ненадежному любовнику и вышла из кафе.
На оставшиеся деньги я купила несколько жетонов для таксофона. Первый
звонок оказался неудачным - мне никто не
ответил. По второму телефону вежливо поинтересовались, по какому вопросу я
звоню, и, услышав жизнеутверждающее "по
личному", так же жизнеутверждающе ответили: "У него сегодня выходной".
У него сегодня выходной. Очень мило. Оставался только один телефон,
написанный от руки. Это мой единственный шанс.
Февральскую ночь в Москве, без денег, без документов, в больничном халате и
роскошной шубе, которую хочется снять
каждому кому не лень, я не переживу.
Длинные гудки.
"Ну давай же, давай, не подведи, капитанишко-неудачник, за меня вполне
могут дать звезду, и не одну", - умоляла я,
прижимаясь разгоряченным лбом к телефонному диску.
Наконец трубку сняли. "Лапицкий на проводе". Боже мой, какое счастье,
Лапицкий на проводе. У меня перехватило
дыхание.
- Кто говорит?
Действительно, кто говорит, не могу же я представиться своим настоящим
именем - Анна Александрова, он не имеет о нем
ни малейшего понятия...
- Алло, вас не слышно, перезвоните. Сейчас он положит трубку...
- Это я, - наконец-то выдавила из себя я.
- Кто - я?
- Это та дамочка из клиники, ваша головная боль. На том конце трубки
повисло гробовое молчание.
Я почти физически ощущала молчаливое напряжение капитана.
- Где вы? Куда вы пропали? - выдохнул он.
- Нам необходимо встретиться. Это конфиденциальный разговор. Важная
информация. Только вы и я.
- Где ты? Где ты находишься, черт возьми?! - сорвался капитан.
- Только вы и я. Вы обещали помочь мне.
- Где ты?!
- Если вы придете не один...
- Я приеду один, - заорал он. - Где ты?
- Если вы приедете не один, я не сообщу вам того, что знаю. И вы ничего не
сможете со мной поделать. Любая экспертиза
подтвердит, что у меня действительно амнезия...
- Хорошо.
- Я у метро "Кузнецкий Мост".
- Жди меня там.
- Нет. Очень холодно. Я буду ждать вас в "Букинисте", направо за угол. Вы
знаете этот магазин?
- Я еду. Никуда не уходи.
Взмокшая, как мышь, я повесила трубку. Первый шаг ты уже сделала, теперь
остается только ждать.
...Он появился в "Букинисте" только через пятьдесят минут, когда я
перелистала все собрание сочинений Хемингуэя и
несколько раз проиграла в голове возможные варианты нашего предстоящего
разговора. Куртка нараспашку, тот самый свитер,
который я изгадила ночью в Бронницах, штаны из плотной шерсти, непокрытая
голова, плохо выбритое лицо - ничего
капитанского. Я видела, как он рыскал глазами по маленькому торговому зальчику,
выискивая меня. Я закрыла "Прощай,
оружие!" и приветливо помахала ему рукой. Странное веселье овладело мной, хотя
ничего веселого в моем положении не было.
- Здравствуйте, Костя! Можно, я буду называть вас Костей?
Он уже был рядом со мной и придерживал меня за рукав шубы.
- Почему вы исчезли из клиники? Что с вами произошло? Вас же пол-Москвы
ищет... Главному хирургу строгач грозит...
- Видно, плохо ищут. Другие нашли быстрее. - Откуда эта шуба?
- Это моя собственная шуба. Из прошлой жизни. Шикарная была жизнь, должна
вам сказать.
Он тряхнул меня за плечи, не обращая внимания на то, что за нами зорко
наблюдает пожилая продавщица.
- Вы наконец-то вспомнили?!
- Нет, - по его лицу пробежала гримаса разочарования, - я ничего не
вспомнила о себе, но кое-что узнала о других. Думаю,
это заинтересует вас.
Он так пристально посмотрел на меня, как будто видел впервые. Я тоже
увидела себя его глазами: теперь я уже не была той
безмозглой личинкой шелкопряда, готовой швырнуть в него банкой с гвоздиками и
потерять сознание от жалости к себе.
- Вы изменились, - наконец сказал он.
- У меня было некоторое количество времени и хорошие учителя, - моя
реплика, относящаяся вовсе не к нему (после аборта
и двух убийств, которые произошли у меня на глазах, инцидент на даче в Бронницах
казался невинной шуткой), почему-то
заставила Лапицкого покраснеть и опустить глаза.
- Я не имела в виду вас и ваших людей, - ободрила я капитана. - У вас есть
деньги?
Лапицкий непонимающе посмотрел на меня.
- Я хочу купить книгу.
- Вы поразительный человек.
- Я сама не подозревала, насколько я поразительный человек.
Взяв у капитана двадцать тысяч, я купила толстый том Диккенса, "Записки
Пиквикского клуба", заранее зная, что никогда не
открою ее. Мы вышли из магазина на улицу и остановились перед витриной.
- Где же шофер Виталик? - истеричная веселость продолжалась, и Лапицкий не
мог объяснить ее природу. Он с мрачным
недоумением смотрел на меня.
- Вы же сказали, что у нас конфиденциальный разговор.
- Простите. Что ж, поедем. Глупо мерзнуть на улице.
- Куда?
- В ваше управление я всегда успею. К вам, если жена не против.
- Не против. Я не женат.
- Тогда берите машину.
Лицо капитана жалко сморщилось: видимо, двадцатка, уплаченная за Диккенса,
была последней.
- Придется на метро, - наконец глухо сказал он...В метро он все время
придерживал меня за рукав, как будто боялся, что я
исчезну так же внезапно, как и появилась. Но я не собиралась исчезать, сейчас
капитан был моим единственным шансом на
спасение. После того, что произошло утром, после той неожиданной власти над
Витьком я была уверена, что он обязательно
поможет мне.
Капитан жил рядом с метро "Семеновская". И пока мы доехали до нее, пока
толкались в переходах на станции, забитых
продавцами газет и нищими студентами консерватории с их извечной "Две Мария",
решимость покинула меня. Капитан
Лапицкий повел себя со мной как порядочная скотина, даже смерть друга его не
оправдывает. Он хотел выбить любые
признания любой ценой, и нет гарантии, что, выслушав все, что я ему расскажу, он
не сдаст меня на руки алчной машине
правосудия...
...Однокомнатная берлога на двенадцатом этаже выдала Лапицкого с головой -
ничего особенного за всю свою жизнь этот
сторожевой пес не заработал: книжный шкаф во всю стену, забитый в основном
специальной литературой по криминалистике,
спартански-узкая кровать, похожая на развороченное гнездо, пара старых кресел и
журнальный столик в уныло-буржуазном
стиле. На столике стояла фотография - два молодых человека, стоящих в обнимку, в
снаряжении на фоне горнолыжного
курорта: в одном из них я узнала самого Лапицкого, а в другом - Олега Марилова.
И никаких занавесок на окне.
Вся одежда капитана была свалена прямо на кресла, на батарее сушились
носки, а над кроватью висели горнолыжные
ботинки, по дизайну напоминающие хорошего качества гоночные болиды, супердорогая
вещь. С противоположной стены на
них с состраданием взирала плохая репродукция "Любительницы абсента" Пикассо...
Значит, ты достаточно образованна, Анна. Ты даже можешь выговорить слово
"абсент"...
В комнате капитана царил первобытный хаос, и лишь в одном углу был
образцовый порядок: там расположилась стойка для
горных лыж и всего сопутствующего им снаряжения. Две пары лыж отличного
качества, даже я могла судить об этом.
- Поговорим на кухне, - сразу же стушевался капитан и прикрыл дверь в
комнату.
Он провел меня на кухню, еще хранящую следы внезапно прерванного обеда:
недоеденная тарелка горохового супа и
нарезанное аккуратными брусками розовое сало.
Раздеваться я не стала, хотя в квартире было жарко и по моему позвоночнику
струился пот. Длинная соболья шуба
подавляла капитана, в ней я выглядела совсем другим человеком. А больничный
халат сразу же вернет Лапицкому
мистическую власть над пациенткой, хвост этой власти тянется еще из клиники, и
капитан наверняка не забыл, как он может в
отчаянии стучать по полу...
- Слушаю вас, - сказал Лапицкий, неловко убирая со стола остатки обеда.
И тут я почувствовала, что не могу начать разговор.
- У вас есть водка, капитан?
- Вы вспомнили, что такое водка? - насмешливо спросил он.
- Я даже вспомнила, что мои любимые сигареты называются "Житан"... - Я
вынула из кармана пачку и нервно закурила. -
Вернее, мне сказали об этом.
- Кто?
- Тот, кто рассказал и обо всем остальном... Лапицкий не торопился с
вопросами, он понял мое состояние. Из старенького
холодильника "Юрюзань" была извлечена початая бутылка "Столичной" и тарелка с
подсохшим сыром. Сало так и осталось
лежать на столе.
- С закуской напряженка, - извинился капитан, разливая водку в две чистые
рюмки.
- Черт с ней. - Я, не глядя, махнула водку и снова подставила рюмку. -
Налейте еще.
- Наклюкаетесь, дамочка, что я с вами буду делать?
- Положите спать.
- Не положу.
- Будете устраивать пытки бессонницей? Вы ведь мастер-инквизитор.
- - У меня нет еще одной кровати. - Вторую рюмку капитан выпил вместе со
мной, крякнул и потянулся за куском сала. -
Выкладывайте, о чем хотели мне рассказать.
Водка оказала свое благотворное действие - нервное напряжение отпустило
меня, и я немного успокоилась.
- Вам что-нибудь говорит имя Юлий Моисеевич Дамскер? - спросила я, в упор
глядя на капитана. Лапицкий присвистнул и
воззрился на меня.
- Допустим. Что дальше?
- Скажите мне, что вы знаете о нем?
- А вы? Вы имеете какое-то отношение к нему?
- Скажем, я знаю людей, которые имели отношение к нему. К его убийству.
Ведь его убили, правда?
- Для пациентки закрытой клиники, страдающей амнезией, вы поразительно
осведомлены. Да, его убили. В ноябре
прошлого года. История была громкая, на всю Москву. Не одна голова полетела.
- Дело тухлое? Убийц, конечно, не нашли? - Я вынула сигарету из пачки и
вопросительно посмотрела на капитана. Он
чиркнул спичкой о коробок, спичка сломалась. То же самое произошло и со второй
спичкой. Лишь на третий раз он справился
и поднес спичку к моей сигарете.
Не нужно так волноваться, капитанишко-неудачник!..
- Тухловатое, - наконец сознался Лапицкий, внимательно наблюдая, как я
выпускаю дым из ноздрей, - дрянь дело. Никаких
концов.
Поздравляю, ты умеешь работать, Анна. Почему бы не записаться в
профессиональные киллеры, тем более что пистолет у
тебя есть.
- Расскажите мне о нем.
- Почему я должен рассказывать вам о нем?
- Потому что информация, которую я хочу вам дать, имеет отношение к этому
убийству.
Капитан посмотрел на меня тяжелым взглядом:
- Занятная вы дамочка. Еще водки?
- Пожалуй.
Он снова разлил водку, и мы снова выпили.
- Валяйте рассказывайте, - трясясь от страха сделать неверное движение,
развязно сказала я.
- Что у вас с подбородком? Вас били? - Только теперь я заметила, что он
внимательно смотрит на меня. Странно, почему он
не задал этого вопроса раньше. Странно, почему он сразу же подумал, что меня
били?..
- Да нет, просто упала. Адаптация к нормальной жизни проходит нелегко.
- По-моему, они перестарались, - задумчиво произнес капитан, не обращая на
мои слова никакого внимания.
- По-моему, я тоже, - в тон ему ответила я, вспоминая раненного в плечо
телохранителя Витька. - Я слушаю.
- Вы заставляете меня нарушать тайну следствия...
- Знаете, что кажется мне странным? - медленно произнесла я. - Я выкладываю
вам, единственному человеку из органов,
которого я знаю, фамилию убитого человека, и вы оказываетесь причастным к этому
делу.
Капитан хмыкнул, и его зрачки метнулись в разные стороны:
- А знаете, что кажется странным мне? Две недели я бьюсь с потерявшим
память куском мяса, который причастен к гибели
моего лучшего друга, и ничего не могу от него добиться. Но стоит этому куску
исчезнуть на сутки из больницы, как он
объявляется у меня и сообщает, что имеет ту информацию, о которой не знает
никто... Видимо, Москва маленький город.
- Видимо. Вам виднее. Я ничего не помню о Москве. А за кусок мяса -
спасибо. Это достойный комплимент. Так я слушаю
вас, - я пристально посмотрела на Лапицкого и улыбнулась. Должно быть, именно
так я поступала в прошлой жизни в
экстремальных ситуациях.
Спертый воздух маленькой кухни наполнился невидимыми флюидами - мы с
капитаном мерились силами, синхронно
прикрыв глаза и опустив кончики губ. Но победила все-таки я: капитан
капитулировал.
- Что вас интересует? - резко бросил он.
- Все обстоятельства дела.
- Ну хорошо. Вечером тридцатого ноября у себя в особняке был застрелен из
пистолета банкир Юлий Моисеевич Дамскер.
Банкир праздновал промежуточный юбилей, пятьдесят пять лет со дня рождения, так
что круг приглашенных был достаточно
широк.
- На месте любого банкира я не стала бы пускать в дом кого ни попадя. Даже
в день празднования промежуточного юбилея...
- Круг приглашенных был достаточно широк, но хорошо отобран. Достаточно
широкий круг близких людей, не считая
струнного оркестра и какого-то заезжего тенора из Милана. Юлий Моисеевич
славился своей страстью к классической музыке
и осторожностью. Так - что будем считать, что там были только те люди, которым
он, безусловно, доверял.
- На его месте я бы не доверяла никому. Даже собственной жене.
Лапицкий скорчил в саркастической улыбке прорезь рта.
- Жена вне подозрений. У жены полное и стопроцентное алиби. Она была убита
вместе с банкиром, с разницей всего лишь в
полминуты. Кроме того, сейф Дамскера оказался полностью выпотрошенным. Говорят,
там были документы колоссальной
стоимости.
- И что с этими бумажками?
- Из-за этого убийства полетело много голов, но если что-нибудь из
документов, даже самое невинное, всплывет, то голов
полетит еще больше. И довольно высокопоставленных. Но это только слухи и
догадки. Никто ничего не знает наверняка.
- Они еще в стране? - деловито спросила я, не переставая удивляться себе.
- Судя по затишью - да. Ими еще никто не воспользовался. Здесь это было бы
равносильно самоубийству...
Самоубийство. Это мы уже проходили: каменный пол туалета универмага,
пистолет, который невозможно вытащить из
дырявого кармана... Теперь я была спокойна: пистолет переложен в другой карман,
и, если капитан откажется мне помочь, я
просто пристрелю его, он не успеет среагировать. Я лениво удивилась этой своей
оголтелой и циничной решимости - мой
уставший от безделья мозг, моя душа, напоминающая пустой кувшин, слишком быстро
наполнилась сомнительным
содержимым души Анны. Ничего, ничего не осталось от сомнений первых дней в
клинике, от нежных попыток представить
себя вдрызг разбитой трогательной интеллектуалкой: выходит, Анна любит водить за
нос не только других, но и себя...
Во всяком случае, это достойно уважения. Сейчас я задам еще парочку
вопросов, ответы на которые меня не интересуют, - и
карты на стол.
- Убийц, конечно, не нашли?
- Убийцу. Там был только один человек. Судя по всему, Дамскер застал его
как раз в тот самый момент, когда он забирал
документы. Убить банкира не входило в планы убийцы, во всяком случае, убийца
пришел без оружия. И обе жертвы
застрелены из собственного пистолета Дамскера, это установлено. Старенький "ТТ",
калибр 7,62, принадлежал его отцу,
наградной...
- Гостей потрясли?
- В подобной ситуации алиби имеют все и не имеет никто. Огромный дом, масса
укромных уголков, масса шампанского.
Все, кто был на приеме, занимают такое общественное положение, включая
депутатскую неприкосновенность, что хрен их
достанешь.
- Какая идиллия, - улыбнулась я. - Неужели не было ни одной сомнительной
личности? Ни Одного подозрительного лица?
Лапицкий внимательно посмотрел на меня и пальцами выбил барабанную дробь на
столе.
- Отчего же, было несколько, не принадлежащих ни к какому клану. Одна
парочка успела ретироваться, ничего особенного,
двоюродный племянник самого Дамскера со своей герл-френд. Весь вечер
протрахались в супружеской спальне самого
Дамскера, наглецы. Личности еще нескольких человек были установлены позже, все
они так или иначе связаны с банком
Дамскера.
Особо выдающиеся клерки, и ни у кого из них не было причин убивать патрона.
Дамскер очень тщательно отбирал персонал.
И если уж пригласил троих рабочих лошадок из банка, они того стоили. После
убийства их основательно шерстили - никаких
проколов. Было еще несколько подруг жены, но она никогда не посмела бы
пригласить на день рождения тех, кого не знал сам
Дамскер.
- Скажите, пожалуйста, какая кроткая голубица!..
- Вот тут-то и начинаются сложности. Кто-то выпал из обоймы, из поля
зрения, кто-то достаточно расчетливый, чтобы
суметь просочиться на юбилей. И достаточно безрассудный, чтобы закончить вечер
двумя трупами. Он не был
профессиональным убийцей, не тот почерк. И ему чертовски повезло.
Вот это в яблочко, капитан. Чертовское везение - это как раз про меня...
- Похоже, это сошло ему с рук? - продолжала издеваться я.
- Пока сошло, - капитан пристально посмотрел на меня.
- А вы, как я посмотрю, любите горные лыжи.
- Ну, это совсем нетрудно предположить, - уязвленно сказал капитан и
покраснел так, как будто я застала его за чем-то
непристойным. - То, что вы узнали, касается автокатастрофы?
- Нет. Пока я ничего не могу сказать вам по этому поводу. Но я знаю, кто
причастен к смерти банкира. И хочу продать вам
эту информацию.
Капитан встал из-за стола, резко отодвинув стул, подошел к окну. Кухня была
настолько мала, что он оказался за моей
спиной. Я слышала его прерывистое дыхание. Он выжидал. Но и я ждала. Когда
молчание стало невыносимым, он наконец
сказал:
- Как я могу доверять информации человека, который даже не помнит, как его
зовут. Он даже не сможет выступить
свидетелем в суде.
- Меня зовут Анна, - вот я и произнесла это вслух. А когда произнесла, все
стало на свои места. - И никаким свидетелем на
суде я выступать не буду. Вы снабдите меня документами, вы ведь можете это
сделать. Небольшое количество денег меня тоже
устроит. Я смогу уехать.
- Снабдить документами?
- Снабдить документами, чтобы я смогла начать новую жизнь. Я не могу
прозябать в клинике, пусть даже очень хорошей,
всю жизнь в напрасном ожидании, что ко мне вернется память. Есть много судеб,
которые можно взять напрокат. Меня бы
устроила одна-единственная...
- То, что нужно, - медленно произнес капитан.
- Вы о чем?
- Какой информацией вы располагаете?
- Я назову вам имя человека, который был заинтересован в смерти Дамскера.
За ним стоят другие люди, их я не знаю, но,
может быть, ухватившись за одно звено, вы вытянете всю цепочку.
Если сейчас он поверит мне... Если только поверит. Я не боялась, что Илья
может сдать меня: в доме у Дамскера мы были
вдвоем с Эриком. Да и сам Илья не знает точно, кто убил банкира и его жену, я
поняла это по одной-единственной его реплике
в машине. Даже если он засветит меня, я могу сказать, что я непричастна к
убийствам, что это дело рук Эрика (прости меня,
милый мертвый немец!). Но это был совсем уж крайний вариант, возможность
которого я не допускала: Илья не дурак, на нем
тоже висит труп - труп Эрика, и он не станет подставляться, лишнее убийство ему
ни к чему... Но даже если предположить
самый неудачный расклад - все упирается в документы. Рано или поздно я вспомню
все и тогда смогу торговаться...
- Помните, вы когда-то сказали, что поможете мне.
- Хорошо, я согласен обсудить ваши условия, - капитан по-прежнему стоял у
меня за спиной.
- Я назову имя только тогда, когда вы дадите гарантии.
- Я не могу дать вам никаких гарантий. Так же как и вы не можете
гарантировать, что ваша информация абсолютно
правдива.
Что может быть правдивее сплошного синяка на подбородке? Я потерла его
рукой.
- Моя информация, по меньшей мере, заслуживает того, чтобы быть
проверенной.
- Я никогда не вел этого дела. Им занимается другой отдел.
- Вы обещали защитить меня. Капитан колебался. Я успела налить себе водки и
выпить ее прежде, чем он произнес:
- Хорошо. Я сделаю все, что в моих силах.
- Вы обещаете?
- Да. Называйте имя.
- Господин Авраменко. Владелец казино "Монте-Кассино".
За моей спиной по-прежнему стояла мертвая тишина. Ни звука, ни движения. И
когда я уже готова была обернуться к
Лапицкому, презрев ту линию поведения, которую выбрала, он сказал:
- Эта информация ничего не стоит. Можете оставить ее при себе.
Я ожидала чего угодно, только не этого. Все мои построения рухнули. Ничего
не остается, кроме как опустить руку в карман
и...
Но я не опустила руку в карман. Вместо этого жалобным голосом попросила
капитана:
- Не стойте у меня за спиной.
Он обогнул меня так, как будто бы исполнял ритуальный танец. И, снова
угнездившись напротив, посмотрел на меня с
веселым сожалением:
- Обидно, да?
- Не то слово, - я все-таки нашла в себе силы поддержать игру. Не нужно
давать ему лишний повод торжествовать. - Значит,
то, что я сказала вам, не имеет никакой ценности?
- Почему же никакой? Это касается вас, а мне ужасно интересно знать все,
что касается вас, Анна, - в голосе Лапицкого
послышалась скрытая угроза.
- Из-за вашего погибшего друга?
- Похоже, теперь из-за вас самой.
- Только не говорите, что я нравлюсь вам как женщина...
- Откуда вы знаете об Авраменко и его казино? - А что?
- Дело в том, - капитан осторожно подбирал слова, - что после убийства
Дамскера люди, которые занимались этим делом,
шерстили все возможные круги его общения. Его и его жены.
- И что? - Я все еще сохраняла спокойствие: возможно, капитан
пристреливается случайно, значит, еще есть возможность
увернуться...
- Так вот, покойная Ася Дамскер несколько раз была в казино "Монте-Кассино"
и даже выигрывала там крупные суммы. Ей
фантастически везло в рулетку.
- Что вы говорите!
- И - самое интересное, - она всегда появлялась там в обществе какой-то
своей подруги, очень эффектной женщины. Прямо
сладкая парочка, не разлей вода.
- Подруге так же везло в рулетку?
- Не знаю. Кстати, ее тоже звали Анной. Ася Обращалась к ней "Аннушка".
- Неплохо. Значит, они были близкими подругами.
- Настолько близкими, что эта самая Аннушка открыла счет в банке ее мужа.
Неожиданный поворот. Никто не сказал мне о счете.
Интересно, сколько денег на нем лежит?..
- Зачем вы все это мне рассказываете?
- Просто так. Откуда вы знаете о господине Авраменко и его казино?
Игра, которую я пыталась навязать Лапицкому, оказалась мне не по зубам. Я
почувствовала усталость, да и выпитая водка
давала о себе знать.
- Я не отвечу на этот вопрос.
- Не хотите, ясно. Тогда еще одно - эта подруга образовалась в течение
полугода или что-то около того. Слишком
стремительные сроки для близкой дружбы. Не находите?
- Нет.
- Ее даже пригласили на юбилей Дамскера.
- Не вижу в этом ничего криминального.
- Никакого криминала, романтическая история чистой воды. Естественный ход
событий. Подруга очень быстро перескочила
на самого банкира. Весь октябрь и часть ноября они обедали вместе. - Я физически
ощущала, как капитан плетет незаметную
паутину, где мне отводилась роль подрагивающей крылышками, ничего не
подозревающей мухи.
- Типичный адюльтер, такое сплошь и рядом случается, - вяло поддержала
Лапицкого я.
- Так вот, эта самая Анна действительно была на юбилее. Ее видели все, но
только до того момента, как был убит банкир. А
потом она исчезла. Как в воду канула. Поразительное совпадение. Она оказалась
единственной из присутствовавших на
юбилее, кого не удалось найти, - он в упор посмотрел на меня. - Кстати, фамилия
владелицы счета в банке - Анна
Александрова. Вам она ничего не говорит?
- Зачем вы все это мне рассказываете? - Я аккуратно опустила руку в карман
шубы.
- Вам не жарко? - насмешливо спросил капитан. - Шубу-то снимите.
- Ничего, все в порядке.
- Зачем вы все-таки пришли ко мне? - Теперь Лапицкий смотрел на меня не
отрываясь. - Не проще ли было остаться в
клинике и по-прежнему симулировать амнезию. Во всяком случае, у вас получалось
это довольно убедительно. Я почти
поверил в это, - Мне нужны документы. Я больше не могу быть никем, - черт
возьми, не нужно мне было пить, почему он так
пристально на меня смотрит?..
- Почему вы так на меня смотрите?
- Пытаюсь понять, какое же лицо было у вас до пластической операции.
Он ничего не забыл, этот капитан, кажется, я недооценила его. Стоит ему
залезть в карман моей шубы, - а сейчас я не в
состоянии оказывать сопротивление - как он извлечет на свет божий пистолет.
Пистолет, из которого застрелили двух человек.
- Я не помню, какое лицо у меня было.
- Никогда не думал, что мне так повезет, Анна, - наконец сказал он. - Такое
бывает раз в жизни. Тем более - в сраной
ментовской жизни, как вы ее называете...
Никогда не думал, что ты вот так придешь ко мне. Видать, сильно тебя
прижало.
И я не выдержала. Я совершила непоправимую ошибку. Совершенно не думая ни о
чем, удивляясь полному отсутствию
эмоций, я попыталась достать оружие из кармана. Легкое безобидное движение.
И тогда капитан, бросив свое тренированное тело через стол, - все выглядело
так, будто бы он ждал этого движения, -
перехватил мою руку. Не удержав равновесия, я упала со стула, а капитан рухнул
на меня.
Совсем близко я увидела его торжествующую улыбку.
- Ну все, Анна. Кажется, это ты. И кажется, ты попалась...
...Маленькая комната, где нет ничего, кроме пары стульев и кровати,
застеленной тонким одеялом. Деревянный пол,
деревянная обшивка стен, низкий деревянный потолок, скошенный прямо над
кроватью: видимо, комната находится прямо
под лестницей, которая ведет наверх. Иногда я слышу поскрипывание половиц, люди
за пределами моей комнаты поднимаются
и спускаются. Но в доме отличная звукоизоляция: лестница - единственный прокол.
Никаких звуков ни наверху, ни внизу -
только шаги по лестнице.
Целыми днями я прислушиваюсь к этим шагам. Я научилась их различать.
Поднимающихся и спускающихся - пятеро.
Двоих я знаю - это сам капитан и шофер Виталик. Виталик приходит три раза в день
и на очень короткое время - приносит
нехитрую еду, состоящую в основном из бутербродов и кофе. Лапицкий может явиться
когда угодно и просидеть сколько
угодно, болтая на разные темы, ленивый простачок. Это очень странные темы, но я
вынуждена их поддерживать. Мы снова на
"ты", сейчас ко мне невозможно обращаться иначе, хотя больничный халат, успевший
стать моей второй кожей, заменили на
рубашку и джинсы. Между мной и Лапицким уже нет недоговоренности, и меня смущает
только одно: почему после всего
происшедшего я нахожусь не в следственном изоляторе, а здесь. Здесь, на
загородной даче с зарешеченными окнами и
полоской леса вдали. Лес завален мертвым февральским снегом. В комнате, где я
заперта, почти всегда сумерки, и почти всегда
лицо капитана кажется мне лицом туземного божка смерти, на алтарь которого
брошена моя судьба.
Из деревянной мышеловки с кроватью и двумя стульями нет выхода. Меня мягко
обвиняют в нескольких убийствах, два из
которых я не помню, а в двух других была только свидетельницей. О причастности к
убийству банкира и его жены мне сказал
капитан - еще тогда, в своей квартире, наполненной воспоминаниями о горнолыжных
курортах. Эрик и хирург-пластик
всплыли позднее, когда я уже была заперта на этой даче, - они проявились на
фотографиях, которые принес мне капитан. Там
же были и мои фотографии - фотографии Анны Александровой до пластической
операции, которые я уже видела. Меня не
покидает странное чувство, что весь мой мир состоит только из изображений людей
и изображений меня самой... Ничего
живого, ничего конкретного.
Капитан выжидает - отсюда эти странные разговоры ни о чем и обо всем
одновременно. Ему интересна моя точка зрения на
разные вещи - те вещи, о которых я помню. Имя Олега Марилова больше не
упоминается, капитан давно забросил
бесперспективное дело расспрашивать меня о нем - так ребенок легко расстается с
надоевшей ему игрушкой. Капитан вообще
старается обходить острые углы, связанные с моей амнезией. Он - или они (я
вспоминаю пять абсолютно разных манер
подниматься по лестнице над моей головой) - гораздо больше интересуются прошлым
Анны. Конечно, они знают обо мне
гораздо меньше, чем знал Эрик, чем знал Илья, но и то, что им известно, вызывает
в них почтительное удивление. Во всяком
случае, именно это чувство написано на бесстрастном лице туземного божка смерти,
когда я исподтишка, из угла своей смятой
кровати под лестницей, смотрю на него.
Я думаю, это относится к моему прошлому. Но приходит день, когда я понимаю,
что это не только прошлое. Но и будущее...
- Рано или поздно к тебе вернется память, - сказал мне Лапицкий, сидя в
своей излюбленной позе: нога на ногу, руки
сцеплены на круглом затылке, - но даже ее отсутствие не может служить
достаточным аргументом, чтобы оправдать тебя на
суде.
- Мне все равно.
- Отлично. После всего того, что ты успела натворить, тебе светит
пожизненное. Или пятнадцать лет, как минимум. И считай
это подарком судьбы. Ты в курсе?
- Мне все равно.
- И это после той блестящей жизни, к которой ты привыкла?
- Мне все равно. Я не помню своей жизни.
- Когда-нибудь вспомнишь.
- Чего вы хотите от меня?..
В комнату без стука вошел Виталик, принеся традиционные бутерброды и кофе.
Из уважения к Лапицкому ассортимент их
был более разнообразен, чем обычно: вместо вареной колбасы - салями, сыр и куски
постной ветчины. Я молча наблюдала, как
капитан поглощает один бутерброд за другим, не обращая никакого внимания ни на
меня, ни на мой последний вопрос.
- Угощайся, - наконец сказал он. - Хочешь выпить? Сейчас Виталик принесет
коньяк.
- По какому случаю фуршет?
- Может быть, это будет твой последний хороший коньяк в жизни.
- Мне все равно. Тем более что я люблю можжевеловую водку, - Анна дерзко
выглянула из моих прикрытых сумерками глаз
и напомнила о себе.
- Водки ты тоже не увидишь. Ничего хорошего в будущем тебя не ждет.
- Мне все равно...
- Хорошо, - мягко сказал капитан, постная ветчина сделала его терпеливым, -
тогда вернемся к твоему последнему вопросу.
- Вопросу?
- Ты спросила - "чего вы от меня хотите", верно? Я молчала. Я начала
понимать, что ветчина и салями неспроста. Неспроста
они маринуют меня здесь так долго, что я уже потеряла счет времени.
- Чего вы хотите от меня?
- Тебя.
Неожиданный поворот. Полная неистовой жизни Анна обязательно обыграла бы
эту неосторожную реплику, указала бы
капитанишке-неудачнику на его истинное место. Но я так устала, что даже не нашла
что ответить на эти бесцеремонные и
туманные притязания.
- В смысле?
- Значит, так, девочка, расклад таков. По всему выходит, что ты нагадила
везде, где смогла. Во-первых, Дамскер и его жена.
- Это недоказуемо.
- Ошибаешься. Доказать, что ты убила Дамскера и его жену, это как два
пальца об асфальт. Здесь даже особо стараться не
придется. Но даже если бы этого не было... Пистолет, из которого ты хотела
грохнуть представителя закона, засвечен еще в двух
убийствах.
- Представителя закона?
- Меня, меня... Ты ведь хотела это сделать? Так вот, сначала убит
профессиональный альфонс, затем убит профессиональный
врач, занимающийся пластической хирургией, и оба они связаны с тобой, оба
замыкаются на тебе.
- Каким образом? - Это был бессмысленный вопрос, я знала - каким образом.
А в интерпретации Лапицкого это выглядело еще примитивнее и убедительнее:
- Один был твоим подельником и слишком много знал о тебе. Другой скроил
тебя заново, следовательно, знал о тебе еще
больше. Оба были неудобны для твоего нового лица. Разве это не аргумент?..
- Оперативно работаете. Слишком легко все получается.
- А так обычно и бывает. Интригу оставим для крутых Детективов.
Тема с убийствами всплывала в последнее время несколько раз, но я ничего не
подтверждала и не отрицала, я предпочитала
отмалчиваться. Вот и сейчас - пусть делают что хотят, но он не вынудит меня
свидетельствовать против себя самой.
- И что дальше? Не забывайте, что я попала в катастрофу. Я была больна.
- Ну что ж, если ты была больна, то остаток жизни проведешь в тюремной
больнице, будешь жрать баланду и пялиться в
стены, крашенные охрой. Приятная перспектива, ты как думаешь?
- Мне все равно. Везите меня куда угодно, я не могу больше здесь
оставаться.
Лапицкий отложил бутерброд, который жевал все это время, вытер губы тыльной
стороной ладони и тихо заорал на меня:
- Ты не слышишь меня. Ты не хочешь меня слышать. Помнишь, о чем я говорил
тебе еще в клинике? Я смогу защитить
тебя.
- Вы готовы защитить меня? - Я испытующе посмотрела на капитана.
- При одном условии.
Мне плевать было на условия.
- Вы готовы защитить меня, даже после того, что узнали? Вы готовы защитить
женщину, которую сами же обвиняете в
убийстве четырех человек?
- Ты же сама просила меня о помощи.
- Теперь мне все равно - Ну что ж, - капитан вздохнул, - я смотрю,
подбородок у тебя совсем зажил. И синяки сошли... Мне
тоже все равно. Иди. Ты свободна.
Я ждала чего угодно, только не этого.
- Я свободна?
- Да. Можешь уходить. Дверь не заперта. Я поднялась с кровати, не глядя на
Лапицкого, надела сапоги.
- Шубу получишь у Виталика. Убирайся. В это невозможно было поверить.
Лапицкий по-прежнему сидел, закинув ногу на
ногу и сцепив руки на круглом затылке. Он даже не потрудился поменять позы. Но
мне было плевать на Лапицкого, только бы
не остаться здесь, в каморке с зарешеченными окнами.
Дверь действительно была не заперта, капитан не соврал. Я толкнула ее и
оказалась в узком коридоре с лестницей на
верхний этаж. У двери на старом кожаном диване сидел Виталик.
- Мне нужны мои вещи, - тихо сказала я.
- Какие вещи? - Он отложил кроссворд, который разгадывал, и с удивлением
воззрился на меня.
- Шуба. Надеюсь, она еще жива и не конфискована в пользу государства.
- Идем, - Виталик легко поднялся и, даже не взглянув на меня, углубился в
плохо освещенный коридор. Я пошла следом,
стараясь не отставать и все еще боясь, что Лапицкий передумает.
...Комната внизу была наполнена специфическим запахом мужчин, которые
долгое время проводят вместе; переполненные
пепельницы, пятна от кофе на столах, электрический чайник, шахматная доска с
разнокалиберными фигурами, стоящая на
холодильнике, - кто-то не доиграл партии... В углу работал телевизор - ему было
абсолютно все равно, что в комнате никого
нет.
Виталик на секунду исчез и появился с шубой. Он галантно распял ее на
руках:
- Прошу, королева.
- Спасибо, - я отвыкла от таких знаков внимания и потому не сразу попала в
рукава.
- Телефончик оставьте, - сказал Виталик невинным голосом опытного дамского
угодника.
- Думаю, не стоит. Надеюсь больше никогда тебя не увидеть.
- Никогда не говори "никогда". Идем, я провожу тебя.
Он провел меня к выходу, мимо маленького тренировочного зальчика, дверь в
который была приоткрыта. Два молодых
человека в черных тренировочных кимоно бросали друг друга на маты. Я на секунду
пожалела одного из них - высокого
тонкого молодого человека с длинными волосами, забранными в хвост, - видно, что
ему доставалось от спарринг-партнера -
приземистого качка свирепого вида...
Виталик гостеприимно распахнул входную дверь, и пронизывающий холод сразу
же забрался под полы шубы.
- Извини, дальше проводить не могу, Холодрыга собачья.
- Ничего. Куда идти?
- Смотри, - Виталик явно издевался, темень была хоть глаз выколи. - Дойдешь
до ворот, они не заперты. Дальше -
грунтовка, но по ней идти не стоит, до утра не доберешься. Сворачиваешь на тропу
- и вперед. До станции два километра.
Дойдешь до станции, сядешь на электричку в сторону Москвы - вот и вся недолга.
- На электричку?
- По-другому не выбраться. А машину ради тебя никто гонять не будет...
Только сейчас я сообразила, что у меня нет денег.
- Слушай, одолжи мне денег... У меня нет ни копейки.
- У меня тоже, - с готовностью осклабился Виталик. - Откуда деньги у
бедного мента? Ну, попутного ветра...
И, не дожидаясь ответа, наглый милицейский шофер захлопнул дверь за моей
спиной.
Я осталась одна.
Одна посреди февральского вечера, на пронизывающем ветру, без денег, без
документов, с сомнительной станцией в двух
километрах отсюда. Даже если я дойду до нее - что делать потом?.. Машинально я
сделала несколько шагов к воротам, которые
не были видны в темноте, руки мгновенно окоченели, и я спрятала их в карманы. В
карманах было пусто. Бессмысленно пусто,
так же как и в моей голове.
Спустя несколько секунд я наткнулась на машину, и она взорвала воздух
надсадным воем сирены. Я опустилась у переднего
колеса и завыла с ней в унисон. Холод мгновенно овладел горлом, обжег его,
проник вовнутрь и застудил сердце.
Тебе некуда идти.
Лапицкий прав, тебе некуда идти. Ты попалась. В доме коньяк и бутерброды с
постной ветчиной, в доме ты можешь
надеяться на защиту. На иллюзию защиты...
Проклиная все на свете, я поднялась и направилась к даче, которая искушала
меня теплым светом из окон. Добредя до двери,
я грохнула в нее обоими кулаками и сразу же отступила, независимо сунув руки в
карманы.
На пороге появился Виталик.
- Ну что, не удалось?
- Что - "не удалось"?
- Тачку угнать.
- Можно я войду? Очень холодно. - Мои руки по-прежнему независимо торчали в
карманах, но голос унизился до просьбы.
- Вот видишь. Никогда не говори "никогда", - наставительно произнес
Виталик, но все-таки посторонился, пропуская меня в
теплый холл. - Проводить к боссу?
- Не нужно. Я сама.
...Лапицкий сидел в той же позе, в которой я оставила его. Он даже не
удивился моему возвращению, он даже проявил
сочувствие:
- Замерзла?
- Чего вы от меня хотите?
- Хочу, чтобы ты выпила коньяка для начала. А потом поговорим.
Я не стала сопротивляться. Я была сломлена. Молча проглотив коньяк, я
посмотрела на Лапицкого и сказала то, что хотела
сказать с самого начала:
- Я вас ненавижу.
- Охотно верю. Но к делу это не относится.
- Чего вы добиваетесь?
- Ты уже поняла, что идти тебе некуда. Единственный человек, который может
тебе помочь, - это я. Все остальные либо
упекут тебя в каталажку, где ты сгниешь, либо отстрелят тебе башку. Согласна?
- Допустим. Что дальше? - Согревшаяся Анна решила проявить остатки воли и
темперамента.
- Предлагаю щадящий вариант. Ты начинаешь работать на нас. У тебя сразу же
отпадают все проблемы.
- Зачем я вам?
- Ну-у... Ты неглупая. Очень неглупая. Нестандартно мыслишь в экстремальных
ситуациях.
- Вы-то откуда знаете? Лейтенант на секунду замялся.
- Предполагаю. Кстати, обвинения в убийствах с тебя еще никто не снимал.
- Мне их даже не предъявляли.
- Я и говорю - соображаешь... С тобой не соскучишься. В тебе есть стержень.
Есть характер. Если с тобой поработать, из тебя
может получиться отличный агент. Ты можешь быть кем угодно, красивой женщиной
прежде всего. Хотя ты и не в моем
вкусе.
Я поморщилась: набор дешевых фраз, которые ничего не значат. Но Лапицкий
истолковал мою гримасу по-своему.
- Это не комплимент. Это руководство к действию. И наконец, самое главное:
у тебя нет выбора.
Я вспомнила пустые карманы и пронизывающий холод улицы.
- Да, вы правы. У меня нет выбора. Но подсыпать цианид в бокалы
зазевавшихся мужиков я не буду. И производить
контрольные выстрелы в голову тоже.
- Что, дешевых фильмов насмотрелась? Это только в кино безмозглые дуры
стреляют почем зря. Никто от тебя этого не
потребует. Так, поскачешь по нескольким постелям...
- Я не буду скакать по постелям.
- Неужели? А раньше у тебя неплохо это получалось.
- Оперативно вы собираете информацию.
- Работа такая. И потом, ты должна быть под рукой, когда вспомнишь о смерти
Олега.
- Есть люди, которые очень хотели бы меня уничтожить... Они хорошо знают
меня, в отличие от меня самой... Они хорошо
знают, какая я теперь.
- Они хотели уничтожить тебя, а ты их. Я правильно понял твой неожиданный
визит ко мне? Не волнуйся, этих людей мы
сможем нейтрализовать...
- Если соглашусь - что получу взамен? - Я пристально посмотрела на
Лапицкого.
- Получишь другую жизнь. И все, что необходимо для этой жизни. Ты согласна?
Не слышу.
- Да, - тихо сказала я. - Я согласна.
...Я осталась на даче. Теперь, когда я согласилась на все, со мной особенно
не церемонятся. Хотя я больше не живу в
маленькой конуре под лестницей, окна моей новой комнаты тоже зарешечены. И это
значит лишь то, что я все равно не
свободна, а тюрьма имеет множество модификаций: будь то закрытая клиника,
закрытая территория особого подразделения
ФСБ или собственное беспамятство. Но я редко думаю об этом, мне просто некогда
об этом думать - я чертовски устаю от
разных вещей. От бессмысленных пробежек по утрам, от бессмысленных упражнений в
маленьком, хорошо оборудованном
тире - я всегда посылаю пули в "молоко", я делаю это с такой регулярностью и с
таким упрямством, что на меня перестают
даже злиться. Апофеозом бессмысленности являются тренировки в спортзале, где
инструктор с ленивым именем Игнат
каждый раз расправляется со мной, как с тряпичной куклой для следственных
экспериментов.
Я отказываюсь учиться. Меня все ненавидят. Я тоже "всех ненавижу. Ненавижу
за постоянные синяки, постоянные
унижения, за непроходящую ломоту во всем теле, за неопределенность будущего, за
то, что дала купить себя с потрохами.
По ночам мне снится мертвая голова Эрика, и это единственный человек, к
которому я отношусь с симпатией, во всяком
случае, он любил меня.
Виталик называет меня "королевой" и пытается лишний раз ущипнуть за
задницу. Я никак не реагирую на это.
Игнат называет меня "мясом" и пытается лишний раз вывихнуть мне руку. Я
никак не реагирую на это.
Только Лапицкий обращается ко мне по имени, каждый раз подчеркивая, что
знает обо мне больше, чем мне хотелось бы.
- Ты огорчаешь моих ребят, - ласково говорит он голосом, не предвещающим
ничего хорошего.
- Ничего не поделаешь.
- Запомни, Анна, это тебе не в постели с мужиками кувыркаться в свое
удовольствие. Здесь нужно работать.
- В постели тоже нужно работать, - надменно говорю я.
- Тебе виднее, - он не упускает случая макнуть меня в грязь. - Но учти, в
следующий раз Игнат сломает тебе руку, и ты
быстренько прекратишь весь свой выпендреж.
- Его право.
- Ты отчаянная сука, - говорит капитан, и непонятно, чего в его голосе
больше - неприязни или восхищения. - Я принес тебе
твой любимый "Житан". А теперь пойдем, разомнемся.
- Я устала.
- Это приказ. Разве ты забыла, что ты теперь тварь бессловесная и
подчиняешься только приказам?
...Мы спускаемся в спортзал и, искоса поглядывая друг на друга,
переодеваемся в маленькой раздевалке, пропахшей едким
потом Игната и всех тех, кого он с завидным постоянством укладывает на лопатки.
У капитана хорошо тренированные руки,
широкий разворот плеч и небольшое родимое пятно под левой грудью.
По форме оно напоминает бесстыжие губы Эрика.
Тело Лапицкого мало волнует меня, вот только родимое пятно...
...Он яростно бросает меня на маты - гораздо яростнее, чем это обычно
делает Игнат. Сжав зубы от острой, идущей волнами
боли, я не сопротивляюсь. Все эти подсечки, заломы рук и удары в солнечное
сплетение мало интересуют меня. Капитана же
моя апатия приводит в бешенство.
- Ты будешь защищаться? - Красный, взмокший от напряжения, он выплевывает
слова. - Ты будешь защищаться или нет,
мать твою?!.
- Пошел ты!..
- Защищайся, или я искалечу тебя, - я уже несколько раз больно ударилась о
жесткие маты, и конца этому не видно.
- Пошел ты.
- Слушай, я искалечу тебя, если ты ничего не будешь делать, - его тяжелое
тело прижимает меня к полу, в руке гнездится
острая боль, такая острая, что я на секунду теряю сознание. Но только на секунду
- побелевшие глаза капитана приводят меня в
чувство: он действительно сломает мне руку...
Я ненавижу его. Господи, как я ненавижу его! Он похож на все сразу - на
гнусные очки Ильи в тонкой оправе, на
развороченное выстрелом плечо телохранителя Витька, на трусливый голос хирургапластика
Николая Станиславовича,
сдавшего меня и за это поплатившегося...
Собрав в кулак остатки воли, я уворачиваюсь, боль в руке отпускает,
машинально я провожу прием, которому безуспешно
учил меня Игнат, и Лапицкий оказывается прижатым к мату. Упершись кулаком в
кадык капитана, я с трудом подавляю
желание совсем не по-спортивному врезать ему по яйцам. Меня останавливает только
выражение лица капитана - смесь боли и
удовлетворения. Мы похожи на заигравшихся в садомазохистские игры любовников, и
голос Лапицкого звучит приглушеннонежно:
- Хорошо, девочка, хорошо.....Через два дня меня увозят с дачи - только для
того, чтобы поселить на другой. Это даже не
дача, скорее конфискованный у проворовавшегося чиновника особняк. Отлично
отделанный снаружи, внутри он почти
абсолютно пуст. Обжиты всего лишь несколько комнат. В огромном холле первого
этажа, больше напоминающего зал для
приемов, постоянно топится огромный камин, отделанный под мрамор. Неизменный
Виталик, который выполняет здесь
функции дворецкого, кухарки и истопника, целыми днями колет дрова для его
всепожирающего чрева. Я так и не простила ему
попыток ущипнуть меня за задницу - в отместку я исподтишка разгадываю все его
кроссворды. Оказывается, я знаю
множество вещей: что, например, единица дозы излучения называется бэром, а
плавучее заграждение на реках - боном. Резной
камень с изображением откликается на прозвище "гемма", а плавучая пристань - на
прозвище "дебаркадер". Суахили, кикуйю,
киконго, луганда, зулу, тсонга, свази - это африканские языки, а баптистерий -
это помещение для крещения... Вот только ни по
горизонтали, ни по вертикали нет меня самой.
Я все еще ничего не помню. По вечерам я принимаю таблетки, которые приносит
Виталик, эти таблетки должны
стимулировать память, одна в день - это немного. Но ничего не происходит.
Ничего не происходит вплоть до той ночи, когда в особняке появляются люди,
похожие на Виталика и Лапицкого
одновременно. Среди них мелькает знакомое лицо - крашеная блондинка, которую я
видела на даче у Кудрявцева, кажется, ее
зовут Валентина. Она тихонько хихикает все то время, пока Виталик что-то шепчет
ей на ухо, - классический вариант
ведомственного флирта... Она тихонько хихикает все то время, пока приехавшие,
беззлобно матерясь, расставляют в холле
столики, стулья и театральные софиты - все это смахивает на подготовку к какомунибудь
приему или светскому рауту. Но
досмотреть карманный театр не удается - Виталик загоняет меня в комнату, как
паршивую овцу.
Я возвращаюсь к кроссвордам, отгадываю еще несколько общих понятий и имя
академика Пиотровского. Академик
Пиотровский, директор Эрмитажа.
Интересно, была ли я когда-нибудь в Питере?..
Я не помню.
С надоевшей, но больше не сводящей меня с ума мыслью о том, что я ничего не
помню, я засыпаю.
Спокойной ночи, Настя. Спокойной ночи, Теймури, интересно, привез ли ты
настоящего грузинского вина? Интересно, как
тебе объяснили мое исчезновение из клиники и объяснили ли что-нибудь вообще?..
Спокойной ночи, Эрик, пусть
простреленная голова тебя не беспокоит, я все равно люблю тебя.
Спокойной ночи все, которых я когда-нибудь любила... Любила ли я когонибудь?
Спокойной ночи, Анна.
Спокойной ночи, все.
...Я проснулась оттого, что Виталик бесцеремонно тряс меня за плечо:
- Вставай, идем.
- Что, пора на расстрел? - с трудом разлепляя глаза, неудачно пошутила я.
Он тихонько присвистнул:
- Что-то вроде того. Ну почему ты всегда попадаешь в "яблочко", королева?
- Я не попадаю в "яблочко". Я попадаю в "молоко".
- Все равно вставай. Начинаются важные дела.
С трудом стряхнув с себя остатки блаженного, всегда без сновидений, сна, я
оделась и последовала за Виталиком. Он
проводил меня к низкой колоннаде второго этажа, обрамлявшей холл. Отсюда,
сверху, был хорошо виден пылающий камин,
аккуратно расставленные столики, за которыми сидели несколько человек, включая
белесую Валентину и Лапицкого, несколько
парней, подпиравших плечами тыл белесой Валентины и Лапицкого. Капитан что-то
нашептывал ей на ухо, и она, как всегда,
хихикала. Потом Лапицкий взглянул на часы и кивнул одному из парней, сидевшему
за соседним столиком. Тот, в свою
очередь, помахал рукой еще одному из тех, кого заслоняла от меня колоннада.
Сколько же их здесь, этих крепких парней,
стригущихся у одного парикмахера?..
- Что здесь происходит? - спросила я Виталика. Он ухмыльнулся и приложил
палец к губам.
- Сейчас увидишь одного парнишку. Думаю, он тебе понравится.
А спустя секунду появился тот самый парнишка, о появлении которого
возвестил Виталик. В первую минуту я узнала его:
черные длинные волосы, забранные в хвост, пластилиновая, гнущаяся во все стороны
фигура. Я видела его в проеме дверей в
спортзал - там, на даче, - именно его кидал через голову флегматичный Игнат.
Именно после него я стреляла в тире, его
мишени были образцово-показательными, гораздо лучше моих...
Теперь он был одет в блестящий испанский костюм: белые короткие штаны,
рубашка-апаш с пышными рукавами и жабо,
расшитая золотом жилетка, широкополая шляпа, болтающаяся за спиной, широкий
белый плащ. Через плечо у него висела
сумка, в тон жилетке, тоже расшитая золотом. Вставной театральный номер, с
неожиданной неприязнью подумала я, нижние
чины развлекаются, следующим номером программы будет кордебалет мюзик-холла со
страусовыми перьями в тощих
задницах... А потом...
Но додумать я не успела. Это была отличная имитация фламенко - без всякого
сопровождения, только стук каблуков,
мастерски выбивающих ритм. Вставной номер, который завораживал своей красотой,
кончился в тот самый момент, когда я
подумала: отличный танцор. Но это не было финалом. Выгибаясь в разные стороны,
оседлав стоящий рядом стул, парень
заговорил. Сначала тихо, перекатывая слова в горле, потом громче:
- "Я был на краю отчаяния, мне сосватали было одно местечко, но, к
несчастью, я не вполне к нему подходил. Требовался
счетчик, и посему на это место взяли танцора. Оставалось идти воровать. Я пошел
в банкометы. И вот тут-то, изволите видеть,
со мной начинают носиться, и так называемые порядочные люди гостеприимно
открывают передо мной двери своих домов,
удерживая, однако ж, в свою пользу три четверти барышей. Я мог бы отлично
опериться, я уже начал понимать, что для того,
чтобы нажить состояние, не нужно проходить курс наук, а нужно развить в себе
ловкость рук. Но так как все вокруг меня
хапали, а честности требовали от меня одного, то пришлось погибать вторично..."
Это был кусок из монолога Фигаро, Боже мой, я знала даже это, умная
девочка, но не мое знание потрясло меня. Парень с
тривиальным хвостом оказался великолепным актером: каждое слово, которое он
произносил, эхом возвращалось к нему
самому, он издевался над собой, он выворачивал себя наизнанку с таким отчаянием,
что я даже испугалась за него. Реплики
должны были хлестать сидящих за столами, как плети, от них становилось неуютно и
сосало под ложечкой. Актер то пропадал,
то исчезал в полосах света: они делили его лицо и фигуру на две неравноправные
части, - кто-то из людей Лапицкого выставил
свет, и выставил довольно удачно...
Он был талантлив, дьявольски талантлив, это было видно невооруженным
взглядом. А потом драма превратилась в фарс. Не
прекращая монолога, парень достал из сумки несколько предметов, завернутых в
разноцветную фольгу, клоунски огромных,
чтобы быть настоящими: стилизованный бритвенный прибор, ремень, несколько
старинных пистолетов. Он поочередно
разворачивал их - внутри они были шоколадными. С видимым удовольствием, урча
между репликами, он сожрал сначала
бритвенный прибор (бедный, бедный цирюльник Фигаро!), затем разломил на части
ремень и добрался до пистолетов. Пятна
фольги мелькали в его руках, завораживали своим упорядоченным движением - от
этого нельзя было отвести глаз. Фигаро
подходил все ближе и ближе к столику, за которым сидели Лапицкий и Валентина,
полы его плаща развевались в бликах света -
теперь он играл в матадора и быка...
И когда дошла очередь до последнего пистолета и Фигаро, блестя зубами,
надломил шоколадное дуло, произошло
невероятное: в шоколадном пистолете оказался настоящий, и Фигаро спустил курок.
Он выстрелил несколько раз, я даже не
поняла, куда же он целился, скорее всего в Лапицкого. И бросился бежать, петляя,
как заяц, между столиками. Парни за спиной
Лапицкого синхронно выхватили пистолеты; в направлении бегущего Фигаро зазвучали
резкие хлопки.
Лапицкий откинулся на стуле и, по своему обыкновению, заложил руки за
голову.
- Хреново! - резким голосом сказал он; таким же резким, как холостые
выстрелы. - Ты уже семь секунд как покойник.
Соберись, Олег, времени осталось три дня.
Тот, кого назвали Олегом, остановился, тяжело дыша, он подошел к стулу,
который еще несколько минут назад был живым
в его руках, сел на него и посмотрел на Лапицкого.
- Я устал, - сказал он.
Я видела темные пятна пота на жилетке и рубашке, от напрягшейся спины
актера веяло безысходностью. И я подумала, что,
стоит мне сейчас подойти к зеркалу, вместо своего обычного отражения я увижу
этого парня...
- Что это за спектакль? - снова спросила я Виталика.
- Не спектакль, а репетиция, - пояснил он.
- Хорошо сделано.
- Конец заваливает полностью, сопляк, - не согласился со мной Виталик.
- А по-моему, он классный актер.
- Полный мудила. Угробили три недели, а дела ни к черту, - мы говорили с
Виталиком на разных языках. - Лапицкий поднял
голову, увидел нас и приветливо помахал рукой. Я отвернулась, а Виталик радостно
присвистнул.
- Спустимся к боссу.
- Может быть, отложим до утра? - безнадежно спросила я у Виталика.
Но он уже не слушал меня:
- Давай, давай, ты и так спишь больше, чем положено. Мы спустились вниз, в
холл. Капитан сидел, вытянув ноги к камину,
и позевывал.
- Ну что, понравился наш мальчик? - не оборачиваясь ко мне, спросил он. -
Присаживайся, поболтаем. Люблю с тобой лясы
поточить в свободное от работы время.
- А я не очень, - ответила я, но все-таки взяла стул, на котором еще
несколько минут назад сидела Валентина, и присела
рядом.
- Человек может бесконечно смотреть только на две вещи - на воду и на
огонь, - задумчиво произнес Лапицкий.
От удручающей банальности этого тезиса меня передернуло.
- Да вы, оказывается, последний романтик, капитан, - насмешливо сказала я.
- Что есть, то есть, - сегодня капитан был настроен благодушно. - Как тебе
представление? Есть на что посмотреть?
- Что это за парень?
- Заинтриговал?
- Мне кажется - он талантливый актер. Только вот что он делает в этом
паучьем гнезде?
- Развлекает личный состав. Не голых же девок приглашать, в самом деле, -
капитан уже научился не реагировать на мои
беззубые немощные подколки. - Считаешь, что талантливый?
- Мне так показалось.
- Может понравиться? Ты как думаешь, Анна?
- Смотря кому.
- Ну, например, большому любителю традиционного театра. Никаких тебе
Беккетов с Мрожеками, никаких лысых певиц,
академическое исполнение на хорошем нерве. Я не прав?
- Никогда бы не подумала, что вы разбираетесь в театре, капитан.
- А я и не разбираюсь. Использую в прикладном смысле, применительно к своей
благородной профессии... Кстати, его зовут
Олег Куликов. Тебе ни о чем не говорит это имя?
- Нет.
- У него была одна очень удачная премьера осенью. И две престижные
театральные премии в начале зимы. Прости-прости,
эта зима выпала из твоей жизни... А Розину играла оч-чень знаменитая актриса,
стареющая, правда, но знаменитая. Голубая
мечта моего детства. Твоего, наверное, тоже. Она-то Куликова и вытянула. У них
такой роман был, что ты! Во всей светской
хронике наследили. Но актер он действительно замечательный. Это, между прочим,
"Женитьба Фигаро" была...
- Да. Я поняла.
Капитан хмыкнул, подбросил поленьев в огонь и внимательно посмотрел на
меня:
- Надо же, ты и здесь в курсе. Ты всегда в курсе. Умная девочка. С таким
кругозором тебе нужно было богемный журнал
издавать, а не в валютных проститутках сшиваться, - капитан не простил мне
"последнего романтика", он ничего никогда не
прощал.
- Одно другому не мешает. А вы-то откуда знаете о валютных проститутках?
Вас я, кажется, не обслуживала.
- Может, и обслуживала. Ты же не помнишь ничего.
- Не помню, но пробую рассуждать логически...
- Интересно, интересно, что там у тебя с логикой.
- С логикой просто до неприличия. Думаю, всей вашей жалкой месячной
зарплаты не хватило бы, чтобы купить меня хотя
бы на час.
- На час, пожалуй, нет, - веселился капитан, его ничем нельзя было пронять.
- Разве что минут на семь. Как ты думаешь, нам
хватило бы семи минут, чтобы искренне полюбить друг друга?..
Он не намерен был заканчивать пикировку, он продолжал жалить и жалить меня
острым хоботком приглушенной
ненависти, похожей на что угодно, только не на ненависть. Он делал это с
удовольствием и втягивал в это извращенное
удовольствие и меня. Десятки раз я обещала себе не влипать в паутину его
уничижающих реплик - и все равно влипала; не
отвечать на его непристойные выпады - и все равно отвечала. Но сейчас я не
успела вернуть ему плевок. Но только потому, что
появился один из парней, расставлявших столики в холле. Вид у него был мрачный.
- Он опять закозлил, - сходу, не вдаваясь в подробности, отрапортовал
мрачный юноша.
- Где на этот раз поймали? - деловито спросил Лапицкий.
- У подземного гаража. Пытался влезть, скотина.
- Ты смотри, чему-то мы его научили все-таки. Морду не трогали?
- Согласно инструкции, - мрачный юноша позволил себе такую же мрачную
садистскую улыбку. - Так, крестец намяли и
почки для профилактики. Теперь отдыхает. Может, к утру очухается.
- Смотрите не перестарайтесь. Три дня осталось. Хоть шерстинка с его
волосяного покрова упадет - бошки поотрываю!.. С
костюмом все в порядке? Жилетка, между прочим, на тонну баков тянет. Ручная
работа.
- Да сняли мы первым делом ручную работу.
- Где он?
- В бильярдной.
- Ладно, пусть там остается до утра. Не будите его, если заснет. Вечером
опять с ним возиться...
- Да вряд ли заснет, - мрачный юноша сжал кулак, удовлетворенно посмотрел
на него и снова осклабился. - Я бы после такой
разминки не заснул...
- Ладно. Приставьте к нему Капущака и можете уезжать.
Я молча слушала их, стараясь понять, что же представляет собой капитан
Лапицкий - друг покойного майора-фээсбэшника в
начале пьесы, любитель дешевых спецэффектов в середине и незатейливой вербовки в
конце. Капитан, капитан, склад
горнолыжного снаряжения в медвежьем углу комнаты, два особняка, спортзал,
родимое пятно под грудью, четыре маленьких
звездочки, один просвет... Капитан - звание слишком незначительное для
Абсолютного зла. Или у Абсолютного зла своя
иерархия?
- Кто вы, капитан? - тихо спросила я, когда мрачный юноша покинул нас, на
ходу почесывая литую задницу.
- В смысле? - Он по-прежнему смотрел на огонь.
- Слишком много на себя берете для своего незначительного звания. Званьица.
Крохотного такого званьица. В какой-нибудь
заштатной ракетной части вы бы позволили трахать свою жену даже младшему писарю
штаба.
- Во-первых, я не женат, я тебе уже об этом говорил. Во-вторых, нет такой
должности - младший писарь. Это ты Гоголя
начиталась, Николая Васильевича. И в-третьих, - он повернулся ко мне и,
качнувшись на стуле, близко придвинулся, - иногда и
у капитанов бывает карт-бланш. В особых случаях...
- Скажите, пожалуйста, какой Джеймс Бонд! - Мне хотелось нахамить ему,
вывести из себя, но ничего не получалось. - Вы
такой крутой, что у вас, должно быть, скорострельный пистолет-пулемет между ног
болтается.
- Да нет. Болтается то же, что и у всех. Еще вопросы есть? Если нет -
расходимся. Как всегда, приятно было с тобой
пообщаться. Виталик тебя проводит.
...Спустя пять минут я уже была в своей комнате. В своей комнате - звучит
утешительно, но не утешает. До этого у меня
была своя палата, а еще раньше - своя жизнь... Я вытянулась под жестким тонким
одеялом и закрыла глаза.
Спокойной ночи, Анна.
Уже засыпая, я вспомнила Фигаро, Олега Куликова, его отчаянное фламенко,
его отчаянный монолог в отчаянном, хорошо
поставленном свете, его отчаянное жонглирование фольгой, его отчаянное бегство
между столиками... Боже мой, бегство,
побег. Ведь это о нем говорили капитан и мрачный юноша, он успел добежать только
до подземного гаража. Жилетка ценой в
тысячу долларов. Ну конечно, это он.
Я резко села в кровати, сон как рукой сняло. В близкой памяти сегодняшней
ночи услужливо всплывали обрывки разговора.
Они избивали его, они это могут; они могут делать это не хуже подручного Ильи
Витька, во всяком случае, безнаказаннее. Я
потерла давно заживший, но еще помнящий боль подбородок.
Где эта бильярдная, черт возьми?..
Я смутно представляла себе расположение комнат в доме, Виталик мягко
ограничивал мне свободу передвижения. Во
всяком случае, в задней части особняка я никогда не была.
Самое время с ней познакомиться.
Я быстро оделась и выскользнула из комнаты - никаких проблем, меня уже
давно перестали запирать, кроткое, смирившееся
со своей участью, жертвенное животное. В доме было темно и тихо, но я все равно
отчаянно трусила. Лапицкий скорее всего
уехал к своему гербарию из горных лыж, эти парни - тоже, слово старшего по
званию - закон, а они не знают ничего, кроме
субординации. Виталик не в счет, он давно сбросил меня со счетов. Оставался еще
этот таинственный Капущак, но он волновал
меня меньше всего.
После десятиминутного шатания по огромному пустому дому, сориентировавшись
на мощный храп, я нашла то, что искала.
Видимо, эта спящая перед телевизором туша и есть Капущак.
В маленький холл, где храпел китообразный опер, выходило три двери. Я
безошибочно выбрала нужную - только она была
закрыта на крюк. Стараясь не греметь, я осторожно сняла крюк и вошла в темную
бильярдную, плотно прикрыв за собой дверь.
Теперь нужно подождать, чтобы глаза привыкли к темноте. Но привыкнуть мне не
дали.
- Кто здесь? - услышала я близкий измученный голос.
Голос ночного Фигаро.
Я даже не подозревала, что так запомню его: в каждом звуке жили интонации
его монолога; он, отделенный темнотой от
хозяина, был удивительно красив и существовал сам по себе.
- Олег! - окликнула я голос. - Тише, Олег.
- Кто здесь? Кто вы?
- Где здесь свет включается?
- А вы не знаете? Выключатель с правой стороны, - после паузы ответил он.
Я нащупала выключатель, и комната, которую мрачный юноша называл
бильярдной, осветилась мягким неярким светом.
Со вкусом у того, кто отделывал бильярдную, было все в порядке: стены,
обшитые деревянными, матово блестящими
панелями и затянутые вверху зеленым сукном, точно таким же, как на бильярдных
столах. Несколько гравюр в английском
стиле, сплошь морские сражения, старательно процарапанные сухой иглой; глубокое
кресло хорошей кожи, на которое в
беспорядке была свалена одежда Фигаро - я узнала шляпу, плащ и сумку.
Посреди комнаты стояли, два стола. На одном из них матово поблескивали
разбросанные шары. На другом лежал человек.
Теперь он приподнялся на руках и равнодушно разглядывал меня.
- Кто вы? - снова спросил. - Откуда вы знаете мое имя?.. А, дурацкий
вопрос, если вы здесь, то должны знать мое имя. Что
вам нужно? Неужели недостаточно?..
Зачем я пришла сюда? Я даже не знаю, что сказать ему... Пожалеть,
посочувствовать. Господи, какой бред... Чтобы выиграть
время, я подошла ко второму столу, взобралась на него и взяла в руки шар.
Номер три.
Неплохая цифра, вот только у меня ничего с ней не связано. Только ощущение
шара в руке было знакомым. Неужели я
когда-нибудь пробовала играть в бильярд? Сентиментальное развлечение для
валютной проститутки и закоренелой убийцы.
- Что нужно? Какого ляда? - Мое назойливое появление и еще более назойливое
молчание раздражали Олега. - Вы все меня
задолбали... Хоть ночью не лезьте...
Нет, у него действительно красивый, хорошо поставленный голос.
- Что вы заканчивали, Олег?
- Школу-студию МХАТ, - машинально ответил он и тут же пожалел об этом. -
Неужели вы этого до сих пор не вынюхали?
- Вы очень хороший актер. У вас большое будущее... Возможно, я не очень
разбираюсь, но то, что вы делали сегодня...
- Пошли вы все на хрен. Я не сделаю больше ничего, если вы будете так меня
метелить, будьте вы прокляты...
- Больно, да?
- Слушай, кто ты такая? Откуда ты выискалась, такая жалостливая?
- Я просто слышала, что тебя избили. Думаю, что они просто сволочи.
- А я думаю, что ты такая же сволочь, как они. Что ты одна из них. Знаем мы
все эти подсадки.
Я не нашлась что ему возразить. Сволочь, конечно же, сволочь. До боли в
пальцах я сжала согревшийся шар номер три.
Олег уткнулся лицом в шершавое сукно стола и затих. Он больше не обращал на меня
внимания.
Я спрыгнула со стола, осторожно подошла к нему и сделала то, что хотела
сделать с тех самых пор, как увидела его, -
коснулась окаменевшей от напряжения щеки. Лучше бы я этого не делала - под кожей
актера жерновами заходили желваки, и
он желчно бросил, не поворачивая лица ко мне:
- Вы там уже совсем с ума посходили - шлюх по ночам присылаете. Передай
этому гаду, что я на лажу не клюю. А если они
хотят, чтобы я оттрахал какого-нибудь младшего сержанта с силиконовыми сиськами,
пусть поменьше бьют по яйцам. Усекла?
Конечно же, усекла. "Этот гад" - несомненно, Лапицкий. "Шлюха" -
несомненно, я, кто же еще...
- Прости... - мне больше нечего было сказать. - Жаль', что ты попал... Ты
отличный актер.
- Может, я и хороший актер, вот только в ваши игры играть не умею, будьте
вы прокляты.
- Меня зовут Анна.
- Мне плевать, как тебя зовут. Оставь меня в покое.
- Я убила двух человек, - я ничего не знала об этом избитом актере, но
чувствовала, что он как-то связан со мной; это было
смутное, неясное, таящееся в кончиках пальцах чувство, но оно было...
- Радостно за тебя, - равнодушным голосом сказал Олег, но глаза его
внимательно ощупали мое лицо, - и за себя тоже. Я
ведь буду третьим? Никогда не думал, что моя смерть может выглядеть так
симпатично...
- Ты не понял. Они говорят, что я убила двух человек. И только потому они
загнали меня в угол. Тебя ведь тоже загнали в
угол. Что сделал мы?
- Ничего, - теперь он сел на столе и поджал под себя ноги. И впервые
открыто посмотрел на меня. - Ничего. Никогда не
видел здесь женщин.
- Неужели? А та, что сидела за столом?
- Эта крашеная выдра? Да что ты, это не женщина, это гнусный опер. У нее же
вместо грудей погоны висят. И кокарда на
передке. Это за версту видно. А ты ничего, стильная девочка. Можешь ввести в
заблуждение.
- Ты не веришь мне? - Это был глупый вопрос. Конечно, не верит, с какой
стати ему верить?
- Да мне все равно, - он обезоруживающе улыбнулся хорошо поставленной в
Школе-студии МХАТ улыбкой. - Мне все
равно, потому что я уже мертв.
- Мертв?
- Конечно, - Олег перевернулся на спину, порылся в карманах джинсов, извлек
мятый, сложенный вчетверо листок бумаги и
положил рядом с собой. - Можешь ознакомиться.
Я села на бильярдный стол - как раз между листком и головой Олега, -
осторожно взяла его в руки и расправила. Это была
сверстанная типографским способом часть газетной страницы - самая легкомысленная
ее часть, "Светская хроника". Не все
материалы были на своих местах, кое-где еще были незаполненные колонки, но один
столбец был обведен красным
решительным маркером: "Катастрофа на Ленинградке". Текст под заголовком ошарашил
меня настолько, что я перечитала
заметку несколько раз.
"Сегодня ночью на Ленинградском шоссе, в районе Химок, в автомобильной
катастрофе погиб Олег Куликов, восходящая
звезда российской сцены, лауреат престижной премии "Золотая маска", признанный
открытием прошедшего театрального
сезона и лучшим молодым актером Москвы. В последнее время актер работал над
ролью Калигулы в спектакле по пьесе
Альбера Камю и вел переговоры с одной из крупных киностудий об участии в
создании сериала, посвященного династии
Романовых. Поклонники его блистательного Фигаро, несомненно, с горечью воспримут
весть о гибели молодого актера. Как
сообщили нам работники ГАИ, актер, который был за рулем своей "девятки",
превысил скорость и не справился с управлением.
Гражданская панихида состоится..."
Я аккуратно сложила газетный лист и положила его на стол.
- А "девятка", между прочим, цела и невредима. В гараже стоит, -
меланхолично сказал Олег, не глядя на меня. - Мне ее
Марго подарила, за то, что эффектно ее соблазнил.
- Кто это - Марго?
- Лучшая из женщин, которую я знал. Лучшая из актрис. Она была так хороша
для меня, что пришлось ее оставить.
Стареющая актриса, голубая мечта детства, вспомнила я Лапицкого...
- Ну и как? Гражданская панихида состоялась?
- Слаб человек, ну не хочется ему умирать, особенно если предлагают главную
роль в туфтовом сериале. Так что я решил
скорость не превышать. Богу душу не отдавать, а совсем наоборот - съездить на
пару недель в Париж и поразвлечься там с
потаскушками в Булонском лесу. Это как раз в моем стиле - наплевать на спектакли
и репетиции и сорваться куда глаза глядят.
Баловням судьбы это прощается. Ты как думаешь? Кстати, как тебя зовут?
- Анна. Я уже говорила.
- А по званию?
- У меня нет звания. Я говорила тебе...
- Ладно-ладно, все вы говорите. Я и сам говорю, когда в настроении. Говорю,
пью водку, люблю девочек из
хореографического и программу "В мире животных". Сцена мне тоже нравится,
представь себе. Словом, подыхать не в масть
было, потому укатил в столицу мира... И, судя по всему, неплохо провел там
время. Завтра должен вернуться...
Из другого кармана он извлек еще один листок бумаги и снова пододвинул его
мне.
Это была та же часть той же страницы, сверстанной типографским способом, -
самая легкомысленная ее часть, "Светская
хроника". Но на том месте, где была заметка "Катастрофа на Ленинградке",
красовалась совсем другая - "Интервью у трапа".
Только решительный красный маркер был одним и тем же.
Текст же выглядел совсем по-другому.
"Сегодня ночью в аэропорту Шереметьево нашим корреспондентом был
(совершенно случайно!) замечен Олег Куликов,
восходящая звезда российской сцены и лауреат престижной театральной премии
"Золотая маска". После блистательного дебюта
в заглавной роли в спектакле "Женитьба Фигаро" он успел стать не только
украшением театральной Москвы, но и
непременным героем светской хроники. "Инфант террибль" московской тусовки не
может пожаловаться на недостаток
предложений в кино и театре. Сейчас актер работает над ролью Калигулы в
спектакле по пьесе Альбера Камю и, как сообщил он
нашему корреспонденту, находит много общего со своим, мягко говоря, не очень
положительным героем. Спектакль появится
в афишах Москвы уже в апреле и обещает быть очередной сенсацией. Сейчас же Олег
Куликов улетает в Париж (по слухам, его
ожидает там новая пассия, солистка парижского "Нового балета", с которой его
видели осенью прошлого года на приеме во
французском посольстве). О серьезности намерений актер нам не сообщил, но мы
пожелали ему удачи и скорейшего
возвращения к своим поклонникам..."
- Солистка того стоит? - немного помолчав, спросила я.
- Какая солистка? Я ее в глаза не видел.
- Ничего не понимаю.
- А что тут понимать? После спектакля дико опаздываю на сейшен, сажусь в
машину, а там уже гости. В пасть - кляп, на
глаза - повязку: сиди, мол, не рыпайся. Привезли на какую-то чертову дачу,
конспираторы хреновы. Уложили на тюфячке, но
поспать не дали. Среди ночи приходит этот хрен моржовый, который сегодня за
столиком сидел. И так аккуратненько
подсовывает мне вот эти одинаковые бумажки... Ну, не совсем, конечно,
одинаковые. В одной, стало быть, я боты завернул, а во
второй - уже почти в Париже... Выбирай, говорят, бедолага, что тебе больше
нравится. Ничего, говорю, не нравится, но уж
некролог меньше всего, извините. Они тоже начали извиняться - выбора, говорят,
нет ни у нас, ни у тебя.
- И что?
- Выбрал Париж, как видишь. Говорят, это единственный шанс выжить.
Он говорил об этом спокойным, стертым и все равно не потерявшим красоты
голосом.
- Чего от тебя хотят?
- Того же, что сделала ты, если я правильно понял. Убийства.
Он взял из моей безвольной руки шар номер три, достал из луз еще несколько
и принялся ими жонглировать. Шары
мелькали в его ловких руках, и я ждала, когда хотя бы один из них упадет. Но они
не падали, не падали, не падали. Они
нравились мне, Олег Куликов нравился мне...
- Ты, говорят, Куликов, в армии был неплохим снайпером. И отцы-командиры
тебя хвалили. Ты, говорят, Куликов, в
постели был неплохим любовником. И актрисы в возрасте тебя хвалили... И мы тебя
похвалим, если ты для нас убьешь одного
человечка, на дне рождения которого выступишь. Со своим Фигаро, под номером
пять, между известной певицей и известным
пародистом. Пристрелишь его во время номера, и, если тебе удастся смыться,
считай, повезло: деньги на карман, открытая виза
в одну из стран Шенгенской зоны и авиабилет. Вот и долбимся, репетируем,
планировка помещений точно такая же, как в доме
этого мужика, которого я должен убрать... Только думаю, мне не повезет... Ты
мертв, ты мертв, ты мертв - они все время это
говорят, мне не хватает нескольких секунд. Никому бы не хватило.
Он сжал зубы и все равно нашел в себе силы оскалиться в улыбке, поклониться
мне и собрать все шары в руку. Все, до
единого. А потом бросил их в стену; ударившись о сукно панелей, они разлетелись
в разные стороны...
- Вот такой я смертничек. Ну, ничего, отец за меня помолится. Он ведь
священник. Я тоже должен был стать священником.
Он очень хотел этого. Он так хотел, что я два года врал, что учусь в
семинарии... У меня это хорошо получалось - врать и
притворяться, я ведь лицедей, ядрена вошь, лауреат и надежда...
Неожиданно он схватил меня за плечи и опрокинул на стол. Его руки
сомкнулись у меня на горле, а лицо страшно
исказилось и страшно приблизилось: я видела провал рта и провалы глаз, в которых
не было ничего, кроме застывшей ярости.
- Ты!.. Слушай, ты... Зачем... Зачем это произошло со мной?! Зачем вы
влезли в мою жизнь? Вы могли выбрать кого-то
другого - актеров как собак нерезаных по всей Москве бегает... Никто бы о них не
вспомнил... А ведь у меня было все, и это
"все" я нажил своим трудом, я выхаркал это потом и кровью... И когда все
срослось, когда все стало получаться... Появились
вы, подонки, гады, твари, сволочи, козлы... Появились и заставили играть в эту
гнусную игру по вашим гнусным правилам...
Почему я, ну почему я. Господи...
Глаза его наполнились злыми бессильными слезами, и, чтобы не видеть этого,
я смежила веки. Он отчаянно прижал мою
голову к сукну и затряс ее:
- Не закрывай глаза, слышишь!.. Смотри, смотри на меня... Смотри, что вы
сделали со мной и с моей карьерой! Лауреат
премии "Золотая маска", герой-любовник, с ума сойти... Ничего, ничего... Все
ничего не стоит, если можно вот так влезть в
жизнь вонючими ментовскими портянками! Чья это жизнь, черт возьми?
- Чья это жизнь, черт возьми? - тихо повторила я. - Чья это жизнь?
Олег ослабил хватку, он отдышался, пришел в себя и отпустил мое лицо. Порыв
ярости прошел так же внезапно, как и
начался.
- Как ты думаешь, у меня есть шанс выбраться живым?
- Я не знаю.
Он неловко повернулся и сморщился от боли.
- Что? - спросила я.
- Да с почками лажа. Ваши ребятки постарались. Они мастаки внутренние
органы ласкать.
- Бедный, - сказала я и погладила его по голове.
- Даже если произойдет чудо, я убью этого человека и останусь в живых...
Даже если произойдет это чудо. И вы сами не
убьете меня, как дешевку... Что я буду делать там? Здесь у меня было все. Здесь
было то, что я люблю больше всего... Будьте вы
все прокляты. Будь все проклято!
Слушать это дальше было невыносимо. Так невыносимо, что я с изумлением
подумала: с каких это пор тебя волнует судьба
другого человека, Анна? Ты ведь сама обожала манипулировать людьми, если верить
твоим летописцам. Ты сама заставляла их
играть по твоим правилам, ты ценила хороший нерв в игре. А этот парень - он ведь
действительно классный актер, ты это
видела. Во всяком случае, его роль, его пистолеты, завернутые в фольгу,
взволновали тебя. Итак, он актер, так пусть обживает
предлагаемые обстоятельства. Зачем ты пришла сюда?.. Может быть, просто для
того, чтобы засвидетельствовать почтение,
взять автограф и ограничиться скромным комплиментом? Чтобы еще раз увидеть себя
в зеркале другого человека? Или все
гораздо проще: в твоей партии с Лапицким верх пока берет этот Мефистофель в
капитанских погонах, и ты не можешь с этим
смириться? Вот это, пожалуй, ближе к истине, если исходить из твоего сучьего
характера, о котором ты так и не можешь
вспомнить?..
- Хватит ныть, - резко сказала я. Ко мне вернулась беспощадная ясность
мысли. - Я не знала, я правда не знала. Я сама в
таком же положении. Вот разве что подающей надежды актрисой никогда не была.
Впрочем, кто знает... Я хочу помочь тебе.
Ты мне веришь?
- Олег грустно посмотрел на меня:
- Нет. Я тебе не верю.
- Я понимаю. Я все равно хочу помочь. Этот тип, эта туша, которая к тебе
приставлена, - она спит. Храпит во всю
Ивановскую. Я постараюсь вывести тебя.
- Зачем?
- Потому что я тоже ненавижу их всех. Он недоверчиво кивнул, но в самой
глубине зрачков я увидела сумасшедшую
надежду.
- Я еще плохо ориентируюсь в доме, - сказала я, обращаясь только к этой
сумасшедшей надежде в глубине зрачков, - но коечто
изучила. Ты умеешь водить машину?
- Глупый вопрос, - он улыбнулся. - Я ведь погиб потому, что не справился с
управлением.
- Вот и отлично. Но сейчас будь аккуратнее...Эй, капитанишко-неудачник, ты
крепко получишь под яйца, если мне удастся
помочь этому парню, и даже не из сострадания к нему, а из брезгливости к тебе. Я
сделаю это.
Я сделаю это, и тебя разжалуют в рядовые. Отберут табельное оружие и
приставят к щенкам в собачьем питомнике. Будешь
кормить их отрубями и иногда с бессильной яростью вспоминать обо мне. И о том,
что слишком рано сбросил меня со счетов.
- Идем, - сказала я Олегу и спрыгнула со стола. Он остался сидеть на нем,
он все еще не верил мне. - Идем, - настойчиво
повторила я. - Или ты уже не любишь девочек из хореографического? И не хочешь
увидеть их? И второй "Золотой маски" тоже
не хочешь?..
- Зачем ты это делаешь?
- Какая разница - зачем?
Подойдя к двери, я прислушалась. Из-за нее все еще доносился мирный храп
охранника. Что ж, так тому и быть, нужно
тщательнее отбирать персонал, господин Лапицкий, ну да это не ваша вина - и на
старуху бывает проруха... Я осторожно
приоткрыла дверь и выскользнула в холл. Олег последовал за мной.
...Охранник с умиротворяющей фамилией Капущак по-прежнему спал в полутемном
холле, запрокинув голову и широко
открыв рот. Я подождала, пока Олег выйдет из бильярдной, и снова накинула крюк
на дверь.
Обратная дорога далась легче, я уже не путалась в расположении комнат. Олег
держался строго за мной, независимо сунув
руки в карманы, теперь я знала, что в них лежит: две колонки светской хроники;
два варианта, два сценария судьбы, каждый из
которых через каких-нибудь полчаса будет опровергнут. Актер положился на меня,
как привык полагаться на всех своих
режиссеров, ничего другого ему не оставалось. Мы прошли несколько пустых
коридоров и таких же пустых лестниц с
пыльными перилами. Дом казался вымершим, - ощетинившийся оружием и охраной форт
на поверку оказался картонным
сооружением. Я хорошо запомнила крытую галерею, так и не состоявшийся зимний
сад, который соединял дом с подземным
гаражом, - именно этой дорогой меня привели. Сейчас в зимнем саду было темно,
окна в нем занимали всю стену, а за ними,
как в аквариуме, плавала зимняя ночь.
Мы на несколько минут остановились у кадки со скелетиком какого-то
растения, умершего несколько зим назад. Отсюда, из
крытой галереи, хорошо просматривался двор с прилепившимися к дому
хозяйственными постройками и ворота. От ворот к
трассе вела щербатая бетонка, я тоже хорошо помнила ее. Ворота открывались
автоматически, пульт управления и камеры
внешнего обзора находились в маленькой аппаратной. Только один раз, мельком, я
заглянула туда и сейчас же была выставлена
Виталиком, который обычно проводил там короткие зимние дни. Но только дни и -
иногда - поздние вечера, когда в дом имел
обыкновение наведываться капитан. Виталик, как хорошо натасканный пес, за версту
чувствовал приближение хозяина. За то
время, что мы провели вместе, я хорошо изучила повадки подручного Лапицкого:
ночью его и калачом нельзя было заманить в
скучнейшую и постылую аппаратную. Он либо спал в своей конуре на втором этаже,
либо смотрел немецкую порнушку в
детской. Детской я называла просторную комнату, двери которой выходили в холл с
камином. Называла только потому, что
стены ее были оклеены веселыми обоями нежно-голубого цвета: веселые человечки
летели на них на воздушных шарах и
плыли в подводных лодках, подозрительно смахивающих на огромные калоши...
- Жди меня здесь, - сказала я Олегу. - Спрячься от греха подальше и жди.
- А ты? - совсем по-женски с тревогой спросил он. И я тотчас же простила
ему все на свете - актер и должен быть женщиной,
как же иначе?..
- Я ненадолго. Только отключу ворота и гараж, - о гараже я не знала ничего,
но подозревала, что и он открывается
автоматически: до того как капитан Лапицкий устроил здесь свое осиное гнездо,
кто-то пытался обеспечить себе комфортную
жизнь в этом доме...
Оставив Олега в крытой галерее, я отправилась в аппаратную. Если Виталик
еще там, я найду что сказать ему.
...Но Виталика в аппаратной не было - все складывалось легко. Подозрительно
легко, но тогда я даже не думала об этом.
Разобраться с пультом тоже не составило труда: кто-то четким почерком, не
пожалев масляной краски, вывел на пульте
функции всех кнопок. Я отключила замки гаража, сняла защиту с ворот, я знала,
что произойдет сейчас: ворота автоматически
откроются, как только машина подъедет к ним, сработают датчики - несколько раз я
видела это из своего окна. Потом, подумав
несколько секунд, решила вынуть кассеты из мониторов обзора. Только сейчас я
поняла, что вся моя самолюбивая затея с
освобождением Олега была не чем иным, как авантюрой. Дом на экранах
просматривался насквозь, я увидела искаженное
телевизионное изображение холла с камином, нескольких коридоров, закутка, где
по-прежнему спал охранник (ох, и влетит же
тебе, держиморда!), входных дверей и широкого двора. Легко справившись с
мониторами, я бросила на пульт несколько
журналов с кроссвордами, как нельзя кстати предусмотрительно оставленных
Виталиком, и выскользнула из аппаратной.
...Олег ждал меня там, где я оставила его: он сидел у кадки со скелетиком
растения, вытянув длинные ноги в проход, я чуть
не споткнулась о них. Он даже не подумал спрятаться, скорее всего ему было все
равно. Или болели ребра, пересчитанные
ребятами Лапицкого.
- Все в порядке, - ободрила я его, - можем двигать. Он поднял голову,
пристально посмотрел на меня, но даже не подумал
встать.
- Поднимайся, - поторопила я его. - Пока нам везет, но черт его знает, на
сколько хватит везения...
- Зачем ты это делаешь? - в который раз спросил он. - Кто же ты все-таки?
- Долго объяснять нет времени, коротко не получится. Идем, - я протянула
ему руку. И он наконец-то взял ее. Его рука
оказалась недоверчивой и прохладной. Именно такие руки должны нравиться
стареющим актрисам, подумала я и позавидовала
каждой из них.
Через пять минут я уже открывала тяжелую дверь гаража.
Несколько тусклых аварийных лампочек, размеры гаража определить невозможно,
- углы полностью скрыты темнотой.
В гараже стояла "шестерка" Виталика, на ней меня привезли сюда. Увидев
машину, Олег приободрился - он уже поверил в
свое освобождение. Он все еще не отпускал мою руку - теперь его пальцы стали
горячими, от них исходили токи благодарной
нежности.
- Слушай, - я вдруг забеспокоилась, - она наверняка закрыта. И потом, нет
ключей...
- Это пустяки, - Олег покровительственно улыбнулся, - для меня это пустяки.
Разве я не говорил тебе, что я удачливый
автомобильный вор?
- Нет.
- Я удачливый автомобильный вор. Я неплохой снайпер, жаль, что не удалось
доказать обратное. Я благодарная скотина.
Обещай, что придешь ко мне на премьеру.
- Обещаю, - я грустно улыбнулась, зная, что не попаду ни на какую премьеру.
- Обещаю читать о тебе все публикации...
Олег действительно оказался удачливым автомобильным вором: немного
повозившись, он открыл замок.
- Слушай, как это тебе удалось?
Повернувшись ко мне, он повертел перед моими глазами обыкновенной
зубочисткой:
- Лихо, да?
- Здорово. Что теперь?
- Теперь остаются пустяки, - он сел на водительское место, с головой
скрывшись под рулем. - Я не говорил тебе, что по мне
плачет автосервис?
- Нет.
- Говорю. Ну, все готово, - действительно, все было готово. Машина тихо
заурчала.
- Я открою гараж, - сказала я Олегу. - Быстрее, времени не так уж много.
- Подожди. Иди сюда, - он открыл дверь и похлопал по сиденью рядом с собой.
- Посиди со мной.
Это был просительный, красивый, хорошо поставленный голос. Перед ним
невозможно было устоять. И я не устояла, я
подчинилась, я пошла за ним, я села рядом. Приборная панель, вызванная к жизни
Олегом, уютно горела, и я вдруг поняла, что
больше всего на свете хочу выбраться из этой мышеловки вместе с ним. Выбраться
из мышеловки - почему нет?.. Должно
быть, актер тоже почувствовал это.
- Едем со мной, - жарким мальчишеским шепотом сказал он. - Тебе не нужно
здесь оставаться. Я не последний человек, я
смогу защитить тебя. Едем, Анна...
"Я смогу защитить тебя" - все это уже было, все это я уже слышала. Все это
говорил мне капитан Лапицкий, чьи погоны,
которых я никогда не видела, лезли из всех щелей, Мне не нужна ничья защита.
- Нет, - сказала я, чувствуя, что сжигаю за собой все мосты. - Нет. Я
остаюсь. А тебе нельзя терять время.
- Я правда хороший актер? - неожиданно спросил Олег. - Тебе правда
понравилось?
- Правда.
- Жаль, что ты не видела меня в театре. Обещай... Я не дала ему договорить.
- Обещаю, обещаю... Я все обещаю тебе. Только уезжай.
Он нагнулся ко мне и осторожно поцеловал в губы - так целомудренно и тихо,
что мне даже не пришло в голову ответить на
его поцелуй.
- Я... Я никогда тебя не забуду, Анна. Я вытащу тебя, - вдохновенно соврал
он, зная, что больше никогда не увидит меня. Я
тоже знала, что никогда не увижу его. У него хватит сил обезопасить себя, я была
в этом уверена, а если у него хватит сил, то я
стану только воспоминанием об опасном приключении, не больше. Женщинойприключением,
о котором можно рассказать в
стельку напившимся друзьям. Рассказать и не поверить самому себе. Но все равно я
была благодарна ему за это вранье. Только
так он и мог сказать в предлагаемых обстоятельствах, только так и поступить... Я
выскочила из машины, боясь остаться в ней
навсегда.
И когда я уже собиралась захлопнуть дверцу, гараж неожиданно залил яркий
свет: кто-то включил мощный прожектор,
ослепивший и меня, и Олега. А спустя секунду, когда глаза привыкли, я вдруг
увидела длинную царапину на капоте и разбитую
переднюю фару, - шофер Виталик все-таки был неисправимым лихачом... И в ореоле
яркого света я увидела силуэт человека. Я
знала, кому принадлежит этот силуэт. Олег, видимо, тоже знал. Он рванул с места.
Еще секунда - и он врежется в гаражные
ворота. Чересчур несправедливая, страшная смерть для человека, тело которого
является единственным, но совершенным
инструментом...
- Нет! - Колени мои подогнулись, и я рухнула на бетонный пол. - Нет, нет,
пожалуйста, нет!..
Конечно, он не мог так поступить со своим телом, со своим голосом, со своим
лицом, вмещающим тысячи лиц: инстинкт
самосохранения сработал независимо от него, и у самой гаражной двери Олег
затормозил, чудом не врезавшись в стальной
монолит.
В полной тишине был слышен только ровный гул мотора. А спустя секунду затих
и он.
Раздались редкие, громкие, как выстрелы, аплодисменты. Капитан Лапицкий
приветствовал последний акт трагифарса, где
мы с профессиональным актером Олегом Куликовым исполнили роли статистов.
- Браво, - громко сказал Лапицкий, и его резкий голос отскочил от стен
гаража. - Браво! Вытаскивайте его, ребята.
Двое парней, появившихся неизвестно откуда, не торопясь подошли к
"шестерке", открыли дверцу и выволокли Олега. Он
не сопротивлялся. Я все еще стояла на том месте, где решила попрощаться с
Олегом, где пожалела о том, что не смогу уехать с
ним. Олега подвели ко мне, а спустя несколько секунд Лапицкий уже сидел на
капоте машины и, болтая ногой, весело и
свирепо смотрел на нас.
- Отпустите его, - сказал капитан своим парням. Те ослабили хватку, и Олег
потер плечи. Он даже не смотрел на меня.
- Отличная работа, Анна, - сказал мне капитан. И прежде чем я смогла ему
ответить, Олег дал мне пощечину. И прежде чем
я смогла отреагировать на пощечину, парни сбили актера с ног и вяло принялись
пинать его. Несколько секунд Лапицкий с
видимым удовольствием наблюдал за избиением.
- Прекратите! - крикнула я. Щека нестерпимо горела - клеймо пощечины жгло
ее.
- Хватит, - тихо скомандовал Лапицкий, и парни отступили. Олег остался
лежать на полу, лицом вверх. Я с ужасом увидела
слезы в уголках его глаз.
Капитан легко спрыгнул с капота, подошел к лежащему актеру и присел перед
ним на корточки.
- Я никому не позволяю безнаказанно бить своих людей, ты понял, мразь?
Олег медленно повернул ко мне свою совершенную голову экзотического
животного.
- Сука! - выдохнул он.
Теперь уже капитан, поднявшись, с маху ударил его носком ботинка:
- И оскорблять - тоже. Я же говорил тебе, отсюда убежать невозможно, не
стоит и пытаться. Делай свое дело, может быть,
останешься жив... Нужно быть полным дураком, чтобы развесить уши и поверить
бабе-подсадке. Или ты купился на ее
прелести? Разве мировая драматургия не учит тебя тому, что женщинам нельзя
доверять?
- Сука! - снова сказал Олег и, уткнувшись головой в бетонный пол, сжался в
комок.
Но на этот раз никакой кары не последовало. Мне показалось, что я теряю
сознание. Значит, капитан заранее подставил
меня, он хотел уничтожить меня, унизить перед этим мальчиком, он хотел втоптать
меня в грязь... Он хотел лишить меня тех
крупиц человеческого участия, которые еще были во мне... Он хотел убедить всех,
что я полная дешевка, продажная тварь. Ему
удалось, ему это удалось, а я смотрела на себя глазами Олега и сама начинала
верить в черное, заболоченное дно своей души.
Если бы тогда я успела вытащить пистолет из кармана шубы, если бы тогда я успела
выстрелить...
- Ты подонок, - сказала я Лапицкому, - ты подставил меня!
- Неужели? - Лапицкий осклабился, ему доставляла удовольствие моя
бессильная ярость. - Не стоит переигрывать, девочка,
не стоит перегибать палку. Нам нужно с тобой переговорить. Идем.
Он подтолкнул меня к выходу в крытую галерею. Я не сопротивлялась. Все было
кончено.
- А с этим что делать? - бросил вдогонку один из парней.
- Что обычно. И разбудите эту каналью Капущака. Я с ним позже разберусь.
В полном молчании мы дошли до моей комнаты. Не обращая внимания на
капитана, я легла в кровать и отвернулась лицом
к стене. Я знала, что он сядет в кресло и забросит ногу на ногу; я затылком
ощущала самодовольный покой, который исходил от
капитана.
Некоторое время мы молчали. Ярость, душившая меня, куда-то улетучилась,
осталась только полная апатия и пустота.
- Не ожидал от тебя, - наконец сказал капитан. - Не ожидал такой прыти.
- Неужели? - не поворачивая головы, глухо проговорила я.
- Да нет. Конечно, ожидал, ты права. Иначе не появился бы там, где
появился. А вот ты не ожидала меня увидеть, правда?
- Правда не имеет к вам никакого отношения.
- Сильно сказано. Сильно, но несправедливо. О правде лучше умолчим.
Признайся, ты решила вытащить его, чтобы достать
меня?
Я молчала.
- Или потому, что он тебе понравился? Наверняка рассказал душещипательную
историю своего появления здесь, да?
Я молчала.
- Рассказал о том, что он невинная талантливая овца, которой хотят ни за
что ни про что перерезать горло, слить кровь в
корыто, а требуху бросить на растерзание воронью?
- Ничего он не говорил.
- Мне по большому счету плевать. Умиляет другое: откуда такой наплыв чувств
у бездушной стервы, которая всю
предыдущую жизнь только то и делала, что шла по трупам, не останавливаясь ни
перед чем. В прямом и переносном смысле. Я
думаю, что это только наша игра - твоя и моя. В этой партии я поставил тебе мат.
Но не огорчайся, у тебя будет возможность
отыграться. Я тебе обещаю.
Я молчала.
- Ты спишь? - не унимался капитан. - Не удивлюсь, если ты действительно
заснула после неплохо проделанной работы.
Его способность все выворачивать наизнанку и убеждать в том, что черное -
белое и наоборот, лишала меня сил.
- Нет, я не сплю.
- Вот и отлично. Значит, мальчишка понравился тебе? Тем лучше, потому что
работать вам предстоит в одной связке.
Не удивляйся, ничему не удивляйся, Анна, мало ли что он скажет тебе, не
поворачивай головы.
И все-таки я повернула голову - очередная маленькая победа капитана,
которую он постарался закрепить.
- Думаю, этот театральный хлыщ ввел тебя в курс дела?
- Да, - притворяться было бесполезно.
- Он должен убрать одного влиятельного человечишку. Человечишка у нас давно
бельмом в глазу сидит, да руки коротки,
как ни прискорбно это сознавать. В легальном смысле слова. Скромным честным
представителям закона от него один геморрой
и масса проблем. А так - нет человека, нет проблемы, как учил нас отец народов.
- Очень образно говорите. Обычно такие говоруны плохо кончают.
- Тебе виднее... Но если понадобится положить на это дело не одного актера,
а всю труппу, - я это сделаю.
- Вы отвлеклись, - жестко сказала я. Невыносимо слушать, как этот карманный
Наполеон распоряжается чужими жизнями.
- Мальчишка не жилец, ясно. Так что все гарантии - полная туфта. Ты будешь
за ним присматривать, подстрахуешь.
- Что я должна делать? - Он все-таки сломал меня.
- То же, что и он. Стрелять будешь ты, и твой выстрел будет главным.
- Я не буду стрелять.
- Ты будешь стрелять. Ты будешь делать то, что я тебе скажу. Ты уже
согласилась. Иначе... Ты сама понимаешь, что будет с
тобой иначе.
- Он сказал, что в армии был снайпером.
- Не соврал. Но стрелять будешь и ты тоже.
- У меня не получится. У меня не получится убить человека, - я сдалась. Я
выкинула белый флаг. Я сама пустила зверя в
логово своей души.
- Получится, девочка. Я уже видел тебя в экстремальных ситуациях. Вспомни,
наконец, какая ты.
- Я не помню.
- Если не помнишь, то поверь мне, - ты именно такая. Такая, какая нам
нужна: с упрямством, с хваткой, с ясной головой, со
звериным чутьем. - Черт возьми, он говорил это так, как будто бы соблазнял меня,
как будто бы касался жесткими
беспощадными ладонями моих глаз, губ, груди... Его слова покрывали мое тело, как
поцелуи, от них шла дрожь желания, и
этому невозможно было сопротивляться.
- Конечно. Конечно, я такая...
- Вот и отлично. О подробностях поговорим завтра. На свежую голову. А
сейчас отдыхай.
...Следующим вечером меня ввели в пьесу: сначала я только смотрела, как
Олег, сломленный и загнанный в угол,
отрабатывает концовку своего номера, как он снова и снова откусывает дуло
шоколадного пистолета, чтобы из него вылупился
настоящий. Как мрачный юноша с литой задницей, стоящий позади Лапицкого, снова и
снова убивает его. Олегу, как всегда, не
хватает нескольких секунд, чтобы спастись: сначала семи, потом пяти, потом трех.
Эти три секунды до авиабилета и открытой
визы в одну из стран Шенгена ему так и не удается преодолеть. Да и какая
разница, за сколько секунд до свободы тебя убьют?..
Я слышу, как Лапицкий, посмеиваясь и сам не веря в то, о чем говорит,
утешает Олега: ничего не бойся, парень, такой
реакции, как у этого бойца за моей спиной, нет ни у кого в этой гребаной
стране... И потом, есть масса обстоятельств, которые
сыграют тебе на руку. Этот боец за моей спиной знает, что ты должен убить меня.
Другой боец за другой спиной этого не знает.
Чтобы понять, что происходит, ему как раз и необходимы три секунды, естественная
реакция, выше собственной
телохранительской головы не прыгнуть, поверь. Да и театральный софит, который
принимает участие в твоем
священнодействии, вовремя погаснет, я тебе обещаю. Ты успеешь. Ты должен успеть.
Я уже знаю - и мельком от Олега, и обстоятельно от Лапицкого, - что
расположение коммуникаций, комнат и коридоров
полностью соответствует тому дому, где будет проходить чествование "влиятельного
человечишки", видимо, их проектировал
один и тот же дерзкий архитектор, проходивший трехмесячную стажировку где-нибудь
в Швейцарских Альпах. В плане
Лапицкого мне отводится скромная роль официантки, обслуживающей столики для
гостей. Когда я спрашиваю капитана,
каким образом мне удастся попасть в штат обслуги, он говорит мне: "Всегда и со
всеми можно договориться. Ты просто
заменишь одну внезапно заболевшую милую девушку, вот и все".
Вечером, накануне операции, мы сидим в холле, близко придвинувшись к
открытому огню камина. Капитан наконец-то
показывает нам фотографии человека, которого нужно убрать. Жесткое, спокойное,
немного изуродованное осознанием своей
абсолютной власти лицо ни о чем не говорит мне.
Я никогда его не видела, но ни жалости (такого никому и в голову не придет
жалеть), ни симпатии (такого опасно любить,
всегда есть риск наткнуться на оружейный арсенал в супружеской постели) оно не
вызывает, тем лучше. Редкий скот,
соблазняет нас убийством капитан, полный беспредельщик, отморозок в законе.
Самые громкие убийства последних лет - его
рук дело, самый циничный передел сфер влияния - его рук дело... Если его не
остановить, может произойти много бед. Так что
ваше задание - никакое не задание, ребята, по большому счету это благородная
ассенизаторская миссия, осознайте это...
Никому не хочется осознавать это, особенно когда орудием возмездия
выступает такая изощренная сволочь, как капитан
Лапицкий. Но ему плевать на наши чувства, капитан неудачно шутит гораздо больше
обычного, и я вдруг замечаю
беспросветную азиатчину в его высоких скулах, обострившийся нос и фанатичный
блеск ввалившихся глаз.
Бедняжка.
В какой-то момент и капитан, и актер кажутся мне близнецами на пороге жизни
и смерти, вот они сидят, бессильно
ненавидя друг друга и глядя на огонь. Разговаривать больше не о чем, пора идти
спать, но и расстаться невозможно.
- Все будет в порядке, ребята, - как заклинание повторяет капитан. -
Делайте, как договорились, и все будет в порядке. Все
рассчитано, поверьте.
Он еще о чем-то говорит Олегу, кажется, о том, что завтра люк в полу на
кухне в том доме будет открыт точно так же, как
сегодня он был открыт в этом доме, что путешествие по заброшенному аппендиксу
канализации займет не больше двух минут,
что он выскочит на улицу, где его будет ждать машина с ключами и документами -
"девятка", такая же, как у тебя. Не забудь,
"девятка". Все это призвано убедить актера в том, что все продумано до мелочей,
что никто не собирается его подставлять. Он
передает Олегу пояс, расшитый золотом, необходимая деталь для костюма Фигаро.
- Как уговаривались, - теперь голос капитана звучит особенно мягко, - штука
баков, новый паспорт и авиабилет. Одежда
будет в машине на заднем сиденье. Свернешь в какое-нибудь тихое место и
переоденешься... Там же твой багаж.
Джентльменский набор преуспевающего холостяка.
- Героин и установка "град"? - без улыбки шутит Олег.
- Ничего криминального, - успокаивает капитан, - костюм от Версаче, костюм
от Армани... Рубашки. Два галстука для
приемов и демократичная джинса для импортных шлюх. Рейс в ноль пятьдесят. Ты
успеваешь.
- Куда билет? - спрашивает Олег.
- Как и договаривались, Париж, столица мира. Неплохие бабки на кармане,
счетец мы тоже тебе открыли, реквизиты в
костюме.
- В каком? От Версаче или от Армани? - Олег иронически улыбается.
- Да не помню я. На месте разберешься. Поспишь в самолете, там коньяк
подают и шампанское, шикарная жизнь. Завидую
тебе, парень. Никогда не был в Париже. Ну, подумай, гнил бы всю жизнь в этой
гребаной стране. А так - весь мир в кармане, а?
Олег молчит.
"Парень не жилец, ясно", - вспоминаю я слова Лапицкого, и мне становится
страшно. Я должна сказать Олегу, что все это
блеф, что не будет никакого Парижа, никаких шлюх в Булонском лесу, никаких
молоденьких балерин, солисток парижского
"Нового балета"... Но я не могу вымолвить ни слова. Лапицкий так убедителен в
роли змея-искусителя, в роли хвостатого
Мефистофеля, что я сама начинаю верить в недосягаемый Париж ив то, что люк на
кухне будет открыт. Был ли он так же
убедителен, когда говорил мне о другом Олеге - об Олеге Марилове, - лучшем
друге, который погиб, может быть, только
потому, что я осталась жива. Был ли вообще Олег Марилов его лучшим другом или
просто членом конкурирующей
организации, о которой необходимо собрать сведения? Или проштрафившимся
подчиненным, ловко убежавшим в смерть и не
сдавшим дела в установленном порядке? Я вспоминаю фотографию в квартире
Лапицкого - горнолыжная идиллия,
улыбающиеся молодые люди, - пожалуй, Лапицкий был искренен. Так же искренен, как
сейчас, когда рассказывал актеру о
костюмах в чемодане. Что я могу знать об искренности, я, всю предыдущую жизнь
бесстрастно игравшая на чужих судьбах как
на хорошо настроенном инструменте. Органе, например. Орган - это солидно, это
размах. Просто голова идет кругом. Способна
ли я на искренние чувства? Мертвый Эрик не беспокоит меня даже во сне...
Способен ли капитан на искренние чувства? И кому
из своих людей он может сказать: "Баба не жилица, ясно".
И главное - когда он это скажет?
Может быть, он уже сказал. Кому-то третьему, который дышит мне в затылок.
Как долго я буду орудием в чужой игре?.. И сколько еще человек в ней
задействовано? Узнаю ли я когда-нибудь? Узнаю ли
я когда-нибудь себя по-настоящему, вспомню ли?..
...Я еще долго ворочаюсь в бессонной постели и думаю о том, что где-то,
совсем рядом, так же не спит Олег. Ночь перед
казнью, когда заключенный все еще отчаянно надеется на помилование.
О капитане я не думаю.
Интересно, та женщина, погибшая в машине на шоссе, кем она была? И что бы
она делала сейчас, если бы выжила и
потеряла память? Если бы погибла я, а не она? Должно быть, Лапицкий так же
пришел бы к ней в палату, и так же стал бы
расставлять силки и капканы, и так же не верил бы ей. Но и загородного дома
убитого Кудрявцева она бы не избежала, и
унизительного следственного эксперимента тоже. А потом? Что было бы потом?
Нашлось ли в ее жизни что-то такое, что
позволило бы шантажировать ее так же, как сейчас шантажируют меня?
Или она была ангелом, любимой дочерью, нежной возлюбленной,
профессиональным переводчиком с португальского,
любительницей холодного борща? А может, она была иностранкой: ведь ее никто не
ищет, ее никто не опознал, так сказал
капитан...
В любом случае, она была другой. Она не позволила бы делать с собой то, что
сейчас проделывают со мной...
Вздор, Анна, здесь все говорят о твоей циничной хватке, о твоей
залихватской прошлой жизни. Вздор, вздор, вздор, ты
обязательно все вспомнишь и почувствуешь себя среди этих заигравшихся вероломных
людей как рыба в воде. И не захочешь
никуда уходить.
Со временем все станет на свои места. Нужно только подождать. Черт, забыла
выпить таблетку...
Я поднимаюсь и в полной темноте ищу на столе начатый пузырек с таблетками,
теми самыми, что призваны помочь моей
загулявшей памяти вернуться. Ими меня регулярно снабжает Виталик - патронажная
сестра по совместительству. Иногда меня
подмывает сунуть в рот целую горсть - может быть, процесс ускорится. Принимать
эти безобидные круглые шарики - моя
добрая воля. "Ты можешь не делать этого, можешь, если боишься, но это последнее
слово в медицине, однократный прием
активизирует нужные центры головного мозга, только и всего, - наставительно
говорит мне Виталик каждый раз. - Решай сама.
Хотя на твоем месте я бы воздержался вспоминать свою прошлую жизнь: за тобой
столько грехов, за тобой такой хвост
тянется, что не обрадуешься".
Итак, все в курсе моей прошлой жизни, даже шофер. Все, кроме меня.
Я нахожу таблетки на столе, глотаю одну - и слышу шорох в коридоре.
Несколько секунд я прислушиваюсь, а потом
подхожу к двери и распахиваю ее настежь.
За дверью стоит Олег.
- Можно к тебе на минутку? - спрашивает он. Неплохое начало, как раз в духе
затянувшейся вечеринки на даче, куда все
приезжают в надежде переспать друг с другом.
Откуда я знаю о вечеринках на дачах?
- Можно?
- Да, конечно, входи.
После пощечины в гараже мы ни разу не разговаривали, он даже не смотрел в
мою сторону, и только в напряженной спине я
читала по буквам: "Сука, сука, сука. Продажная сука".
- Не могу заснуть.
Еще бы тебе заснуть, когда маячит утро перед казнью.
- Я тоже.
- Прости меня, - Олег непривычно тих, и даже голос - роскошный, хорошо
поставленный голос - изменяет ему. Как будто
уже готовится навсегда покинуть бесполезное тело.
- За что? - Я искренне удивляюсь.
- Тогда, в гараже. Я верю, что ты хотела мне помочь.
- Ты тоже прости меня. Теперь удивляется он:
- За что?
- Ну, не знаю... За то, что надежда была лишний раз обманута. Не стоило так
поступать с ней. Я просто хотела что-то сделать
для тебя. Ты веришь? - Боже мой, ну почему мне так важно, чтобы он поверил?..
Почему мне так важно, чтобы он поверил
именно сейчас, когда наши жизни - и его и моя, - ничего не стоят?..
- Да. Я верю. Но теперь это не имеет никакого значения. У тебя есть курево?
Конечно же, у меня есть курево, Лапицкий из особого расположения ко мне
исправно снабжает меня "Житаном", должно
быть, этот маленький женский каприз гирей висит на финансах капитана.
Я выбиваю сигарету из пачки, протягиваю ее Олегу и предупредительно щелкаю
зажигалкой, как какая-нибудь
вышколенная официантка в навороченном кабаке. Нужно вживаться в сегодняшнюю роль
на банкете, независимо ни от чего
трезво думаю я. И все-таки говорю Олегу:
- Ты же вроде не куришь?
- Раньше не курил. Связки берег. Теперь все равно. Думаю, они больше мне не
понадобятся, - он жадно и неумело
затягивается.
- Все будет хорошо, - говорю я, только для того, чтобы что-то сказать.
- Конечно, - говорит он, только для того, чтобы что-то сказать, - я надеюсь
на это, как последний дурак.
- Не в их интересах тебя подставлять.
- Они меня уже подставили. Скажи, ты будешь там для того, чтобы потом,
когда все кончится, пристрелить меня? - Он
тщательно подбирает слова, он хочет застать меня врасплох этим своим вопросом:
стандартный психологизм всех
псевдоэкзистенциальных пьес, в которых он принимал участие.
- Нет. Может быть, кто-то другой, - я тщательно подбираю слова, как раз в
духе стандартного психологизма.
- Зря я отказывался от сигарет, - мужественно говорит он, глотая дым. -
Отличная вещь, и в башке легко.
- Еще не поздно начать.
- Ты думаешь?
- Конечно.
- Это французские сигареты? - Он кивает на пачку с белым летящим силуэтом
женщины на ярко-голубом фоне.
- Все говорят, что французские. "Житан Блондз".
- У меня есть шанс?
- Думаю, да.
- Ладно, черт с ним, давай поговорим о чем-нибудь... Я все равно не засну.
Я поощрительно молчу: почему бы не поговорить, в самом деле? Он садится в
кресло - любимое кресло моего мучителя
Лапицкого - и поджимает колени под подбородок, - такая поза призвана умилять
стареющих актрис. Сейчас, когда в комнату
проникает только свет одинокого фонаря, он кажется мне совсем юным, не сыгравшим
ни одной роли мальчиком.
- У тебя есть кто-нибудь? - спрашивает он.
- В смысле?
- Кто-нибудь, кроме этой банды.
- У меня был... У меня был один человек, - я вспоминаю тело Эрика, лежащее
в луже собственной крови в чужой квартире, -
но его больше нет. Его убили.
- Потому ты здесь?
- Нет. Я здесь потому, что я убила.
- Это не страшно? Убивать, я имею в виду. Я пожимаю плечами. Если бы я
помнила!
- Я знаю, что бы сказала Марго, если бы увидела меня тут. Если бы узнала,
что я собираюсь сделать.
Марго - я уже слышала это имя. Марго, которая подарила Олегу "девятку".
Марго, которая была голубой мечтой детства
Лапицкого...
- Ну и что бы сказала твоя Марго?
- Не промахнись, Ассунта, - вот что бы она сказала. Я был с ней счастлив.
Ты была с кем-нибудь счастлива?
- Не знаю.
- Она сделала меня тем, кто я есть... Она сделала меня актером. Лучше ее
никого не было. Во всех, с кем я спал, я видел
только ее. Я знал ее до мелочей: как она ходит, как она улыбается, как она
беспрерывно курит и кладет все свои кольца в
пепельницы, чтобы их легче было найти. Она обожает серебро. Она и меня пыталась
приучить к нему. Она заказала мне
перстень у очень известного ювелира: замечательная работа. Вот только я не люблю
перстней. Я надевал его только тогда, когда
приходил к ней... Я все время боялся потерять его.
- Очень трогательно. Вы расстались?
- Конечно. То есть мы просто перестали жить вместе. Я отдал ей перстень, и
мы перестали жить вместе.
- Потому что она намного старше тебя?
- Она на двадцать пять лет старше меня, - с вызовом сказал Олег, - но это
не имело никакого значения. Я прожил бы с ней
всю жизнь, я бы даже вынимал ее серебро из пепельниц с окурками... Она просто не
нашла во мне того, чего искала.
- Чего же?
- Человека, с которым можно перестать притворяться быть сильной. Я не
потянул. Я ушел, когда больше всего любил ее...
Зачем я тебе все это рассказываю?
- Не знаю. Просто хочешь рассказать, вот и все.
- Нет, - он с вызовом посмотрел на меня. - Нет, не потому... Просто я хочу,
чтобы ты знала, что есть вещи, которые делают
бессмысленным ваше гнусное ремесло. Только они останутся, и больше ничего. От
того, что вы сделаете меня убийцей, и еще
сто, двести, триста человек сделаете убийцами, ничего не изменится. Вы никому
ничего не докажете. Вы подохнете, и я
подохну вместе с вами, потому что согласился на ваши условия, а Марго все равно
останется... Я не видел ее два месяца, а
теперь думаю, что не увижу никогда.
Олег сжался в комок и закрыл лицо руками:
- Я ненавижу себя... Ненавижу - за то, что позволил вам себя сломать. За
то, что больше всего мне хочется выжить. Любой
ценой... Вот такая я продажная шкура. Марго бы никогда не позволила
манипулировать собой. Она бы лучше умерла. Гордая,
как Мария Стюарт... Ненавижу себя.
- Ну, успокойся. Послезавтра в Париже уже ничто не будет важным. Ты какнибудь
договоришься с собой. Все
договариваются. Иди спать. - Выслушивать все это невозможно, еще несколько
секунд, и я разрыдаюсь. - Дать тебе сигарет?
- Не нужно. Ты права. Все с собой договариваются. Прости, что побеспокоил.
До завтра.
Он уходит, оставляя меня одну.
...Сидя в машине недалеко от дома "влиятельного человечишки" Валентина
Константиновича Кожинова (именно так зовут
потенциальную жертву), капитан дает нам последние инструкции.
- Олег, сейчас ты пересядешь в то такси, видишь? В нескольких десятках
метров от нашей машины действительно стоит
невинного вида "Волга" с уже позабытыми шашечками на крыше.
- Доедешь до места как белый человек. Там тебя уже ждут. Приглашение с
тобой, актерами занимается администратор.
Никаких проблем быть не должно, все это интеллектуальное кабаре - люди
известные, засвеченные и орденоносные, так что
охрана осматривать тебя не будет. Тем более что сам именинник изъявил желание
видеть тебя в программе. Под тебя ему будет
особенно приятно мясо с вертела жрать, - подпускает шпильку капитан, - цени.
Дальше все делаешь как обычно. Реквизит в
порядке, с ним никаких проблем быть не должно. В пушке три патрона, больше все
равно не успеешь, выпустишь все,
расстояние такое, что не промажешь. И не вздумай козлить, я тебя и там достану.
Поменьше контактов с балеринками, у них
там тоже вставной номер, что-то типа па-де-де для высокопоставленных членов. Ты
понял?
- Да, - актер не смотрит ни на меня, ни на Лапицкого.
- И никаких импровизаций. Все четко по плану. Если облажаешься, начнешь
хитрожопые комбинации строить, чтобы зад
свой прикрыть и сухим из воды выйти, - я тебя из-под земли достану. Ты понял?
Олег брезгливо морщится, открывает дверцу и выскакивает из машины. Я вижу,
как он садится в такси и машина плавно
трогается с места. Капитан провожает ее равнодушным взглядом и поворачивается ко
мне.
- Ну, девочка, ты готова?
Конечно, я готова. Я киваю, мне не хочется говорить с капитаном.
- Значица, так: до места доберешься на своих двоих, как честная безработная
труженица. Здесь рядом. Тебя проводят.
- Кто?
- Серьезные люди. Думаю, тебя предупреждать не стоит: шаг влево, шаг вправо
- расстрел. Шучу. Но мои ребята шутить не
будут, учти. Зайдешь с тыла, там, где вся ваша братия официантская сшивается. К
вам приставлена туша, зовут Герберт
Рафаилович. Найдешь его, скажешь, что ты Лена Рябовичева, которая вместо Марины.
Вопросов быть не должно. Включишься
в обслугу, займешься непосредственно своим скорбным делом, за юнцом
присматривай... Хотя нет, там будет кому
присмотреть. Возле кухни есть подсобка, ты знаешь, такая же, как у нас в доме.
Отделана кирпичом. Вынимаешь кирпич, слева,
второй от двери, на уровне твоего плеча. Также, как...
- Я знаю, - весь прошлый день, в особняке Лапицкого, я доводила до
автоматизма это движение: вынуть кирпич, слева,
второй от двери, на уровне плеча.
- Я знаю, что ты знаешь. Повторяю на всякий случай. Там пушка. Дальше
действуешь, как договаривались. Пушку в
официантскую наколку, все это хозяйство маскируешь подносом. Потом занимаешь
позицию, которую отрабатывали. Как
только он сжирает предпоследний шоколадный пистолет, будь готова. Пушку тем же
макаром на то же место. У выхода тебя
будут ждать. Вопросы есть?
- У него действительно нет шанса? - тщательно подбирая слова, спросила я.
- У кого? У нашего человечишки?
- У Олега?
- Не хочу тебя огорчать, - капитан смотрел прямо перед собой, - но чем черт
не шутит, шанс для баловней судьбы всегда
есть...
...С Гербертом Рафаиловичем, толстым обходительным армянином, все прошло
гладко: неизвестная мне Марина, видимо,
дала мне самые лестные характеристики. Благодушный, почти опереточный армянин
внимательно осмотрел меня, ущипнул за
задницу и, кажется, остался доволен.
- Нэ знал, что у нашей Марины такая очаровательная подружка. Попрошу ее,
чтобы болэла почаще. Вы как добирались сюда?
Действительно, как я добиралась сюда?
- Пешком, - брякнула я.
- Я вас отвезу домой, когда закончим мероприятие. Не возражаете?
- Буду признательна, - я нацепила на лицо самую сладострастную из своих
улыбок, оказывается, и такие имелись в моем
арсенале. И похоже, действовали безотказно. Герберт Рафаилович был сражен
наповал.
Капитан не соврал - особняки действительно были близнецами. Я настолько не
могла отделаться от мысли, что все время
искала глазами не только Виталика, постоянного спутника моего затворничества, но
и самого капитана Лапицкого. Впрочем,
когда стали появляться гости, сам дом напрочь вылетел у меня из головы. Должно
быть, я была не очень хорошей
официанткой, во всяком случае, мне не хватало подобострастного изящества, чтобы
разносить и расставлять по столам
приборы.
Введенная в заблуждение россказнями капитана, я ожидала увидеть нечто вроде
воровской сходки, своеобразной малины со
всеми ее атрибутами, но просчиталась. Люди, собравшиеся на чествование, были
удивительно респектабельны: смокинги,
упругие, поддерживающие шеи воротнички рубашек, терпкие запахи дорогих
одеколонов, сталкивающиеся в воздухе; обилие
драгоценностей, от которого рябило в глазах, - этим грешили молодые спутницы
респектабельной публики. В этих женщинах
даже при желании нельзя было найти никакого изъяна - такими красивыми могут быть
только любовницы, которым покупают
квартиры в центре и обставляют их изысканной мебелью. Карманные девочки
откровенно скучали в обществе своих спутников
- те разговаривали только друг с другом, на ходу отвечая на звонки сотовых
телефонов и решая, казалось бы, глобальные
проблемы.
В униформе официантки я чувствовала себя невидимкой - никому не было до
меня ровным счетом никакого дела. Лишь
изредка самые юные из любовниц влиятельных людей, видимо, недавно купленные по
очень высокой цене "мисс"
всевозможных конкурсов, бросали на меня снисходительные и одновременно полные
презрения взгляды. Девочки из
маленьких райцентров какой-нибудь Брянской или Орловской области, выгодно
продавшие высокую грудь, длинные ноги и
глаза, которые еще совсем недавно не видели ничего, кроме бессмысленных драк
поселкового хулиганья, были исполнены
достоинства и скрытого торжества.
Среди гостей было несколько смутно знакомых лиц - их я видела в журналах с
кроссвордами, которые Виталик разбрасывал
где попало. Содержание статей о них я забыла напрочь, но вот персонажи с
фотографического глянца - холеные и
преуспевающие - остались.
Получив минутную передышку, я подошла к окну, - двор перед домом был уже
забит дорогими иномарками, а они все
продолжали и продолжали прибывать. У "влиятельного человечишки" подлинный
размах, ничего удивительного, что я была
всего лишь одной из тридцати официанток, неприметная вершительница чьей-то
судьбы...
"Мероприятие", как его охарактеризовал Герберт Рафаилович, начиналось в
девять. Я вдруг подумала о том, успеет ли Олег
на свой самолет в ноль пятьдесят, и тут же закусила губу. В ноль пятьдесят все
будет кончено, вот "только самолет в Париж
может улететь без Олега... Забыв об указаниях Лапицкого, рискуя вызвать ненужные
подозрения, я бродила по той части дома,
что прилегала к банкетному залу. Оттуда доносился глухой гул, похожий на морской
прибой. До девяти оставалось пятнадцать
минут. В девять выйдет хозяин праздника, звезды упадут в море и наступит полный
штиль.
...Все полы в коридорах были устелены мягкими дорожками с высоким ворсом.
Ворс скрадывал шаги и делал любого
человека, идущего по ним, похожим на воришку с самыми серьезными намерениями.
Только один раз я забыла, куда
повернуть, я спутала коридоры - черт бы побрал мой пространственный идиотизм! -
и остановилась у входа на другую
половину дома: видимо, апартаменты хозяина. И сейчас же прямо передо мной, как
будто из-под земли, вырос мрачный
сосредоточенный охранник.
- Что случилось? - отрывисто спросил он, оглядывая меня с головы до ног и
сморщив узкий массивный лоб. - Что вы здесь
делаете?
Я неловко оправила узенький официантский передник и пропищала:
- Заблудилась.
- Вы в обслуге? - продолжал допрос он, цепляясь глазами за мою одежду.
- Я официантка.
- Фамилия?
Перепугавшись насмерть, я чуть не забыла фамилию:
- Рябовичева. Герберт Рафаилович в курсе.
Охранник вынул сотовый, весело забегал пальцами по кнопкам, дождался ответа
и спросил:
- Рафаилыч, у тебя телка не пропадала? Фамилия Рябовичева...
Выслушав ответ, он смягчился, даже складка на лбу разгладилась:
- По коридору и направо.
- Спасибо... Простите, ради Бога...
Неплохо же тебя охраняют, Валентин Константинович! В отличие от Юлика
Дамскера, убитого мной в его же собственном
кабинете. Ему не повезло. Впрочем, какая разница, где тебя пристрелят, господин
Кожинов!.. Но, если там будут сшиваться
такие молодцы, мне не выбраться живой. Предаваясь грустным мыслям, я вернулась в
комнаты, прилегающие к кухне -
"людские", как выспренне называл их Герберт Рафаилович. Девочки, нанятые
обслуживать банкет, только что закончили
подготовительную работу и получили передышку. В их устало скрещенных ногах, в их
негромких голосах было предвкушение
скорого и богатого расчета: не каждый день выпадает обслуживать банкеты такого
уровня. Мне нечего было делать среди них, я
вдруг почувствовала, что выгляжу белой вороной в этой маскарадной униформе
официантки. Кивнув им, - что с меня взять,
застенчивая девочка, не очень ловкая, больше шести тарелок на поднос не берет! -
я прикрыла дверь.
Пистолет оказался на месте.
Я приоткрыла дверь подсобки с особыми предосторожностями, дождавшись, пока
в коридоре никого не будет. Фигаро идет
пятым, время еще есть, нужно успокоиться и взять себя в руки. Подумав, я сняла
передник, спрятала его в подсобку и осталась
в коротеньком черном платье, вполне элегантном; платье было выдано мне Гербертом
Рафаиловичем по приходе, он лично
проконтролировал, как я переодеваюсь: "Все должно быть на высшэм уровнэ,
прэлэсть моя, такое событие раз в пятьдэсят лэт
бывает, жэнщина должна ласкать глаза, даже когда подает поросенка с хрэном..."
Стараясь избегать коридора с бдительным охранником, я отправилась в другую
часть дома - туда, где были артисты. Я знала
примерное расположение импровизированных гримерок, да и выглядела теперь как
бедная сестричка, пришедшая навестить
преуспевающего братца-актера.
Впрочем, предосторожности на сей раз оказались излишними: я без труда нашла
нужный тупичок по стайке курящих
миниатюрных балеринок в пуантах, участниц па-де-де, как презрительно
охарактеризовал их Лапицкий. Балеринки - предмет
вожделений Олега, если не считать почти мифическую Марго.
Зачем я решила найти его - я и сама не знала.
- Мне нужен Олег Куликов, актер. Фигаро, - обратилась я к юным дивам,
похожим друг на друга, как кордебалет в "Дон
Кихоте" Минкуса.
Они совсем по-детски подтолкнули друг друга локтями и наклонили зализанные
головки.
- Это где-то здесь, - неуверенно сказала одна из них.
- Четвертая дверь по коридору, - подсказала вторая, проявив завидную
осведомленность: видимо, Олег все-таки успел
улыбнуться ей своей неотразимой светской улыбкой.
- А что, уже пора? - видимо, они приняли меня за кого-то из
администраторов.
- Нет-нет...
Я нашла четвертую дверь и вошла без стука, как будто бы хотела застать
Олега врасплох, увидеть, как он тайком меняет свое
униженное, измученное лицо на торжествующую маску Фигаро.
Мой Фигаро сидел у зеркала, уронив голову в колени.
- Эй! - окликнула я его.
Он вздрогнул, поднял голову и посмотрел на меня. Загримированное лицо было
неестественно красивым - мертвые
потухшие глаза и рот, похожий на открытую рану.
- Ты даже здесь не можешь оставить меня в покое!
- Прости. Хотела узнать, как ты.
- Со мной все в порядке. Уходи.
- Да. Сейчас. - Теперь и я понимала, что мой визит был глупостью, но
оторваться от мертвых глаз, в которых отражалась и
моя будущая судьба, не могла.
- Уходи, - еще раз повторил он, и почти тотчас же раздался веселый и
настойчивый стук в дверь.
- Кто? - машинально спросил Олег.
- Это я, Марго, родной мой!
Лицо Олега исказилось, как у мальчика, пойманного родителями за
мастурбацией в туалете.
- Сейчас. Сейчас я открою.
Он повернулся ко мне и жарко прошептал:
- Это Марго. Не хочу, чтобы она видела тебя здесь.
- Вы же расстались...
- Все равно не хочу. Спрячься куда-нибудь. - Он обшарил глазами комнату и
наткнулся на шкаф с зеркальными купейными
створками. - Давай сюда.
- Не будь кретином, не уподобляйся героям анекдотов, - так же шепотом
ответила я, - у нас же не адюльтер, а серьезная
работа.
- Если ты не заткнешься и не сделаешь, что я говорю, я пристрелю тебя из
казенного пистолета. Я это сделаю, клянусь, вы из
меня все внутренности вытянули...
- Пожалуй, сделаешь, - рассудительно сказала я и полезла в шкаф, хорошо
пахнущий отсутствием вещей.
- Сиди и не вякай, - напутствовал меня Олег. Я слышала, как он сказал в
коридор:
- Здесь не заперто. Входи.
- Я, как всегда, ломлюсь в открытые двери, - голос женщины, Марго, - а это
была Марго, - низкий, глубокий,
завораживающий, был знаком мне и заставил сердце биться сильнее.
Я знала, знала этот голос!
- Ну, здравствуй, мальчик! Рада тебя видеть.
- Ты... Что ты здесь делаешь? Тебя тоже пригласили? - Олег был немного
смущен, даже его обычно великолепный тембр
потускнел от смущения.
- В некотором роде, - веселилась Марго. - Что-то ты неважно выглядишь.
Измучила тебя твоя солисточка?
- Какая солисточка?
- Ну, француженка. Французский "Новый балет", так, кажется, называется сия
богадельня? Ты ведь был в Париже? Я читала.
Видишь, старушка Марго собирает публикации о своем мальчике, как престарелая
провинциальная двоюродная тетка.
- Нет у меня никакой солисточки, - он попытался уйти от ответа.
- Не ври мне, мальчик. Мы ведь друзья, да?
- Мы друзья, - с горечью сказал Олег, - мы всего лишь друзья...
- Вот видишь, мы друзья, но, когда ты начинаешь врать мне, мы снова
становимся любовниками.
- Да? Тогда я буду врать тебе всегда.
- Не нужно. Я хочу кое-что сказать тебе... Я должна была, обязана
посмотреть на нее. Рискуя вывалиться из шкафа, я
потянула дверцу в сторону и в узкую щель увидела часть комнаты, Олега и женщину,
которую он называл Марго.
Конечно же, я помнила ее. Я ничего не помнила о себе, я не помнила, при
каких обстоятельствах видела это лицо, должно
быть, в каком-нибудь заплеванном кинотеатре моей прошлой жизни, но я хорошо
знала эту гордую посадку головы, тяжелые
седеющие волосы, которые ей даже в голову не пришло закрашивать, резкие складки
у рта, придающие ей неизъяснимую
прелесть, выразительные резко очерченные губы и властные глаза.
- "Кое-что" - это что? - спросил Олег, близость Марго как будто бы
парализовала его.
- Ты все-таки неважно выглядишь. Ты неважно выглядишь, а я счастлива.
Неприлично счастлива.
- Разве можно быть неприлично счастливым?
- Можно... Можно. Теперь все можно, мальчик.
- Неужели?
- Ты когда-нибудь видел свою старушку такой?
- Такой молодой?
- Нет.
- Такой красивой?
- Нет.
- Такой неприлично счастливой? - наконец решился Олег.
- Да, да, да, - она засмеялась грудным смехом, как будто в комнате
зазвенела тысяча колокольчиков. - Да! Я прожила целую
жизнь, но он стоил того, чтобы прожить целую жизнь и только сейчас прийти к
нему. Когда я была молодой киношной
потаскушкой, я наверняка не оценила бы его... Я бы просто прошла мимо, Господи,
какой ужас, я и сейчас могла пройти
мимо... Я чувствую себя девчонкой.
- А ты и есть девчонка. Тебе не дашь больше двадцати.
- Начал врать, мальчик?
- Я действительно так думаю.
- Мне сорок девять. Мне всегда будет сорок девять", потому что в сорок
девять я встретила его. Ты понимаешь?
- Нет.
- Что там, у Гете, насчет мгновения, ну-ка!
- "Свистят они, как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения", - с
выражением произнес Олег, к нему на секунду
вернулась беззаботность сцены.
- Дурачок!
- Конечно, именно за это ты меня любила. Я смотрела во все глаза, я чуть не
вывалилась из шкафа, когда Марго ласково
коснулась губами загримированного подбородка Фигаро.
- Нет, нет... Я не любила. Мне казалось, что я любила. Мне казалось, что я
любила: и тебя, и всех остальных. Но я люблю
только его.
- Правда момента. Правда здесь и сейчас, - глубокомысленно произнес он. -
Ты всегда так говорила о любви. Завтра ты
откажешься от своих слов.
- Торжественно клянусь тебе. Я не откажусь. Я сегодня тебя с ним
познакомлю. Он тебе обязательно понравится. Он не
может не понравиться. Это тот самый человек, которого я искала всю жизнь.
- Человек, с которым можно перестать быть сильной? На которого можно
опереться и закрыть глаза?
- Именно, именно, именно! - Она взяла руку Олега и покрыла ее быстрыми
поцелуями. - Ты дивный. Ты тоже должен ему
понравиться.
- Горю желанием.
- Я выхожу замуж!
- Ты?! Ты же никогда не была замужем. Тебе даже в голову это не приходило.
- Сама себе удивляюсь! Нет, вру. Не удивляюсь. Это самое естественное, что
может быть. Он сильный, он привык за все
отвечать. Ладно, я побежала.
- ..и ревнивый, как Отелло, к тому же?
- Нет, Отелло будешь играть ты, когда тебе надоест костюм Фигаро. Я просто
соскучилась по нему. Вот что, мальчик, после
выступления подойди к нашему столику, очень тебя прошу. Ты сразу нас увидишь.
Хорошо?
- Хорошо.
- Ну все! Удачи тебе. Я тобой горжусь.
- Я люблю тебя.
- А я люблю его, мальчик. Я просто жить без него не могу. Я умру без него.
Ты знаешь, что это такое?..
- Никогда тебя такой не видел. Марго.
- Я и сама себя такой не видела. Я жду. Мы ждем. Она еще раз поцеловала
Олега и выскользнула из комнаты. Олег двинулся
было за ней, но вовремя остановился, вернулся к зеркалу и сел перед ним. Он,
казалось, забыл обо мне. Я тихонько отодвинула
дверь и виновато появилась у него за спиной. Он увидел мое отражение в зеркале,
но никак на него не отреагировал.
- Прости, - виновато сказала я.
- А-а, это ты? Ты все слышала?
- Да. Прости.
- Это и есть Марго. Моя Марго. Правда, она замечательная? - Он как будто
искал у меня поддержки, совсем позабыв, что
ненавидит меня.
- Замечательная. Я, кажется, видела ее - то ли в кино, то ли в театре. Она
удивительная актриса. Ее нельзя не запомнить.
- Да. Самая лучшая. Она выходит замуж.
- Да, я слышала. Прости.
- Она выходит замуж, - не слушал меня Олег, - она выходит замуж за
человека, которого полюбила. Я убиваю человека,
которого никогда не видел. Веселенький финал.
- Все будет хорошо.
- Тебе виднее. Ты уже убрала двоих. В любом случае - хорошо не будет, даже
если я спасусь. Уходи.
Мне нечего было сказать ему - я вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой
дверь.
...Когда я вернулась, торжество уже началось. Герберт Рафаилович встретил
меня укоризненным поцокиванием языком -
как раз в стиле патриарха разросшегося армянского рода: "Ну, гдэ ты ходышь,
прэлэсть моя? Гдэ пэрэдник?" Я пролепетала
что-то невнятное, но он даже не стал меня слушать - нужно было подавать горячее.
Он лично поставил мне на поднос гораздо
меньше тарелок, чем другим официанткам, чертов толстый опекун, он действительно
решил подснять меня, что ж, тем лучше.
Стараясь элегантно удерживать равновесие, я появилась в притихшем, деликатно
стучащем ножами и вилками зале и увидела
его.
Валентина Константиновича Кожинова.
Я узнала его сразу. Фотографии, которые показывал нам Лапицкий, не могли
передать того ощущения силы и уверенности,
которое исходило от этого человека и заполняло каждый уголок остающегося
свободным пространства, но все остальные детали
совпадали. Столик его, окруженный корзинами с цветами, стоял на возвышении: все
было продумано, все линии зала
пересекались именно в этой точке, все подобострастные взоры были обращены к
нему. За его спиной, полускрытый цветами,
маячил телохранитель - слишком внимательный, слишком настороженный, слишком
ненавязчивый, слишком незаметный, -
настоящий профессионал: штучный товар, дорогой, как лошадь ахалтекинской породы.
Ничего не скажешь, Лапицкий все
просчитал, он основательно подготовился к отстрелу, решив пожертвовать хорькомФигаро,
он был прекрасно осведомлен.
Бедный загримированный баловень судьбы!
Но даже не это поразило меня: за столиком, рядом с Кожиновым, сидела Марго.
Неужели это тот самый человек, так
поразивший страстную натуру Марго?..
"Я люблю его, мальчик. Я просто жить без него не могу. Я умру без него", -
кажется, так она сказала в гримерке у Олега. Я
чуть не выронила свой злополучный поднос. Будь все проклято!
В открытом вечернем платье, с минимумом драгоценностей, с тяжелыми
волосами, небрежно собранными на затылке, она
была удивительно красива. Она была самой красивой из всех. Роскошные девицы,
спутницы теневых и легальных воротил, как
будто бы сошедшие с подиума, меркли рядом с ней, - может быть, Олег прав: это
удивительная женщина.
Цветы все прибывали. Прибывали и подарки: каждый из присутствующих считал
своим долгом поздравить именинника,
рассыпался в здравицах и прикладывался к ручке спутницы Кожинова. Рядом с Марго
все выглядело пошловатоненастоящими.
Все, кроме Кожинова. Они казались идеальной парой: сильный мужчина
и слабая женщина. Ее присутствие
здесь было немного неестественным, но Марго, кажется, не замечала этого. Она
смотрела только на него. Она даже не думала
скрывать своих чувств.
Я подумала о том, что через полчаса его не будет в живых и я буду одной из
тех, кто спустит курок, - что станет делать она?
Подавленная, с трудом обслужив два столика, я вышла из зала.
Когда потребовалась очередная перемена блюд, банкет, приправленный
выступлением звезд и звездочек, которых не
смущала жующая публика, был в самом разгаре. Кусая губы, двигаясь как в тумане,
я судорожно высчитывала номера: сейчас
отработает положенные ей романсы знойная цыганистая субретка с томным голосом,
как раз в стиле окружения Кожинова. А
вот па-де-де уже не будет: балетных куколок должны были выпустить сразу же за
Фигаро.
Пора.
Никем не замеченная, я прошла к подсобке, нащупала рукой прохладный кирпич
- он поддался удивительно легко - и
вытащила маленький пистолет. Такой я уже держала в руках и даже несколько раз
стреляла из него по настоянию Лапицкого.
Как только я почувствовала его невесомую успокаивающую тяжесть, волнение прошло.
Спрятав оружие в крохотной наколке и
взяв по ходу поднос, я вернулась в зал - именно тогда, когда было нужно, должно
быть, Лапицкий сейчас был бы мной
доволен: ничего подозрительного, чересчур предупредительная, не знающая правил
подобных банкетов официантка, которая
следит за тем, чтобы на столах не скапливалось больше двух грязных тарелок
одновременно. И именно для этого я здесь
нахожусь. Беспроигрышная позиция.
Свет в зале был погашен, а софиты выставлены точно так же, как на
утомляющих репетициях номера Фигаро.
Сам Фигаро был в центре светящегося круга.
Я знала его номер до мелочей: фламенко, начало монолога, пистолеты,
обернутые в фольгу... Я знала его номер до мелочей,
но он, как всегда, поразил меня отточенным актерским мастерством. Голос Фигаро
бросал вызов сильным мира сего, трудно
было бы представить более неудобные реплики для набившихся в зал воров и
воришек; но это было уже неважно, Фигаро в
совершенстве овладел искусством держать публику. В звенящей тишине он
приближался к столику, за которым сидели
Кожинов и Марго. Но и этого никто не замечал: случайно выстроенная мизансцена,
единственно удачное решение, только и
всего. Мне с трудом удалось избавиться от магии его движений, сбросить
наваждение и оценить обстановку трезвыми глазами.
Я сразу нашла свою исходную позицию: крохотный пятачок за колонной рядом с
одной из почти незаметных дверей, самое
темное место в зале, отсюда меня никто не заметит. Я, как опытный ночной
грабитель, проскользнула в темноту и слилась с
колонной.
А Фигаро уже приступил к пожиранию шоколада: бритвенный прибор, а затем
пистолеты. В зале раздались смешки и
похлопывание.
Но теперь я смотрела только на ленивого телохранителя: настороженные цепкие
глаза, которым плевать на все лицедейство
мира вместе взятое. Как только Олег вытянет свой пистолет, он пристрелит актера
как собаку, в этом я не сомневалась.
Парень не жилец, ясно.
Напряжение росло. Сейчас он откусит дуло последнего пистолета, почему, черт
возьми, в тире я посылала пули только в
"молоко"?!. Решение пришло мгновенно, независимо от меня: мальчик, который в
первую ночь сказал, что верит мне, который
звал меня с собой на свободу, который терпеливо ждал меня в крытой галерее, - он
не должен погибнуть! Он должен успеть на
самолет в Париж в ноль пятьдесят.
...Он все-таки сделал то, на что его натаскивали, несмотря на сидящую рядом
счастливую Марго, женщину его жизни.
Он выстрелил. Четыре глухих хлопка, следующие один за другим.
Наши выстрелы прозвучали почти одновременно, я даже опередила его на какуюто
долю секунды. Но я не стреляла в того, в
кого должна была стрелять. Кожинов интересовал меня меньше всего, это и без меня
сделает Олег. Телохранитель Кожинова,
дорогой ахалтекинский жеребец, рухнул, как сноп, с дыркой в голове. Но прежде он
все-таки остановил взгляд на колонне, за
которой стояла я, в его глазах даже мелькнуло профессиональное озарение, смутное
предчувствие догадки. На большее его не
хватило. И это была моя работа, отличная работа, выполненная с ледяной головой.
Теперь у тебя есть шанс, Фигаро, настоящий
шанс.
Но телохранитель за спиной босса никого не интересовал, сам босс, после
четырех хлопков, которые даже сначала никто не
принял за пистолетные выстрелы, заваливался на стол, заливая кровью белоснежную
скатерть, цветы и платье Марго.
Четыре выстрела. Почему четыре, тупо думала я, ведь у Олега было только три
патрона. Мой выстрел не в счет, он был
адресован другому человеку...
Марго не кричала. Ее лицо исказила судорожная улыбка непонимания, не
обращая внимания на темную кровь,
забрызгавшую ей платье и лицо, она склонилась над телом Кожинова, нежно и
трепетно, так же, как склоняются надо лбом
больного ребенка. Происходящее не укладывалось в ее гордой голове.
"Милый, милый, что с тобой?" - в каждом углу огромного зала слышался ее
просящий шепот.
Этот шепот влюбленной женщины, казалось, парализовал Олега, он терял
драгоценные секунды всеобщего замешательства -
одну, две, три...
- Марго! - он и не думал бежать, завороженный женщиной, которую любил. -
Марго... Я не...
Это были его последние слова. Он упал, изрешеченный пулями, стреляли сразу
из нескольких мест - все уже пришли в себя.
Визг женщин переплетался с деловитым спокойствием мужчин, бросившихся к столику
Кожинова.
И молчанием Марго.
Убитый актер, лежащий в луже крови на натертом до блеска паркете, казалось,
никого не интересовал. Я знала, что это лишь
вопрос нескольких секунд, может быть - минуты.
Нужно уходить, ему ты не поможешь, ты сделала все, что могла, трезвая Анна.
Стараясь не привлекать внимания, я вышла из зала, крепко прижимая к груди
поднос, который заслонял пистолет, и
зажимая рот рукой: скромную девушку стошнило при виде обильно льющейся крови,
только и всего.
Должно быть, у меня получилось довольно правдоподобно: никто меня не
задерживал, никому до меня не было дела.
Увидев на пути в коридор подсобки стайку праздных официанток, я сказала
срывающимся придушенным голосом:
- Там... Там убили... Хозяина убили...
Девушки бросились к дверям в зал, которые еще никто не догадался закрыть.
Это предоставило мне свободу маневра: все так
же имитируя шоковое состояние (на всякий случай) и держась за стену, я добрела
до подсобки, как в тумане спрятала пистолет,
предварительно стерев с рукояти отпечатки пальцев официантской заколкой. Но
стоило мне заложить кирпич на место, в
дверях подсобки выросла туша Герберта Рафаиловича.
- Что ты здэс дэлаэшь? - спросил он. Ни следа от армянской вальяжности в
голосе и фигуре.
- Там . Убили... - попыталась выкрутиться я.
- Знаю. Что ты здэс дэлаэшь?
- Ничего.
Его моментально ставшие холодными и собранными глаза ощупали меня.
- На выход, бистро, - властно сказал он. - Чэрэз пять минут закроют всэ
двэри.
- Что? - не поняла я.
- Чэрэз чэтыре. Машина за углом, "пятерка", пикап.
- Вы? - Я не могла поверить. Толстый метрдотель тоже участвует в этом
грязном деле. - Вы тоже...
- Бистро, прэлэсть моя!
Я подчинилась, я сразу же нашла заботливо открытую дверь, указанную
армянином, - она выходила на улицу, в тыл дому,
пробежала до угла и села в "пятерку". За рулем околачивался Виталик.
Совершенно опустошенная, я легла на заднее сиденье и только теперь
почувствовала настоящую тошноту. Виталик резво
взял с места.
Несколько минут мы ехали молча.
- Как прошло? - наконец спросил Виталик.
- Лучше не бывает, - мне не хотелось разговаривать.
- Мужичок-то наш уже того... У святого Петра? Я вспомнила залитые кровью
грудь и лицо Кожинова, квадратную челюсть,
превратившуюся в крошево.
- Не знаю. Да.
- Ну, с боевым крещением, королева. Добро пожаловать в ряды ниндзячерепашек.
- Оставь меня в покое.
- А говорила, не справишься. - Виталик никак не хотел заткнуться. - Видишь,
глаза боятся, а руки делают. А актеришко?
Тоже Богу душу отдал?
- Замолчи.
- Ладно, молчу.
Он действительно затих, и остаток пути мы ехали молча. Я даже не следила за
дорогой, все будет так же: дурацкий особняк,
решетки на окнах, кроссворды Виталика. А может быть, они потеряют ко мне всякий
интерес? И остаток жизни я буду
вынуждена гнить в этой образцово-показательной тюрьме с камином, лишь изредка
выезжая на королевскую охоту?..
Первые приступы тошноты прошли, и неожиданно пришел покой. Именно это
чувство должна испытывать Анна: сделала
свое грязное дельце и красиво ушла. Красиво уйти - в этом есть смысл. Я
старалась не думать о Марго и Олеге, я ни в чем не
виновата, я искренне пыталась спасти его, я даже рискнула своей жизнью. Ничего
не получилось. Не нужно тебе никого
спасать, Анна. Ты не спасительница. Судьба очередной раз ткнула тебя в твое
собственное корыто: к черту сантименты, будь
собой. Ты неплохая машина для убийств, пора выходить на профессиональный
уровень. Эта мысль убаюкала меня, и,
незаметно для себя, я уснула.
...А проснулась от тяжелого удара по щеке, это не была театральная пощечина
Олега, так бьют собаку за лужу на персидском
ковре. Вскрикнув от боли, я открыла глаза: в машине сидел Лапицкий. Его лицо
сияло, даже складки у рта разгладились, а
жесткий подбородок стал мягче.
- Это тебе за самодеятельность, - сказал он суровым голосом, совершенно не
соответствующим смягчившемуся подбородку.
- Твое счастье, что все срослось как надо. Зачем ты убила телохранителя?
- Вы и это знаете?
- Хотела спасти этого сопляка, да? В кого тебе приказано было стрелять?
- Какая разница, если они оба мертвы. Все получилось именно так, как вы
хотели. Теперь вам дадут звезду. На грудь и на
погоны.
- Ты дура. Говори, хотела вытащить и помахать платком в аэропорту? Хотела
спасти?
- Да, да, да...
- Ну что ж, ты дала ему шанс. Он им не воспользовался, это было его право.
- Я сделала это только потому, что вы обещали ему свободу. Вы, а не я.
Обещания нужно выполнять, вас этому не учили в
вашем гнусном ведомстве?
- Ты решила выступить в роли моего адвоката? Я в этом не нуждаюсь. А
вообще, ты молодец. Девка что надо. Я в тебе не
ошибся. И стреляешь идеально, когда хочешь. А здесь нужно вдохновение, наитие,
по-другому не назовешь. Я знал, что ты
такая. Тебя не взнуздать.
Странная характеристика. Я ожидала чего угодно, только не этого. И в то же
время в глубине моей души рос протест против
этого человека, который обращается с моей жизнью как хочет. Давно пора поставить
его на место.
- Слушай, ты, дерьмо, - твердо сказала я, глядя перед собой. - Ты можешь
использовать меня как хочешь, ты можешь
держать меня за своими сраными решетками сколько угодно, но не смей называть
меня девкой. Может быть, я и была девкой,
но только не для тебя. Иначе ты плохо кончишь, обещаю тебе. Ты ведь знаешь мой
послужной список.
- Точно такая, как я думал! - восхищенно сказал капитан, пропустив "дерьмо"
мимо ушей.
Но его дешевое опереточное восхищение мало трогало меня.
- И еще одно. Не смей называть меня сукой. Потому что сука - это ты.
Легавая сука. А я всегда буду свободной, куда бы ты
меня ни засадил.
Эти слова всплыли на поверхность из самых глубин моего тела, и я имела на
них право, потому что действительно была
свободной: я была свободной от тщетных попыток вспомнить прошлое, которое больше
не волновало меня. Я была свободна от
поиска себя самой - я ухе нашла себя, когда почувствовала покой от пистолета в
руке, от упоительной власти над человеком.
Должно быть, Анна перешла на новую ступень: теперь ей недостаточно было
сомнительной сиюминутной власти над плотью
мужчин, ей была нужна абсолютная власть над плотью вечности. Эрик убит, Фигаро
убит, единственные люди, к которым я
относилась с симпатией, убиты. Слово "любовь" ни о чем мне не говорит, пустой
звук, мятый фантик копеечной карамели.
Гореть тебе в аду, Анна, но там ты найдешь приятное общество. Впрочем,
отправляться в ад я не собиралась. Я собиралась с
шиком пожить, Лапицкому нужна такая циничная стерва, как я, у меня всегда будет
достаточно работы. Здесь наши интересы
совпадают, я постараюсь не разочаровать ни его, ни себя... От этого внезапного
осознания, обретения себя я даже не услышала,
о чем мне говорит Лапицкий.
- Ты зарываешься, детка. Вспомни, кем ты была? Куском мяса на операционном
столе: больничный халатик, краше в гроб
кладут, протертая каша на завтрак, - "я могу на что-то надеяться, доктор?"...
Вспомни, из какого дерьма я тебя вытащил! В
лучшем случае просидела бы в психушке, где тебя бесплатно трахали бы санитары,
где тебя закололи бы до полной
невменяемости. А потом - потом ты тоже приползла ко мне, просить защиты. Я все
для тебя сделал, вот только у тебя оказалась
короткая память...
- Все сделал, конечно, посадил в клетку, держал черт знает где... Сегодня я
сполна с тобой расплатилась.
- Ошибаешься, детка. Все только начинается... Впрочем, может, хочешь
спрыгнуть на ходу? Самолет на Париж еще никто не
отменял.
- Нет, - сказала я, вдруг почувствовав, чем соблазнил меня Лапицкий: он
подарил мне возможность самой выбирать игры и
игроков. И хотя в глубине души я знала, что игры эти - всего лишь банальные
наперстки, где полно подставных персонажей и
выигрыш всегда будет за мной, отказаться от этого я уже не могла. Я вспомнила. Я
все вспомнила. Но не собственную жизнь,
нет, ощущения, которые были определяющими в той, прошлой Анне. - Нет, я не хочу
спрыгнуть на ходу. Я остаюсь. Я буду
работать с тобой.
Даже капитан не ожидал такого. Он почесал переносицу и вопросительно
посмотрел на меня:
- Да? Выражаешь свободную волю свободного человека?
- Именно.
- Но это довольно грязная работа, не отмыться, детка.
- Плевать.
- Сегодняшний день ты провалила.
- Больше провалов не будет. Обещаю легкие импровизации на пользу великой
цели.
- Ах ты, мать твою... Попробуй после этого не назови тебя сукой! Прости,
это последний раз.
- Хорошо. Я буду работать с тобой. Только выстраивать все буду сама. Не
возражаешь, капитан? Или уже майор после
сегодняшнего вечера?
- Начальство скупо на звания, как Ставка на медали в начале войны. Придется
покорячиться.
- Мне нужно привести себя в порядок. Ты можешь создать мне условия? -
деловитым тоном спросила я Лапицкого, который
все еще не мог прийти в себя от неожиданных перемен во мне, хотя всеми силами и
пытался это скрыть.
- Условия?
- Ну да. Чтобы не было решеток на окнах, чтобы не было этого дурака
Виталика...
- За что, королева? - вяло оскорбился с водительского места Виталик, но
теперь он волновал меня не больше, чем трупик
раздавленной кошки на дороге.
- В какой порядок? Ты в отличной форме, девочка, - капитан смотрел на меня,
как будто видел впервые.
- Я лучше знаю. Или не в интересах ваших грязных дел иметь объективно
симпатичную телку?
- Хорошо, - Лапицкий сдался. - Что нужно?
- Хорошая косметика. Не дешевка фабрики "Московская заря", а настоящая
французская. Самая дорогая. Впрочем, ее я
выберу сама.
- С меня голову снимут. Никто таких финансов мне не даст... Мы же бюджетная
организация.
- Интересно, - задумчиво произнесла я, - сколько бы заплатила какая-нибудь
частная конкурирующая фирма за убийство
такого человечка, каким был покойный Кожинов, ты как думаешь?
- Но ведь не ты убивала! - искренне возмутился капитан.
- А кто тебе сказал, что убивала не я, Костик? Ты позволишь так себя
называть, раз уж мы коллеги? - Я откровенно
издевалась над Лапицким. - Ведь в пистолете Фигаро было три патрона? Три. Ты сам
ему сказал.
- Допустим, - медленно произнес капитан, - что из того?
- Но выстрелов-то было четыре! Следовательно, один из них - мой. Рассуждая
логически.
- Ты же не стреляла в Кожинова, - капитан даже стукнул ребром ладони по
колену, - не стреляла, признайся!
- Кто знает, кто знает... Или был кто-то еще? Наблюдающий за наблюдателями,
а? Тройное дно?
- Умная сука! - Он не мог сдержаться. - Прости, прости, буду штрафовать
себя за непочтительное обращение... И отдавать
наличными.
- В валюте, пожалуйста. Куда мы едем?
- Я, собственно, хотел предложить тебе...
- Неужели личные апартаменты в президентском номере отеля "Метрополь"?
- Похуже, конечно. Говорю тебе, у нас бюджетная организация. Но кое-что я
тебе подобрал.
- Отлично, - характер нашей беседы изменился, теперь уже я, незаметно для
всех, стала играть первую скрипку. - Валяйте,
гражданин начальник...
Виталик вез нас по улицам ночной Москвы, которую я открывала для себя
заново: агрессивные иномарки, свирепо
подрезающие наш допотопный пикапчик, неоновые огни вывесок и щитов, окна домов,
за которыми протекала поразительная
человеческая жизнь, дрожание зимнего воздуха. Я не знала, не помнила этих улиц,
но это был единственный город, в котором
могла жить Анна, следовательно, нужно уважать ее выбор.
- Куда мы едем? - спросила я у Лапицкого.
- В сторону "Кропоткинской". Есть там одно гнездышко в твоем стиле. Там и
остановимся.
- Все вместе? - Я презрительно посмотрела на Виталика.
Лапицкий даже обиделся:
- Зачем вместе? Там будешь жить ты одна.
- И вы не зайдете на чашку чаю, гражданин начальник?
- Зайду, зайду, - ухмыльнулся он, - куда ж я денусь. Мы наконец приехали.
Виталик лихо припарковался в одном из тихих
московских переулков: сюда не доносился вечный гул Садового кольца, и царила
патриархальная тишина.
- Мне нравится, - одобрила я тихий сонный двор и дом, который показал мне
Лапицкий. - Вполне в моем стиле.
- Ты думаешь, это в твоем стиле?
- Уверена в этом.
- Ну, раз уверена, тогда пойдем. Лапицкий вышел первым и, придерживая
дверцу, галантно помог мне выбраться.
- Подожди меня, - сказал он Виталику.
Тот кивнул и, осклабившись, обратился ко мне:
- Ну, до свидания, королева!..
Я надменно повела плечами, смирившись с этим постоянным прозвищем: теперь
оно не казалось мне ироническим, -
королева, почему нет, может быть, шофер не так уж не прав... Впервые за много
дней я чувствовала себя великолепно - и это
после того, что произошло сегодня ночью, после трех трупов, после ужасных
душевных терзаний, после нелепой попытки
спасти актера, жизнь которого ничего не стоила изначально... От себя
действительно никуда не уйти, даже если ты ничего не
помнишь: собственное "я", находящееся где-то в глубинах подсознания, все равно
выведет тебя, как слепой выводил слепых,
нужно только закрыть невидящие глаза и довериться себе. И я доверилась себе,
какой бы я ни была.
На лестничной площадке третьего этажа, у квартиры номер тридцать два,
Лапицкий протянул мне связку ключей.
- Ну, открывай свой дом, девочка.
Я легко справилась с замками и толкнула дверь.
- Выключатель направо, - предупредил меня Лапицкий.
Нашарив рукой выключатель, я включила свет, смело вошла и несколько минут
бродила по квартире. Лапицкий, присев на
корточки в коридоре и прикрыв глаза, исподтишка наблюдал за мной.
- Ну как? - спросил он.
- Не бог весть что, - покривила душой я, потому что чистая двухкомнатная
квартира мне понравилась, - но на первое время
сойдет.
- По-моему, ты зарываешься, - это прозвучало почти интимно.
- По-моему, я прихожу в себя. Я становлюсь такой, какой ты хотел видеть
меня с самого начала, Костик. Ты недоволен?
- Я просто счастлив. Ну, приглашай на чай, хозяйка.
- Ты сделал запасы продуктов?
- Не я, а Виталик. Он занимался квартирой и даже что-то вроде
импровизированного ужина приготовил. Он у нас
хозяйственный малый.
Мы отправились на кухню. Лапицкий не соврал, холодильник действительно был
полон. Я в который раз рассеянно
поразилась обстоятельности шофера: ничего быстрого, сиюминутного, ничего
приготовленного на скорую руку. Вместо
дежурной колбасы - кастрюля с тушеным мясом, несколько салатов, заправленных
майонезом, банка красной икры и
завернутые в целлофан стебельки черемши.
- Чай в морозильнике, - проявил недюжинную осведомленность Лапицкий.
Я открыла дверцу морозильной камеры и обнаружила там бутылку можжевеловой
водки. Я вытащила ее, даже не успев
удивиться.
- Послушай, откуда ты знаешь, что можжевеловая водка - моя любимая?
- А ты откуда это знаешь? - не остался в долгу он. - Ладно, накатим по
рюмашке, пока при памяти, и я побегу.
Я выставила на стол кастрюлю, салаты и разлила водку по граненым стаканам -
других в кухне просто не было.
- Упущение, - не замедлила я попенять Лапицкому. - А если мне придется
принимать высокопоставленных гостей, что я
буду делать с такой тарой?
- Не придется, - успокоил меня Лапицкий. - Здесь принимать не придется. Это
логово, берлога, неприкосновенная
территория. Здесь ты будешь зализывать раны, никакого левого траха, никакого
адюльтера, никаких самцов с эрегированными
членами, - это ведомственная служебная квартира. Ты поняла?
- Еще бы не понять, - я лихо выпила полстакана водки и закусила черемшой. -
Ты не останешься?
Капитан, который еще не успел допить водку, даже закашлялся от моей
наглости:
- Ну, ты даешь, девочка.
- Шучу.
- Ладно, давай о серьезном. Сколько денег тебе нужно, чтобы, как ты
говоришь, привести себя в порядок?
- А сколько ты можешь дать? - невинно спросила я. - По максимуму?
- Так уж и по максимуму?
- Не забывай, мне еще нужно экипироваться.
- Учти, Кардена я не потяну. И Ива Сен-Лорана тоже.
- Тогда ограничимся Версаче и Армани. Кажется, именно эти вещички ты хотел
втюхать несчастному Олегу? Скажи, а
машина с ключами и чемодан на заднем сиденье - они действительно существовали?
Ну, если бы он выбрался?
- Существовали, - капитан разлил водку почти до краев - себе и мне. - Можно
наврать с три короба в главном, но мелочи
должны быть правдоподобными. Правда всегда должна подстраховывать ложь, иначе
нет смысла ни во лжи, ни в правде. Это
основополагающий принцип. Подходит ко всему... Давай-ка помянем его. Актер
действительно был от Бога.
Я вспомнила тело Олега на паркетном полу, но вспомнила отстраненно, как
что-то, не касающееся меня. Я вспомнила
обезумевшую от скорби Марго, но и сейчас ничего не шевельнулось в моей
замутненной душе. И тем не менее вкуса водки я не
почувствовала.
- Кстати, там была эта актриса, его пассия... Марго, кажется. Потрясающее
совпадение: оказывается, она собиралась замуж за
Кожинова.
- Чудны дела твои, Господи, - промурлыкал капитан и навалился на тушеное
мясо: он вылавливал его из кастрюли прямо
руками. - Который раз убеждаюсь, что Москва - город маленький. Ну что ж, тем
лучше. Это даже нам на руку, можно сказать -
подарок судьбы.
- Еще бы, лучше и придумать нельзя. - Капитан так смачно копался в
кастрюле, что мне захотелось последовать его примеру,
наплевав на все правила приличия. - Вместо громкого заказного убийства -
возвышенная романтическая бытовуха, роковой
треугольник, он, она и мафиози-разлучник. Он - дикое сердце, она - меркантильная
сука, мафиози - театральный задник для
трагедии. Партнеры в жизни, партнеры в смерти. Могу только представить, с какими
заголовками выйдут сегодняшние газеты.
- Думаю, заголовки будут круче, - осторожно заметил капитан. - Писаки
понаторели на таких вещах, у них по два десятка
вариантов на одно хилое убийствишко. Но нас это уже не касается.
- Да. Ты прав. Нас это уже не касается. Капитан закончил поглощать мясо и с
удовольствием облизал пальцы.
- Где ты только воспитывался? - с нежной брезгливостью спросила я. Теперь,
когда все стало на свои места, Лапицкий
нравился мне все больше и больше, отвязный тип, гад, каких мало. Гад, каких
мало, и сука, каких мало, утомленные пресной
добродетелью. - - Там же, где и ты. Дитя улицы. Думаю, мы поладим, любовь моя.
"Любовь моя", кажется, так обращался ко мне покойный Эрик.
- Не сомневаюсь. Ты останешься?
- Нет, - он потянулся с такой силой, что хрустнули все кости. - Сплю только
один и только в своей постели, когда есть
возможность. С возрастом начинаешь ценить хорошие привычки, особенно когда у
тебя их немного... Спасибо за чай. Мне
пора.
Я проводила капитана в прихожую. У самой двери, прежде чем взяться за
ручку, он неожиданно обернулся ко мне и
спросил:
- Все время забываю... Тебе ни о чем не говорит имя Ева?
- В контексте праматери человечества?
- В контексте Олега Марилова. Удалось восстановить часть его записной
книжки, ее кровь выела... Там это имя встречается
несколько раз. Заключено в пирамиду с двумя скарабеями по бокам, стилизация в
духе древнеегипетского письма. У Олежки
были свои приколы.
- Ну и что?
- Так он подчеркивал только важных ему людей. Очень важных. Людей, о
которых он постоянно думал.
- Серийных убийц, насильников со стажем и воров в законе?
- Нет, для этого у него были другие обозначения.
- Другие?
- Для так тобой любимых серийных убийц он предпочитал голову бога Пта, отца
всего сущего... Неважно. Это имя, Ева, оно
не касалось его работы, его непосредственной работы. Во всяком случае, я бы
знал...
- Может быть, это та самая женщина, которая была в машине и которая
погибла... Кстати, ее так никто и не опознал?
- Нет.
- Похоронили?
- Можно сказать. Абонировали ячейку в холодильнике морга. Дело касается
нашего коллеги, мало ли... Ладно, нет так нет. Я
пошел. Спокойной ночи. Приеду завтра утром, а ты закрывайся на все замки. Ты
теперь у нас ценный работник. Спи спокойно.
Как говорится, на новом месте приснись жених невесте...
Лапицкий ушел, а я еще несколько минут постояла у двери, прислушиваясь к
его затихающим шагам на ступеньках
лестницы.
Ева, Ева...
Нет, это имя в пирамиде, окруженное жуками-скарабеями, ни о чем не говорило
мне... Звучит претенциозно и не слишком
подходит для нашего прохладного климата. Никогда не назвала бы так свою дочь,
черт возьми...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Ева
...Я осталась одна. Наконец-то одна. Кастрюля с остатками жаркого и
разворошенные салаты - не в счет. И только теперь я
поняла, что страшно хочу есть. Вернувшись на кухню, я первым делом повторила
подвиг капитана Лапицкого - залезла руками
в кастрюлю и вытащила оставшиеся куски мяса. Удивительно вкусно, капитан не
соврал, мне бы никогда так не приготовить.
Доев мясо, я, так же как и он, облизала пальцы и в голос засмеялась: вот ты и
дома.
Но дом еще нужно было осмотреть. Лапицкий не дал мне это сделать понастоящему.
Налив в стакан водки, я отправилась в
путешествие по квартире. Две комнаты, небольшие, но уютные, окна в тихий двор,
мебели немного, но вся добротная: стенка,
два кресла, диван, маленький магнитофон на столике, видеодвойка, чтобы я не
скучала долгими зимними вечерами. Никаких
кассет не было, только в магнитофоне сиротливо стоял Ив Монтан - Виталик умел
навязывать свои вкусы. Монтан так Монтан,
я нажала кнопку и продолжила знакомство с квартирой уже под музыкальное
сопровождение. В спальне не было ничего, кроме
широкой кровати, застеленной свежим бельем, и я почувствовала угрызения совести:
зря я так напустилась на шофера.
Больше всего мне понравилась ванна с зеркалом во всю стену. Я разделась
догола и принялась критически осматривать себя:
с фигурой вроде бы все в порядке, нужно только немного подкачать пресс, и тогда
вполне можно произвести фурор на
нудистском пляже ближнего Подмосковья. А если еще и облачиться в эротическое
бикини, то можно завоевать и Багамы. С
лицом дело обстояло хуже, нужно признать. Неухоженно, запущено до крайности, в
твоем возрасте, Анна, нужно следить за
лицом, как за молодым мужем, и лучше всего нанять для этого профессионального
детектива.
Кстати, а в каком ты возрасте?
Подумав немного, я остановилась на двадцати семи. Давать себе меньше мне не
хотелось, а цифра двадцать семь меня
вполне устраивала. Ее еще не нужно скрывать, и в то же время она придает всем
страстям осознанную зрелость. Да и что-то в
самой глубине души подталкивало меня именно к этой цифре. Эрик и Фигаро моложе,
Лапицкий чуть старше, а я нахожусь в
блаженной полосе золотого сечения. В двадцать семь лет уже знают толк в самом
изощренном сексе, но могут имитировать
провинциальную застенчивость. Когда женщина в двадцать семь лет говорит мужчине:
"Мне никогда ни с кем не было так
хорошо, как с тобой", ее слова звучат более весомо, чем в двадцать два, и более
правдоподобно, чем в сорок четыре... А в то, что
мне предстоит говорить подобные слова по разным поводам, я верила свято:
Лапицкий наверняка будет использовать меня в
качестве дорогой подстилки ручной работы. Интересно, какова я в сексе? Мне еще
не представлялось случая испытать себя на
этом полигоне. Надеюсь, я не фригидна и не страдаю ни садомазохистскими
комплексами, ни склонностью к брутальной
групповухе. Хотя от меня можно ожидать чего угодно.
Признайся, тебе нравится, что от тебя можно ожидать чего угодно, сказала я
себе и улыбнулась своему отражению.
Наскоро вымывшись и вытянувшись на свежем белье, я провалилась в свой
обычный блаженный сон без сновидений. Ни
убитый Фигаро, ни убитый Кожинов, ни убитый охранник, ни убитая горем Марго
больше не волновали меня.
...Звонок Лапицкого разбудил меня поздним утром. Под его настойчивую трель
я несколько минут лежала в кровати,
восстанавливая события прошедшей ночи и приходя в себя. Нужно вставать, этот
звонок поднимет и мертвого.
- Который час? - спросила я, позевывая и впуская капитана в дом.
- Половина двенадцатого, вставай, царство Божие проспишь.
- Если учесть, что я легла на рассвете, а моя аристократическая натура...
- О какой аристократической натуре ты говоришь? Посмотри на себя в зеркало!
- Уже посмотрела. И осталась почти довольна. Несколько штрихов, и я буду
девочка что надо.
- Не сомневаюсь. Кстати, я и принес их тебе, эти несколько штрихов.
Не снимая ботинок, капитан прошел на кухню и вывалил на не убранный с
вечера стол две увесистые пачки денег.
- Как и было обещано, - прокомментировал свои действия он, - на экипировку,
а также шпильки и булавки. Средства
подотчетные, напишешь список и приложишь чеки. Все понятно?
- Господи, какая ментовская приземленность, - развеселилась я.
- Не ментовская, не ментовская. Не смей называть меня ментом, - капитан
внезапно вспылил.
- Извини, - лучше не заводить его с утра, трезво подумала я, - беру свои
слова назад.
- Не вздумай потратить бабки на карамель и пирожные. Тебе нужно быть в
форме...
- ..а также пресс подкачать. Сама знаю, - я укоризненно посмотрела на
Лапицкого, он сразу сник и извинительно хмыкнул.
- Ну, тогда побежал. Заеду вечером, посмотрю, чего ты накупила.
- В котором часу?
- Это важно? Ты уже назначаешь аудиенции?
- Это важно. Я должна быть во всеоружии.
- Для чего?
- Чтобы попытаться соблазнить тебя, если получится. Как тебе такая идея?
- Никак. Но можешь попытаться, хотя предупреждаю - ничего не выйдет.
- Почему? Ты не любишь женщин? Или твоей единственной мечтой была киношная
Марго в ранней юности и погибший
майор Марилов в ранней зрелости?
Кажется, я перегнула палку, Лапицкий ударил - в который раз! - меня по
щеке.
- Не зарывайся, девочка! - яростно прошептал он. - И укороти язык.
Упражняться в остроумии будешь на тех людях,
которых я тебе укажу. Ты поняла?
- Да. Прости.
- Прощаю. Но только на первый раз. И советую тебе не играть с огнем.
- А может быть, я прирожденная глотательница огня, а также глотательница
шпаг и женщина-змея?
- Насчет последнего нисколько не сомневаюсь, - серьезно сказал капитан. -
Если ничего не изменится - буду в одиннадцать.
...Закрыв за ним дверь, я взяла со стола пачки денег и отправилась с ними в
кровать. Но спать не хотелось. Закинув руки за
голову и краем глаза разглядывая деньги, я принялась составлять план действий.
Купюры по десять тысяч, на глаз их по сорокпятьдесят
в каждой пачке, итого миллионов восемь-десять. Жалкая сумма, если
учесть мою прошлую жизнь и соболью шубу,
которая преданно висит в прихожей. Соболья шуба - все, что у меня осталось от
Анны до катастрофы, от Эрика до убийства. Но
я должна в нее уложиться, будем рассматривать ее как трамплин в лучезарное,
полное опасностей будущее - от осознания этого
я даже зажмурилась. Ты очень кстати вспомнила об Эрике, девочка, он, пусть даже
мертвый, послужит твоим проводником по
тебе же самой. Нужно только попытаться восстановить все то, что он рассказывал
тебе о тебе, воспринять это как руководство к
действию - и тогда все станет на свои места.
Весь наш единственный ночной разговор с Эриком прочно застрял у меня в
голове: я помнила почти каждую его реплику,
почти каждую свою характеристику, почти каждое замечание, которое касалось меня.
Видимо, отдохнувшая за время комы и
свободная от ненужных, накопленных за предыдущую жизнь знаний память мертвой
хваткой держала все новое, что случилось
со мной за последнее время.
Общие характеристики убийственны: вавилонская блудница, хитрая бестия,
удачливая сука, всегда выходящая сухой из
воды. Алчная тварь, бывшая валютная проститутка и профессиональная минетчица
(стоп-стоп, это, кажется, король казино
Илья Авраменко. Не нужно путать грешное с праведным, но тоже пригодится!); есть,
конечно, нечто утешительное: "Ты
знаешь что-то в мужской сути, чего не знает никто. Ты как экзотическая болезнь,
да еще в хронической форме..."
На это стоит опереться, прежде чем пуститься в плавание. Пока я не
чувствовала себя готовой к таким определениям, но
пройдет время, и все станет на свои места, все вернется на круги своя. Если
абстрагироваться от философской подоплеки, у
меня широкое поле для практического применения этих тезисов. Я уже знала повадки
себя прежней, я видела себя прежнюю на
фотографиях и в записи, нужно только чуть-чуть подправить макияж, перекрасить
волосы в светлый победительный цвет и
сделать прическу чуть-чуть небрежной. - Тон помады, след от которой я увидела на
шубе еще в машине Эрика, вполне меня
устраивал. Над всем остальным придется поработать. Я задалась целью поразить
Лапицкого. И не только его. Но сначала
Лапицкий. Если уж мы вступили в игру, первую партию которой он выиграл, то
вторая должна быть за мной.
...Через полчаса я уже была на улице в предвкушении долгого дня и долгого
вечера наедине с самой собой. Легкий мороз
приятно холодил щеки, которые так давно не видели никакой косметики, - этот
недостаток мы легко устраним. Я пробежалась
по самым дорогим магазинам: они гроздьями висели на каждом углу. С трудом
удалось найти помаду нужного тона, все
остальное далось легче. В каком-то навороченном бутике я купила себе платье от
Версаче (никакого Ива Сен-Лорана, я
помнила установку Лапицкого) - неброский невесомый кусок ткани, съевший почти
половину денег. Туфли сто" или дешевле, а
одной пары мне хватит на первое время. Никаких побрякушек, как оказалось, мне
нравится стиль престарелой Марго,
любовницы Фигаро, любовницы Кожинова, всеобщей киношной любовницы: строгость и
лукавая простота. И потом, если у
женщины нет драгоценностей, то у мужчины, который рано или поздно окажется рядом
с ней, всегда будет возможность их
купить.
Здравые мысли, Анна. Неплохо начинается новая жизнь.
К концу дня у меня еще оставались деньги на хорошую парикмахерскую, и я
воспользовалась этим. Отросшие за несколько
месяцев волосы позволяли делать с ними все, что угодно. Я выбрала свой прошлый
стиль и почти радикально перекрасилась.
Конечно, остается проблема корней, которые начнут беспощадно вылезать уже через
несколько дней, но и с этим можно
справиться. Нужно следить за собой. Теперь тебе всегда нужно будет следить за
собой.
Я вернулась домой, когда на Москву уже упали сумерки, и, даже не
раздеваясь, прошла в ванную, к большому зеркалу:
новая прическа изменила внешность, не кардинально, но изменила. Теперь я
выглядела посвежевшей и похорошевшей.
Немного косметики - и ты будешь в норме. Готова к труду и обороне.
Я разложила косметику на полочку перед зеркалом и начала
священнодействовать. Никогда еще за все последнее время я не
получала такого удовольствия от прикосновения к своему податливому лицу. Всетаки,
по здравом рассуждении, в любой
пластической операции есть своя прелесть: собственную физиономию уже невозможно
ничем удивить. Провозившись добрый
час, я пришла к удивительному заключению: оказывается, во мне живет множество
людей. Все они выглядывали из прорезей
моего лица, как из бойниц, я так и видела их напряженные силуэты. Подчиняясь
неведомой мне силе, я чуть подняла глаза к
вискам (как у Эрика), чуть подретушировала скулы (как у Фигаро), чуть усилила
линию губ (как у Марго).
Сделав последний штрих, я бесстрашно взглянула на себя в зеркало.
Вполне-вполне. Чуть побольше обворожительной стервозности в глазах, и ты
будешь неотразима. Конечно, я понимала, что
само по себе лицо ничего не значит, его еще нужно наполнить содержанием, как
пустой сосуд вином, вложить кубики один в
другой, и пирамида сложится.
Пирамида и жуки-скарабеи. Нет, имя Ева мне ни о чем не говорит. Что же
делала эта женщина на шоссе (я почему-то не
сомневалась, что в машине была именно она, женщины с таким нестандартным именем
и должны погибать так нестандартно).
Что я сама делала на шоссе, в машине сомнительного оперативника? Нет, ничего не
хочу знать. Пусть будет только "здесь и
сейчас".
И больше ничего.
...К одиннадцати я была во всеоружии: из небольшого опыта общения с ним я
уже знала, что он удивительно пунктуален,
если не занят растворением в серной кислоте очередного врага нации. Но я
надеялась, что заинтриговала его. Я даже загадала:
если все сложится как должно и он придет, меня ждут великие дела.
Все сложилось. Ровно в одиннадцать раздался звонок в дверь.
Натянув на себя улыбку, которая так поразила прошлой ночью подсадную утку
Герберта Рафаиловича, я открыла. Лапицкий
стоял на пороге и независимо потирал подбородок. Даже шампанского не купил своей
новой очаровательной сотруднице,
уныло подумала я.
- Ну что? - спросил он.
- Оцени.
- Ничего телка, - я лишь на секунду заметила огоньки искреннего интереса в
его глазах, но он тотчас же погасил их. - Чеки
собрала?
- Какая проза! Нет, ты не умеешь ухаживать за женщинами.
- Я вашего брата столько перевидал в самом непотребном виде, включая
изнасилования, расчлененку и бытовые убийства
предметами кухонной утвари, что с души воротит. Я, собственно, за чеками зашел.
Все бабки потратила?
- А как ты думаешь? Одно платье уйму стоит.
- Это, что ли? Да я бы за него гроша ломаного не дал.
- Ну, ты не эстет и не истина в последней инстанции. Понимающие люди
оценят.
- Когда еще это будет... Надеюсь, крупных финансовых вливаний больше не
понадобится?
- Мне нужны хорошие духи. Только очень, хорошие и очень дорогие.
- Да? - Он почесал переносицу. - Может, обойдемся малой кровью? Я тебе свой
одеколон принесу.
- "Красную Москву", что ли? Или "Русский лес"?
- Зачем "Русский лес"? У меня хороший, французский, и запах ничего себе.
Я с тоской вспомнила стену в квартире Эрика, уставленную одеколонами.
- Ты с ума сошел!
- А что? Будешь в модном нынче стиле "унисекс". Легкий привкус
бисексуальности придаст тебе дополнительный шарм.
- Ты даже такие слова знаешь? - искренне удивилась я.
- А ты сомневалась?
- Да нет. Просто открываю в тебе все новые и новые грани.
- И я, представь себе, тоже, - со значением сказал он.
- Правда?
- Быстро ты набираешь форму. Думаю, у нас с тобой все получится.
- Когда начнем окучивать? И кого? - деловито спросила я. Мне не терпелось
бросить в бой хорошо отдохнувшие и
застоявшиеся без дела войска.
- Может, для начала предложишь присесть?
- Извини. Только ужин при свечах я не приготовила.
- Для профессиональной гейши непростительная оплошность.
- Спасибо, что не назвал проституткой.
- Мы же договорились, - мягко напомнил он, - только уважительно и на "вы".
- Так все-таки? Я же зачем-то нужна тебе? Иначе к чему все это было?
- Соображаешь. Только пока затишье. На западном фронте без перемен. Как
только ты понадобишься - без дела не
останешься.
- А что мне делать пока? - Я даже не посчитала нужным скрыть разочарование,
проступившее сквозь макияж. - Плевать в
потолок? Денег у меня нет, особых знакомых тоже...
- Да? - Лапицкий прищурился. - А тот ушлый парнишка, которого ты мне хотела
сдать? Владелец казино?
Я коснулась рукой подбородка. Синяк уже давно сошел, но фантомная боль от
него и невнятный ужас от всего пережитого
остались.
- Вот с ним мне хотелось бы встретиться меньше всего.
- Договорились. В ваши дела я не влезаю, но думаю, у тебя еще будет
возможность поквитаться. Подучишься в тире и
отстрелишь ему яйца.
- Яйца - это не смертельно, - рассудительно сказала я.
- Для кого как... Ладно, хватит прикалываться. Считай, что я оценил тебя по
достоинству.
- Остался доволен?
- Стильная штучка.
Еще бы не стильная, - я вспомнила крашеную Валентину, сидевшую за одним
столиком с Лапицким в особняке.
- Думаю, что я для вас просто подарок судьбы.
- Думаю, что ты для нас кот в мешке, - вполне серьезно сказал Лапицкий. -
Но с котами разговор короткий, ты в курсе. Их
просто топят, только и всего.
- Это угроза?
- Это предупреждение.
Я чуть не смазала ему по физиономии: мое положение было шатким, он просто
напомнил мне об этом, а заодно и натянул
поводья, чтобы лошадь почувствовала седока и была готова к тому, что шпоры могут
впиться в бока в любой момент. Милой
светской беседы не получилось, я слишком много на себя взяла. Никого не может
обмануть внешний лоск, тебе нужно
серьезно заняться собой...
Из тягостного раздумья меня вывел сам Лапицкий.
- Я тут тебе кое-что принес, девочка. Просмотришь на досуге.
Он вынул из почти безразмерного пальто пухлый сверток каких-то бумаг и
протянул их мне.
- Что это?
- Очень любопытные материалы. Здесь собрано все о людях, которые нас
интересуют: крупные политики, чересчур
зарвавшиеся очень крупные бизнесмены, владельцы телевизионных империй, биржевые
игроки и прочая шушера, которая
мнит себя хозяевами мира. Масса людей над этим работала...
- Все в чине ниже капитана?
- Не твое дело, - он позволил себе обидеться. - Я же говорил тебе о картбланше.
Читается как увлекательный дамский
роман. Любишь дамские романы?
- Жить без них не могу.
- Вот и отлично. Здесь все: привычки, в том числе и очень вредные, способ
наживания капитала, каналы отмывки денег,
сексуальные предпочтения, слабые места, связи и прочий компромат. У каждого
человечишки есть свой скелет в шкафу, и
наше дело вытащить его на свет божий и выбить берцовые кости.
- Что, всех нужно убрать?
- Ты с ума сошла. Эти люди на виду, любое поползновение на них вызовет
ненужные потрясения. Так, слегка приструним и
пощиплем перья на заднице. Система сдерживаний и противовесов, знакомо тебе
такое понятие?
- Послушай, тебе не страшно давать такой материал в руки первой попавшейся
телке? Можно и погореть.
- А тебе не страшно брать его?.. Во-первых, здесь собраны далеко не все
интересующие нас люди, а только те, с которыми по
тем или иным данным можешь работать именно ты: калибр довольно крупный, но не
самый крупный. Во-вторых, ты уже
ввязалась, ты - уже часть отлаженного организма, маленький винтик, хочешь ты
того или нет. В-третьих, никто не даст тебе
воспользоваться им по своему усмотрению. В-четвертых, любой, ознакомившийся с
этим досье, - потенциальный смертничек,
так что есть чего бояться. В-пятых...
- Хватит. Четырех пунктов достаточно. Скажи лучше, как я тебе, понравилась?
- Я так старалась, мне хотелось, чтобы хоть
кто-то оценил меня.
Но Лапицкий не оценил.
- Не хочу огорчать тебя, девочка, но даже твою внешность нельзя пустить на
самотек. Ею займется профессиональный
стилист.
- Вот как? Значит, все мои усилия ушли впустую? И ваши деньги тоже? -
мстительно сказала я.
- Почему? Ты показала класс, не отрицаю, отретушировала фасад, получилось
очень даже неплохо. Но этого мало. Есть
детали, которые должны сработать тем или иным образом.
- Кого ты хочешь из меня сделать? Кого вы хотите из меня сделать?
- Не Мату Хари, не обольщайся. И не вторую Никиту. Ты - деталь в пейзаже, я
уже говорил тебе. Наша игра - это командная
игра. Тебя будут вести, тебе будут помогать, но кое-какие вещи ты должна будешь
делать только сама. А к этому нужно
готовиться.
- Кто же ты, Костя? - на свой обычный, почти ритуальный вопрос я получила
его обычный, почти ритуальный ответ, и этого
ответа я ждала.
- А ты кто?.. Когда ты мне скажешь, кто ты, тогда, возможно, я скажу тебе,
кто я.
- Хорошо. Чеки за купленные вещи нужны, или это тоже блеф?
- Нужны, нужны. Завтра за тобой заедет Виталик. К десяти часам будь готова.
Надеюсь, я в тебе не ошибся.
Он повторял это много раз, как заклинание, и эта фраза гипнотизировала
меня, возбуждала и успокаивала одновременно.
Так он и ушел, оставив меня наедине с бумагами и фразой-заклинанием: "Надеюсь, я
в тебе не ошибся".
Едва проводив его и даже не смыв краску с лица, я отправилась в постель, к
увлекательному дамскому чтиву, принесенному
капитаном. Я читала почти всю ночь. Капитан был прав, эти материалы стоили того,
чтобы их бояться. Все мои полузабытые
грехи, даже совершенные убийства, меркли рядом с той грязью, которая мирно
плескалась на страницах аналитического отчета.
Любые преступления простого обывателя, за которые он получал в лучшем случае
пятнадцать лет, были несравненно более
невинными с точки зрения христианской морали, чем те невинные поступки, которые
в больших количествах совершали герои
отчета. За украденный кошелек полагался срок, за мелкое хулиганство полагался
срок, за разбойное нападение в подъезде дома
полагался срок, за убийство мужа-алкоголика полагался срок. Это я знала, потому
что мне самой полагался срок, и очень
большой, если верить капитану Лапицкому... А вот за то, что совершали сильные
мира сего, полагались только посты, очень
большие деньги и счета в зарубежных банках. Составители отчета отнеслись к
своему детищу очень добросовестно: от таблиц,
схем, сжатых психологических характеристик рябило в глазах.
Но даже не это было главным, - добропорядочный политический и экономический
бомонд выглядел колонией строгого
режима, где правили волчьи законы. Даже одного абзаца о каждом из действующих
лиц было достаточно, чтобы провести за
решеткой остаток дней. Но все они преуспевали и были на свободе. Большинство
фамилий ни о чем не говорило мне, другие же
я знала, они были на слуху, - тогда я читала особенно внимательно. Циничные
финансовые аферы потрясали воображение,
манипулирование общественным мнением было непременным атрибутом любой успешной
карьеры, подкуп - обычным,
вполне респектабельным делом. К семи утра, когда я перевернула последнюю
страницу отчета, я почувствовала себя
совершенно выпотрошенной, как будто бы всю ночь с завидным упорством разгребала
дерьмо. Если все эти люди после смерти
попадут в ад, то мне ничего не остается, как стать праведницей.
Чтобы смыть с себя всю тяжесть и грязь прочитанного, я отправилась в ванную
и пролежала там три часа, усердно натирая
мочалкой покрасневшую кожу. Я провела бы в струях не замешанной ни в каких
преступлениях против человечества
водопроводной воды весь день, если бы за мной не приехал Виталик.
...Это был странный март. Это было странное начало весны, которое я так и
не заметила. Мной решили заняться всерьез, я
поняла это сразу, еще в то утро, когда Виталик привез меня к молодому гею,
который пропах всеми странами сразу. Гей
откликался на игрушечное имя Стасик и был стилистом страшно продвинутого
мужского балета, не вылезавшего из-за границ.
Я долго не могла понять, что может быть общего у жизнерадостного богемного
педераста с суровыми мальчиками из
ведомства Лапицкого, а потом пришла к выводу, что его завербовали так же, как
меня: вытащили скелет из шкафа и выбили
берцовые кости, собрали компромат и прижали к склизкой фээсбэшной стенке. А в
том, что Лапицкий, исподтишка и
шифруясь, работает на безопасность, у меня не было никаких сомнений. Что ж, цель
оправдывает средства, после всего
прочитанного миссия капитана казалась мне благородной. Такой благородной, что Я
даже усомнилась: смогу ли я, отпетая сука
по призванию, послужить правому делу и не загадить его.
Рот у Стасика не закрывался, он воспринял меня как старую знакомую, и через
полчаса я уже знала все о ночных клубах
Кейптауна, о бассейнах в одиночных номерах гостиниц "Комодоро-Ривадавия" и о
ценах на гашиш в Амстердаме.
"Милая, посмотри, какая луна над Сохо!" - взывал ко мне Стасик, не требуя,
впрочем, никакого ответа. Виталик, сидя в
глубоком кресле, по обыкновению разгадывал кроссворды и почти не реагировал на
заигрывания стилиста. Лишь иногда, когда
взгляд Стасика становился особенно томным, он рявкал: "Займись, наконец, делом,
педрила-мученик! За что только тебе
деньги платят?" Стасик пропускал все эти выпады мимо ушей, отпускал призывнодвусмысленные
шуточки и успокоился
только тогда, когда приехал Лапицкий. Капитан всерьез решил заняться мной, это
было очевидно.
Свое дело этот молодой гей знал отлично, я убедилась в этом с самого
начала, когда он только взял мое лицо в свои руки.
- Для кого будем делать самку? - деловито спросил он Лапицкого. - Для
политика, бизнесмена или, не приведи Господь,
деятеля искусства?
- Давай попробуем разные варианты, - принял соломоново решение Лапицкий.
- Ого! Многостаночница! - Стасик посмотрел на меня с одобрением. - Хотя
ряха ничего, позволяет.
Управляясь с моим лицом как с мягкой податливой глиной, Стасик
действительно сделал три разных варианта макияжа, и
каждый раз на меня из зеркала смотрели три разные женщины. Я благодарно
восхищалась и в то же время с сожалением
думала о том, что моя собственная техника далека от совершенства, а
самоуверенный вчерашний демарш выглядит по меньшей
мере смешно.
Спустя четыре часа я уже знала некоторые основополагающие вещи: политиков,
даже политиков средней руки, привлекают
ненавязчивые пастельные тона, которые выгодно подчеркивают патриархальность и
потенциальную верность: тон помады -
мягко-нейтральный, никаких подводок, минимум теней, зато особенно ценится
хорошая пудра, скрывающая возможные
недостатки кожи. Нежный персик и никаких ярко выраженных румян, лицо должно
светиться изнутри, как китайский
бумажный фонарик.
Бизнесмены предпочитают женщин с подчеркнутыми скулами и открытым чистым
лбом. Особое значение придается губам,
здесь без подводки не обойтись.
Те, кого Стасик непочтительно назвал деятелями искусства, выбирают из
комбинаций первого и второго варианта, с упором
на хорошо обработанные и отретушированные глаза. Конечно, разброс вкусов может
быть велик, но основная тенденция
налицо. И только профессиональная косметика. Я назвала свою собственную,
приобретенную накануне, получила
снисходительное одобрение Стасика и почувствовала себя гораздо лучше: интуиция
тебя не подводит, Анна. Всем остальным
профессиональным фишкам придется учиться.
- А можно ли вообще научиться этому? - робко спросила я Стасика. - Хотя бы
на дилетантском уровне?
- Ну-у... - Стасик тянул время и выразительно смотрел на Лапицкого, - в
принципе можно. Пара-тройка мастер-классов...
- Фирма оплачивает, - хмуро сказал Лапицкий.
- Можете не платить, просто негативы отдайте, вы давно обещали, -
собравшись с духом, сказал Стасик.
- Опять за свое, - ласково пожурил Стасика Лапицкий: видимо, они продолжали
какой-то тягостный извечный разговор, -
говорю же тебе, ничего не случится, у меня как в швейцарском банке. Сдавать тебя
не в моих интересах. Ты в полной
безопасности.
- Ага. Как голый в лунном свете в стае волков.
- Это мы-то волки? Да мы агнцы Божьи, - откровенно издевался Лапицкий. -
Натаскаешь девочку, - вернемся к разговору.
Может быть...
- Вы же врете. Вы опять врете. Обманываете сироту, бывшего детдомовца.
- Я вру - это мое право. А ты надейся - это твое право. Ну что, берешься за
нашу многостаночницу? Сделаешь из нее
суперженщину?
- Суперженщин нет.
- Вот только не надо проявлять свой гомосексуальный шовинизм, не пугай
представительниц прекрасного пола.
Уговорились?
- Опять руки выкручиваете!
- Я же говорил тебе - бери деньгами...
Стасик согласился.
Согласились и все остальные.
"Курс созревания гейши", как называла его я, или "Курс молодого бойца", как
называл его Лапицкий, был самым странным
и самым прихотливым курсом наук, которые когда-либо кому-либо приходилось
изучать. От меня не требовалось ничего: ни
инициативы, ни высказывания собственного мнения. Мне нужно было только
подчиниться чужой воле, чужому высшему
разуму, отработанной до автоматизма системе. Внешность не все, терпеливо
объяснял мне Лапицкий (от этой прописной
истины я сходила с ума, неужели он считает меня конченой дурой, которая не
понимает этого?). Ты - не самая
сногсшибательная, тебя зовут не Линда Евангелиста, а даже, если бы и звали,
подретушированная красота слишком
скоропортящийся товар, чтобы на него положиться. Сезон внешней
привлекательности, также как и сезон дождей в тропиках,
не длится вечно: он может привлечь, но не может удержать. Тем более тех людей,
досье на которых я читала. Заманить их
формой носа и размером груди было невозможно, они в состоянии купить любую
комбинацию глаз, волос и ямочек на щеках.
Несколько недель меня натаскивали профессиональные психологи. В их задачу
не входило дать базовые знания, скорее это
были прикладные, утилитарные вещи. Я стала разбираться во многих вещах, о
наличии которых даже не подозревала.
Примерно столько же времени заняло обучение компьютерным азам - здесь мне было
труднее, я почти физически ощущала
известковые отложения на обветшавших стенках мозга, я тихо ненавидела себя за
свою тупость. Но они были терпеливы, все
эти предупредительные, похожие друг на друга мужчины и женщины. В конечном итоге
я усвоила и это и только одного не
могла понять: если верить покойному Эрику, Анна уже имела дело с компьютером,
так почему он показался мне вначале
китайской грамотой? Или это прихотливая память, о которой я уже стала забывать,
снова сыграла со мной злую шутку?..
За месяц меня научили многому: мгновенно простраивать линию поведения,
мгновенно отвечать на любые реплики, пить
огромное количество водки и не пьянеть, читать по губам и даже заниматься
любовью всеми доступными способами. Это было
самым циничным и самым захватывающим мероприятием. Россказни Эрика о моей
интуитивной вулканической
сексуальности меркли перед тем, что демонстрировали два прикрепленных ко мне
инструктора - парень и девушка, оба
аспиранты какого-то медицинского вуза. Секс был для них полигоном для
исследований, кропотливо проводящимся научным
экспериментом, не больше. Александр и Александра, именно так их звали, - ин и
янь, сиамские близнецы совокупления - были
помешаны на проблемах секса. Мне казалось, что они знают об этом все, они
считают секс голой наукой, равной по стройности
и закономерности высшей математике. Александр и Александра разрабатывали свою
собственную теорию удовольствий,
традиционный цивилизованный секс интересовал их мало. Они объездили самые
недоступные, самые дикие уголки мира - от
Тибета до Южной и Северной Америки - с одной лишь целью: изучить достижение
высшего сексуального наслаждения.
"Камасутру" и китайские эротические трактаты они считали махровой и закостенелой
догмой. На ту же свалку были
отправлены застенчиво-разнузданные японские и тайские сексуальные традиции.
Похоже, что и азиатский секс со всей его
цветистостью и вычурностью был для них слишком пресным. Куда больше их
привлекали игрища и забавы индейских племен,
особенно шусвапов и кер-д'ален. Именно там сладкую парочку научили, используя
определенные точки эрогенных зон, вводить
друг друга в состояние бесконечного сексуального взлета с совершенно
непередаваемыми ощущениями. Это состояние было
сродни наркотической зависимости, и злоупотреблять им было смерти подобно. За
месяц подобных тренировок человек
превращался в живой труп. Но этот плачевный финал мало интересовал и их и меня.
Главным было быстрое достижение
результата. Благодаря стараниям обоих инструкторов я превратилась в адскую сексмашину,
до поры до времени мирно
стоящую в гараже.
Никто не учил меня разбираться в ядах, метать ножи и класть пули одна в
одну в самое сердце мишени, тем более что и тир,
и татами в спортивном зале - с легкой руки капитана Лапицкого - я уже проходила.
Вместо этого я прочла массу литературы по
политологии, психологии и смежным дисциплинам. Отчаявшись найти там что-то
человеческое, я купила на развале Бернарда
Шоу, и все то крохотное свободное время, что было у меня между вечерней чисткой
зубов и постелью, читала "Пигмалион".
Нет, я не пыталась найти сходство между собой и Элизой Дуллитл, с тем же успехом
можно было искать сходство с собой
настоящей Галатеи. Я просто пыталась понять, почему я так легко позволила комуто
наполнить мое пустое тело новым
содержимым.
От обилия информации, от ежедневного - без намека на выходные -
натаскивания я безумно уставала, я валилась в кровать
как подкошенная и отказывалась просыпаться по утрам. Виталику, все это время побабски
опекавшему меня, пришлось даже
взять запасную пару ключей и поднимать меня с постели приличной порцией холодной
воды.
К апрелю подготовка - если это можно было назвать подготовкой -
завершилась. Об этом сообщил мне капитан Лапицкий,
почтительно склонив к правому плечу круглую голову:
- Завтра ты отдыхаешь, девочка. Уходишь в краткосрочный заслуженный отпуск.
Ты готова. Во всяком случае, тесты это
показывают.
- Что я должна делать?
- Ничего. Ждать.
- Как долго?
- Как придется. Не думаю, что очень долго. Неожиданно первый день отдыха
показался моему привыкшему к
нечеловеческим нагрузкам мозгу настоящим кошмаром. От нечего делать я напоила до
бесчувствия приставленного ко мне
Виталика и за полдня так обработала его, что он оказался готов бросить свое
хлебное непыльное местечко и отправиться за
мной куда угодно. Вот только применить последнюю степень устрашения -
сексуальную атаку на сдавшегося и
деморализованного врага - я не решилась, справедливо полагая, что потом не
расплююсь со своим непосредственным
начальством. От Виталика же я получила интересные сведения о самом Лапицком. В
любом другом случае я не получила бы их
от умеющего держать язык за зубами шофера никогда. Я узнала, что Лапицкий в свое
время был уволен из
правоохранительных органов с туманной формулировкой "неполное соответствие
служебным обязанностям". За этой
формулировкой вскрылась довольно любопытная история: нет, он не
рукоприкладствовал на допросах, не выламывал ребра и
не бил по почкам, он был корректен, иезуитски корректен, но его изощренные
психологические ловушки и страсть к
инсценировкам довели троих подозреваемых до самоубийства. Причем с одного из
троих впоследствии были сняты все
обвинения, он оказался невиновным человеком. Хотя сам - стараниями Лапицкого -
настолько поверил в свою причастность к
двум умышленным убийствам, что перед тем, как повеситься, написал покаянную
записку, где всю вину взял на себя. У
капитана практически не было женщин, когда-то он был женат, но жена погибла при
невыясненных обстоятельствах.
Поговаривали, что он сам приложил к этому руку. У него была только одна
слабость, о которой я уже знала, - горные лыжи.
Причем он выбирал самые опасные, заведомо смертельные маршруты - и всегда
проходил их. От Виталика я узнала еще одну
интересующую меня подробность: майор Марилов действительно был другом капитана,
более того, он был его единственным
другом. Я оценила мужество покойного Марилова по достоинству, - тот же Виталик
сказал мне, что капитан негласно слывет в
кругах подчиненных прокаженным: те немногие, кто отваживался войти в
заболоченную душу капитана, рано или поздно
погибали. Вокруг капитана простиралась выжженная земля. И это заставляло его,
лишенного вещей, которые наполняют
смыслом жизнь любого человека, фанатично служить идее, которую он считал
единственно верной. Его почти унизительное
звание совершенно не соответствовало той роли, которую он играл во многих,
действительно серьезных операциях. Впрочем,
капитан отнюдь не был абсолютным злом, скорее наоборот: при всей его
изворотливости и трезвом уме, привыкшем вести
игры на выживание, в нем было и нечто беззащитно-мальчишеское. Я вспомнила
отвратительную сцену на даче Кудрявцева и
потом в приемном покое клиники: там капитан не выглядел такой уж безупречной
машиной. И у него были проколы. Я вдруг
подумала о том, что с самого начала была нужна капитану: я была идеальной
фигурой - подловатенькое, вымазанное в крови
прошлое, которым так удобно шантажировать; полное беспамятство, которым так
легко манипулировать; подвернувшаяся
кстати пластическая операция, которая сделала меня совершенно неузнаваемой для
людей, которые сталкивались со мной
раньше. Сломленная физически, в жалком больничном халатике, со шлейфом убийств
за спиной, - чем не материал для лепки?
Да, я была нужна ему для всех его честолюбивых ассенизаторских игр, иначе он
просто придушил бы меня, как такса мышьполевку:
не нужно забывать, что Олег Марилов был его единственным другом.
Последним другом, если верить пафосу
сентиментального Виталика. А ведь он так и не поверил в мою непричастность к
гибели Марилова, он выжидал, когда я
ослаблю бдительность и откроюсь. Лапицкий вполне мог довести меня до
самоубийства, потеряв самое себя, я была к этому
готова, но он не сделал этого. Долг дружбы оказался слабее преданности делу, и
только поэтому я жива. Но он не забыл и не
простил. И я не забыла и не простила... И в то же время чувствовала, что у меня
нет человека ближе капитана. Я даже стала
испытывать к нему чувство странного, почти болезненного влечения. Он совсем не
привлекал меня физически, скорее всего это
был совсем не мой тип мужчины: простецки круглая голова, массивный подбородок,
чересчур тяжелый для всего остального
тела, не очень-то выразительная внешность (я с тоской вспомнила Эрика и Фигаро,
мальчиков, созданных для изысканных
плотских утех). И в то же время я хотела его все больше и больше, я с трудом
подавляла в себе желание затащить его в постель.
Теперь, вооруженная знаниями, которые открыли мне эротические божки Александр и
Александра, я была опасна даже для
капитана Лапиикого. И в этом странном чувстве к нему было меньше всего любви,
скорее наоборот: я просто обязана была
отплатить ему за все, я просто обязана была подмять его под себя. Но он понял
это гораздо раньше, чем я, он успел
подготовиться. Теперь его посещения стали редкими, он отделывался лишь
телефонными звонками.
После того как я обработала Виталика и ловко развязала ему язык, шофер
навсегда исчез из моей квартиры вместе с
тушеным мясом, салатами и черемшой. И хотя я имела полную свободу передвижения,
совсем оставлять меня без надзора
было нельзя: бесцельно блуждая по улицам Москвы, я вполне профессионально
обнаруживала за собой аккуратную и тоже
вполне профессиональную слежку - и этому меня успели обучить. Мне было скучно со
своими собственными собачьими
"хвостами" - не то что с Лапицким, - тупые исполнители, не больше. Но иногда,
когда особенно сильно пригревало вероломное
апрельское солнце, они казались мне даже милыми: мальчики как на подбор, гладкие
морды, гладкие затылки, тревожнорассеянные
прорези глаз и обязательные кожаные куртки. Тогда-то я и устраивала
для них показательные выступления. Нет, я
не исчезала в почти вымерших проходных дворах, это было для меня слишком мелко.
Я обходила шикарные магазины, воруя
симпатичные и дорогостоящие мелочи, способные потешить недалекое мужское
самолюбие: галстуки, портмоне, портсигары,
органайзеры, курительные трубки. Ни разу я не попалась, и в этом тоже сказались
результаты месячной подготовки: я умела
разговаривать с людьми и усыплять их бдительность, я умела работать хорошо
тренированными пальцами, как будто
созданными для того, чтобы копаться в мужских сейфах и мужской плоти. После
подобных посещений, лихо запутав следы, я
поджидала своих соглядатаев в самых невероятных местах и с милой улыбкой
пыталась всучить им украденные сувениры. Как
правило, мальчики страшно смущались, особенно нервные и молодые впадали в
ступор: они наверняка знали происхождение
этих вещей. Бережно культивируемая мной клептомания вызывала в них недоумение и
отчаяние, но, так или иначе,
способствовала нашему более близкому знакомству. Ни один из мальчиков не устоял,
хотя имел очень жесткие установки
насчет такой сучки, как я.
Ни один.
Стоило только мне открыть рот, коснуться их жестких рук кончиками пальцев,
улыбнуться умело накрашенным ртом (для
деятелей подобного рода я, поэкспериментировав несколько часов кряду, выработала
совершенно определенный стиль, стилист
Стасик мог бы мной гордиться!), как они, наплевав на все указания, следовали за
мной куда угодно. Вот только тащить их в
постель я не решалась, справедливо опасаясь возмездия со стороны капитана.
И оно пришло.
Он завалился ко мне, как всегда, поздно и, не поздоровавшись, сразу же
прошел на кухню. Вытянув ноги в проход, он
исподлобья посмотрел на меня и хмуро спросил:
- Что ты делаешь?
- В смысле? - Я сделала невинное лицо.
- Сама знаешь, в каком смысле. Не порть мне сотрудников.
- У тебя очень милые мальчики, как раз в моем вкусе.
- - Я сказал, прекрати свои штучки. Прекрати их соблазнять.
- Я и не думаю вовсе.
- И прекрати воровать вещи в магазинах!
- Мне очень хочется сделать людям приятное, люблю преподносить подарки...
- Да уж, - неопределенно хмыкнул капитан, - это точно.
- Особых денег ты мне не даешь, а в прошлой жизни я привыкла жить на
широкую ногу, судя по всему. Тебе ли не знать, раз
ты у нас держишь в руках все нити...
- Прекрати воровать, иначе я так тебя отметелю, что не обрадуешься. - Из
капитана вылез отчаянный веснушчатый
мальчишка, и мне сразу стало весело.
- Э-э, нет! Теперь я могу защититься, ты же сам был в спортивном зале и все
видел... Я тоже кое-что видела.
Твой обнаженный торс, например. И твой обнаженный торс мне понравился.
- Со мной такие штучки не пройдут. - Он дал мальчишке подзатыльник и
задвинул его в самый дальний угол сознания. - Я
ведь тоже все это знаю. И все эротические приколы, которые ты так жаждешь
испытать, для меня пустой звук.
- Тогда придется довольствоваться твоими парнишками, - не унималась я. -
Впору организовывать фан-клуб имени Анны
Александровой, ты как думаешь?
- Я думаю, - он снова слегка придушил мускулистыми словами мою хлипкую,
много о себе возомнившую шейку, - что ты
ведешь себя как последняя идиотка. Или ты действительно поверила, что ты просто
супертелка? Что ты ни для чего неуязвима
и со всем справишься?
- Еще никто не доказал мне обратного, - с вызовом ответила я.
- Неужели ты всерьез решила, что столько профессионалов горбатилось на тебя
целый месяц только для того, чтобы ты крала
всякое дерьмо в магазинах и пошло соблазняла внешнее наблюдение?
- Безделье развращает. Разве твои профессионалы тебе об этом не говорили?
Мне надоело сидеть в четырех стенах и ни
хрена не делать, - зло сказала я.
- За этим я и пришел. Отдых кончился, сейчас будет работа. Я принес тебе
кое-какие материалы, ты должна изучить их за
сегодняшнюю ночь и к завтрашнему утру представить свои соображения.
- Вся внимание, - я внутренне подобралась.
- Есть один очень серьезный человек, вхожий в высшие эшелоны власти. Михаил
Меньших. Пардон, из уважения к его
должности - Михаил Юрьевич Меньших. Он крупный телемагнат, владелец очень
влиятельного частного канала и сети газет,
любитель гольфа и виндсерфинга, человек с незапятнанной репутацией.
- Людей с незапятнанной репутацией нет, тем более - вхожих в высшие эшелоны
власти, - я прекрасно усвоила уроки
грязного досье, которое приносил мне в свое время Лапицкий, - наверняка вы рыли
не в том месте.
- Его почти три месяца вела наша самая лучшая группа - полный провал.
Ничего компрометирующего собрать не удалось.
Работа двадцать четыре часа в сутки, гольф по воскресеньям и тот самый
виндсерфинг во время краткосрочного отпуска: пять
дней на Сейшелах каждый август, с шестого по одиннадцатое.
- Сколько ему лет?
- Сорок три.
- Взрослый мальчик. А что думает по поводу его незапятнанной репутации его
жена?
- Он не женат.
- Есть любовница? - Я с удовольствием включилась в игру.
- В том-то все и дело, что нет. У него все эти годы одна и та же
секретарша, жуткая грымза, синий чулок, его однокурсница
по факультету журналистики. К нему такие очаровашки стояли со знанием
компьютера, ногами от коренных зубов и тремя
иностранными языками в активе - все без толку.
- Он гомосексуалист, что ли?
- Если бы, - вздохнул Лапицкий. - Тогда бы вообще проблем не было.
Гомосексуалисты - это наша неожиданная радость.
Нет, здесь глухо.
- Собака есть?
- Гнусная дворняга десяти лет от роду. Привязан к ней так же, как к своей
секретарше.
- Так, может, он с собакой, а? - высказала веселенькое предположеньице я.
- По-моему, тебя недостаточно натаскали, - поморщился Лапицкий, - вкус
подводит. Последи за собой.
- Извини. А что с подбором кадров?
- Отбирает только на профессиональной основе. Сам шляется по всей стране,
вытаскивает перспективных журналистов из
глубинки, причем берет преимущественно тех, у кого контры с местными властями.
Таких молодых и честных, с
проломленными головами по причине чувства обостренной справедливости. У его
канала сейчас самые лучшие
информационные бригады и самый высокий рейтинг. Любят в нашем многострадальном
государстве страстотерпцев, ничего не
поделаешь.
Еще несколько месяцев, максимум полгода, и он станет серьезно влиять на
внутреннюю политику и формировать
общественное мнение в стране, - Ну и на здоровье, - совершенно искренне сказала
я. - Если это честный человек с
незапятнанной репутацией, как ты выражаешься. Пусть себе формирует, если чтонибудь
изменится к лучшему.
- Ты не понимаешь. Сейчас телевидение - это единственная реальная сила.
Через год выборы, нам нужен этот канал, тогда
мы сможем в большой степени влиять на их исход.
- Так уберите его, в чем дело? - равнодушно сказала я.
- Нет. Без него и его репутации честного человека канал превратится в
фикцию, он уже никому не будет нужен. Нам нужно
сохранить господина Меньших и подчинить канал своему влиянию. Словом, оставляю
тебе его досье - это все, что удалось
собрать. Ни на одной козе к нему подъехать не получилось. Завтра с утра буду у
тебя. Надеюсь, у тебя появятся соображения,
девочка.
...Я просидела над бумагами всю ночь, и чем больше я углублялась в них, тем
большее раздражение вызывал во мне этот
человек - Михаил Юрьевич Меньших с университетской кличкой Лещ (она ни о чем не
говорила, но зачем-то была приобщена
к разделу "Биографические данные"). Просто Франциск Ассизский или Джордано Бруно
от журналистики, Бог-сын
телевидения, обещавший пятью информационными хлебами накормить всех голодных.
Михаил Меньших родился в Новосибирске и закончил там среднюю школу. В ней
же работала уборщицей его мать. Отца у
него никогда не было. К семнадцати годам в активе юного Леща была только золотая
медаль. С ней-то он и отправился в
МГИМО, наивный тщедушный парнишка, перенесший в детстве тяжелую форму
туберкулеза. Из-за болезни он даже пару лет
был прикован к постели и экзамены за восьмой и девятый класс сдавал экстерном.
Но бойцовский характер позволил ему не
только подняться, но и добиться серьезных успехов в одном из восточных
единоборств. Страсть к Востоку осталась, он
серьезно изучал китайскую философию и дзэн-буддизм. В МГИМО сына уборщицы не
взяли, и он поступил на журналистику
в Московский университет. Судя по всему, у него были блестящие организаторские
способности и настоящий талант - не
просто журналистский (писучих быстрых перьев в стране было хоть пруд пруди), а
писательский. Кто-то из ушлых мальчиков
Лапицкого даже раздобыл несколько листков с вариантами его коротких рассказов.
Их язык, свободный и мощный, близкий по
терпкости к бабелевскому, поразил меня. Возможно, у него было большое будущее,
но Леща сгубила активная жизненная
позиция. Всю жизнь он с кем-то и за кого-то боролся, бесстрашно умел отстаивать
то, что считал истиной, и при этом оставался
открытым и бесконечно привлекательным человеком. Несколько фотографий Леща,
заботливо подколотых скрепками, были
удивительными: в этом человеке в избытке было то, что называлось животным
магнетизмом. Он умел завоевывать
влиятельных друзей, не примыкая ни к какому лагерю, и при этом оставался
независимым.
В начале девяностых, когда страна стала на дыбы, он одним из первых
застолбил благодатную нишу телевидения и добился в
этом несомненного успеха. На кредит, взятый в одном из банков, он обустроил
маленькую телестудию, которая впоследствии
стала основой его телевизионной империи.
При всем этом Лещ никогда не был аскетом: он обожал друзей и шумные
компании, знал толк в хорошей еде, выпивке и
красивых женщинах. Он никогда не был женат, так что адюльтер, на котором можно
было бы ущучить мощного
телевизионщика, отпадал. Все его женщины хранили о нем самые светлые
воспоминания, всем им он помогал, и не только
материально. Он побывал во всех горячих точках планеты, едва избежал расстрела в
Свазиленде и чудом остался жив в
Хорватии (югославская эпопея Леща была единственным плохо изученным эпизодом в
довольно обстоятельном досье). На
самолете компании он вывозил из горящего Грозного русских старух, а через день
встречался с Матерью Терезой в Калькутте.
Просто Иисус Христос - суперзвезда, с неприязнью подумала я, с таким
счастьем и на свободе.
Лещ был фигурой неудобной для многих и в то же время очень влиятельной.
Четыре раза на него покушались, один раз он
едва выкарабкался с того света, потеряв десять метров кишечника, в другой -
погибли два его телохранителя и собкор канала по
Прибалтике, а самого Леща спасло только чудо. С этого печального четвертого раза
он отказался от телохранителей, чтобы не
подвергать опасности людей, находящихся рядом.
Мужской поступок, вслух одобрила я.
Лещ обладал звериной интуицией, помноженной на совершенное владение всеми
видами оружия и знание тех самых
восточных единоборств, которые когда-то подняли его с постели. Китайская
философия и изучение средневековых стратегов и
отравителей тоже сделали свое дело: открытый для ближнего круга друзей, он был
предельно и в то же время мужественно
осторожен.
Это тебе не трусливая банкирская осторожность покойного Юлика Дамскера,
заочно похвалила я Леща.
Он не мог позволить себе роскошь завести семью, я поняла это из лаконичных
строк досье, которые тем не менее достаточно
полно осветили характер Михаила Меньших, - люди Лапицкого работали
профессионально; он не мог позволить себе роскошь
завести постоянную любовницу - все упиралось в его фантастическую
ответственность за судьбы других людей. Зубастые
неоперившиеся журналисты, которых он насобирал по всему бывшему Союзу, были
единой командой и боготворили своего
руководителя. Один из них, полуслепой русский мальчик откуда-то из-под КохтлаЯрве,
собственный корреспондент компании
по Прибалтике, заслонил его своим телом во время последнего покушения.
Не всех дурных война забрала, цинично подумала я, бывают же такие идеалисты
со зрением минус восемь!
Он уже сейчас реально влиял на общественное мнение - Лапицкий оказался
прав, - диаграммы рейтингов показывали это.
На его информационный отдел работали многие отставные фээсбэшники, он мог
получить доступ к любым интересующим его
документам, но никогда не играл в грязные игры современных политиков. Его
компания была закрыта для посторонних, кадры
отбирал сам Лещ, и случайный человек там появиться просто не мог.
Н-да, подвела я скорбный итог, когда злые, невыспавшиеся дворники уже
принялись с остервенением скрести мостовую, нда...
Ни сучка, ни задоринки, ни бугорка, ни впадинки. Просто крепкий орешек
один, два и три. Можно писать сценарий
четвертой части эпопеи. Лысеющий Брюс Уиллис отдыхает.
Ненавижу тебя, Михаил Юрьевич Меньших, по кличке Лещ, ты даже представить
себе не можешь, как я тебя ненавижу!
Сложив все бумаги, принесенные капитаном, я с трудом подавила желание
разорвать их на мелкие кусочки, упасть на пол и
закатить истерику. Я даже не знала, кто мне подсунул такую свинью: дитя
добродетели Меньших или дитя порока Лапицкий.
Во всяком случае, на тайной вечере моего воображения Иисус Христос Лещ и Иуда
Искариот Костик сидели голова к голове,
копались в нехитрой пище и лукаво смотрели на меня: попалась, девочка?
Признайся, что этот кокосовый орех тебе не по
зубам!
Черт бы все побрал, мать твою, тихо ругалась я, я так ждала этой первой
схватки, где обязательно должна была " выйти
победительницей, - и такой фантастический облом. Месяц работы насмарку, мое
болезненное самолюбие - на помойку, уходи,
голубица кроткая, поджав линялый ощипанный хвост!..
Чертов капитан опять указал мне мое истинное место, он заведомо подсунул
мне провальный вариант, теперь стоит в
горнолыжных ботинках в своей берлоге и посмеивается. Еще бы ему не посмеиваться
- ухватиться было совершенно не за что.
Сдавай профессиональную косметику голубому Стасику, а платье от Версаче в
магазин. И чек не забудь приложить. Такие
варианты с такими людьми не проходят, гейши не в их вкусе, Конфуций им нравится
больше. Это тебе не филерам
портмонешки подносить!
Подгоняемая мрачными мыслями, я бродила по квартире, куря одну сигарету за
другой. Отчаявшись найти решение,
измученная сознанием собственного ничтожества, я отправилась в ванную и приняла
контрастный душ: две пачки "Житана" и
бессонная ночь обязательно поселятся на лице и будут взирать на мир весь
оставшийся день.
...Решение пришло неожиданно, когда ледяная вода сменила теплую. Оно было
таким простым и таким оптимальным, что я
даже засмеялась и в поощрение налила себе полную ванну горячей воды с отдушками
- к черту спартанский контрастный душ!
Лежа в ванне, я еще раз обдумала внезапно озарившее меня решение: оно
казалось единственно верным, хотя и требовало
больших жертв с моей стороны. Готова ли ты к ним, Анна, так ли легко вынесешь
рукоприкладство? Впрочем, опыт
рукоприкладства уже был в моей новейшей истории, а сейчас я готова была идти на
любые жертвы. Только бы заполучить
такой лакомый кусочек, как телевизионный магнат Лещ! Я подставлю его так, что он
не обрадуется, и весь его арсенал во главе
с каптенармусом Конфуцием ему не поможет. Я сожру его с потрохами, приправив
черемшой и оливковым маслом и запив
можжевеловой водкой.
Никогда еще я с таким нетерпением не ждала своего капитана. Время тянулось
так медленно, что я еще пару раз перечитала
досье - теперь уже довольно осмысленно - и даже подчеркнула нужные места.
Когда наконец Лапицкий появился, я была во всеоружии. Встретив его без
обычной шлюшистой улыбки, которая его
раздражала и которую я практиковала только потому, что она его раздражала, я
предложила капитану позавтракать вместе со
мной.
- Спасибо, я поздно поужинал, - скромно отказался капитан, пристально
разглядывая меня. - Ну что, проштудировала?
- По-моему, ты решил подложить мне свинью.
- А что делать?! - Он удовлетворенно улыбнулся, я была права, капитану
доставляло наслаждение макать меня в грязь. - Не
водить же ее с собой на привязи. Желудей не напасешься...
- Это не человек, это монолит, это пароход, это товарищ Нетте.
- Влюбилась, что ли? - неожиданно ревниво спросил Лапицкий.
- Ты же знаешь, праведники вызывают идиосинкразию у таких паршивых овец,
как я. Но, в общем, не без этого. Михаил
Меньших по кличке Лещ - это тот самый мужчина, которого я искала всю жизнь...
- Кто знает... Может быть, ты уже встречалась с ним раньше, да напрочь
забыла за всеми своими несчастьями.
- ..которого я искала всю жизнь, чтобы доказать, что не такой уж он
хороший, как его живописуют твои ребята.
- Думаешь, получится? - Лапицкий с интересом воззрился на меня.
- Есть одна идея. Думаю, ее можно внедрить, если ты, конечно, не боишься
крови.
Лапицкий сморщился, как от зубной боли:
- Я же говорил тебе - трогать его нельзя. Ты разве не поняла?
- Это ты не понял. Речь идет не о его крови. Речь идет о моей крови.
- Это еще что за бред? - На лице капитана отразилось полнейшее недоумение.
- О какой твоей крови?
- Я постараюсь объяснить, но обещай выслушать все спокойно.
- Хорошо. Я тебя слушаю - Зачем ты подсунул мне Леща? Ты же знаешь, что это
провальный вариант. Как долго вы его
разрабатываете?
- Достаточно долго. Я знаю, что это провальный вариант. Но ты неглупая
баба, и, главное, у тебя свежий, незамыленный
взгляд... Может быть, мы что-то упустили, прошли мимо какой-нибудь
несущественной детали, которая может выгодно все
повернуть.
- Да нет. Вы изучили Леща вдоль и поперек, нужно отдать вам должное. Он
действительно непробиваем. Ангел с крыльями
и видеокамерой в руках. Он не ваш клиент, это не гомосеков по баням мягкой
оптикой щелкать и не взяточников за волосатые
руки хватать. Это же ходячая добродетель.
- Не верю я в это, - упрямо повторил Лапицкий. - Паскуднее человеческой
натуры ничего не придумаешь.
- Ну, у тебя богатый опыт!
- У каждой двуногой твари обязательно есть свой скелет в шкафу.
- Для начала в этот шкаф нужно влезть. -А у вас с этим проблемы, как я
понимаю.
- Правильно понимаешь. Давай, чего ты там придумала за бессонную ночь?
- С чего ты взял, что она бессонная? Я хорошо выедалась.
- Рассказывай. После умиротворенного сна хорошие девочки выглядят подругому.
- Хоть бы раз подарил несчастной женщине комплимент... Значит, так, из
всего прочитанного я поняла, что вариант
женщины не проходит.
- Не проходит. Даже такой, как ты.
- Ни тривиальной шлюхи, ни преуспевающей красотки с дипломом Гарвардского
университета. Ни домашней хозяйки, ни
горноспасательницы, ни спасательницы на водах. Отметаем это сразу. Случайную
встречу на фуршете в американском
посольстве - тоже.
- Именно. Все эти левые знакомства шиты белыми нитками. Эта сволочь очень
осторожна, и в каждой новой женщине
видит агента империалистической разведки, образно выражаясь.
- А в качестве журналистки? - пустила пробный шаря.
- Глухо. Ты же читала, он сам отбирает народ, он руководствуется только
своими предпочтениями.
- Да. Я это помню. Честность и неподкупность, а также борьба с
несправедливостью вышиты на его знаменах.
- Увы.
- Значит, ему и нужно подсунуть честного и неподкупного журналиста, борца с
ветряными мельницами и прочей
общественно-политической фигней. И не просто абстрактного борца, а человека,
который обладает информацией, которая
могла бы быть ему интересна. Информацию, из которой он может сделать сенсацию на
воскресный вечер, как раз после
футбола и прогноза погоды.
- И как ты себе это мыслишь? Пришлем человечка с какой-нибудь уткой. Он же
профессионал, он сразу все вычислит и
посмеется над нами. У него там такие доки сидят!..
- Никто не говорит об утке. Информация должна быть самой настоящей.
Настоящей и важной. Вы можете пожертвовать
какими-нибудь парижскими тайнами ради большой цели?
В глазах Лапицкого промелькнула заинтересованность.
- Теоретически. Только теоретически. Предположим, у нас есть подобная
информация...
- Да это же легко! - не выдержала я. - У вас наверняка есть компромат на
ненужного вам человека. Или группу людей. Так
вот, ее вы отдаете Лещу и убиваете двух зайцев сразу: одного пожирнее, другого
попроворнее.
- Теоретически. Только теоретически. А потом?
- А потом, - я внимательно посмотрела на Лапицкого, - вы отправляете в эту
неприступную крепость Троянского коня с
информацией. Дело сделано, Троянский конь втерся в доверие со всеми вытекающими
последствиями.
- Не вижу связи.
- Вы отправляете журналиста с информацией не просто в его компанию, а к
нему самому. И этим журналистом.., то есть
журналисткой.., вполне могу быть я. Я знаю азы, я целый месяц этому училась.
- Теоретически. Только теоретически... А при чем здесь твоя кровь?
- Необходима красивая романтическая легенда, чтобы он поверил в нее
безоговорочно. Он обожает красивые легенды, это
понятно из его монументального образа. Он купится на них как мальчишка. А ничего
не может быть романтичнее, чем раненая
женщина, нуждающаяся в помощи.
- Я не понял... Ты что, хочешь симулировать ранение? Да он же раскусит тебя
на раз, он в Югославии два месяца работал в
полевом госпитале...
- В том-то все и дело, что ранение должно быть настоящим, иначе игра не
стоит свеч.
- Я не понял? - Лапицкий смотрел на меня широко открытыми глазами так, как
будто видел впервые. - Ты что, хочешь,
чтобы тебя ранили по-настоящему?
- Именно, - я обворожительно улыбнулась Лапицкому. - Конечно, не в живот и
не в голову, Боже упаси! Но ранение должно
быть основательным.
- Ты правда хочешь, чтобы тебя ранили по-настоящему?
- И не только ранили. Но и избили по-настоящему. Наступила долгая пауза.
Такая долгая, что я забеспокоилась: может быть,
ты несешь чушь, и сейчас он вскроет эту чушь, как консервную банку?
- Ты сумасшедшая, - наконец произнес капитан, - ты просто сумасшедшая.
- Такая же сумасшедшая, как и ты. Не стоит отвергать мою идею сразу. Тем
более что своей собственной у тебя нет, как я
поняла.
- Ты готова пожертвовать собой?
- Не собой, а своим телом. Тем более что я делала это неоднократно. Я же не
прошу тебя пристрелить меня, как собаку. Так,
небольшая инсценировка, максимально приближенная к действительности.
- Я должен подумать, - капитан начал сдавать позиции.
- Мы вместе должны подумать. Детали можно проработать, но общая схема
выглядит так: не будем делать из меня
героическую личность, героические личности в этой стране наперечет, да я и не
потяну по объективным причинам. Слабая
женщина, противостоящая внешним обстоятельствам, вполне меня устроит. Слабая
женщина, которая располагает какойнибудь
информацией средней убийственности. Слабая женщина, неудобная настолько,
что ее собираются убить. Я же читала
его досье, нескольких своих лучших журналистов он просто спас от смерти. Почему
бы мне не стать одной из них? Ты понял
направление главного удара?
- Да, я понял. Не думаю, что это лучший вариант... - медленно сказал
капитан, но по его подобравшейся фигуре я
чувствовала, что он уже начал вертеть идею. - Но в качестве версии вполне можно
попробовать.
...И он попробовал.
Спустя несколько дней идея оформилась окончательно, еще две недели ушло на
проработку деталей и подбор нужной
информации и нужных людей. В окончательном варианте она выглядела следующим
образом: в крупном городе N (подлинное
название прилагается) работает журналист (подлинное имя прилагается). Он
совершенно случайно выходит на грандиозную
аферу с продажей новейшей военной техники в третьи страны. В афере замешаны
крупные государственные чины, следы ее
ведут в Москву, на самый верх. Не в меру ретивого журналиста самым естественным
образом убирают (подлинные документы
прилагаются). Он, чувствуя угрозу для собственной жизни, успевает передать все
собранные материалы своей соратнице и
московской возлюбленной (здесь уже прилагаюсь я сама). За мной начинается охота,
и именно поэтому я решаюсь отправиться
к единственному человеку, который может хоть как-то дать ход материалам. Этим
человеком и является Михаил Юрьевич
Меньших.
Пока идея находилась в разработке, она претерпела существенные изменения:
во-первых, пришлось отказаться от моей
профессиональной принадлежности - я не имела специального журналистского
образования, а такие вещи дока Лещ просек бы
сразу. Меня сделали скромной секретаршей (ау, старая грымза, синий чулок, верная
спутница Михаила Леща еще с
университетской скамьи, трепещи!) маленькой, дышащей на ладан туристической
фирмы. Во-вторых, возлюбленную
пришлось опустить и остаться только соратницей, я все-таки лелеяла мысль о том,
что рано или поздно заберусь в постель
строптивого Леща, а прыгать по кроватям от одного мужчины к другому - дурной
вкус. Лещ этого никогда бы не одобрил. Все
остальное осталось в силе, обросло новыми и - главное - достоверными
подробностями.
Лапицкий с азартом включился в игру, он действительно пожертвовал самой
настоящей историей о поставках военной
техники за рубеж. Ведомство Лапицкого уже давно отслеживало каналы этих
поставок, фигуранты по еще не заведенному делу
были известны, так что в этой части плана проколов быть не могло. Совершенно
интуитивно я попала в самое "яблочко": один
из главных участников аферы быстро набирал политический вес и становился
практически недосягаем для любого следствия. А
его темные делишки и деньги на счетах крупного швейцарского банка давно
интересовали людей, стоящих за Лапицким.
Подготовка практической часть операции заняла еще некоторое время.
В городе N действительно был найден подходящий журналист, Егор Самарин, он
долгое время занимался проблемами
армии и даже обнюхивал дальние подступы к военной афере. Ему быстро заткнули
рот, и, после проломленного черепа и трех
сломанных ребер, Егор посчитал за лучшее от скользкой темы отказаться:
собственная жизнь оказалась важнее журналистской
бескомпромиссности. Теперь Егора, мирно работавшего в местной коммерческой
газете "Из рук в руки", решено было
вытащить из небытия, поставить на доску и сделать проходной пешкой в крупной
игре.
В день, когда я была полностью готова к операции, Егор приехал в Москву по
вызову одного крупного издательства (втайне
от коллег по цеху, занятых сиюминутной летописью эпохи, Самарин писал совсем
неплохие стихи и даже готовил к изданию
маленький сборник с пророческим названием "У порога вечности") и был убит двумя
выстрелами в голову в двухместном
номере гостиницы "Золотой колос"...
... - Ну, ты готова, девочка? - спросил меня Лапицкий.
- Да, - я действительно была готова. Я хорошо изучила свою роль маленькой
секретарши, волей случая оказавшейся в
эпицентре крупных событий: простенький приличный костюм, купленный со скидкой на
распродаже, не очень хорошее белье,
удобные туфли на низком каблуке, волосы, забранные в хвост, - одна из миллионов
женщин, безуспешно пытающихся влезть в
средний класс. Роль пришлась мне впору, как будто бы я всю жизнь только тем и
занималась, что была секретаршей маленькой
фирмы, непременной участницей унылых девичников и приятельницей провинциальных
журналистов, у которой так удобно
останавливаться в маленькой квартирке в Новогирееве.
Нужно отдать должное Стасику: он отлично поработал над моим лицом, и я
стала похожа на множество женщин, каждое
утро протискивающихся через турникеты метрополитена с жалкими едиными
проездными. Впрочем, секретарша последнее
время не ездила в метро, у нее была маленькая подержанная "Ока"... Нет, все-таки
Стасик большой мастер. Но дело было даже
не в Стасике, я вдруг почувствовала себя в этой линялой шкурке секретарши так
комфортно, как будто бы никогда не вылезала
из нее.
- Ты прирожденная актриса, - восхищенно сказал капитан, когда я
продефилировала мимо него как на подиуме показа мод
для домохозяек из глубинки. - Никому и в голову не придет за тобой волочиться, а
тем более трахнуть на свежих простынях.
Разве что парой пивка угостить после трудного офисного дня!
- Первый комплимент, который я заслужила, - удовлетворенно заметила я. - Я
тебе нравлюсь?
- Умопомрачительная посредственность!
- Правда?
- Но со стерженьком, со стерженьком. Такая вполне может все бросить и
пуститься во все тяжкие.
- Во все тяжкие?
- Тяжкие телесные повреждения, я имел в виду.
Я вздохнула. Сейчас мне предстояла самая неприятная часть разработанного
мной и Лапицким плана.
По хорошо проработанной легенде Егор Самарин приехал в Москву специально
для того, чтобы выйти на Меньших. Он
привез с собой материалы, касающиеся аферы с военной техникой, где напрямую
назывались люди, которые контролировали
канал переброски непосредственно в городе N, и - опосредованно - их московские
покровители. Бумаги имели убийственную
силу и, попади они к Лещу, практически перечеркивали начинающуюся политическую
карьеру министерского куратора аферы.
По той же легенде, Егор Самарин обычно останавливался у своей приятельницы,
скромной секретарши, с которой
познакомился много лет назад на Медео. В этот раз, не без оснований опасаясь за
свою и ее жизнь, он предпочел гостиницу
"Золотой колос". Туда же, поняв, что за ним возможно наблюдение, он и вызвал
свою подругу. У Егора было несколько
шапочных журналистских знакомств в Москве, но ни одному из них он не доверял.
Куда больше он доверял Меньших: у него
были все номера его телефонов - рабочий, домашний и сотовый.
Понимая взрывоопасность материалов, он сразу же передал их на хранение
третьему лицу, скромной неприметной
секретарше, в роли которой должна была дебютировать я.
Развязка наступила получасом позже, когда псевдосекретарша якобы уже
покинула гостиницу. С ничего не подозревающим
Егором не стали церемониться. В то самое время, когда я демонстрировала
Лапицкому свои способности к перевоплощению,
Егор Самарин лежал на полу гостиничного номера с двумя дырками в голове и с его
телом уже работала следственная бригада.
...Я рассеянно слушала последние наставления Лапицкого, в которых больше не
нуждалась, и также рассеянно размышляла о
неизвестном мне Егоре Самарине. На фотографиях, которые раздобыл Лапицкий и
которые я внимательно изучила, был заснят
самый обыкновенный человек с провинциальной, почти мальчишеской челкой и
безвольной линией подбородка. Никакой не
борец, типичный обыватель, которому явно не повезло со временем и местом
рождения. Даже странно, что он решился
заниматься вопросами армии, тихая сытенькая газета "Из рук в руки" - самое
удобное для него место. Еще вчера вечером я
лежала в кровати, потягивала свою любимую можжевеловую водку и рассматривала
фотографии Егора. И лениво думала о
фирменном поезде из города N, в третьем вагоне которого едет сейчас в Москву,
навстречу своей смерти, хороший поэт и
плохой журналист Егор Самарин. Он полон радужных надежд, он выпускает первую
книжку, он выпил с попутчиками
дешевого дагестанского коньяку, купленного в ларьке на вокзале. Он стоит в
тамбуре и курит свои любимые болгарские
сигареты "Родопи", которые ненавидят все его случайные любовницы. И смотрит в
темную и такую многообещающую ночь.
- А ведь тебе кранты, парнишка, - вслух сказала я и щелкнула пальцем по
фотографическому изображению Самарина.
Спокойной ночи, Анна.
Но вопреки всему, я не смогла заснуть до самого утра. Что-то в глубине
души, что-то человеческое, что еще не окончательно
умерло во мне, глухо и отчаянно протестовало против такого порядка вещей. Когда
я бросила Лапицкому идею с подставной
журналисткой, с подставной, придуманной судьбой, я даже не подозревала, что это
как-то заденет судьбу реально
существующих людей, что кто-то должен будет умереть только потому, что мне очень
захотелось помериться силами со всем
окружающим миром. И эта дурацкая затея с издательством, ничего циничнее и
придумать нельзя. Рукопись Самарина
действительно провалялась в этом издательстве несколько лет, возможно, она
вообще была утеряна или сдана в архив за
ненадобностью. А теперь такой блеф с публикацией, но только так Егора можно было
выманить в Москву...
Анна, наблюдавшая за мной из темной половины души, та, прошлая Анна,
любительница Хичкока, убийств и дешевых
инсценировок, поставила подбородок на ладонь и улыбнулась: с другой стороны, у
маленького нестойкого человечка Самарина
было несколько дней настоящего счастья - книга, возможное признание,
перспективы, - ради этого счастья не грех заплатить и
самую высокую цену...
Я провалилась в сон всего лишь на полчаса и проснулась с безумной идеей:
поехать на вокзал, перехватить Самарина, пока
он еще жив, попытаться спасти его.
Но это невозможно. Это уже невозможно. Маховик запущен, и ты находишься в
самом сердце этого маховика.
Ты не спасительница, Анна, приди в себя и успокойся.
Я успокоилась. Я пришла в себя. Я настолько пришла в себя, что сейчас, стоя
перед Лапицким, играючи отражала все его
приличествующие случаю реплики.
- Ну что, начнем избиение младенцев? - весело сказал Лапицкий, хотя глаза
его стали настороженными и в уголках губ
залегла горькая складка. - Ты окончательно решила? Может, обойдемся малой
кровью?
- Мы и так обойдемся малой кровью, - успокоила капитана я. - Я не дам себя
убить, да это и не в ваших интересах.
- Тогда идем.
...Я стояла против них двоих в тренировочном зальчике, который так
ненавидела. Инструктор Игнат был совершенно
спокоен, а вот капитан заметно нервничал.
- У тебя такая морда, как будто собираются метелить не меня, а тебя, -
подначила я капитана, сама отчаянно труся.
- Заткнись и дай сосредоточиться.
Это было самым узким местом операции: меня должны были сильно избить,
настолько сильно, чтобы Лещу, когда я
появлюсь у него, и в голову не пришло отправить меня куда-нибудь. Он просто
будет вынужден ухаживать за избитой и
раненой женщиной - это вполне в его стиле, если судить по досье. Все это время я
готовила себя к боли, которую придется
перенести, я почти успокоилась. Вот и сейчас я была спокойна. Я не понимала
только одного - почему сам Лапицкий вызвался
исполнить такую грязную работу: у него в запасе было несколько профессиональных
спортсменов-садистов, которые сделали
бы это с большим удовольствием. Когда я спросила его напрямик, он долго думал и
выдал что-то совершенно фантастическое:
"Я сделаю это лучше других, хотя в любом другом случае не коснулся бы тебя даже
пальцем. Просто я тебя чувствую. Ты
понимаешь?
Чувствую".
- Наконец капитан собрался. Он потер лицо ладонями и глухо сказал:
- Начнем. Давай, Игнат.
Они повалили меня на маты и стали избивать. В первый момент мне показалось,
что я теряю сознание от боли, и, чтобы
хоть как-то обезопасить себя, сжалась в комок, прикрыв лицо руками. Боль
пронзала меня, выворачивала наизнанку, казалось,
что все тело попало в гигантские шестерни, еще немного, и я умру...
А потом наступил просвет, я даже стала различать силу и частоту ударов; и
Лапицкий, и Игнат били жестоко и всерьез, но
били по-разному: Игнат чуть глуше и деликатнее, Лапицкий - острее и чаще, это
даже было похоже на извращенную страсть.
Справившись с первой волной боли, я даже стала различать голос Лапицкого:
- Ори! Ори, только не молчи, слышишь!
- Я же не у гроба любимого мужа. И не рожаю, - едва шевеля разбитыми и
мгновенно распухшими губами, пошутила я. -
Делай свое дело, сволочь!
- Давай, давай, ругаться тоже можешь, - орал он, а я по-прежнему молчала, -
потерпи еще минуту...
Еще минуту, с ума сойти, но ты сама это выбрала: всего лишь маленькая
расплата за людей, которые погибли. За людей,
которых ты даже не оплакала, потому что оплакивать ты не умеешь, ты не умеешь
самого главного в жизни, беспамятная сука,
тварь без роду и племени, возомнившая себя вершительницей судеб... Господи, как
больно... Прости меня, Эрик, прости меня,
Фигаро, прости меня, Егор, и ты, Марго, прости меня... Простите, простите,
простите...
Наконец все прекратилось. Кто-то из двоих неудачно смазал меня ногой по
лицу: правый глаз моментально заплыл, и я, с
трудом подняв голову, как в тумане увидела, что Игнат вышел из зала, покачивая
бугристой равнодушной спиной. Сейчас он
даже вызвал у меня восхищение: точно работает, легкое сотрясение мозга я
получила, судя по всему, и именно от его удара - в
таких вещах меня тоже научили разбираться. Научили относиться к своему
собственному организму как к механизму, который
можно собирать и разбирать с завязанными глазами.
Было нестерпимо больно, но не так нестерпимо, как я ожидала. Сейчас главное
не расплакаться перед Лапицким, не
закричать в голос. И встать.
Встать.
Я хотела подняться и не могла. Ничего более унизительного и придумать
нельзя. Из разбитых губ текла кровь, и я ощупала
рот языком: только бы зубы были целы, не хватало еще зазря потерять их, хороша
женщина-вамп с просветами в деснах...
Кажется, все было в порядке. Все остальное заживет...
Я снова попыталась встать и снова рухнула на маты. Ничего не скажешь,
профессиональные палачи, за пять минут отделали
меня так, что родная мама не узнает... Ах, черт, я же договорилась с собой
никогда не упоминать того, чего не знаю...
- Не вставай, полежи немного на спине, - услышала я вязкий от сострадания
голос капитана. Что-то новенькое, простые
человеческие чувства прорезываются у него, как молочные зубы у младенца. Ай да
капитан. Я попыталась улыбнуться - и чуть
не закричала от боли.
- Ты как?
- А как ты думаешь?
- Мать твою, и глаз зацепили... Подожди, я сейчас сгоняю за чем-нибудь
холодным, приложим...
- Не смей! - сплюнув кровь, остановила я его. - Этого не хватало. Надо же
соображать, у несчастной секретутки нет ни
времени, ни сил, ни ассистентов, чтобы заниматься собой и своим дурацким глазом.
Ей бы ноги унести... Сейчас немного
оклемаюсь и встану...
Но Лапицкий не дал мне встать, он сам, как подкошенный, рухнул на колени
рядом со мной и взял мое лицо в ладони.
- Девочка... Прости... Прости меня, будь все проклято.
- Какое "прости"? Ты, кажется, становишься похож на сентиментального
генерал-майора в отставке. Это же работа, капитан.
Это моя идея, и я ее воплощу. Все в порядке. Не стоит изменять себе, карманный
Мефистофель...
Его руки закаменели, а горькая складка у губ стала еще горше:
- Ну что ты за человек?
- Ты же сам меня такой сделал, не забывай, - наконец-то, избитая и
бессильная, я все могла сказать ему.
- Да. Да. - Минутная слабость прошла, и капитан снова стал собой. Он даже
устыдился душевного порыва. - Это точно.
Штучка вышла еще та. Что теперь?
- Теперь - последний акт.
- Может быть, отыграем его ближе к вечеру и ближе к Лещу? Тебе же придется
часа четыре мотаться, а если еще с
простреленным плечом... - он снова сбился на жалость.
- - .Все должно быть правдоподобно. Ты же сам говорил, что он работал у
югов в полевом госпитале. Свежую рану всегда
можно отличить даже не специалисту. А и рана, и потеря крови - все должно быть
достоверным. Иди. Я сейчас поднимусь.
Теперь он не сопротивлялся. Он поднялся с матов и, не глядя на меня, пошел
к двери. И, уже взявшись за ручку, сказал, не
оборачиваясь:
- Знаешь, Анна, я начинаю тебя бояться.
- Неужели ты можешь кого-то бояться? Ты?!
- Я даже представить себе не могу, что будет, когда ты заматереешь.
- Да ничего не будет. Стану только более изощренной сукой, только и всего.
С меня штраф за "суку".
Он ничего не ответил. Он вышел из спортзала, плотно закрыв за собой дверь,
как будто бы захлопнул дверь в собственную
душу.
Я лежала на матах и смотрела в высокий, отделанный деревом потолок. Боль
билась во всех клеточках, а вместе с ней
поднималось неведомое мне чувство охотничьего азарта, жажда помериться силами не
только с Лещом, но и со всем миром.
На моей стороне только я сама, но и этого будет достаточно, чтобы победить...
Через двадцать минут я уже была на ногах. Каждый шаг давался с трудом, но
теперь мне было наплевать на боль. Лапицкий
уже ждал меня в тире, бесцельно вертя в руках "Макаров". Я сама настояла на
тире, где живой мишенью будет именно
несчастная секретарша. Снисходительный дружеский выстрел с близкого расстояния
не устраивал меня.
Морщась от боли во всем теле, я встала под мишенями, а Лапицкий
сосредоточенно, как на тренировке, натянул наушники и
поднял пистолет.
- Да ты просто Вильгельм Телль, - не удержалась от подколки я. - Извини,
яблока нет, есть только я.
- Не боишься, что сейчас пристрелю тебя и вся твоя карьера закончится, не
начавшись? - неожиданно зло бросил он.
- Сейчас уж точно не пристрелишь, - я была спокойна, - потом, может быть.
Но это уже будет другая история. Давай.
В который уже раз за сегодня я понукала его! Он снова поднял пистолет и
подержал его на весу. Прямо на меня смотрело
равнодушное маленькое отверстие, вороненый тоннель в другой мир, где уже были
люди, которых я знала. Холодок пробежал
по моему позвоночнику, и мне захотелось выйти из циничной и безжалостной клетки,
в которую я сама себя загнала... Не давая
разрастись этому чувству, я снова крикнула:
- Стреляй же!..
- Не могу, - он растерянно смотрел на меня, на пистолет, - я не могу этого
сделать.
- Стреляй же!
Видимо, я переоценила свои силы, страх уже наступал, он побеждал боль, он
легко клал ее на обе лопатки, еще минута, и он
водрузит флаг над поверженным городом моего мужества... А мне еще нужно успеть
повернуться к нему спиной, чтобы
выстрел настиг меня сзади, бедную секретаршу, так чудесно спасшуюся от
преследования, чтобы довести правдоподобие
ситуации до абсурда.
- Стреляй, сволочь! - Я не выдержала. - Со своей женой ты так не
церемонился. А я не церемонилась с твоим покойным
другом...
Это был запрещенный прием, но он сработал безотказно: подняв пистолет,
капитан навскидку, не целясь, выстрелил. Плечо
залило огнем, я упала и на секунду потеряла сознание.
Очнулась я только тогда, когда надо мной склонился капитан с перекошенным
от страха лицом.
- Все в порядке, - прошептала я, хотя плечо жгло так, как будто по нему
водили раскаленным утюгом.
- Нужно остановить кровь, сейчас я перевяжу тебя... - Он бегло осмотрел
рану и принялся зубами разрывать пакет, который
прихватил, видимо, тогда, когда бежал ко мне. - Пуля прошла навылет, ничего не
задето... Чистая работа.
- Профессионал. Ворошиловский стрелок. Горжусь тобой, - сквозь сжатые зубы
сказала я.
- Я ведь мог убить тебя.
- Нет. Не мог.
- Что ты кричала мне? - Опять в самой глубине его глаз угнездилась знакомая
мне застаревшая ненависть.
- Если не слышал - ничего. Если слышал - все это не правда.
- Ты говорила об Ольге... О моей жене.
- Я ничего не знаю о твоей жене.
- А Олег? Ты что-то вспомнила?
- Нет. Просто нужно было как-то заставить тебя шевелиться...
- Ты рисковала. Я мог бы разнести тебе голову. И я это сделаю, если будешь
использовать запрещенные приемы.
- Я всегда буду использовать запрещенные приемы, - почему-то теперь, после
выстрела, мои собственные ненависть и сила
окрепли настолько, что могли сразиться с его силой и его ненавистью ко всему
миру, - и ты это знаешь, как никто.
- Да. Я это знаю. Потерпи немного, сейчас я тебя перевяжу...
- Но не бинтами же, герр капитан, - я почему-то вспомнила старую присказку
шофера Виталика, которая покорно пришла за
мной из той жизни, где я была только растением с собственной отдельной палатой.
- Соображать надо, говорю вам в который
раз. У меня никаких бинтов быть не может, я же испуганная секретарша, а не
заведующая травматологическим отделением.
Рвите блузку.
Совершенно деморализованный, он вытащил блузку из юбки и неумело, зубами,
оторвал тонкую неровную полоску ткани.
Это оказалось хлипкой преградой. Через минуту рукав полностью пропитался кровью
и разбух.
Боль была нестерпимой, но я все же приспособилась к ней и не потеряла
способности соображать.
- Ну все, - попыталась я улыбнуться капитану. - Предварительные изыскания
проведены неплохо. Теперь отправляемся на
охоту. Где мой "Кадиллак"?
- Безумная женщина, - капитан покачал головой. - Ты просто безумная
женщина, тебя лечить надо, а не на какие-то задания
отправлять. Помочь подняться?
- Я сама. Я все делаю сама.
С сегодняшнего утра мы как будто поменялись ролями: я диктовала условия. А
капитану приходилось только соглашаться.
Он как будто обмяк и отпустил поводья. Если бы сегодня мне не предстояла самая
главная встреча в моей жизни, - встреча,
которая поможет мне понять, чего же я действительно стою, - я бы купила водки и
напилась на радостях.
Все-таки я тебя поломала, мальчик, я нашла на тебя управу. И не в постели
даже, это была бы дешевая победа. Нет. Я буду
заниматься твоим делом, и буду делать его лучше тебя. Я буду подставлять всю эту
высокопоставленную, погрязшую в грязи
шваль, я буду сталкивать ее лбами, я буду шантажировать ее, я буду играть на ее
слабостях, я буду заставлять ее пороки греться
на солнце, я буду обладать той властью, которая тебе и не снилась, капитан!..
То смутное, неопределенное, яростное влечение, которое я испытывала к
капитану, исчезло как дым. Я не удерживала его,
потому что поняла его причину: больше всего мне хотелось переспать не с Костей
Лапицким, а с той самой лукавой властью,
которую он имел над всеми людьми, которые его окружали. Теперь и я получила
частичку ее, а скоро получу еще больше.
Ноздри мои трепетали, здоровый глаз весело смотрел на Лапицкого: так
нестерпимо весело, что он даже опустил ресницы.
- Что с тобой происходит, девочка, не могу понять.
- Избил, прострелил плечо - и еще спрашиваешь, что со мной происходит? Да
ты большой оригинал, Костя Лапицкий.
Он взял лицо в горсть, взглянул на меня сквозь пальцы и произнес задумчиво:
- Нет, не то... Я тебя никогда такой не видел.
- Какой?
- Такой... Такой полной жизни. Такой красивой. Неужели все это так
возбуждает тебя?
- Возбуждает - это пошлое слово. Но оно, пожалуй, подходит. Пусть будет -
"возбуждает". Я только сейчас начинаю жить. А
я знаю, что такое "не жить". Ты не знаешь, а я знаю...
Ай да Костя, в чутье тебе, подлецу, не откажешь. Звериная интуиция.
- Я знаю, что такое "не жить". Сегодня утром убили человека. Убили ни за
что, хотя он мог счастливо прожить жизнь,
жениться на библиотекарше и даже дождаться внуков. Копал бы себе картошку на
даче, телевизор бы смотрел по вечерам,
сериал "Секретные материалы". Но он лежит сейчас в морге с дыркой в голове,
потому что ты придумала эту комбинацию.
Только ты.
- Ну, ты тоже приложил руку к этому убийству, - теперь мысль о несчастном
Егоре Самарине лишь глухо царапнула меня. -
Думаю, это не единственное убийство, к которому ты ее приложил. Покойный
несчастный Фигаро мог бы многое рассказать по
этому поводу. Я по сравнению с тобой - жалкая дебютантка.
- Если так будет продолжаться дальше, ты очень скоро станешь примой, - он
сжал челюсть и загонял желваки по щекам.
- Только на это и надеюсь, друг мой. Пойдем...Когда мы вышли из тира, все
встало на свои места:
Лапицкий снова стал самим собой - надменным и фанатичным мозговым центром.
Мне же отводилась роль правой, хотя и
раненой, руки.
- Довезу тебя в этой колымаге до города, - Лапицкий кивнул на старушку
"Оку". - Отдохнешь, потому что потом тебе трудно
будет вести машину с раненой рукой. Там тебя возьмут под наблюдение наши люди.
Подъедешь к его дому, у него квартира
возле Курского, адрес ты знаешь. Позвонишь от подъезда, там телефон-автомат, он
исправен. Ну а дальше, как договорились.
Ты поняла?
- Да.
- Тогда с Богом.
- Вот только Бога, пожалуйста, не поминай.
- Ладно, тогда к черту. - Он осторожно поцеловал меня в покрытый испариной
лоб, как будто прощался, хотя нам предстояло
провести вместе еще несколько часов.
- Вот это тебе больше идет.
- Ты все-таки сука, - сказал он с восхищением.
- С тебя штраф, - мне вдруг отчаянно захотелось никуда не ехать, остаться,
вернуться... Вот только куда вернуться? Сбросив
наваждение, преодолевая боль в плече, я все-таки закончила:
- Получу, когда вернусь...
...Я была полностью измотана. Сидя за рулем "Оки" в маленьком переулке
возле Курского вокзала, прикрывая раненое
плечо, я уже несколько раз впадала в полузабытье. Ничего нового в нем я не
увидела - те же смутные обрывки лиц, которые
невозможно вспомнить, те же смутные обрывки фраз, которые невозможно
воспроизвести. Лицо погибшего больше месяца
назад Фигаро накладывалось на лицо убитого сегодня Егора Самарина, которого я
никогда не видела. Мои мертвецы не хотели
покидать меня, они терпеливо ждали. Я тоже ждала. Я уже успела приспособиться к
раненой руке, я даже нашла удобное
положение: чуть вытянуть ее вдоль тела и прижать к груди. Дневная кровь
запеклась и теперь коркой, как нимбом, окружала
рану.
Тело саднило от синяков, заплывший глаз ничего не видел и слезился, да и
легкое сотрясение мозга давало о себе знать, -
временами я даже с отчаянием думала, что переоценила свои силы. Я была
совершенно одна, хотя знала, что совсем рядом, в
каких-нибудь двухстах метрах, стоит машина людей Лапицкого, которые наблюдают за
мной. Я даже знала марку машины:
ничем не примечательная серая "девятка".
Такая же, какая была у Фигаро.
Теперь, предоставленная сама себе, я вдруг вспомнила о нем. Об убийстве
Кожинова целую неделю говорила вся Москва. И
не столько о самом Кожинове, сколько о несчастном Олеге Куликове.
Чертов капитан как в воду глядел: если бы истории любви Марго и Кожинова не
было, ее стоило бы выдумать. Продажные
журналисты сделали все, чтобы превратить банальное заказное убийство в
романтическую драму с двумя смертями в финале.
Но не только у журналистов, а и у следователей не было никакой другой версии:
убийство из ревности, в котором замешаны
молодой гений и культовая актриса нескольких поколений, устраивало всех. Марго,
единственная оставшаяся в живых
участница трагедии, едва оправившись от потрясения, была вынуждена уехать в
Прагу, куда ее уже давно звали работать.
Самым поразительным было то, что за день до отъезда ее видели на могиле
Куликова, о чем и сообщили почтеннейшей
публике в воскресном светском приложении одной крупной газеты. Марго оставила
там три роскошные розы. На стебель одной
из них был надет серебряный перстень - жест, достойный великой актрисы...
О Кожинове говорили меньше всего.
... Морщась от боли, я отогнула рукав и посмотрела на часы - почти полночь.
Что-то задерживается наш телемагнат, так
можно и подохнуть от потери крови, чего доброго... От непроходящей боли мне все
время хотелось плакать, и я злилась - на
себя, на Лапицкого, на Михаила Юрьевича Меньших по кличке Лещ. Только не
поддаваться слабости, не дать себе
окончательно власть в забытье.
Я не впала в забытье, я пыталась держать себя в руках. И когда силы уже
совсем оставили меня, серая "девятка", следившая
за мной, дважды мигнула фарами.
Слава Богу. Ты вернулся. Ну, жди гостей, Михаил Лещ. Стараясь не тревожить
раненую руку, я тронула с места "Оку".
Через пять минут я уже была во дворе обычного московского дома, где на самом
верхнем этаже жил Михаил Меньших. У
Леща, помимо квартиры возле Курского, была еще дача на ленинградском
направлении: роскошный двухэтажный особняк. Но
там почти всегда сшивались его журналисты. Сам же Лещ предпочитал свой чердачный
вариант пентхауза. Выдержки ребятам
Лапицкого было не занимать, - он вернулся домой около часа назад, и все это
время я терпеливо ждала, когда же пройдет этот
проклятый час. Невзирая на мое плачевное состояние, они сообщили мне о приезде
Леща только сейчас.
Возле подъезда Меньших сиротливо торчала телефонная будка. Подогнав "Оку"
вплотную к ней, я несколько минут
просидела, закрыв глаза.
Сейчас-то все и начнется.
Удачи тебе, Анна.
Я с трудом выбралась из машины: голова Страшно кружилась, колени
подгибались, во рту, казалось, навечно поселился
свинцовый привкус. Телефон Меньших я помнила наизусть. Набрав номер и упершись
лбом в телефонный диск, я считала
долгие гудки. Наконец на другом конце провода низкий бархатный голос произнес:
- Слушаю вас.
- Мне нужен Меньших, - даже играть не приходилось, мой голос прерывался и
слабел с каждой минутой.
- Это Меньших. Слушаю вас.
- Нам нужно встретиться. У меня материалы для вас. Очень важные. Егор
просил... Егора убили сегодня. Он приехал только
утром из... - я назвала родной город Самарина. Лещ не мог не знать о нем и
именно в контексте аферы с военной техникой. По
материалам досье он заинтересовался этой проблемой как раз после того, как
министерский куратор начал активную
подготовку к политической деятельности. - Кажется, его убили... Он дал ваш
телефон и адрес. Он знал, что ему угрожают. Он
передал материалы мне.
- Где вы? - Лещ заглотнул наживку. Иначе и быть не могло: слово "материалы"
действовало на него как красная тряпка на
быка.
- Здесь. Внизу. Он дал ваш адрес, Егор. Его убили. Я...
- Как вас найти?
- Красная "Ока". Быстрее, пожалуйста... Сейчас он выглянет из окна своего
навороченного пентхауза, бесстрашный Лещ, и
увидит маленькую машину возле телефонной будки.
- Хорошо. - Он ни секунды не сомневался, отчаянный парень, он ничего не
боялся. Он слишком часто уходил от смерти,
чтобы бояться. - Ждите меня.
- Быстрее, - слабым голосом прошептала я и нажала на рычаг.
Все. Теперь он выйдет. Через три минуты он будет здесь. Теперь можно
расслабиться, можно выпустить загнанную в угол
боль на свободу, можно даже потерять сознание. Теперь все можно.
Телефонная трубка повисла на проводе. Я опустилась по стеклянной стенке
телефона-автомата прямо на грязный резиновый
пол. Проваливаясь в беспамятство, я все-таки увидела вышедшего из подъезда Леща.
Я сразу узнала его: именно такой, каким я
его и представляла, самый достойный противник из всех возможных.
Высокая мощная фигура (привет из далекой ранней юности, от маленького
тщедушного туберкулезника), гордо посаженная
голова, открытое лицо с тяжелым подбородком и резкими надбровными дугами, просто
покоритель Дикого Запада, мечта
шансонеток отдаленных сеттльментов.
Ну что ж, попытаться приручить тебя - одно удовольствие, подумала я и
отключилась.
...И пришла в себя только от чьих-то жестких и торопливых прикосновений. Я
уже не сидела, скорчившись, в телефонной
будке, я лежала на широкой и низкой кровати. Лещ стоял передо мной на коленях и
аккуратно, стараясь не потревожить,
снимал мой пропитанный кровью секретарский пиджачок. Я дернулась, давая понять,
что пришла в себя, и беспомощно
прикрыла грудь рукой. И тут же тихонько застонала: никаких бабских истерик, даже
стонать нужно с тихим достоинством, это
должно произвести впечатление на людей, подобных Лещу: не зря же психологи убили
на меня массу времени...
- Лежите спокойно, - сказал Лещ успокаивающим голосом, - вы ранены, но
кость, кажется, не задета.
- Кто вы? - спросила я.
- Ваша красная "Ока" припаркована к подъезду?
- Кто вы? - снова спросила я.
- Ну хорошо. Меня зовут Михаил Меньших. Я закрыла глаза и попыталась
улыбнуться.
- Это я звонила вам. Мне нужно...
- Потом, - Лещ положил на мои разбитые губы жесткую широкую ладонь, хорошо
пахнущую ухоженной кожей, и мне
предательски захотелось прижаться к ней губами. Теперь я начинала понимать всех
его женщин, которые сохранили о
Михаиле Меньших самые светлые воспоминания. - Все разговоры потом. Сейчас я
продезинфицирую вашу рану, и вы
попытаетесь уснуть. А я отгоню вашу машину, иначе разговоров не оберешься. Все
водительское сиденье залито кровью.
- Егора убили... - медленно произнесла я и попыталась посмотреть на Леща
заплывшим глазом.
- Вам, я смотрю, тоже досталось. Вы потеряли много крови... Как вас зовут?
- Анна.
- Вы потеряли много крови, Анна. Но теперь вы в безопасности.
А ты не в безопасности. Далеко не в безопасности, Михаил Меньших по кличке
Лещ!..
Несмотря на мое молчаливое стоическое сопротивление, он все-таки стянул с
меня блузку, под которой было дешевое белье,
принес огромную бутыль спирта и осторожно промыл рану. А потом быстро и
профессионально обработал ее и наложил
повязку.
Ай да красавчик, ай да сукин сын, ай да медбрат на общественных началах, с
ума сойти, какой мужик, думала я, пока он
возился со мной. Если бы не рана, если бы не заплывший глаз, который делал
смешной любую попытку заигрывания, если бы
не эта чертова операция, наконец, я бы попыталась соблазнить его. Бедный Эрик,
трах в ресторанной подсобке был пределом
его мечтаний, мне ничего не стоило влюбить в себя немчика, а вот этого слабо?
Жрецы секса Александр и Александра вложили
в свою подопытную морскую свинку Анну столько мертво просчитанных эротических
схем, пора бы применить это на
практике. Рядом с этим роскошным типом находиться опасно, того и гляди крыша
поедет от желания... Стоп, стоп, Анна, ты
всегда должна помнить, для чего ты здесь. А посему переходи к своей роли
испуганной секретарши, на которую свалилась
чужая страшная тайна...
А Лещ уже наливал спирт, которым дезинфицировал рану, в граненый стакан
(откуда только такой раритет в этой
вакханалии суперсовременного дизайна?).
- Выпейте. Должно помочь.
- Это спирт? Я не буду пить, - только так и могла ответить маленькая
секретарша, находящаяся в состоянии шока.
- Выпейте, станет легче, - он был настойчив.
- А нет ничего другого? Менее радикального?
- Сейчас поможет только это. Поверьте. Зажмурьтесь и глотайте, Анна.
Здоровой рукой я взяла стакан, смело сделала глоток, поперхнулась, но спирт
все-таки выпила. Ничего сверхъестественного
для меня в этом не было, потому что пить медицинский неразбавленный спирт меня
тоже учили. Но реакцию я отыграла точно:
сейчас умру, мамочки, глаза на лоб лезут, во рту пожар... Лещ смотрел на меня с
суровой жалостью.
- Больше не могу, - сказала я. - Дайте запить чем-нибудь...
- А больше и не надо. И никаких "запить", - он кивнул на спирт. -
Незаменимая вещь. Особенно в условиях, приближенных
к боевым. У вас, как я посмотрю, примерно такая ситуация. Сейчас станет легче.
- Уже стало.
- Я отгоню вашу машину. А вы постарайтесь заснуть.
- Документы, - я даже приподнялась в кровати и тотчас же рухнула обратно,
закусив губу, и без того болевшую. -
Документы... Они в машине под сиденьем.
- Хорошо, - ни один мускул не дрогнул на лице Леща. - Давайте помогу вам
надеть рубашку...
С помощью Леща, не забывая стыдливо прикрывать рукой грудь, я натянула
пахнущую свежестью огромную мягкую
рубаху. Спирт и потеря крови делали свое дело, я слабела на глазах, глаза
слипались. Я даже не заметила, как заснула.
А когда проснулась, было очень раннее утро или самый краешек ночи. Не
открывая глаз, сквозь неплотно сжатые ресницы, я
рассматривала обстановку и восстанавливала события предыдущего вечера.
Пока никаких проколов. Я останусь здесь как минимум на три дня, это ясно.
Сотрясение мозга, постельный режим, да еще
синяки, да еще рана, да еще документы, которые должны купить Леща с потрохами.
Он ведь давно ходил кругами вокруг этого
дела. Но эти вещи пока не должны меня волновать. А за три дня многое может
произойти... И - главное - я смогу стать для него
интересной.
Ладно, оставим для Леща сбой темпа, стиль свободной импровизации, рубато -
вот как это называется, единственное слово в
одном из кроссвордов Виталика, которое я не отгадала. Кстати, а где наш ковбой,
где наш борец с несправедливостью,
защитник угнетенного и обиженного государства?
Ковбой сидел за огромным, похожим на футбольное поле столом и копался в
документах. Это были привезенные мной
бумаги: я узнала бы их из тысячи. Перед ним стояла пепельница, полная окурков: я
хорошо запомнила из досье, что он курит
легкомысленные сигареты с ментолом - маленькая, почти женская, слабость,
единственный сомнительный штришок в
монументальном образе.
У его ног лежала огромная, устрашающего вида собака, которую вчера я даже
не заметила. Наверное, это и есть та самая
дворняга Старик, в которой Лещ души не чает. Удивительная для собаки мудрая
деликатность:
Старик лишь повернул морду в мою сторону, отреагировав на мое пробуждение,
и снова положил ее на лапы. Оставив Леща,
бумаги и собаку, я наконец-то получила возможность по-настоящему рассмотреть его
логово. Такое может свести с ума кого
угодно, ничего не скажешь. Лещ, купивший половину верхнего этажа дома, сломал
все стены и устроил здесь настоящий
пентхауз, в стиле нью-йоркских богемных мастерских: никаких перегородок, любовь
Меньших к открытым пространствам
неистребима. Недаром из всех видов спорта он предпочитает гольф.
Дизайн квартиры был безупречен: кажется, его делал американец, очень
дорогой архитектор из Лос-Анджелеса. Мебели
немного, кроме широкой низкой кровати, на которой я сейчас лежала, минимум
посадочных мест. Зато целую стену занимают
постоянно работающие телевизоры: преодолевая шум в голове, борясь с черными
точками в глазах, я пыталась сосчитать
количество каналов, которое принимало бунгало Леща, - и не могла. Наверняка вся
крыша истыкана антеннами и
спутниковыми тарелками, только так Михаил Меньших может выразить свою
телевизионную любовь ко всему миру.
Огромное количество книг, огромное количество картин, обсевших стены, как
мухи, в основном авангард, соц-арт и
концептуализм, редкостная мерзость: русские художники, метнувшиеся в прежние
времена на Запад, - его друзья, через
одного. По периметру комнаты, через две стены, проходит окно, от пола до
потолка. Стекло пуленепробиваемое, это мне тоже
известно. Если продержаться у него до вечера (а сейчас меня вдруг начинают
одолевать сомнения), то можно будет увидеть
панораму Москвы...
Все пока выглядит симпатичным, но пора открывать глаза и вступать в игру.
Быстро и про себя: маленькая секретарша,
напуганная до смерти, но держащаяся с достоинством. Маленькая секретарша,
напуганная до смерти. Маленькая секретарша,
держащаяся с достоинством; до смерти, с достоинством, до смерти, с достоинством,
с достоинством, с достоинством...
Я осторожно приподнялась на подушках и тотчас бессильно опустилась:
маленькая секретарша проснулась и жаждет знать,
какой сюрприз преподнесет ей сегодняшний день...
Поглощенный бумагами Леш тем не менее сразу же заметил мое легкое движение
и поднял голову. Как у любого человека,
подвергающегося постоянной опасности, у него было очень развито периферийное
зрение, и он чутко реагировал на любое
колебание воздуха. Увидев мою проснувшуюся безвольную голову и широко открытые
глаза, он ободряюще улыбнулся.
- Доброе утро, Анна.
- Не могу ответить вам тем же.
- Я сварю вам кофе.
- Если можно. Я должна...
- Вы должны лежать. Пока, во всяком случае. Сейчас подъедет один человек...
Должно быть, я очень точно отыграла загнанного в угол зверька, потому что
Лещ сразу же попытался меня успокоить.
- Не волнуйтесь. Это врач, мой близкий друг. Он уже был здесь сегодня
ночью. Он осмотрит вас.
- Со мной все в порядке, - он должен оценить мое мужество, черт возьми! -
Егор...
Лещ уже должен знать об убийстве журналиста в гостинице "Золотой колос",
его информационные мальчики представляют
собой группу быстрого реагирования, этакий спецназ от журналистики.
- Как зовут вашего друга?
- Я говорила... Егор. Егор Самарин.
Леш поднялся из-за стола, подошел к кровати, присел на самый ее краешек и
осторожно коснулся моей здоровой руки. От
его ладони шло успокаивающее тепло. Нет, он все-таки хорош, черт возьми!..
- Ваш друг погиб. Его убили.
- Там, в гостинице? Гостиница "Золотой колос".
- Да.
- Они говорили мне, что убили его... Говорили...
- Кто - "они"?
Соберись, Анна, будь точной, сейчас главное - Егор.
- Егор всегда останавливался у меня, когда приезжал в Москву. Уже много
лет... А в этот раз он позвонил с вокзала,
попросил, чтобы я подъехала к гостинице к девяти утра. Он встретит меня в
вестибюле... У меня служба, я сказала, что у меня
служба, я не могу приехать, давай встретимся вечером. Он сказал, что вечером уже
должен быть в поезде, что у него небольшое
дело в Москве. Я даже посмеялась: откуда такие конспиративные настроения. Если
нужно, я могу отпроситься со второй
половины дня. Но он настаивал на встрече... Нужно знать Егора. Если он
настаивает, значит, произошло что-то действительно
важное...
- И вы поехали?
- Конечно. Я даже на работу позвонить не успела.
- Он встретил вас?
- Да. Я даже сначала не узнала его. Я никогда не видела Егора таким. Он вел
себя довольно развязно, такой себе
подгулявший провинциал, который ошалел от мегаполиса. На глазах у всего холла
бесцеремонно стал целовать меня... Мы
дружим много лет, я очень дорожу нашими отношениями. Дорожила... Но никогда у
нас не было и намека на адюльтер.
Никаких поползновений. Я ничего не понимала. Он ткнулся губами мне в ухо и
сказал: "Воспринимай все естественно, я
потом тебе объясню". В общем, этот трагифарс продолжался несколько минут. Шлюшка
и простак, только и всего. Со стороны,
должно быть, это выглядело как встреча дешевых любовников на час. Сейчас я это
понимаю. Он даже позволил себе ущипнуть
меня за задницу, - представляю, каких усилий это стоило интеллигентному Егору...
И администратору ляпнул что-то вроде:
"Эта девочка со мной". Хотя никто не просил его...
Лещ поощрительно молчал. Я тоже замолчала, закрыла глаза и приложила руку к
голове.
- Отдохните. Не стоит продолжать, - я видела, каких трудов стоит Лещу
сказать это: он хотел знать все подробности
немедленно.
- Нет-нет, все в порядке. В лифте он попросил у меня прощения.
- За сцену в вестибюле?
- Нет. За нее, должно быть, тоже. Но не это главное. Егор удручающе
интеллигентен, - я судорожно вздохнула и снова
поправила себя:
- Был... Был. Не могу поверить в это... Он сказал, что не имел права, не
должен был втягивать меня в это дерьмо. Он так и
сказал - "в это дерьмо". Но другого выхода у него нет. Человек, к которому он
ехал и на встречу с которым надеялся... Его не
было в Москве. Егор сказал, что он пробил все телефоны. А этот человек нужен ему
немедленно.
Леща действительно не было в Москве вчерашним утром, он вернулся из
короткой служебной командировки в Канаду
только во второй половине дня, - здесь моя позиция была безупречна.
- Похоже, этим человеком были вы.
- Похоже.
- В номере мы просидели час. Он даже толком и не разговаривал. Он не слышал
меня. Еще бы, какие новости могут быть у
секретарши маленькой турфирмы.
- Вы работаете в турфирме? - ненавязчиво спросил тертый калач Лещ.
- Да. В "Круазетт". Лещ улыбнулся.
- Да, я вас понимаю. Чем более убогим выглядит заведение, тем претенциознее
у него название. Я ненавижу свою работу, но
это кусок хлеба. Егор всегда подшучивал надо мной: "С твоей головой, с твоим
характером работать в подобном месте - это
просто извращение". Он даже называл меня иногда: "Извращенка с набережной
Круазетт". Егор... - я снова отыграла смятение
и боль.
- Успокойтесь. Я все понимаю.
- Нет, - я попыталась взглянуть на него больным глазом, резко открыла его,
только для того, чтобы из глаз брызнули слезы. -
Егор был моим близким другом. Самым близким, хотя мы виделись с ним иногда
только раз в год. Я и представить не могла,
что этот его вчерашний приезд будет последним.
- Вы давно знакомы? Начинается!
- Наверное, лет восемь. Мы познакомились на Медео. Потом были горы -
Казахстан, Приэльбрусье, - маленькая группа
альпинистов-любителей, у каждого гильзы с именем и адресом, как у солдат,
ракетница на группу с зарядами для попавших в
беду и погибших. Большая игра в добровольную жизнь и добровольную смерть.
Девятнадцатилетнюю девчонку это может
свести с ума. Егор спас меня во время лавины. Он согревал меня своим телом двое
суток. Вы можете представить себе?..
- Да, - тихо сказал Лещ, хотя альпинизм никогда не входил в круг его
душевных предпочтений, - да. Я могу себе
представить.
- И когда я увидела его в гостиничном номере... У меня было такое чувство,
что сейчас именно я должна... Обязана согревать
его своим телом... Вытаскивать из лавины. Столько времени, сколько понадобится.
Егор сказал, что собрал совершенно
сенсационные материалы по какой-то крупной афере с техникой, в подробности он не
вдавался. Что замешана Москва, кто-то
из политической верхушки. Что этими документами, вполне возможно, он подписал
себе смертный приговор.
Конечно, такие люди не могли не импонировать Лещу, ему всегда нравились
смертники, он от них с ума сходил. Я открыто
посмотрела на Леща:
- Скажите только, они действительно стоят того, что из-за них погиб
человек?
После недолгой паузы Лещ тихо сказал:
- Да. Они этого стоят.
Еще бы не стоили, милый Михаил Юрьевич, романтическая душа, почти что
Лермонтов, за такой компромат любой
уважающий себя журналист полжизни отдаст, и ни одной строки не правды, и судьба
зарвавшегося московского монстра
может быть решена в несколько дней!
- Они этого стоят, - еще раз произнес Леш.
- Егор сказал то же самое. Он ничего не боялся, - прости меня, маленький
человек, хотя бы после смерти ты побыл героем, -
он не боялся. Он очень хотел, чтобы эти документы попали к вам. Он говорил, что
вы единственная не продажная компания в
этой стране.
- А вы как думаете?
- Никак. Я не смотрю телевизор. Но это неважно. Я не поверила в его слова о
смертном приговоре... Наверное, потому, что
не смотрю телевизор. Егор сказал, что убивают и за гораздо меньший компромат. И
что ему важно, чтобы эти документы
попали к вам. Что за ним от самого вокзала следили, хотя он и приписал это
разыгравшемуся воображению, но стоит
подстраховаться. Ему сказали, что вы будете в Москве ближе к вечеру. И он решил
отдать бумаги мне. И если что-нибудь
случится, я должна передать их вам. Если не дождусь его у ресторана "Прага" в
три часа дня. Я сказала, что останусь с ним, что
мы можем отправиться туда, где много людей, что ничего не случится. Он не
слушал.
Я замолчала.
- Если вам тяжело говорить, можете не продолжать.
- Нет-нет, все в порядке. Егор сказал, что документы важнее. И что пока они
не переданы вам, его жизнь и жизнь людей,
которые ему помогали, в опасности. И моя тоже, если я сейчас возьму их. Он
сказал: ты можешь отказаться, я пойму.
- Вы не отказались.
- Я не отказалась. Мне плевать на то, что там написано, наверняка ничего
нового, еще одна грязь, которая и так всем
известна. Коррумпированные чиновники, которые гребут миллиарды, - кого сейчас
этим удивишь? Одним выведенным на
чистую воду подлецом больше, одним меньше, какая разница? Но меня попросил об
этом близкий человек, которому угрожает
смерть, разве я могла отказаться, если бы это хоть как-то могло помочь ему?
Что-то новое появилось во взгляде Леща, что-то похожее на сдержанное
уважение. Иначе и быть не должно, работа на
телевидении приучила его к ненавязчивому пафосу изложения, красивые жесты всегда
трогают его; люди, подобные Михаилу
Меньших, с готовностью оперируют понятиями "жизнь" и "смерть", это именно их
образ жизни. Сейчас нужно чуть-чуть
сбить планку, чтобы совсем не уйти в героизм. Героизма за время, прошедшее после
Приэльбрусья, у секретарши явно
поубавилось, она все-таки слабая женщина.
В глазах моих стояли слезы. Они аккуратно скатывались по щекам к
подбородку. Как бы извиняясь за них, я тихо сказала:
- Вы обещали кофе.
- Да. Простите. Я сейчас.
Я видела, как он заваривает кофе, полускрытый стойкой из белого дерева.
Интересно, кто же убирает такую прорву
квадратных метров, подумала я, все выглядит относительно чистым и ухоженным.
...Когда он вернулся к кровати, я пыталась встать.
- Лежите, лежите, вам нельзя вставать. Голова кружится?
- Есть немного.
- Похоже, у вас сотрясение.
Сотрясение - не то слово, Игнат постарался на славу, который раз помянула я
инструктора.
Лещ снова уложил меня в постель и заботливо накрыл одеялом. Устроившись на
подушках и удобно уложив раненую руку,
я взяла чашку кофе. Сделав несколько глотков, отставила ее и похвалила Леща:
- Вы прекрасно завариваете кофе.
- Я все делаю прекрасно, - в этой фразе не было и намека на кокетство,
только констатация. - А сейчас отдыхайте.
Очень мило с его стороны, тем более сейчас, когда мое сознание плывет,
покачивается, как лодка на волнах. А для того,
чтобы обработать Леща, мне нужна ясная голова.
Лещ еще не отошел от моей постели, когда раздался настойчивый звонок в
дверь. Я вздрогнула.
- Не волнуйтесь. Это Эдик. Врач.
Эдик оказался несерьезным молодым человеком, больше похожим на басгитариста
какой-нибудь продвинутой группы, чем
на врача: длинный неухоженный хайр (привет Анне от старых системных хиппи),
такая же неухоженная джинса, дешевые
серьги в ушах, дешевые перстни на пальцах.
- Врач? - с сомнением произнесла я.
- Не обращайте внимания на внешность, - успокоил меня Лещ. - Лучший хирург
Москвы.
- Именно, именно, - весело подтвердил лучший хирург. - Меня даже в
Кремлевку звали, отказался, идиот. Ненавижу властей
предержащих. Так бы и резал их скальпелем, невзирая на клятву Гиппократа. - Эдик
прижал руки к груди:
- Пардон, пардон, ты не в счет, Лещарик! Тебя бы пришил мирно, ты бы у меня
из наркоза не вышел. Самая милая смерть.
- И на том спасибо.
Эдик долго мыл руки - гораздо дольше, чем осматривал рану. Он аккуратно
снял бинты, наложенные с вечера Лещом,
мимоходом похвалив его за профессиональную перевязку, и углубился в изучение
ранения.
- Что, в спину стреляли?
- Получилось, что в плечо, - мягко поправила я Эдика; хороша была бы я
сейчас, если бы Костя выстрелил как-то иначе!
- Ненавижу оружие. Ненавижу всех этих наемничков! Так бы и резал их
скальпелем, невзирая на клятву Гиппократа. Но, в
общем, будем считать, что вам крупно повезло, девушка. Пуля навылет, кость не
задета, мясо заживет, будет лучше прежнего...
Выше, ниже, вправо, влево, - вы бы здесь не лежали и не смотрели бы на меня
такими прекрасными глазами.
- Таким прекрасным глазом, - я улыбнулась. - Один, к сожалению, не видит.
- Ну, это временное явление.
- Когда ты только пострижешься, Эдинька, как тебя только начальство терпит
и пациенты не боятся? - не к месту спросил
Лещ.
- Меня все обожают, Лещарик, ты же знаешь. А волосы стричь - последнее
дело. Вдруг не вырастут?
- Волосы не зубы, вырастут, можешь не беспокоиться. Что с Анной?
- Будем считать, что легко отделалась, - сказал Эдик, заканчивая осмотр и
задав мне несколько вопросов о самочувствии. -
Значит, так, Лещарик. Сотрясение того, что есть в этой прекрасной головке. Пока
ее трогать нельзя. Пусть полежит у тебя дня
четыре, я попозже заскочу осмотрю. Сейчас сделаю пару укольчиков
общеукрепляющего свойства, - и постельный режим.
Дальше будем думать.
- Дальше буду думать я сама, - проявила самостоятельность маленькая
секретарша.
- Ладно-ладно, за всех у нас тут думает Лещарик. За всю страну думает.
Правда, Лещ?
- Заткнись, - беззлобно сказал Лещ.
- Тогда затыкаюсь и уношу ноги. - Он обратился ко мне:
- Боюсь его, чертягу, до умопомрачения. Он даже на операционном столе
руководит...
Эдик, Эдик, - теперь я вспомнила, откуда знаю это имя: Эдик Перевозчиков,
хирург, который спас Леща после первого
покушения, когда Лещ получил тяжелое ранение в живот.
Эдик сделал мне укол, оставил несколько ампул Лещу, дал ничего не значащие
медицинские указания и исчез. Мы с Лещом
снова остались вдвоем.
Дня четыре - это даже больше, чем я рассчитывала. Врач Эдик, друг Леща,
стал моим союзником.
После его молниеносного визита с нелепыми репликами, похожими на беззлобный
стеб, было очень трудно возвращаться к
убитому Егору Самарину, даже Лещ чувствовал это. Кто-то из нас должен преодолеть
эту внезапно возникшую паузу.
- Забавный человек, - сказала наконец я. - Он даже похож на Егора.
Неуловимыми вещами, может быть, манерой
держаться... Егор тоже любит такие шуточки. Любил. Любил, любил, любил...
- Успокойтесь, не нужно, - Лещ не умел утешать. Колоссальная
ответственность, которая лежала на нем, не дала развиться
этому чувству.
- Все в порядке. Который час?
- Семь. Семь утра.
- Похоже, вы не спали всю ночь, - запоздало сказала я.
- Я привык.
- Я никогда не думала, что окажусь в такой ситуации... Егор отдал мне эти
бумаги и просто вытолкал из номера. Мы
договорились встретиться в три у "Праги"...
- Да. Вы говорили.
- Я поехала домой. Позвонила на работу, сказала, что не выйду, взяла
день... Такое допускается. Дома с такой миной на руках
сидеть невозможно. Хорошо, что соседка оставила мне ключи, они с мужем уехали в
Эмираты на месяц. Я кормлю их кошку, у
них роскошный перс, полная флегма... Сначала я решила оставить эти бумаги там,
от греха подальше.
- В вас пропал великий конспиратор, - улыбнулся одними глазами Лещ.
- Если бы... Я решила поехать в центр, за несколько часов. Я ведь отчаянная
трусиха, - сказала я, хотя весь мой вид и все мои
поступки говорили об обратном. Лещ должен это оценить. - Я уже закрывала дверь,
когда появились они...
Я снова прикрыла глаза и надолго замолчала. Лещ не торопил меня.
- Их было трое. Сначала - трое. Потом двое ушли. После того... После того,
как они били меня. Все втроем. Рука Леща нашла
мою здоровую руку и крепко сжала ее.
- Они спрашивали о Егоре. Отпираться было бесполезно, скорее всего они
следили за мной от самой гостиницы. Я сказала,
что знаю его, что он мой провинциальный любовник, что мы редко видимся и только
с определенными целями. Я говорила
только это. Большего они не добились.
- Вы отчаянная женщина, - задумчиво произнес Лещ. - Вы ведь действительно
ни при чем, вы могли отдать им бумаги.
- Нет, - твердо сказала я. - Я ненавижу этих типов. Я ненавижу эту тупую
силу. Вы должны понять... Дело было уже не в
Егоре. В моем собственном счете... Я очень быстро открываю счета. Я ненавижу
насилие. Насилием из меня невозможно
ничего выбить. И потом, неужели вы думаете, что они оставили бы меня в живых,
даже если бы я отдала им бумаги? Вы же
знаете, сколько стоит любая информация.
- А вы?
- Предполагаю, - аккуратнее, Анна, дьявол - в деталях. Тебя не должно
заносить, ты не должна знать больше, чем знает
секретарша турфирмы. - Вы же сами сказали, что эти материалы стоят смерти любого
человека. Егор не стал бы вызывать меня,
если бы это не было серьезно. Он - человек фантастической ответственности за
близких.
Здесь я попала в точку: мифический характер Егора Самарина, сочиненный мной
и Костиком, тесно смыкался с реальным
характером Меньших.
- У него было несколько знакомых журналистов, здесь, в Москве, но он никому
не доверял. Он считает этот город самым
продажным. Самым продажным в стране, - с вызовом сказала я.
- Он где-то прав, - Москва так и не сделалась для Леща родиной, он попрежнему
в глубине души оставался туберкулезным
новосибирским мальчиком.
- Из разговора этих типов я поняла, что Егора убили, но никаких документов
не нашли. И мне они не верили. Когда они
устали бить, привязали меня веревкой к батарее. Кто-то из них просто забыл
наручники. Они ведь всегда пользуются
наручниками, правда?.. Двое ушли и оставили меня с третьим, самым отвратительным
типом: он переполовинил мой
холодильник, а я только получила зарплату и набила его продуктами... На меня он
почти не обращал внимания, избитая баба, в
бессознательном состоянии, привязанная к батарее, - она не может представлять
угрозы.
- Судя по всему, может, - задумчиво сказал Лещ.
- Теперь я тоже так думаю. Я ведь старая альпинистка...
- Не такая уж старая, - это похоже на комплимент, но лучше пропустить его
мимо ушей.
- Я умею развязывать любые узлы. Вот и вчера я отвязалась, как только
пришла в себя. А это был очень сложный узел,
уверяю вас. Они взяли мой старый страховочный трос, который я теперь использую
вместо веревки для белья. Видите, как
низко я свалилась с гор... Этот тип сидел в комнате и смотрел телевизор. Мой
собственный телевизор, который и я-то никогда
не смотрю. Я хотела уйти, выбраться из квартиры... Но в таком состоянии... Вы
понимаете... Я что-то задела, кажется
стиральную машинку, она стоит в коридоре. В общем, он услышал шум, он все понял.
Он загнал меня в кухню, он думал, что
легко со мной справится. Ну и напоролся. Я успела вытащить нож, такие
итальянские наборы ножей, очень дорогие, их дарили
нам от фирмы на прошлый Новый год, настоящие разделочные ножи. Я успела его
достать. Достать и спрятать. И когда этот
тип меня выволок, прямо за ворот, я ударила его в живот... Несколько раз. Я
загнала нож по самую рукоять, - я снова надолго
замолчала, - кажется, я там его и оставила. Но он успел выстрелить в меня, когда
я пыталась убежать. Я ведь убежала. Я
оставила его там, на полу, в кухне. Как вы думаете, он мертв? Я убила его? Я
убила его, мне кажется, что убила. Я убила
человека.
- Они уничтожили вашего друга.
- Да. Я убила человека. Я тогда не думала об этом... Я просто выскочила из
квартиры. Я забрала документы у соседки.
Больше всего я боялась, что сейчас вернутся эти двое... Я тогда слабо
соображала. Голова как в тумане.
- Почему вы не позвонили в милицию? Почему я не позвонила в милицию?
Резонный вопрос, Лещ, я ждала, когда ты его
задашь.
- В милицию? После того, как я убила человека? Я ведь его убила... Хотя...
Я даже сняла трубку. Я хотела позвонить.
- Это была необходимая самооборона.
- Необходимая самооборона... Умаешься доказывать. Вы же знаете милицию. А
может, эти люди и были из милиции, ни
один из них не выглядел как откровенный бандит. Вполне интеллигентные
физиономии, из тех, что всегда уступают место в
трамваях беременным женщинам... Но даже если... Что бы я им рассказала? О
журналисте, привезшем бумаги, из-за которых
его убили? Кому бы я отдала эти бумаги? Егор сказал, что передать их можно
только вам - из рук в руки...
"Из рук в руки" - коммерческая газетенка, в которой работал последнее время
Егор Самарин: меняем, продаем запчасти от
"ВАЗа", детскую коляску в хорошем состоянии, подержанную стенку, холодильник...
Как вся эта сочиненная нами история
далека от настоящего Егора Самарина и как близок сейчас ко мне Михаил Меньших по
кличке Лещ.
- Егор сказал, что может случиться все, что угодно, но документы должны
быть у вас. Вот я вас и нашла. Я кружила по
Москве весь остаток дня, стояла в каких-то переулках, я боялась, что они найдут
меня быстрее, чем я найду вас. Но теперь все в
порядке. Теперь можно обращаться куда угодно. Вы ведь поможете мне?..
Он коснулся рукой моего холодного лба. Рука была нежной. Кажется, он
поверил. Первый раунд я выиграла, ликуй, Костя
Лапицкий...
- Где вы живете?
- В Новогирееве. А что?
- Нужно же присматривать за котом...
- За кошкой...
Присматривать за кошкой, отличная мысль. Кто-то из твоих людей отправится в
Новогиреево, по адресу секретарши. Там
они найдут незапертую дверь, лужу подсохшей крови на кухне, развязанный
страховочный трос у батареи, работающий
телевизор, беспорядок, имитирующий следы борьбы. Кровь они замоют, а двери
захлопнут. Там они найдут соседскую
квартиру, за которой ноет белая персидская кошка. Там они найдут все, что
подтверждает мой сбивчивый рассказ...
- Только не покупайте ей все эти сухие корма. Лучше рыбу...
- Понял. Треска ее устроит?
- Вполне.
Он все еще не отнимал руку от моего лба, и я не могла понять, чего же
больше в этом жесте: сдержанного уважения или
благодарности за информацию, которая досталась такой ценой.
- Мне нужно позвонить на работу. Сказать, что меня не будет ближайшую
неделю. За неделю все пройдет, как вы думаете?
- Наплюйте, - просто сказал он.
- Я не могу наплевать. Это мой единственный источник существования. Мне и
так с трудом досталась эта работа. Я не
могу...
- Наплюйте, я вам сказал. Неужели вы не понимаете, что после всего, что
произошло, вам нельзя там появляться?
- А когда будет можно? - неплохо отыграно, Анна, смесь наивности и
целеустремленности женщины, которая привыкла
полагаться только на себя.
- Когда будет можно - я скажу, - похоже, он уже, незаметно для себя, принял
ответственность за мою судьбу. Что ж,
оказаться под крылом - мечта любой обыкновенной женщины. Да и необыкновенной
тоже, даже Марго в свое время не устояла
перед Кожиновым... Хорошо, что я свободна от всех этих патриархальных
представлений.
С восьми начал непрерывно звонить телефон. Лещ отвечал на звонки, с кем-то
о чем-то договаривался, на ходу решал какието
вопросы, касающиеся компании и ее повседневной работы. Он привык говорить
громко и резко, это было видно по его
манере разговаривать. И в то же время он постоянно приглушал свой раскатистый
мягкий баритон, сдерживал себя, понимая,
что рядом находится человек, которому необходим покой. Лучшего и пожелать
нельзя, должно быть, я все-таки произвела на
него впечатление. Я то проваливалась в дрему, то снова открывала глаза, а он все
ходил и ходил по своему ангару. Несколько
раз в разговоре с кем-то прозвучал город N. Значит, машина должна завертеться...
Около девяти он тронул меня за плечо:
- Анна, я уезжаю. Буду только поздно вечером. С вами останется Андрей. Он и
жнец, и швец, и на дуде игрец. Вы его не
бойтесь, он сделает так, как нужно. Вечером сдаст вас с рук на руки.
- Кому? - Я даже не успела испугаться.
- Мне. В общем, не стесняйтесь к нему обращаться в случае чего. Я буду вам
звонить...
- Но...
- Я же сказал, все в порядке. Все кончилось. Во всяком случае, для вас. Вы
верите мне?
Когда-то я тоже задала такой вопрос Фигаро. И сейчас ответила сама - как
раз в его духе:
- Мне ничего не остается, кроме как верить вам.
- Вы в безопасности. Андрей спецназовец, он прошел все горячие точки, он
лучший в своем деле, с ним и связываться никто
не будет, уж поверьте.
- У вас все - лучшие в своем деле. И врачи, и спецназовцы...
- И журналисты тоже. И все остальные. За ним вы будете как за каменной
стеной. К тому же есть еще один сторож. Старик,
иди сюда, - позвал он.
Деликатный Старик, которого до этой поры не было ни видно, ни слышно,
подошел к кровати и протянул морду к хозяину.
- Я вас еще не познакомил. Анна - это Старик. Старик - это Анна. Не стоит
его бояться, он только с виду такой большой и
грозный.
- Так же как и вы?
- Ну... Я вообще большой и грозный. По определению.
- Странная порода.
- Он дворняга. Так же как и я. Потому его и люблю.
- Только поэтому?..
- Ему уже десять лет. Старик. Старик уже старик. Это почти каламбур.
Неудачный.
Придется обрабатывать и собаку, подумала я. Задача несколько усложняется,
но все равно остается разрешимой. Если собака
меня примет, то Лещ тем более. Остается только надеяться на свое природное
обаяние...
Старик неожиданно решил все сам: он подошел поближе и лизнул мне руку. Лещ
даже вскинул брови от удивления:
- Похоже, он принял вас сразу, вот это да! Собаки тоже могут ошибаться, тем
более такие старые. Но тебе везет, тебе
страшно везет, Анна...
- Теперь я спокоен. До вечера, Анна.
Лещ ушел. Сейчас он сядет в свой раздолбанный "Лендровер", отправится в
компанию и целый день будет заниматься
проблемой города N, московскими концами аферы с техникой, убийством Егора
Самарина... Мне остается только ждать вечера.
Через полчаса ключ в замке повернулся, и Старик затрусил к двери, виляя
седым хвостом. В квартире появился парень,
груженный пакетами. Он покровительственно похлопал Старика по мощному загривку и
прошел ко мне.
Видимо, это и есть Андрей, самый лучший из бывших спецназовцев. Хотя ничего
героического в сухой и поджарой фигуре
Андрея не было. Он оставил пакеты на столе в кухне, подошел к кровати и просто
сказал:
- Я Андрей. Михаил Юрьевич должен был вас предупредить, что я приду.
- Да, я в курсе. Меня зовут Анна, - я протянула ему руку, и он аккуратно
пожал ее. Ладонь у Андрея была твердая, как кусок
листового железа, не отражающая никаких эмоций.
- Вам что-нибудь нужно?
- Нет. Нет, спасибо.
- Сейчас я приготовлю завтрак.
- Я не хочу есть.
- Юрьич сказал, чтобы я тут за вами присматривал.
- Присматривайте, - я улыбнулась Андрею, совсем мальчишка, который не умеет
вести себя с женщинами. У меня есть день,
чтобы научить его этому.
...В десять часов по каналу Меньших прошло сообщение об убийстве n-ского
журналиста Егора Самарина: значит, Лещ уже
начал артподготовку, скоро материалы выплывут наружу, и высокопоставленная
голова скатится на плаху - в кампании по
борьбе с коррупцией это неплохая козырная карта... Телевизионная стена фонила
целый день, но дыхание большого
телевизионного мира не долетало до нас с Андреем. Очень скоро мне удалось
разговорить его: Андрей оказался милым
застенчивым парнем, за плечами которого были почти все горячие точки. Лещ
познакомился с ним в Югославии, куда Анд-,
рей, уволившись из спецназа, уехал добровольцем. Он был фанатом Сербии, его
любимая девушка, журналистка из Белграда,
погибла под бомбежкой. Лещ почти насильно вывез полубезумного спецназовца из
Югославии, лечил его в лучших клиниках,
но от потери возлюбленной Андрей так и не оправился.
Однолюбы - вещь в природе чрезвычайно редкая, с ними нужно быть осторожной,
как с экзотическими растениями. Я
потратила целый день на то, чтобы хоть чуть-чуть оживить раненую душу Андрея:
после месячных занятий по основам
психологии я вполне могла получить лицензию психоаналитика. Но дело было даже не
в этом: возясь с Андреем, я почти
забыла о Леще. Сейчас меня увлек этот надломленный парень, я рассматривала
общение с ним как еще один психологический
этюд. Но для любой игры, даже такого проходного ее варианта, необходимо
вдохновение. И это вдохновение пришло ко мне,
как только я нащупала его болевые точки, нащупала интуитивно, хотя судьба Андрея
не имела ничего общего с теми
схематичными вариантами человеческих характеров, которые я изучала весь март и
начало апреля. Мое участие, мои слова, мое
молчание как будто прорвали долго сдерживаемую плотину: бывший спецназовец
говорил и не мог наговориться. И только на
самом закате дня, когда в пуленепробиваемых стеклах поплыла фантастическая
панорама Москвы, а мы сидели в сумерках,
отключив всю телевизионную стену, он сказал мне: "Вы очень похожи на мою Марию,
Анна". Я поняла, что выиграла его
душу.
Берегись, Лещ, я уже начинаю уводить из твоего стойла лучших лошадей.
Интересно, что ты скажешь, когда опустеет
конюшня и запылает скотный двор?..
...Лещ появился около полуночи. Старик, почуявший его шаги, призывно
залаял, и я услышала отчаянный и сбивчивый
голос Андрея, сидевшего в ногах моей кровати: "Я даже не прогулял пса!"
- Эй! Есть кто живой, кроме старой дворняги? - с порога весело спросил Лещ.
- Почему темно?
- Я пойду со Стариком, - Андрей поднялся с постели, прошел к двери и снял
поводок.
Пока за Андреем и собакой не захлопнулась дверь, мы с Лещом молчали. Потом
он деликатно спросил:
- Как вы себя чувствуете, Анна?
- Относительно нормально.
- Я включу свет, вы не возражаете?
- Конечно.
Он прошел к столу, включил маленькую лампу, зажег еще несколько ламп в
разных частях ангара: теперь, в призрачном
неярком свете, его жилище выглядело еще более причудливым.
- С кошкой все в порядке. Ребята за ней присмотрят. И самое главное, вы,
кажется, не убили вашего мучителя, если это вас
еще волнует.
- Правда? Вы были у меня?
- Да. Там огромная лужа крови. Была огромная лужа. В любом случае, его
забрали подельники. Живого или мертвого.
Я умоляюще посмотрела на Леща.
- Думаю, живого. Не так-то просто убить человека. - А вот в этом ты
ошибаешься, Лещ.
Он сел к столу, обхватил подбородок ладонью и задумался. - - Что-то не так.
Не могу понять.
Я насторожилась. Что может быть не так? Какая-то лажа с документами или
люди Лапицкого где-то сработали нечисто?
Только этого не хватало, все страдания насмарку, и даже компенсации тебе не
выплатят.
- Что-то не так в доме... Черт, стена. Она всегда включена. Это вы
попросили выключить?
- Нет. Андрей сам.
- Андрей? Сам? - На его лице отразилось удивление.
- Что-то не так?
- Не знаю... Нужно пожить рядом с Андреем, чтобы понять. Он был болен,
болен серьезно. Несколько лет он не может без
картинки перед глазами. Наши ребята специально смонтировали для него такую же
стену, только маленькую: чтобы
телевизоры всегда были включены... У него даже в машине маленький телевизор. Это
его единственное спасение, картинки, все
эти события на экране, они отвлекают его от собственной души.
- Я знаю... Я знаю его историю. Он рассказал мне.
- Вам? - Удивление переросло в изумление. - Он никогда никому ничего не
рассказывает. Об этой югославской трагедии
знаю только я.
- Теперь и я...
- Ничего не понимаю. Что вы с ним сделали?
- Ничего. Я просто слушала его.
- Слушали? Он почти не говорит.
- Мы разговаривали целый день. Нет, не так. Он говорил целый день...
- Сначала пес, Потом Андрей... Вы странно действуете на людей.
- Это звучит как оскорбление.
- Простите, я не хотел вас обидеть.
- Вы не можете меня обидеть, Михаил Юрьевич.
- Михаил, - поправил он и тут же сам испугался, что это может быть не
правильно мной истолковано, - ненавижу отчество.
Оно занимает слишком много времени. А времени почти нет.
- Я понимаю, - я успокоила его, я все поняла правильно, дистанция
соблюдена.
Мы молчали до тех пор, пока не вернулись Андрей со Стариком. Немного
помявшись, Андрей подошел к постели,
наклонился ко мне и поцеловал руку. Я не ожидала этого, да и он сам, похоже, не
ожидал: у него это вышло неловко, как будто
он взялся за работу, которую никогда раньше не делал. Он не сказал мне ни слова,
просто поцеловал руку и все, губы его были
жесткими и неприспособленными к таким деликатным светским вещам, но ему удалось
вложить в этот невинный поцелуй всю
благодарность за длинный сегодняшний день.
Лещ с изумлением взирал на своего лучшего спецназовца.
- Мне завтра приходить, Михаил Юрьевич? - с надеждой спросил Андрей. - -
Нет, - обрубил все концы Лещ и добавил ухе
мягче, чтобы смягчить горечь, которая разлилась по худому лицу парня:
- Завтра воскресенье, я дома.
- Будет надежнее, если я тоже приду...
- Не стоит, Андрей. В понедельник с утра ты здесь.
- Хорошо. До свидания, Анна. До понедельника. Спасибо за все.
Лещ проводил Андрея до дверей и вернулся ко мне совершенно озадаченный.
- Никогда его таким не видел, - ни к кому не обращаясь, сказал он. -
Похоже, вы сотворили чудо, Анна.
- Это произошло бы... Рано или поздно. Душа не может вечно жить на
пепелище. Рано или поздно она строит дом и заново
обживает землю. Или я не права?
- Наверное... Наверное, вы правы, Анна, - он смотрел на меня, как будто
видел впервые.
Молодец, Анюта, молодец, молодец, и парень пришелся кстати, и тирада вышла
что надо, коротко и емко, продолжай в том
же стиле, и Лещу ничего не останется, как положить свою умную крепкую голову
тебе на колени...
Лещ устроился за столом, он еще около часа работал с бумагами, куда-то
звонил, сам отвечал на звонки. Но все это время он
искоса поглядывал на меня. Я тоже смотрела на него сквозь неплотно прикрытые
веки, я была в выигрышном положении: в
моем углу не было света, а Лещ был ярко освещен, он сидел за своим огромным
столом, как на краю гигантской сцены,
отрабатывая прием "публичное одиночество". Кровать, на которой спала раненая
секретарша, притягивала его как магнитом, он
боролся с собой, но ничего не мог поделать. Пора и сжалиться, Анна, не век же
бедняжке Лещу исподтишка вытягивать шею.
- Михаил, - позвала я.
- Вы не спите, Анна? - с готовностью откликнулся он.
- Я хочу попросить вас... - я замялась.
- Я слушаю, - ободрил меня он.
- У меня есть маленькие сбережения... Совсем немного, боюсь, что их не
хватит на похороны. Я хочу, чтобы Егора достойно
похоронили... Дело в том, что у него никого нет. Никого, кто бы приехал за
телом. Я...
- Не волнуйтесь, Анна, - мягко сказал Лещ. - Компания уже взяла его
похороны на себя. Его похоронят достойно, обещаю
вам.
- Спасибо. Спасибо... Я хочу, чтобы эти деньги тоже были...
- Этого не нужно. Я же сказал, компания все взяла на себя.
- Вы не понимаете. Для меня это важно. Последний долг. Я не сумела спасти
его.
- Вы не могли бы спасти его, даже если бы захотели, Он легко поднялся из-за
стола, подошел к кровати И присел на самый
краешек. И так же, как утром, пожал мне руку, вот только чуть дольше задержал в
своей ладони мои пальцы. Некоторое время
мы молчали. Отлично, скорбные приличия соблюдены, можно перейти к какой-нибудь
другой, менее тяжелой теме.
- Вы спите когда-нибудь, Михаил? - спросила я.
- Иногда. Слишком много работы, нужно все успеть. Жалко тратить время на
сон.
- Я, наверное, сильно сломала ваш быт, чужой малознакомый человек, я
понимаю... Вы не волнуйтесь...
- Вы не сломали мой быт. Никакого быта нет. Сплошное бытие.
Вот тут-то, Лещ, ты лукавишь, тут я тебя поймала. Ну зачем быть большим
аскетом, чем ты есть на самом деле? Дизайн на
пятьдесят тонн баков, какое уж тут бытие?
- Заняла вашу постель.
- Да нет, что вы... Вы хоть ели сегодня?
- Да. Андрей готовил. Кажется, мы действительно что-то ели...
- Не хотите поужинать со мной?
- Хочу, - я сказала это так просто, что Лещ даже рассмеялся от
удовольствия.
- Тогда я приготовлю что-нибудь. У меня есть отличное вино...
Коллекционное.
Я даже присвистнула в душе от удивления. Неужели я так хорошо, так искренне
сработала, что Лещ решил угостить меня
коллекционным винишком, купленным на аукционе "Кристи" по пять тысяч долларов за
бутылку? С ума сойти!
- Какую кухню вы предпочитаете?
- Не знаю. У меня нет гастрономических предпочтений. Разве что сырокопченая
колбаса. У меня никогда не хватает денег,
чтобы купить ее, - почему нет, скромная секретарша турфирмы может позволить себе
милое плебейство, это выглядит
пикантно и - главное - достоверно.
- Хорошо, - Лещ рассмеялся, - сырокопченую колбасу тоже внесем в список
смертников... Как насчет французской кухни?
Что скажет секретарша из фирмы "Круазетт"?
- Она скажет, что это было бы очень мило, если вычеркнуть из меню луковый
суп.
- Заметано.
Через минуту он уже позвонил в какой-то ресторан и сделал заказ. Еще через
двадцать минут еда уже стояла на маленьком
столике перед кроватью. Лещ достал бутылку вина, я не ошиблась, это было вино,
купленное на "Кристи", черт бы побрал
театральные жесты! Но нужно отдать должное широкой сибирской душе Леща, он ни
словом не обмолвился о происхождении
вина. Разлив его в высокие узкие бокалы, он протянул один из бокалов мне, а
второй взял сам.
- За то, что вы остались живы, - тихо сказал он.
- Да.
Мы выпили. "Перье" 1886 года выпуска обладало божественным вкусом, прожитые
годы облагородили простую столовую
водичку. Я долго держала жидкость во рту, боясь расстаться с ней. Еще дольше
держалось послевкусие.
- Ну как?
- Никогда не пила ничего подобного. Это очень старое вино?
- Очень старое и очень мудрое.
- Наверное. Но сейчас мне хотелось бы водки. Только один стакан. За Егора,
который остался мертв.
Не говоря ни слова. Лещ встал - я слышала, как мягко хлопнула дверца
холодильника, - и спустя несколько секунд вернулся
с початой бутылкой водки и двумя стаканами. Мы выпили в полном молчании.
- За тебя, Егор, - сказала я. - Прости, пожалуйста... И снова ладонь Леща
накрыла мои пальцы.
- Все в порядке.
- Я думаю, - медленно сказал Лещ, - он бы мог вами гордиться.
- Лучше бы он не гордился мной и остался жив.
- Вы любили его?
Невинный вопрос, утром я уже пыталась предотвратить его возникновение, но
он всплыл снова. Это означало только то, что
Лещ всерьез заинтересовался мной. Эй, Костик Лапицкий, должно быть, ты сейчас
валяешься в своей узкой койке и пытаешься
сообразить, что здесь происходит в пентхаузе этого потрясающего мужика, который
ни в какое сравнение не идет с твоей
убогой берлогой. Перестань беспокоиться, радость моя, повернись на бок и усни,
ситуация под контролем. И контролирую ее я.
- Да, я любила его. Но это не любовь в узком смысле, если иметь в виду
взаимоотношение полов. Это совсем другое. Мы
очень много пережили вместе, а это рождает совсем другие отношения. Они гораздо
прочнее, потому что в них нет страсти...
Есть только ощущение, что ты не один, что кто-то другой очень близко. Не нужно
быть лучше, чем ты есть на самом деле. А
ведь страсть - это всегда лукавство... Это стремление завоевать. А когда хочешь
завоевать, все средства хороши. Просто
макиавеллизм какой-то. И это нечестно. Простите, я не умею излагать то, что
чувствую...
- Да нет. Похоже, вы умеете излагать то, что чувствуете, Анна.
- А можно еще вина?
- Да, конечно.
Мы снова выпили. Мешать водку и вино в моем положении не очень-то здорово,
но когда еще я выпью вино по пять тысяч
за бутылку?..
- Я думаю, вы не правы насчет страсти, - задумчиво сказал Лещ, вертя в
руках бокал. - Я попытаюсь доказать вам...
...Доказательства были перенесены на неопределенное будущее, в котором Лещ
и я выглядели вполне пасторально, если все
пойдет в направлении, заданном сегодняшним вечером. Перед тем как заснуть в
холостяцкой постели Леща, я подумала о том,
что совсем недолго буду находиться в ней одна. Похоже, он попал во все ловушки,
расставленные мной, хотя и одной было бы
достаточно, чтобы подцепить его: мужественная маленькая женщина, настоящий друг
всех покойных отважных журналистов,
приятная собеседница, покорительница собак и спецназовцев, всем изысканным
ресторанным блюдам предпочитающая кусок
сырокопченой колбасы... То ли еще будет, милый Лещарик! Стоит только открыться
заплывшему фиолетовому глазу и прийти
в норму разбитым губам, уверяю, ты оценишь меня по достоинству. Ты ведь уже
сейчас решаешь для себя не такую уж
трудную проблему: как оставить меня в этом твоем роскошном пентхаузе еще на
несколько дней, сверх положенных хирургом
Эдиком Перевозчиковым. Это видно невооруженным глазом, да и выпитая бутылка за
пять тысяч на это прозрачно намекает.
Что ж, дебют оказался вполне удачным, даже случайно набранные статисты вплелись
в драматургическую канву очень
органично. Теперь ты можешь отдохнуть, Анна. Во всяком случае - до завтрашнего
воскресного утра...
Я проснулась среди ночи и сразу же поняла, что Леща нет ни в одной части
ангара. Поднявшись с постели и сразу
почувствовав головокружение, я направилась к ванной, расположение которой уже
знала: не стоило мешать водку с вином, но
красивый жест был необходим для поминальной молитвы. Теперь за это придется
расплачиваться.
Дверь была приоткрыта, узкая полоска света падала на пол. Значит, Лещ там,
и, если мне повезет, я застану врасплох его
крепкое тело. А там есть на что посмотреть, в этом я нисколько не сомневалась.
Натянув на лицо самое сонное выражение из
всех возможных, я заглянула в дверную щель. То, что я увидела, показалось мне
странным: Лещ стоял у маленького столика,
уставленного дорогой парфюмерией, и что-то колол себе в руку. Рядом с ним, на
столике, между одеколоном и пеной для
бритья, валялись осколки маленькой ампулы.
Я сразу же отпрянула от двери, посчитав нужным ретироваться. Тошноту как
рукой сняло. Быстро в кровать, закрой глазки
и обдумай увиденное: быстрее, быстрее, пока он не вернулся.
Я юркнула под одеяло и натянула его до подбородка.
Разбитая ампула, новый поворот, интересно, что она значит? Да ровным счетом
ничего.
Ничего страшного не произошло, но лучше не быть случайной свидетельницей.
Свидетельницей чего? Еще вчера утром тот
же Эдик ставил тебе общеукрепляющий укол, и в этом не было ничего
сверхъестественного. Может быть, манипуляции
Лещарика из той же области небес? Я мысленно перелистала страницы досье на
Михаила Меньших: отменное здоровье, если не
считать туберкулезного казуса в ранней юности, никакого диабета, никакой
склонности к наркотикам - ни к легким, ни к
тяжелым. Даже в забубенные университетские годы Лещ чурался анаши, не говоря уже
о наполненной тяжкими трудами
зрелости. Не паникуй, просто запомни это - и все.
Все-таки рука болит, за всеми событиями сегодняшнего дня я почти забыла о
своем ранении, а теперь оно напомнило о себе.
Это был отчаянный поступок, Анна, нужно отдать тебе должное. Видимо, заснуть не
удастся...
...Когда я открыла глаза, было раннее утро. Лещ отстегивал поводок от
ошейника Старика. Старик молча выпростал тяжелую
лохматую морду, затрусил к моей постели и ткнулся холодным носом мне в руку. Я
потрепала его за уши, испытывая
искреннюю признательность за такое доверие, и в то же время мысленно укорила
его: плохо же ты охраняешь своего хозяина,
псина, меня даже за километр нельзя было подпускать к нему. Поведение собаки, ее
удивительная расположенность ко мне не
поддавались никакому анализу и потому немного раздражали меня.
Лещ, склонив набок массивную голову, наблюдал за нами. Наконец, дернув себя
за мочку уха, он произнес:
- Доброе утро, Анна. Я сварю вам кофе, но только при одном условии.
- Каком же?
- Вы должны объяснить мне, чем вы приворожили мою собаку.
- Боюсь, что тогда я останусь без кофе на всю оставшуюся жизнь.
- Не останетесь. Это я вам обещаю.
Он сказал это очень серьезно. Слишком серьезно для чашки крепко заваренного
кофе. "Я вам обещаю" относилось ко всему.
Неужели ты так быстро купился. Лещ? Неужели в твоей богатой людьми и событиями
жизни никогда не возникало женщины,
подобной мне? Конечно, не бывало, подумала я. Не бывало такой откровенной
стервы, которая окучивает тебя с холодным
носом, так похожим на нос твоей старой преданной собаки. Я даже не ожидала, что
все будет так легко, я готовилась к более
серьезной схватке, а сейчас получается не схватка, а избиение младенцев.
- Я думаю, вы в безопасности, Анна, - прервал ход моих мыслей Лещ. - Во
всяком случае, у вас появился еще один
добровольный защитник.
- Еще один?
- Еще один, кроме меня, - это прозвучало как признание. - Знаете, кто
торчит во дворе, в машине?
- Кто? - спросила я, хотя уже догадывалась, кто может занять боевой пост с
самого раннего утра.
- Андрей, - не сразу ответил Лещ, и в его голосе проскользнули ревнивые
нотки. - Я не стал подходить к нему, чтобы не
смущать парня. Таким, как вчера, я не видел его никогда. Вы как будто вдохнули в
него жизнь. Кто вы, Анна?
Хороший вопрос, Лещарик. Думаю, ты никогда Не узнаешь, кто я. Да и лучше
тебе не знать, так можно потерять веру во все,
ради чего ты жил. Подсадная утка, троянская кобыла, хладнокровная убийца,
провокаторша из охранки, действующая не по
принуждению, а по собственному извращенному вдохновению. Я даже надеюсь получить
за это неплохие деньги и обещанную
Костиком поездку куда-нибудь в экзотическое место, где можно ходить без одежды.
Но деньги не главное, уверяю тебя, они
ничего не значат. Экзотика - это власть над тобой. Над тобой и над всеми
остальными. Как тебе такая характеристика,
Лещарик? Если бы ты только смог заглянуть в мою душу...
...Это было удивительное воскресенье, которое не мог испортить мой подбитый
глаз. Лещ, казалось, совсем не замечал его.
И я старалась не замечать: так нужно, Анна, пусть он думает, что ты прямодушна,
что тебе плевать на собственную внешность,
что ты не дешевая кокетка из турфирмы, которой выпало счастье провести несколько
дней рядом с очень влиятельным
человеком... Похоже, я превзошла самое себя: история с Андреем повторилась, но
на более высоком уровне - вчерашний фарс с
духовным совращением спецназовца можно считать легкой разминкой, разогревом
мышц. Даже раненая рука этому не
мешает, наоборот, придает дополнительную пикантность ситуации.
Самым поразительным было то, что Лещ отключил телефоны и свою дурацкую
телевизионную стену. Я понимала, что это
беспрецедентный случай, что я удостоилась высочайшей аудиенции. И старалась
сохранять приличествующий случаю уровень.
Мне это удалось вполне. Лещ же бросился в наши едва уловимые отношения с
головой, похоже, это было в его натуре: я
никогда не открываюсь, но если уж открываюсь, то до конца. Я была для него
закрытой книгой, которую ему хотелось
прочитать, максимально оттягивая финальную часть. Он же был для меня конспектом
с многочисленными пометками,
таблицами и диаграммами не до конца изученным, но вполне понятным.
Многое из того, что мне рассказывал Лещ, я уже знала из его досье: скелет
его жизни был собран достаточно скрупулезно.
Но сейчас он обрастал мышцами, кожей, плотью, в его оживших венах струилась
настоящая горячая кровь: невозможно было
не подпасть под обаяние этого человека. Мне с трудом удавалось сохранить
отстраненный взгляд на Михаила Меньших, здесь
уже приходилось бороться не с ним, а с собой. В конце концов, я только женщина,
черт возьми... Язык Леща оставался таким
же терпким и образным, как язык его университетских рассказов, разве что за
прошедшие годы приобрел известную
лаконичность.
Наверное, он пытался понравиться мне, наверное, но в этом не было и следа
от дешевого обольщения, от тетеревиных
токовищ. Он просто стал собой, он даже мог позволить себе маленькие слабости, те
слабости, которые задвигаются в дальний
угол сильной души и без которых человек обязательно что-то теряет.
Анна, Анна, если бы не твоя сучья натура, если бы не весь этот кошмар с
Егором, благодаря которому ты проникла в дом
Леща, ты вполне могла бы встать рядом с ним. И попробуй сказать, что это не
понравилось бы тебе...
Я все еще боролась с собой, хотя понимала, что ничего нельзя изменить.
Дверь в мир Леща закрыта для тебя навсегда, ты
остаешься в гнусном хлеву Лапицкого...
Хотя он не такой уж гнусный, этот хлев, если разобраться.
Если абстрагироваться от обстоятельств.
Если абстрагироваться от обстоятельств - это лучшее воскресенье в моей
жизни. В той части жизни, которую я помню. Я
чувствовала себя достаточно хорошо, и это немного, в самой глубине души,
огорчало Леша: у него больше не было повода
накрыть мою руку своей. А ему смертельно хотелось этого, я видела, каких сил ему
стоит не поддаться минутному порыву. Ты,
ко всему, и деликатен, Лешарик, ты слишком хорошо помнишь обстоятельства нашего
знакомства, рана только-только начала
затягиваться, тело Егора еще не предано земле. Потерпи, милый, я вознагражу
тебя, но и от тебя потребуется награда: докажи
мне, что ты не так хорош, как кажешься, и я буду почти счастлива...
Лещ снова заказал еду в ресторане: теперь это был не ужин, а обед. И не
французская кухня, а мексиканская. Само по себе
неплохо, только очень много перца и пряностей.
- Может быть, позвать Андрея? - невинно спросила я. - Он, должно быть,
голоден?
- Он не придет, - помолчав, сказал Лещ, и снова я услышала в его голосе
нотки плохо скрытой ревности, - в вашем-то
возрасте, Лещарик, с вашим-то положением, и ревновать к несчастному спецназовцу?
Просто несолидно, даже если учесть, что
ревность - совершенно мальчишеское чувство.
- Почему?
- Я его хорошо знаю. Он придет в понедельник, потому что ему сказано прийти
в понедельник. Он никого не будет
обременять.
- Тогда, может быть, хотя бы вынести еды?
- Нет. Скорее всего он просто не хочет, чтобы его видели здесь, иначе он бы
поднялся. Пусть все остается, как остается.
И снова - ревность, которую он даже не пытается скрыть. Пожалуй, мне хватит
понедельника и вторника, чтобы ты,
добрейшей души Лещ, сильно пожалел, что вывез Андрея из Югославии. Почему нет?
- Что ж, вы знаете его лучше.
- Теперь я в этом сомневаюсь. Во всяком случае, вы тоже теперь знаете его
едва ли не лучше, чем я. Да и он сам. Или я
ошибаюсь?
- Ошибаетесь, Миша. - Зафиксируй момент, Анюта: ты назвала его совершенно
именем, и он потянулся навстречу ему;
теперь главное не злоупотреблять этим. - Я не знаю. Я просто чувствую.
- Это одно и то же.
- Это разные вещи.
- Все-таки скажите мне, как такая женщина, как вы... Такой тонкий человек,
такая умница... - А ведь я еще и красавица. Лещ,
тебя ожидает большой сюрприз, когда пройдет глаз и сойдут синяки с лица. Но пока
спасибо и на этом. - Как вы можете
работать секретаршей в каком-то заштатном агентстве?
Лещ слово в слово повторил реплику, которую я придумала за Егора. Самое
время о нем вспомнить.
- Егор тоже так говорил...
- Простите.
- Ничего. И я тоже не могла дать ему внятного ответа.
- Вы бы могли всего достичь.
- Я и так достигла всего, чего хотела. Я ничего не измеряю ни деньгами, ни
положением. Это глупо, я понимаю, Но нужно
как-то выживать...
- Вы были замужем?
- Вопрос не в вашем стиле. Звучит пошловато. Нет, я не была замужем.
- Убежденная феминистка, понятно.
Ты просто дразнишь меня. Лещ, ты прекрасно видишь, что никакая я не
феминистка, я просто слабая женщина, которая
пытается держаться достойно в тяжелых жизненных обстоятельствах. И ты хочешь,
чтобы я доказала тебе обратное здесь и
сейчас.
- У меня просто нет сил с вами спорить. Скажем, я еще не встретила
человека.
- Но надежды не теряете.
- Я просто не думаю об этом. Он или будет, или нет, только и всего.
- А если... Если такой человек появится... Вы узнаете его? Вы не пройдете
мимо? - Прекрасно, Лещ, прекрасно, и этот
бархатный голос, должно быть, именно так ты обольщал всех своих карманных
красавиц в промежутках между Свазилендом и
дружеской попойкой. Будем надеяться, что сейчас ты говоришь серьезно, что тебе
не нужен легкий флирт.
- Я думаю, он сам узнает меня. Подойдет и возьмет за руку. - Вот тебе,
Лещарик, я снимаю с себя всякую ответственность.
- Так просто?
- Да.
...Егора Самарина хоронили во вторник.
Накануне, почти по всем каналам, прошли сообщения об убийстве журналиста.
Компания Меньших посвятила этому
репортаж, заявив, что начинает журналистское расследование, и дала анонс большой
передачи о военной афере в городе N. Уже
в репортаже были расставлены некоторые акценты. Не обошлось и без намеков на
конкретные имена вдохновителей дела с
техникой и конкретных его исполнителей. Лещ действительно имел бульдожью хватку,
но время сейчас работало на меня. Он
будет отрабатывать московский след, вести сложные переговоры и торги (не так-то
просто зацепить высокопоставленного
чинушу), даже если его решили сдать. А я в это же время займусь непосредственно
самим Лещом.
Я сама настояла на том, чтобы ехать на кладбище, - в противном случае это
выглядело бы подозрительно. Я должна, я просто
обязана проститься с близким человеком. Лещ отговаривал меня, но не очень в этом
усердствовал: он понимал ситуацию и в то
же время хотел защитить меня от лишних потрясений.
Одеться мне было не во что: секретарский костюмчик был безнадежно испорчен
(Лещ просто выбросил его, даже не
спрашивая моего согласия), и три дня я провела в его рубахе. Лещ сам принес мне
простое темное платье с еще не
оторванными магазинными ценниками. Секретарские туфли на низких каблуках
остались в силе.
- Платье должно вам подойти, - как будто извиняясь, сказал Лещ.
- Спасибо.
- И вот еще что, - он достал маленькую скромную шляпку с вуалью. - Так
будет лучше. Чтобы никто не видел вашего лица.
- Моего избитого лица... Еще раз спасибо, Миша. Платье действительно
пришлось впору. Но сейчас это было неважно.
Впервые за три дня я почувствовала испуг. Маленький, еще не оформившийся, он
точил меня как червь. Только когда мы,
сопровождаемые Андреем, сели в "Лендровер" Леща, чтобы ехать на кладбище, я
поняла его причину: я боялась встречи с
мертвым Егором. Нужно собрать все свое мужество, чтобы не провалить дело.
...На кладбище было полно народу. Телекамеры, суровые молодые лица
журналистов из компании Леща, никогда еще я не
видела таких суровых, таких молодых и таких открытых лиц: мальчики и девочки,
превыше всего ценящие цеховую
солидарность. Егор, Егор, при своей маленькой жизни ты, наверное, даже и
представить себе не мог, с какими почестями тебя
будут хоронить, каким героем и мучеником тебя сделают. Ради одного этого я не
отказалась бы умереть. Но это не твой случай,
я понимаю.
У раскрытой могилы стоял очень дорогой гроб - компания Леща действительно
все взяла на себя, - и весь маленький
пятачок перед могилой был завален цветами и венками. Тут же произошло что-то
вроде импровизированного митинга. Егора
здесь не знал никто, но для всех он был еще одним - другом, братом, коллегой, -
который погиб за торжество справедливости и
торжество информации. Слова, которые в компании Меньших были синонимами.
Вспоминали десятки других имен
журналистов, убитых так же, как и Егор Самарин.
Это было похоже на братство, такое искреннее и настоящее, что я прокляла
себя за то, что настояла на поездке. Настояла на
том, чтобы попрощаться с человеком, которого сама же и убила, - верх цинизма,
верх фарисейства, верх подлости. На моих
глазах стояли слезы, и я уже не знала, кого же по-настоящему оплакиваю: Егора
Самарина или себя самое, которой никогда не
быть похожей на всех этих открытых и честных людей.
Так-то уж и честных? Анна, Анна, ты, как всегда, иезуитски мудра! Я взяла
себя в руки, и после минутной слабости ко мне
снова вернулась способность трезво оценивать ситуацию. А разве все эти люди не
прибегают к запрещенным приемам только
для того, чтобы набить свои информационные блоки? Что она сотворила с горем
Марго, вся эта журналистская шатия, которая
дышит сейчас гневом и пафосом? Затравленная актриса была вынуждена уехать в
Прагу, подальше от корыта прессы, в котором
до сих пор полощется ее белье...
Я слышала за спиной чье-то спокойное тихое дыхание. Конечно же, это Андрей,
мой добровольный телохранитель, можно
даже не оборачиваться. Я вдруг подумала о том, что если бы Лапицкому было
необходимо убрать Леща, то лучшей
кандидатуры в киллеры и придумать было невозможно. Я бы так обработала
несчастного парня, что он спустил бы курок, веря,
что служит интересам высшей справедливости. А высшей справедливостью могу стать
для него я, вот твои мечты и сбываются,
Анюта.
Лещ не отходил от меня. И когда началось прощание, он сам подвел меня к
открытому гробу. Я подняла вуаль и
наклонилась ко лбу Егора. Человека, которого не видела никогда прежде и который
был самым близким мне другом, если
верить легенде, сочиненной для Леща.
Так вот ты каков, Егор Самарин.
Егора убили двумя выстрелами в голову, но над его простреленным черепом
хорошо потрудились гримеры. Спокойное,
ничем не привлекательное, маловыразительное лицо, которое не стало более
значительным даже за порогом смерти. Трудно
представить, что такой человек добровольно отдал жизнь за абстрактные идеалы. Но
в предлагаемые обстоятельства нужно
верить, и я поцеловала Егора в лоб, ледяной и ясный. Никаких истерик, никаких
слез, полная достоинства скорбь, здесь главное
не переиграть...
Когда прощание закончилось и на закрытый гроб полетели первые комья жирной
апрельской земли, я отошла и
прислонилась лбом к ограде соседней могилы, краем глаза наблюдая за Лещом.
Андрей тенью последовал за мной, он
перекрывал обзор, но это и к лучшему. Я буду стоять здесь до тех пор, пока Лещ
сам не подойдет ко мне.
Лещ подошел ко мне не один. С ним была женщина лет сорока пяти. Скорее
всего это и есть его секретарша, верная, как
собака, сокурсница, старая грымза, синий чулок, иначе и быть не может.
- Как вы, Анна? - мягко спросил меня Лещ и, пользуясь случаем, взял меня за
руку.
Я ответила на прикосновение легким пожатием и ничего не сказала.
- Пойдемте.
- Да, сейчас.
Пока мы шли к выходу, я искоса наблюдала за секретаршей, которая, в свою
очередь, не спускала глаз с руки Леща,
поддерживающей меня за локоть. Да ты влюблена, линялая университетская кошка,
подумала я, причем влюблена много лет и
влюблена безнадежно, только у безнадежно влюбленных старых дев бывают такие
заострившиеся от страсти черты лица.
У "Лендровера" грымза разлепила лезвия губ и с глухим отчаянием сказала:
- Лещ, ребята собираются. Помянуть. Лещ вопросительно посмотрел на меня.
"Поедешь ли, детка, помянуть своего друга в
кругу незнакомых людей? Я понимаю, это выглядит не совсем уместным, но, может
быть..." - говорило все его подобравшееся
лицо. "Нет, я никуда не поеду, это действительно выглядит неуместным", - так же,
одними глазами, ответила я Лещу.
- Нет, Зоя. Я отвезу Анну. Я позвоню. Проследи за всем.
Что, получила, старая грымза? У тебя и до этого не было никаких шансов, но
теперь ты меня возненавидишь вдвойне,
втройне только потому, что он поддерживал меня за локоть и разговаривал со мной
одними глазами.
- Хорошо, Лещ. Я прослежу. Уже открывая дверцу машины, Лещ понял, что забыл
нас представить. Представление вышло
скомканным:
- Анна, это Зоя Терехова, второй в компании человек после меня. Зоя, это
Анна...
Зоя Терехова быстро и с ненавистью пожала мне руку. Я с трудом перенесла
это пожатие: как будто бы в мою ладонь,
подрагивая раздвоенным языком, на секунду заползла змея.
Бедный Лещ, ты столько лет бегаешь от испепеляющей страсти своей
некрасивой, но преданной секретарши, что готов
присвоить ей любой титул, даже титул второго человека в компании. Шито белыми
нитками, Лещарик, второй человек в
компании носит совсем другую фамилию, но и без этой гюрзы ты обходиться не
можешь...
Всю обратную дорогу мы молчали. Лещ сосредоточенно вел машину, я
сосредоточенно смотрела перед собой. Сейчас мы
приедем в его роскошный пентхауз и выпьем дешевой водки. Я выпью совсем немного,
я еще слаба, поездка на кладбище
отняла у меня много сил. Я буду молчать целый вечер, буду рассеянно гладить
голову Старика, который по-прежнему
выказывает мне расположение. Лишь ближе к ночи я смогу ожить и поговорить с
Лещом, о чем-то в миноре, может быть, о
смерти. Нет, лучше по-другому. Покойный Егор так любил жизнь, значит, можно
ограничиться несколькими веселыми
историями из жизни альпинистского бивуака (таких полуанекдотов у меня
заготовлено несколько, и все они действительно
смешны, за несколько дней до операции я целый вечер провела с настоящим
альпинистом, который успел наследить даже в
Гималаях). И плавно выйти из вод скорби в нейтральные воды, а потом -
направиться к родным берегам наших с Лещом
отношений.
Приняв план за основу, я целый вечер внедряю его в жизнь. Все получается
именно так, как задумано: безысходный минор,
переходящий в истеричный мажор. Потом мажор становится осмысленным, потом накал
страстей стихает. Мы снова
предоставлены друг другу, если не считать торчащего во дворе, в своем стареньком
"москвичке" Андрея.
Сойди к нам, тихий вечер.
- Почему вы не женитесь на Зое?
Вопрос застает Леща врасплох. Он смешно морщит лоб (движение лица, которое
мне ужасно нравится) и касается носа
кончиками пальцев.
- С чего вы взяли, что я должен жениться на Зое?
- Мужчины должны жениться на преданных и беззаветно влюбленных женщинах.
- Мужчины никогда не женятся на преданных женщинах.
- Я понимаю, преданность выглядит пресной по сравнению с оголтелой
стервозностью. На вашем месте я женилась бы на
Зое.
- Когда вы будете на моем месте, вы сможете жениться на ком угодно.
- Вы давно знаете ее?
- Мы учились в одной группе в университете.
- Она выглядит старше.
- Это я выгляжу моложе, - улыбается Лещ.
- Думаю, что страсть всегда очень старит людей. Особенно такая долгая и
такая безответная...
- А вы? Вы могли бы любить так долго и так безответно? - Ого, Лещарик, ты
открываешь сезон прихотливых брачных игр,
ты решил меня прощупать. Ну что ж, пожалуй, я разрешу тебе это сделать. Я даже
пойду навстречу.
- Я никогда не любила бы безответно. Это унизило бы меня и заставило
страдать человека, который не может меня
полюбить. Вы ведь страдаете оттого, что близкий вам человек... А она ведь вам
близка, правда?
- Даже слишком близка, - говорит Лещ и тут же некрасиво сдает несчастную
Зою с потрохами, - мне бы хотелось увеличить
дистанцию.
- Это жестоко.
- Нелюбовь всегда жестока. Но это честная жестокость. Черт возьми, с вами я
впадаю в философские обобщения. Я не делал
этого лет двадцать.
- Может быть, стоит этим заняться? Бросить вашу продажную профессию и стать
писателем. У вас бы получилось.
Я цепляю Леща за живое, еще бы, короткие университетские рассказы были
великолепны. Трудно отказаться от того, чем ты
владел раньше. Он смотрит на меня почти влюбленными глазами, но это скорее
относится к моим словам, чем ко мне самой.
- У меня и получилось. Я писал. Но сейчас это не кажется важным.
- Думаю, вы когда-нибудь пожалеете об этом.
- Уже жалею. Еще я жалею, что не встретил вас раньше. - Он сидит слишком
близко, и это позволяет мне положить пальцы
ему на губы.
- Не нужно.
- Хорошо, - это дается ему с трудом, он всегда получал то, что хотел
получить, - хорошо. Я не буду.
- Почему у вас такая странная кличка - Лещ?
- Это старая история, еще университетская, - общими усилиями мы отошли от
края любовной пропасти. - Я был очень
бойким провинциальным мальчиком.
- Не сомневаюсь.
- Борцом за справедливость и вообще неблагонадежным человеком. Я клепал
самиздат в самых крамольных его вариантах.
И ни разу не попался. Словом, проходил самые узкие места. Даже кагэбэшники не
могли меня ущучить, а уж они шерстили
универ почем зря. И тогдашний мой дружок Дюха Мишин дал мне это прозвище - Лещ.
Поскольку был я скользок и
изворотлив, как настоящий лещ. Дюха давно перекочевал в Америку, отсидел в
тюрьме за кражу сумочки и сейчас
фермерствует где-то в Мичигане. А прозвище осталось.
- А Зоя - она уже тогда любила юного Лещарика? Лещ даже засмеялся от
удовольствия:
- Вы очень здорово, очень вкусно это сказали:
"юный Лещарик". Знаете, мне очень хорошо с вами, Анна. Правда, хорошо. Мне
кажется, вы были здесь всегда.
- Думаю, вы преувеличиваете. У вас никогда не жила здесь женщина с разбитым
лицом и заплывшим глазом. - Я коснулась
своего лица: теперь можно попытаться понравиться ему, первый шаг сделан.
- У меня действительно никогда не жили женщины. Это правда. - Лещ
подобрался и сразу стал серьезным. Уж не
предложение ли ты мне собираешься сделать, Лещарик?
- Я хотела сказать вам. Я хотела поблагодарить вас за все.
- Вы говорите так, как будто собираетесь уйти отсюда.
- Да. Я собираюсь уйти. Мне не хотелось бы ставить вас в двусмысленное
положение. - Отлично, Анна, самое время
взбодрить наши слишком уж пасторальные отношения.
- О чем вы говорите? - Лицо Леща сморщилось как от боли. - Какая
двусмысленность? Вам нужен уход. Вам нужно лежать.
Не забывайте, что врач прописал вам постельный режим. Я никуда вас не отпущу. И
потом, после того, что с вами произошло...
Это просто соображения безопасности. Только здесь вы можете чувствовать себя
спокойно.
- Теперь это не очень убедительный аргумент. Ведь делу дан ход, если я
правильно понимаю?
- Да. Делу дан ход, - сказал Лещ, и в его глазах запрыгали искорки
гордости: он был бескомпромиссен и профессионален, а
за это можно себя любить и можно собой гордиться.
- Видите. Значит, как объект преследования я больше не представляю ни для
кого интереса.
Лещ поднялся, подошел к стеклянной стене. За ней была Москва, город,
который был для него всего лишь крупной картой в
телевизионном пасьянсе, персонажем новостей, фоном ток-шоу, главным действующим
лицом аналитических программ... Не
поворачиваясь ко мне, он сказал достаточно тихо, чтобы быть услышанным:
- Знаете, Анна... Вы представляете интерес. Вы представляете очень большой
интерес. Для меня. Есть! Есть, есть.
Ты попала, Анна! Эй, Константин Лапицкий, поздравьте выкормыша вашего
змеиного гнезда, никто не обработал бы Леща
лучше. Готовьте дырку в погонах, готовьте фуршет, готовьте штраф за "суку",
готовьте самолет на Сейшелы (интересно, была
ли я когда-нибудь за границей?). Нет, лучше в Париж, я смотаюсь туда вместо
Фигаро... Начало оказалось феерическим,
никогда бы не подумала, что игра в жизнь может быть такой увлекательной, такой
возбуждающей, такой сексуальной.
Несколько недель, и я доберусь до скелета в шкафу, я вытяну из Леща так любимую
мною темную сторону души... А теперь
возьми себя в руки, Анна, и постарайся отреагировать на его признание адекватно.
Тем более есть еще один человек, для
которого я представляю интерес. Очень большой интерес.
Андрей.
- Вы... Вы тоже безумно мне интересны. Но я не могу. Я воспитана подругому.
- Отлично, немного реликтового
целомудрия не помешает. - И потом, Андрей... Если вы не возражаете, Андрей может
присмотреть за мной. Если это не
отразится на его основном месте работы.
- Отразится, - Лещ даже не посчитал нужным погасить пожар ревности в
глазах. - У него есть свои обязанности в компании.
- Тогда я справлюсь сама. - Вот так, девочка, безжалостно и в самое сердце!
- Хорошо. Я буду откровенен. Я не хочу, чтобы вы уходили. Во всяком случае,
сейчас. Это просьба, Анна. Она ни к чему вас
не обязывает, поймите,. Я могу попросить вас об этом?
Не обязывает, как же! Мужчина и женщина, которые нравятся друг другу, не
могут безнаказанно долго находиться вместе
на одной территории, даже такой огромной, как ангар Леща. Рано или поздно... Он
ждет этого и надеется, что это произойдет
рано. Теперь нужно выдержать паузу, чтобы решение не выглядело скоропалительным.
Лещ смотрел на меня почти с
ненавистью: если сейчас я скажу "нет", он не будет удерживать меня, не тот
темперамент, слишком самолюбив и слишком
капризен, слишком развращен привычкой добиваться всего немедленно. Но тогда я
буду вынуждена исчезнуть из его жизни
навсегда.
- Да. Думаю, вы можете попросить меня об этом. Только вот что, Михаил...
Мне нужно заехать домой, взять хотя бы что-то
из вещей. Я же не могу всю оставшуюся жизнь проходить в вашей рубахе.
- Я дам вам другую, - на висках Леща блестят капельки пота, но глаза сияют,
- у меня их полно...
...Я остаюсь у Леща.
Это происходит самым естественным образом. Рана заживает, что с
удовлетворением констатирует Эдик Перевозчиков.
Синяки постепенно сходят. Теперь, в отсутствие Леща, я долго стою перед зеркалом
в ванной и готовлю себя к последнему
штурму. Он сам привез кое-что из моих вещей. Их немного, но те, что есть, выдают
вкус и подчеркивают кредо стильной, но
бедной женщины: вещь может быть одна, но дорогая. Косметика тоже должна быть
дорогая (гей Стасик обязательно послал бы
мне воздушный поцелуй, это как раз в его манере. "Манерке", как говорит сам
Стасик). Лещ по-прежнему целыми днями
пропадает у себя в компании: дело с техникой продолжает раскручиваться, в верхах
назревает крупный скандал - мальчик для
битья выбран людьми, стоящими за Лапицким, удачно, - публичной порки не
избежать. Генеральной прокуратурой
возбуждено уголовное дело, почти беспрецедентное для госслужащего такого
масштаба. Сошки из города N ухе загорают в
СИЗО.
- Андрей по-прежнему торчит во дворе, не решаясь подняться: возможно, он
ждет приглашения с моей стороны. Я не делаю
этого, сейчас мне нужен только Лещ. Хотя... Бывший спецназовец без башни вполне
устроил бы Лапицкого в качестве
исполнителя каких-нибудь грязных поручений. Но эта мысль мелькает только на
периферии сознания, мне некогда заниматься
Андреем.
Пока Лещ отсутствует, я изучаю его жилище. Обыск вполне профессионален,
этому меня тоже обучали. Ничего
криминального, вполне устойчивый коктейль из смеси бывшего плейбоя и
трудоголика. В моих передвижениях по квартире
меня иногда сопровождает Старик, единственное существо, которое смущает меня.
Пес не чувствует во мне опасности, иногда
мне даже хочется ударить его за это: раскрой свои старые слезящиеся глаза, вы
пустили в дом врага. Он действительно старик,
он часто впадает в полудрему и тогда долго лежит на своем любимом месте у стола
Леща. Он совсем мало ест. Пища для
Старика - это единственное, что Лещ готовит сам, иногда среди ночи, после
напряженного дня. Даже мне он не доверяет этого.
В мусорном ведре я регулярно нахожу тщательно завернутые в ничего не
значащие бумажки осколки ампул: они всегда
одни и те же, никаких надписей. Похоже, что Лещ сам не хочет иметь с ними ничего
общего и прячет их даже от себя. Передать
осколки ампул людям Лапицкого для анализа пока невозможно. Держать их при себе -
тоже. Остается надеяться, что ампулы
будут появляться в ведре и дальше, во всяком случае - в ближайшее время. Во
всяком случае, у Леща есть маленькая тайна, в
которую я пока не могу проникнуть. По вечерам его одолевают звонки, но после
часу этот телефонный водопад прекращается.
Если не происходит ничего неординарного. За все время, что я нахожусь у него,
было пять таких звонков. И два раза Лещ
звонил сам. Я всегда настороже, даже когда сплю: впрочем, сном мою полудремуполубодрствование
назвать нельзя.
Я боюсь себя выдать. Я должна всегда следить и за собой. Будь проклята
работа, в которой в числе главных объектов слежки
оказываешься и ты сама...
Один из звонков Леща касается работы лондонского бюро компании. В одном из
английских банков вроде обнаружены
следы счетов аферы с военной техникой. Другой - сугубо частный, я понимаю это по
тому, как Лещ разговаривает с
собеседником на другом конце провода. Ничего не значащий дружеский треп, как раз
в стиле Лещарика, но только одна фраза
настораживает меня: "Нет, теперь я чувствую себя прекрасно, совсем иначе, чем в
Дубровнике".
Я фиксирую эту фразу, складываю на полку сознания, где уже лежат мелко
разбитые кусочки ампул.
Кстати, почему он не спускает их в унитаз? Быстрее и надежнее. Жаль, что я
не могу спросить его об этом. Это единственная
вещь, о которой я не могу спросить...
Мы проводим короткие, но упоительные утра и вечера вместе. Теперь уже я
завариваю ему кофе по утрам - это получилось
само собой, колоссальная занятость Леща оправдывает эту заботу.
Кофе я завариваю отменно, гораздо лучше, чем сам Лещ. Меня в свое время
научил этому Виталик, старинный африканский
рецепт (прежде чем попасть в цепкие лапы капитана Лапицкого, сесть за баранку и
нянчиться с типами, подобными мне,
Виталик на заре туманной оперативной юности несколько лет проработал военным
консультантом в Анголе). Кофе пользуется
большой популярностью у Леща. Еще большей популярностью пользуюсь я. А с кофе мы
составляем просто восхитительный
альянс.
- Никогда не пил ничего подобного, - говорит он мне.
- Возьмите меня буфетчицей в вашу компанию, и к вам побегут люди отовсюду.
И сманивать кадры не придется, - смеюсь я.
- Я возьму вас в свою компанию, - совершенно серьезно говорит Лещ.
Последнее время я замечаю, что он действительно
думает о том, чтобы предложить мне какую-нибудь хорошо оплачиваемую должность.
Это, по его мнению, может дать мне
независимость и избавить от двусмысленности ситуации. Это может удержать меня
рядом с ним на вполне законных
основаниях.
- В качестве кого? Я действительно согласна на роль барменши, у вас
наверняка приличный журналистский бар, да?
- В лучших традициях салунов Дикого Запада. Но я не могу себе этого
позволить.
- Почему? У вас нет вакантных мест?
- Для вас я бы нашел вакантное место. Только боюсь, что вся работа встанет.
Все будут сшиваться в баре и соблазнять вас
журналистскими байками. Вы сломаете мне оперативную работу и уведете лучших
сотрудников.
- Вы думаете? - Я улыбаюсь и поглаживаю лохматую голову Старика, который,
кажется, прописался у моей кровати.
- Я собственник. Я сам хочу соблазнять вас журналистскими байками, - Лещ
смотрит прямо на меня.
Нужно поощрить тебя, Лещарик. Все это время ты был удивительно корректен,
удивительно предупредителен, ты устроил
женщине римские каникулы, ты все взял на себя и возьмешь еще больше.
- Только ли журналистскими байками? - Я смотрю прямо ему в глаза.
- Вы правы. Не только. - Он наконец-то решается:
- Я хочу соблазнять вас без всяких журналистских баек. Я хочу вас
соблазнить. Это звучит пошло?
- Это звучит вполне естественно.
- Что вы скажете на это?
Сейчас нужно выбрать точную фразу, Анна. Женщина, пережившая такой стресс,
не может очертя голову броситься в
любовное приключение. Женщина, потерявшая близкого человека, не может пойти на
скоропалительную связь. Но, если
мужчина привлекает ее, она должна дать ему понять это...
- Я скажу - мне не будет это неприятно. Более того... - я замолкаю.
Лещ, теперь уже откровенно и без всякого повода, берет меня за руку: теперь
в этом жесте нет ни ободрения, ни поддержки,
ничего того, что было во всех его прошлых прикосновениях. Только откровенное
желание.
- Помните, Анна, вы говорили... Что, если появится ваш человек... Он просто
подойдет к вам и возьмет за руку. Я беру вас за
руку, видите...
- Да. Ваша рука похожа на руку, которую я всегда ждала. Но не сейчас, Миша.
Поймите меня. Я еще не готова.
- Хорошо Я подожду, когда вы будете готовы...
Да. Пока я не готова Пока нет возможности встретиться с Костей и отчитаться
за проделанную работу, пока нет
возможности передать остатки ампул. Пока нет возможности выяснить, что же
произошло в богоспасаемом Дубровнике.
Остается много таких "пока". И, наконец, самое главное: пока я не смогу копаться
в душе Леща так же, как в его мусорном
ведре...
Теперь я выгляжу на все сто, но не спешу сдавать главные козыри. Он увидит
меня во всем блеске только через три дня, на
семилетнем юбилее компании, куда я официально приглашена. Как новая сотрудница
аналитического отдела и штатный
психолог. Это недопустимое совмещение должностей, но Лещ пошел на это. Я сильно
подозреваю, что штатного психолога
навязали мне после психоаналитических экзерсисов с Андреем, они произвели на
Леща сильное впечатление. А расплывчатый
термин "сотрудница аналитического отдела" был придуман специально для меня.
Я согласилась на предложение Леща со сдержанной радостью - совсем никак не
реагировать было бы глупо, а откровенный
щенячий восторг несколько бы снизил мой образ, который за последнюю неделю
поднялся в глазах Леща на недосягаемую
высоту. Решающее наступление на Леща было назначено мною на послефуршетный
вечер. Мы немного выпьем на банкете, я
постараюсь обаять его ближайших сотрудников (чуть-чуть ревности ему не
повредит), а потом я предложу ему сбежать с
праздника в лучших традициях фильмов из "Тысячи и одной ночи кино" - программы,
которую крутят лещовские ребята из
киноредакции. Дома мы извинимся перед Стариком, еще немного выпьем, теперь уже
на брудершафт. Я позволю ему
поцеловать себя. А потом... Потом будет ночь, и утром я проснусь не одна, а с
прирученным Лещом рядом с собой.
Целый день перед банкетом я привожу себя в порядок. Синяки сошли, и лицо
очистилось, из зеркала на меня смотрят
вдохновенные глаза победительницы, умело подкрашенные по технологии Стасика
(милый гомосек, волшебник Изумрудного
города, когда все кончится, обязательно приглашу его в какой-нибудь навороченный
гей-клуб). Из зеркала на меня смотрит
вдохновенное лицо записной хорошенькой сучки Анны. Ты чертовски хороша, ты
чертовски хороша, ты чертовски хороша,
покойный хирург-пластик Николай Станиславович действительно был классным
специалистом, царствие ему небесное. Ты
другая, не такая, какая была до убийства банкира и его жены. Но ты не хуже. Во
всяком случае - куда более опытна и куда более
умна. Спасибо всем за мою подретушированную шкуру и обновленный цинизм души.
Аплодисменты!
...Когда Лещ в семь вечера заехал за мной, я была во всеоружии, стильная
штучка, та самая, которая соблазнила Эрика в
подсобке ресторана, которая соблазняла всех остальных во всех других местах. Еще
неизвестно, кому придется быть
соблазненным. Лещ.
Он стоял у дверей и не мог сказать ни слова.
- Едемте, Миша, - мягко напомнила я ему о своих прямых обязанностях-- Я уже
выгуляла Старика. Едемте.
- Вы. Это вы...
- Без синяков я выгляжу лучше, правда?
- Вы очень красивы.
- Я просто пришла в себя. Не вижу в этом ничего выдающегося.
- Ничего выдающегося, кроме вас самой. - Он не очень-то разнообразен в
комплиментах.
- Как вы меня представите? Или представляться необязательно?
- Теперь и я думаю, что представляться необязательно. Как бы я вас ни
представил, все равно все подумают: вот чертяга
Лещ, любимчик судьбы, который отхватил самую красивую женщину, - он испуганно
смотрит на меня, - хотя бы на вечер. Я
отхватил вас на вечер?
- Пожалуй, да. Едемте, я готова.
...Семилетний юбилей, некруглая библейская дата, праздновался с большим
размахом в ресторане Дома кино, арендованном
на целый вечер. В качестве места празднования выдвигались куда более престижные
места, включая "Рэдиссан-Славянскую" и
несколько богатых ночных клубов, но коммерческий директор компании, сам бывший
киношник, закончивший карьеру в
должности директора картины, предпочел патриархальный Дом кино. Собрать всех не
получилось - ресторан просто не вместил
бы большинство техперсонала компании: присутствовал только тележурналястский
костяк, творческие кадры и отцыоснователи.
Было довольно весело и вполне традиционно: раздача слонов,
импровизированный капустник, сочиненный на скорую руку
разными подразделениями компании, здравицы в честь руководства и себя любимых.
Тост за процветание компании и тост за
погибших товарищей, произнесенный в полной тишине. Общество тихо набиралось
водки и пива только отечественных
производителей (рекламодатели щедро спонсировали акцию), становилось все более
отвязным и раскованным, начинало
подтрунивать над собой, своей профессией, своими боссами, своей страной. Среди
гостей я увидела несколько знакомых лиц.
Даже очень знакомых, растиражированных телевидением до рвотного рефлекса: актеры
со вставными номерами (Фигаро
смотрелся бы здесь органично, если бы дожил до этого дня), политические деятели
средней руки, спортсмены (из числа
предпочтений спортивной редакции), поп-звезды и прочий бомонд.
Маленький домашний зверинец.
И среди этого маленького зверинца я увидела неприметного грызуна, такого
неприметного, что он казался приглашенным
по ошибке: никакой экзотики, всегдашняя унылая живность средней полосы. Это был
человек Кости, я знала это, я была к
этому готова. Мне хватило тридцати секунд, чтобы переброситься с ним парой фраз,
ощутить вежливо-влажное прикосновение
губ на своей руке, отдать осколки ампул и проворковать интимно-медицински:
- Нужно сделать химический анализ.
Отчаянная бабенка, я сделала это очень вовремя.
Лещ почти не отходил от меня.
Он не соврал: он официально ввел меня в компанию не только как своего
человека, но и как свою женщину. Я была к этому
готова. Я умела производить впечатление - и на это меня натаскали. К середине
вечера никто не был разочарован в выборе
Леща: именно такая женщина ему нужна, читала я в преданных полупьяных и добрых
глазах подчиненных. Некоторые из
особенно приближенных уже знали историю моего появления в доме Меньших;
некоторые из наиболее смелых и наиболее
пьяных почтительно целовали мне руку, следя за тем, чтобы Лещ не воспринял их
невинные жесты как личное оскорбление:
авторитет босса был непререкаем, а местом здесь дорожили все. Я легко завоевала
коммерческого директора, бывшего
киношника (он так же, как и я, обожал Хичкока), шеф-редактора службы информации
(он собирал рецепты нетрадиционного
приготовления кофе), заведующего отделом расследований (он оказался старым
альпинистом).
Я была в ударе, но в то же время не могла избавиться от чувства странного
беспокойства: целый вечер за мной наблюдали. И
это были не глаза Леща, это были глаза совсем другого человека - глаза,
исполненные откровенной ненависти.
Зоя. Зоя Терехова. Несчастная влюбленная секретарша.
Когда я поняла это, то сразу успокоилась: борьба самок за самца отменяется
ввиду моего неоспоримого преимущества. В
отличие от всех остальных Зоя моментально и страшно надралась, она мешала водку
с пивом с таким усердием, как будто бы
хотела побыстрее впасть в беспамятство. В конце концов ей это удалось, и я
потеряла к ней всякий интерес.
И оказалось - напрасно.
Когда, ошалев от доброжелательного гула, от комплиментов, от телевизионных
камер, я вышла в туалет, чтобы поправить
макияж, она с бутылкой водки увязалась за мной. Я даже не успела заметить, как
она просочилась следом, закрыв дверь и
отрезав мне все пути к отступлению.
Усевшись на край умывальника рядом со мной, она начала пристально
рассматривать меня. Под этим тусклым,
остекленевшим от выпитого, змеиным взглядом мне сразу же стало неуютно, но не
поддаваться же панике, в самом деле.
- Выпьем? - с вызовом спросила она. - За здоровье моего любимого человека?
- Я не знаю вашего любимого человека.
- Брось, детка. Все ты прекрасно знаешь. Метишь на место рядом с ним.
Она сделала большой глоток и даже не поморщилась. Потом протянула бутылку
мне.
- Давай.
Я взяла бутылку из ее рук и тоже сделала большой глоток. И тоже не
поморщилась.
- Горазда! - сказала Зоя то ли с одобрением, то ли с ненавистью. - Что еще
можешь?
- Все, - коротко сказала я. Не хватало мне только сцен ревности в туалете.
- Не сомневаюсь. Перевидала я таких шлюх рядом с ним. Они долго не
задерживались.
- Я задержусь. - Ситуация начинала меня злить, мне захотелось сделать Зое
больно. Очень больно.
- Трахаешься с ним?
- Не твое дело, - пора переходить на ее язык. Как аукнется, так и
откликнется.
- Значит, трахаешься. И как ты это делаешь?
- Научить?
Мне показалось, что она сейчас ударит меня. Но она не сделала этого, а
снова приложилась к бутылке.
- Научи, - наконец сказала она, переводя дух.
- Будет время научить. Я ведь теперь работаю у вас. Вы в курсе?
- А как же. Сама приказ печатала.
- Что тебе нужно?
- Чтобы ты оставила его в покое. Убралась отсюда Подобру-поздорову.
Устраивает такой вариант?
- Прежде всего, он не устроит господина Меньших. И ты это прекрасно знаешь.
Знаешь, как никто. Ты ведь его изучила за
столько лет. Лучше любой жены.
- Сечешь поляну, детка. Я знаю его, как никто.
- Ну и что скажешь? Отпустит он меня только потому, что его старой
преданной Христовой невесте пришла в голову такая
блажь?
- Выпей еще. - Ей стоило больших трудов пропустить мое замечание мимо ушей.
Я снова взяла бутылку и снова выпила.
- Ты маленькая сопливая сучка, - с наслаждением сказала Зоя. - Ты думаешь,
что все сейчас выиграла. Ты ошибаешься. Он
тебя бросит через три месяца. Нет, через месяц. Его койкой не удержишь.
- А ты пыталась? - Это был удар ниже пояса. Я видела, как исказилось и без
того некрасивое лицо Зои. Я поняла, что она
никогда не спала с Лещом и все эти годы хранила ему собачью верность. Рано
постаревшее, сухое, стерильное лицо
девственницы, острый нос, скошенный подбородок, впалые щеки - бедная Зоя! -
Может быть, наплюешь на свою девственность
и купишь какого-нибудь мальчика? Ты ведь хорошо получаешь. Он ведь кладет тебе
большой оклад. Или я не права?
- Заткнись!
- Почему же? Многолетняя преданность стоит больших денег. Но твой уход он
не купил бы ни за что, даже если бы пустил
имущество компании с молотка. Ты ведь не уйдешь сама. Будешь смотреть на него
собачьими глазами из всех подворотен.
Только у него уже есть собака, ты и здесь не вписалась.
Мне хотелось спровоцировать ее на истерику, хотелось уничтожить, сломить,
заставить сорваться и бежать с поля боя.
- Имущество компании с молотка, - неожиданно хихикнула Зоя, - это хорошая
мысль.
- Предложи ее Лещу.
- Не смей называть его Лещом. Ты его знаешь без году неделя...
- Ты его знаешь двадцать пять лет - и что толку? Езжай домой, проспись.
- Я поеду, когда захочу. Еще какая-то подстилка будет мне указывать...
Она допила водку и пристально посмотрела на меня:
- Ты очень не нравишься мне.
- Не могу сказать, чтобы и я была от тебя в восторге, - не осталась в долгу
я. - Так что здесь мы квиты.
- Ты не нравишься мне так сильно, как еще не нравилась ни одна из его шлюходнодневок.
- Я не однодневка.
- Не однодневка. Это точно. Но не в этом дело. Ты подошла к нему слишком
близко. Я это чувствую. Так близко к нему еще
никто не подходил. Я не знаю, чем ты его купила.
- А как ты думаешь? - Я откровенно издевалась над Зоей, но, даже и
поверженная, она не вызвала во мне чувства жалости.
- Я не знаю. Всегда знала, а теперь не знаю.
- А ты подумай...
- Что-то не так. - Пьяная задумчивость Зои настарожила меня: неужели
безответная любовь женщины может быть более
проницательной, чем безответная любовь собаки? Вздор, Лещ любит своего Старика
гораздо больше, чем эту несчастную
секретаршу. - Я не могу понять что, но что-то не так... Ты влезла в его жизнь, и
неизвестно, что ты принесла в его дом...
Спокойнее, Анна, это всего лишь пьяный бред смертельно оскорбленной
женщины, не больше...
- Если ты попытаешься навредить ему, - сказала Зоя, близко придвинувшись, -
если ты только попытаешься... Если хотя бы
один волос упадет с его головы... Я убью тебя. Я достану тебя из-под земли и
разрежу на мелкие куски. Разорву зубами. Я хочу,
чтобы ты это знала.
- Я приму к сведению. - Мне с трудом удалось удержать иронический тон. - Но
и ты знай. Тебе не стоит зарываться.
Особенно сейчас. Освободи его на время от своей удушающей преданности, и всем
сразу станет лучше. Купи себе мужика, за
большие деньги с тобой еще можно лечь в постель, не сомневайся. Мои слова
хлестнули ее как плеть. Это жестоко. Жесточе не
придумаешь. Но почему эта женщина вызывает во мне такое сильное беспокойство?
Между ней и Лещом существует еще чтото,
кроме ее навязчивой безответной любви, иначе он давно бы избавился от нее.
Лещ не из тех людей, которые будут держать
пылких университетских поклонниц из жалости. Она чересчур уверена в своей власти
над ним, так было всегда, вот только я не
вписалась в ее стройную схему, я, парвенюшка и выскочка, я увела Лещарика прямо
из-под носа. Пожалуй, она уже не надеется
на секс с Лещом. Да он и не нужен ей, она боится его, она даже не знала бы, что
с ним делать; в таком возрасте у старых дев тот
же мандраж перед плотью, что и мандраж перед пациентами у мало практикующих
врачей. Но ее мало интересовали мои
беглые психологические выкладки. Она бесстыже повернулась ко мне и бесстыже
спросила:
- Расскажи, какой он в постели?
- Зачем расстраивать тебя. Ты ведь никогда его не получишь.
Отлично, вполне по-бабски, пусть думает, что я похожа на всех его телок.
Может быть, хоть ненавидеть будет меньше. Это
только на первый неискушенный взгляд кажется, что ненависть ослепляет. Напротив,
ненависть укрепляет зоркость сердца и
изощренность разума. А с этим нужно быть осторожной.
- Тебе только кажется, что я никогда его не получу. Я уже получила его. И я
буду с ним до конца.
Звучит интригующе. Интересно, какой конец она имеет в виду, этот жалкий,
потрепанный, полуистлевший синий чулок?
Впрочем, насчет откровенной некрасивости я чуть-чуть погорячилась: испепеляющая
ненависть ко мне заставила блестеть ее
тусклые глаза, окрасила пергаментные щеки нежным румянцем и подчеркнула
чувственность маловыразительных губ.
Метаморфозы, происходящие с лицом Зои, так увлекают меня, что я не могу
удержаться:
- А знаешь, тебе идет ненависть. В тебе даже появляется некий шарм. Мой
тебе совет: хочешь заполучить Леща -
возненавидь его. Ты станешь неотразимой, и он не устоит. - Мои слова произвели
на Зою странное впечатление: она сползла
вниз, на пол, закрыла некрасивое лицо руками и неожиданно зарыдала:
- Я не могу... Я не могу ненавидеть его. Я столько раз могла его
уничтожить... Но я не могу... Не могу.
Интересный поворот, вяло думаю я, рассматривая руки Зои. Хуже не
придумаешь: истерзанные ранним артритом пальцы с
вызывающе коротко постриженными ногтями. Никакого маникюра; единственная робкая
попытка облагородить их - дорогое
кольцо. Очень дорогое. Женщины никогда не покупают такие кольца сами. Покупать
их - прерогатива мужчин. Интересно, за
что она удостоилась этого шикарного бриллианта?..
- Занятные брюлики, - цинично говорю я. - У Леща отменный вкус. Удостоилась
за выслугу лет? Или за мелкие поручения
интимного свойства?
Она резко поднимает голову. Пожалуй, сейчас она по-настоящему красива. Но
всю эту робкую красоту накрывает волна
страха, такого непритворного страха, что я начинаю бояться, как бы она не
потеряла сознание.
- О чем ты говоришь? Какие поручения интимного свойства?
Кажется, я попала в точку. Теперь тему можно закрыть, чтобы не испугать
несчастную секретаршу до смерти. Но закрыть не
удается. Сидящая на полу Зоя бросает тщедушное тело вперед и обхватывает меня
под коленями. Не удержав равновесия, я
падаю на пол (черт бы побрал эту влюбленную кошку, о прическе можно забыть!). И
вижу прямо перед собой ее перекошенное
от страха лицо:
- Кто ты такая? Откуда ты взялась? У Леща крыша поехала от страсти, но меня
не проведешь. Кто ты?
Я не успеваю ответить: чьи-то сильные руки отрывают Зою от меня, и я
наконец-то получаю желанную свободу.
Лещ. Конечно же, это Лещ.
Быстрее встать, он не должен видеть меня униженной. Но Лещ, кажется, не
обращает на меня внимания.
Он трясет Зою за плечи. Я вижу, как ему хочется ударить ее, но он
сдерживается.
- Опять напилась как свинья? - тихо говорит он.
- У меня праздник. Имею право, - Зоей овладевает пьяный кураж. Или это чтото
еще?
- Я так и знал, что ты увяжешься за ней и попытаешься устроить сцену. Я
даже знал, где вас искать. - Все еще придерживая
Зою одной рукой, он открывает кран, набирает пригоршню воды и умывает ее лицо.
По лицу его пробегает тень усталой
брезгливости.
- Конечно. Мы ведь одной крови. Ты и я, - вызывающе громко говорит Зоя.
Скорее для меня, чем для Леща. - И где же еще
встретиться женщинам, как не в женском ватерклозете?
- Не болтай чепухи. Что вы здесь делали?
- А ты опять шпионишь, милый? Я же говорила: ты можешь ничего не бояться.
- Замолчи. Ты пьяна.
- Ты ведь знаешь, почему я пью.
- Простите ее, Анна, - он наконец-то замечает меня. - Простите,
пожалуйста... Я даже не знаю, как оправдаться...
- Вот еще... Зоя надрывно смеется. - Оправдываться перед этой сучкой. Да ты
с ума сошел, гордый Лещ!
И тогда Лещ наконец-то дает волю гневу и ударяет Зою по лицу. Видимо, такие
сцены происходили не раз, и именно этого
она ждала.
- Отлично, Лещарик, покажи девушке, на что ты способен.
- Я скажу кому-нибудь из ребят, тебя отвезут домой..
- А сам ты не хочешь отвезти меня домой? - Это провокационный вопрос, и Зоя
намеренно задает его.
- Зоя, я прошу тебя...
- Меня не надо просить, если речь о тебе, Лещ. Я хочу, чтобы ты знал. Я
никогда, никогда не предам тебя. Можешь не
волноваться. Даже если для этого тебе понадобится меня убить. Ты понимаешь меня?
Это становится интересным. Но дослушать мне не дают. Лещ закрывает ей рот
рукой, и она обмякает в, его объятьях.
- Я прошу тебя, Зоя... Я прошу. Идем.
- Идем. Прости за дикую сцену, - она уже пришла в себя. - Попроси Лешика,
чтобы он отвез меня. Я сама не доеду.
- Да, конечно, - Лещ уводит Зою, бросив на меня полный отчаяния взгляд:
"Прости, прости меня..."
Я так же молча киваю ему головой: "Все в порядке".
А лицо нужно привести в порядок в любом случае. Оставшись наедине со своим
отражением, я аккуратно подкрашиваю
губы и размышляю о словах Зои: если это не пьяный бред (а это не пьяный бред, я
уверена!), между Лещом и Зоей существует
какая-то тайна. И пусть Лещ не боится, Зоя никогда не воспользуется ею, чтобы
приручить его, она никогда не будет
шантажировать, для этого она чересчур экзальтированна и чересчур преданна.
Только сохранение тайны гарантирует Зое место
рядом с Лещом. Это должно быть что-то серьезное, иначе Лещ, с его силой и
темпераментом, давно бы послал ее подальше: он
ничего не боится, а мелкие пороки только придают пикантность людям такого
масштаба... Да и самое Зою устраивает эта
садомазохистская игра.
Зоя, Зоя... Нужно намекнуть о ней Костику. Странно, что в досье Леща,
которое так усердно составляли люди Лапицкого и
которое очень точно живописует Леща и его окружение, секретарше отведен всего
лишь один абзац. Хотя их можно понять:
непривлекательная стареющая секретарша, морская свинка на телефонах,
лабораторный кролик за перепечаткой приказов - нет
более несовместимых людей, чем монументальный Лещ и его стертая секретарша.
Тень.
"Тень воина". Откуда это? Кажется, у Хичкока не было такого фильма.
Я выхожу в холл и вынимаю пачку "Житана". Возвращаться в ресторан не
хочется. Тебе надо подумать, Анюта. Еще
немного - и скелет из шкафа Леща выпадет тебе прямо на руки...
...Весь обратный путь мы молчали. Так чудесно начавшийся вечер был
безнадежно испорчен: именно так все представлялось
Лещу. Именно эти чувства выражал его сосредоточенный профиль, его извинительно
опущенные уголки губ; даже складка на
лбу негодовала.
- По-дурацки все получилось, - он не выдержал молчания первым. - Я так
хотел, чтобы праздник получился.
- Праздник получился, - я успокаивающе тронула его плечо. - Праздник
получился, все было восхитительно. В конце концов,
это ведь день рождения компании, а не мой собственный день ангела.
- Все настроение псу под хвост.
- У вас замечательная команда. Я буду счастлива, если они примут меня.
- Они уже приняли вас, - Лещ приободрился. - А ребята и правда потрясающие.
Один Аркаша Юнкеров чего стоит.
И он, пытаясь загладить вину за единственную паршивую овцу Зою, принялся
рассказывать мне о своих журналистах. Я не
перебивала его: пусть говорит, пока я обдумываю сцену в туалете. Сегодняшний
день был самым важным - тут наши позиции
сходились. Пьяный прокол Зои стал для меня настоящим подарком судьбы, теперь я
знала, в каком направлении действовать, и
уже не мне, а Костику: он вцепится в малейший намек на развязку, я знаю его
хватку. А то, что развязка наступит очень
быстро, я не сомневалась: они не слезут с Зои, пока не докопаются до истины,
какой бы она ни была. Что ж, Анна, ты
подтвердила класс, интересно, кто будет следующим после Леща?..
- Вы не слушаете меня, - вдруг сказал Лещ.
- Простите.
Будь осторожнее, не зарывайся, ты позволила себе отпустить поводья, а
делать этого нельзя, дело еще не закончено,
поменьше спеси, девочка.
- Вы все еще обижены на Зою?
Конечно. Конечно, я обижена, как иначе: не очень-то приятно валяться на
полу туалета, слегка придушенной безумной
секретаршей; я отыграла глубоко запрятанную обиду:
- Нет.
- Я вижу, что обижены.
- Я стараюсь держать себя в руках. Думаю, это пройдет. Не обращайте
внимания. Я ведь мудрая женщина.
Глаза Леща снова вспыхнули раскаянием и надеждой на благополучное
разрешение инцидента:
- Слишком красивая, чтобы быть мудрой. Или наоборот?
- Не знаю. Не хочу об этом думать.
- Я могу как-то загладить вину?
- Думаю, да. - Я положила ладонь на руку Леща, я сделала это впервые, я
вложила в этот жест максимум того, что можно
вытянуть из горячих от предвкушения близкой ночи пальцев: ты же видишь. Лещ, я с
тобой, я хочу быть с тобой, я хочу быть с
тобой сегодня, я хочу проснуться рядом, я хочу проснуться в твоих руках, я так
долго искала, я так долго не решалась, я так
долго думала, я так боялась ошибиться, я так ничего не боялась, что мне пришлось
подгонять страх палкой, как шелудивую
собаку, только он мог защитить меня от твоего обаяния, от привычки не спать по
ночам и самому готовить еду для собаки, я
только одна из многих. Но теперь мне не нужен страх ни перед собой, ни перед
тобой. Ты взял меня за руку, а теперь я беру за
руку тебя.
Этой ночью я хочу быть с тобой.
Лещ остановился и бросил руль. Я все еще не выпускала его руки, я
чувствовала, как она напряглась под моей ладонью, как
она испугалась что-то делать и чего-то не сделать. Хорошо, пусть будет так,
первый шаг за тобой, но это должен быть
маленький шаг, самое начало долгого пути. Я наклонилась к Лещу и поцеловала его
в твердую, гладко выбритую щеку, у самых
кончиков губ: я готова двинуться вперед, но оставляю себе пути для отступления.
Все будет зависеть от тебя, Лещ.
Он понял это.
Он лишь слегка повернул голову - легкое движение, почти ускользнувшее от
меня, - и его губы накрыли "мои. Они были
осторожными, чересчур осторожными. Но это не могло обмануть меня: за ненадежной
плотиной я почувствовала глухое и
яростное ворочание страсти. Нужно лишь немного подождать, и мощный поток пробьет
проржавевшие, истончившиеся от
времени шлюзы и снесет нас обоих - и меня и его.
По мере того как губы Леща привыкали к моим губам, обживали их, как
обживают еще не открытые земли, они становились
все более требовательными: отвечай на мой поцелуй, отвечай же!.. Но я и сама
хотела быть призванной к ответу. Я поняла это
слишком поздно, когда больше неоткуда было ждать спасения. Крепость моих
подленьких логических построений выбросила
белый флаг. И я не знала, чего сейчас во мне было больше: памяти о всех
поцелуях, на которые я когда-то отвечала, или памяти
об этом, еще не закончившемся поцелуе. Боже мой, это сладко и горько, от этого
кружится голова, совсем не так, как при
сотрясении мозга, мне есть с чем сравнить... И это болит, но совсем не так, как
раненая рука, мне есть с чем сравнить. Этого я
еще не испытывала. Зачем я появилась в его доме так преступно, волоча за собой
кровавый след смерти, как волочит за собой
облезшее боа подгулявшая прима провинциального театрика. Ведь все могло быть
иначе, и мы могли бы встретиться при
любых других обстоятельствах... При любых других обстоятельствах в любой другой
жизни, где я была бы не связана с
Лапицким, где я не связана была с Фигаро, Эриком, самой собой. В любой другой
жизни, свободной от двойного дна. В любой
другой, где мне не пришлось бы менять душу и лицо. В любой другой, где от меня
не требовали бы принять сторону зла. А я не
пошла бы на это добровольно, я была бы другой.
Я была бы другой.
Но он точно так же поцеловал бы меня, потому что только поцелуи всегда
остаются неизменными, не поддающимися
времени, как скелет, свободный от остатков сгнившей плоти чувства.
Скелет. Скелет в шкафу.
Если бы Лещ задержался в моих губах чуть дольше, хотя бы еще несколько
секунд, я бы осталась в них навсегда, мне так
хотелось остаться в них навсегда, обустроить там дом и варить кофе по утрам. Но
он не задержался.
Наваждение прошло. Ты просто очень давно по-настоящему не целовалась, Анна.
Наверное, это было в прошлой жизни, но
прошлая жизнь не в счет. Открывай все заново и учись справляться с собой, иначе
ты никогда не достигнешь того, чего хочешь
достигнуть. А все поцелуи и вправду похожи друг на друга, задействованы одни и
те же центры, как синхронно сказали бы
Александр и Александра. А вот тайны у всех разные. Не стоит забывать об этом. Не
стоит забывать, зачем ты сейчас сидишь в
машине Леща.
- Едем домой, - закрыв глаза, прошептала я.
- Да, - Лещ так сорвал "Лендровер" с места, что меня откинуло на спинку
сиденья.
Тебе не терпится получить все и сразу, милый Лещарик. Не волнуйся, ты все
получишь. Ты это заслужил.
...Он не включал света: за стеклянной стеной была Москва - напольный
ночник, миллионы свечей, воткнутые прямо в
сердцевину страсти, этого вполне хватит. У самой двери, наплевав на
приковылявшего старика, мы стали срывать друг с друга
одежду. Желание, волнами шедшее от Леща, испугало меня, но только в самом
начале. Я снова почувствовала, что теряю
контроль над собой. Его поцелуи становились все более настойчивыми, а руки на
моем теле - все более беспорядочными. И я
подчинилась, я позволила лепить из меня образ идеальной возлюбленной. Еще
немного, и все свершится, все получится совсем
не так, как я предполагала, и никакие эротические выкладки двух Саш не помогут,
все будет банально и прекрасно в своей
банальности, нужно только довериться ему. Я готова. Я готова ему довериться...
- Идем... Идем в постель, - задыхаясь, сказала я и вдруг почувствовала, что
хочу этого больше всего на свете, - идем, милый.
Я хочу быть с тобой... Я хочу чувствовать тебя в себе.
Может быть, это именно те слова, которые я хотела сказать ему еще тогда,
когда увидела его впервые в телефонной будке?..
Те слова, которые все женщины говорят всем мужчинам?.. Те слова, которые все
мужчины ждут от женщин?..
Но, видимо, я выбрала не те слова.
Руки Леща неожиданно разжались, и я, потеряв опору, потеряв защиту, едва не
упала. Лещ, цепляясь безвольными
раскрытыми ладонями за мое платье, сполз на пол и уронил голову в колени. Во
всей его позе было такое страдание, что мне
даже в голову не пришло обидеться, хотя именно сейчас я имела на это все
основания. И я сделала то, что и должна была
сделать любая мудрая женщина на моем месте.
- Что-то не так, милый?
Он глухо молчал, и, чтобы не захлебнуться в этом его молчании, я вздохнула,
набирая в легкие воздух.
- Я что-то сделала не так?
- Так, все так... Прости, прости меня, - он снова обнял меня и прижал к
себе, теперь в этом не было всепоглощающей
страсти, только всепоглощающее отчаяние: он как будто искал у меня защиты, -
прости, пожалуйста.
Я молчала. Я не знала, как реагировать на это. Но он расценил это молчание
по-своему.
- Ненавижу себя. Ненавижу... Я знал, что придется платить... Но не знал,
что плата будет такой высокой... Хочешь выпить?
- Хочу быть с тобой, - упрямо сказала я. - Мне все равно, что будет завтра.
Но сегодня я хочу быть с тобой. Я никогда и
никому этого не говорила.
Он застонал и еще крепче прижал меня к себе, поджившее плечо дало о себе
знать.
- Больно, - сдерживаясь, вздохнула я. И непонятно, к чему это относилось: к
ране или к нелепой ситуации у двери.
Его как будто ударило током:
- Прости меня... - Лещ принялся покрывать лихорадочными поцелуями мои руки
и платье.
Пора заканчивать это надругательство над плотью. Я осторожно отстранила его
лицо и выскользнула из объятий.
- Куда ты? - Еще секунда, и отчаяние разнесет ему голову, как удачный
пистолетный выстрел. Наблюдать за этим
невыносимо.
- Принесу выпить. Ты же хотел выпить.
- Боже мой, Боже мой. Я принесла вина и бокал.
- А ты? - с надеждой спросил Лещ.
- Я не хочу.
И тогда он сжал хрупкое стекло бокала в пальцах. Оно с жалобным писком
треснуло. В пальцах Леща забилась струйка
крови. Он запрокинул голову и махом выпил полбутылки. Чтобы чем-то занять себя,
я взяла его изрезанную ладонь и
попыталась губами коснуться его крови, податливой и теплой на вид, совсем не
похожей на высеченного из камня Леща. Но
этот невинный жест, не выражающий ничего, кроме робкой любви, вдруг отбросил его
от меня. Он вырвал руку с такой
поспешностью, что почти ударил меня по лицу.
- Нет! Нет, только не это... Нет, нет, нет... Не трогай меня!
- Хорошо, - я сжала виски пальцами. - Хорошо. Что происходит? Ты хочешь,
чтобы я ушла?
Его уже трясло мелкой дрожью. В любом другом случае, в любой другой
ситуации это выглядело бы смешно: огромный
мужик, дрожащий как осиновый лист. Но сейчас мне было не до смеха: я не могла
оторваться от его побелевшего лица, от его
лихорадочно горящих глаз, от судорог, которые били его тело.
- Я не хочу, чтобы ты ушла... Я не могу тебя задерживать, я понимаю. Если
ты уйдешь, ты будешь права. Но, если ты
уйдешь, все будет бессмысленным... Все потеряет для меня всякую цену.
- Объясни, что происходит. Только и всего. Объясни, и я пойму. Я же умная
девочка.
- Умная девочка. Красивая девочка. Самая лучшая девочка. Никого нет лучше
тебя... Никого я не хотел так, как тебя... Боже
мой, что за пошлые слова... Не так, все не так. Никто мне не был нужен так, как
ты... Я никогда и никому этого не говорил. Ты
первая, кому я это говорю.
- Так в чем же дело? Я здесь, и я жду тебя.
- Если ты узнаешь все... Ты уйдешь.
- Ты плохо знаешь меня. - О, как ты плохо знаешь меня. Лещ! Уйти сейчас,
когда я уже приоткрыла двери в твою душу, в
твою тайну, что, в общем-то, одно и то же?! Нет, я никуда не уйду... - Я никуда
не уйду. Я хочу остаться с тобой. Я хочу быть с
тобой...
Боже мой, неужели это я, неужели это с моих губ слетают эти полные страсти
слова? Чуть заглушаемые дыханием, но все же
такие понятные, способные соблазнить кого угодно, способные взломать любые
запоры и любые двери. Почему я произношу
их так легко? Потому что ничего не чувствую к этому человеку, который сделал
все, чтобы я чувствовала? Неужели во мне не
осталось ничего человеческого, даже сострадания? Неужели Костя так вычистил, так
вылизал мою и без того стерильную
душу?.. Актриса, актриса, ты всего лишь жалкая актриса, которой покойный Эрик
дарил розы по пятницам за удачное
исполнение главных ролей в гиньоле...
- Все еще можно исправить, - несвязно говорил Лещ, обнимая меня одной рукой
и пряча далеко за спину другую,
изрезанную стеклом. - Мне сказали, что все будет в порядке... Нужно только
подождать.
- О чем ты говоришь?
- Не сейчас. Я обязательно скажу тебе, ты мудрая, ты самая лучшая, ты все
поймешь. Но не сейчас, только не сейчас. Я
скажу. Я не хочу, чтобы это стояло между нами.
- Ничто не может стоять между нами. Ничто и никогда не станет, разве что
смерть. - Боже мой, пафос как в чахоточных
любовных романах, я даже на секунду начинаю ненавидеть себя за этот пафос, не
переигрывай, Анюта.
Но Лещ не услышал его, он вдруг бесшабашно, совсем по-мальчишески
улыбнулся:
- Ну, смерти не будет. Уже не будет. Ты подождешь меня?
- Я подожду.
- Ты даже не спрашиваешь - сколько.
- Мне все равно сколько.
- Родная моя... Я смогу дать тебе все.
- Мне ничего не нужно. Ничего не нужно, кроме тебя. - Все правильно, Анюта,
ты выбрала точную фразу, внезапно
вспыхнувшее чувство оперирует только этими категориями. - Неужели ты до сих пор
не понял?
- Я понял... Я все понял. Но тебе лучше сейчас не касаться меня. Иначе я с
собой не справлюсь.
- Не нужно с собой справляться.
- Ты не понимаешь, - его лицо снова исказила мука.
- Хорошо, пусть все будет так, как ты хочешь.
Он наконец-то отпустил меня, поднялся и, снося по пути все выпирающие
составные части лос-анджелесского дизайна,
побрел в ванную. Я так и осталась сидеть возле двери, хотя и понимала, что
необходимо подняться и привести в порядок
одежду: сейчас бессмысленно строить оскорбленную невинность, лучше всего
подойдет роль безропотной тупоголовой
всепрощающей наседки Сольвейг. Остается надеяться, что мой Пер Гюнт одумается и
покинет меня ненадолго. Что я не только
не успею состариться, но и даже застегнуть бюстгальтер.
Но бретельку от лифчика он все-таки порвал, горячий эстонский парень. И
ворот платья тоже.
Я не чувствовала угрызений совести. В конце концов, это только его право -
не спать со мной или спать со мной. Теперь
меня устроит любой вариант, хотя и печально, что я так и не распробовала Леща на
вкус: сегодня он оказался лещом холодного
копчения, устоял, не поддался, не решился, хотя и очень хотел не устоять,
поддаться, решиться, я это видела. Я понимала, что
дело не во мне: я была целомудренно-сексапильна, а этот коктейль всегда нравится
мужчинам, если они подкатывают к
женщине не с предложением банального пересыпа, а с самыми серьезными
намерениями. Все дело было в самом Леще. Ну что
ж, пришей оторванную бретельку, распрощайся с безнадежно испорченным платьем и
жди объяснений. А они последуют. Лещ
не может не понимать, что возникшая между нами недоговоренность убьет только
зародившееся чувство.
А сейчас будь паинькой, не надувай губки и делай вид, что ничего не
произошло.
...Когда Лещ вышел из ванной, я уже переоделась в его рубаху и расстилала
постель. Сегодня я не увижу в ней ни войны
Алой и Белой роз, ни падения Порт-Артура, ни утра Стрелецкой казни. Но я знала
главное: я проведу восхитительную ночь с
тайной Леща. Мне нужно соблазнить ее, заставить раскрыться, заставить не бояться
меня.
Лещ снял поводок и тихонько свистнул Старику.
- Ты надолго? - независимо спросила я, как будто не было этой тягостной
сцены у двери.
- Выгуляю пса и вернусь, - почти семейная идиллия, подразумевающая: "Не жди
меня, ложись в постельку, девочка, я
должен о многом подумать..." Он вернулся только через три часа, на самом излете
ночи, когда я уже устала ждать его. И нашел
меня такой, какой и должен был найти: свернувшаяся калачиком, застигнутая сном
врасплох любимая женщина. Сквозь
полуприкрытые веки я видела, как он, стараясь не производить лишнего шума,
тяжело сел в кресло против кровати. Уж не мои
ли сны ты хочешь подсмотреть, милый? Знай, я не вижу снов.
Лещ в узких зеркалах моих век выглядел несчастным, подавленным и бесконечно
влюбленным. Такого можно брать голыми
руками, никакой интриги, никакой борьбы полов, ничего, что придает любовным
отношениям остроту непостоянства. Десять к
одному, что, как только ему надоест глазеть на меня, он осторожно приблизятся к
кровати, к моему лицу, к моим губам и
тихонько их поцелует. Можно делать ставки, господа!..
Несколько раз я проваливалась в полудрему, а Лещ все сторожил и сторожил
мой чуткий сон. Наконец, не выдержав, он
действительно подошел к кровати, опустился перед ней на колени и осторожно
обшарил мягкими губами мое лицо. Э-э,
голубчик, а щетина-то у тебя уже пробилась! Если ты хочешь, чтобы женщине было
комфортно с тобой, брейся, пожалуйста, на
ночь...
- Который час, милый? - спросила я максимально сонным голосом.
- Около шести. Спи, девочка, - Ты не ляжешь?
- Нет, мне еще нужно поработать, - Лещ погладил меня аккуратно
забинтованной рукой.
Я поймала руку губами: теперь Лещ не отнял ее, а только покачал в ней мое
лицо, как в колыбели.
- Сварить тебе кофе? - Боже мой, и откуда во мне эти нотки образцовопоказательной
домохозяйки, любительницы витых
свечей, дикера "Старый Таллин", макраме и дорогого мыла?
- Не стоит, я сам. Спи. - Звучит очень убедительно, только ты врешь, Лещ.
Даже если ты сейчас уткнешься в свои бумаги,
все равно в твоей лохматой башке стаями будут бродить мысли о том, уйду ли я
сегодня от тебя или нет. Что ж, пожалуй, тебя
стоит подержать на коротком поводке.
...Лещ ушел очень рано. Он собирался тихо, даже кофейная ложечка ни разу не
звякнула о стенки чашки, даже замок
дорогого портфеля ни разу не щелкнул. Он собирался тихо, хотя и знал, что я не
сплю. И я знала, что он знает, - невинный
обман, дающий выигрыш во времени; уточнение правил игры, в которую мы оба стали
играть со вчерашнего вечера. Я встала
только тогда, когда за ним захлопнулась дверь. Семь часов. Через четыре часа я
встречаюсь с Костей на Тверской. Еще есть
время, чтобы привести в порядок бессонные, измотанные за ночь мысли: у меня нет
четко выстроенной версии, но, как бы ни
обернулось дело, я приду к своему иезуиту не с пустыми руками.
...Мы сидели в летнем кафе и потягивали пиво. Пиво не нравилось мне, но
сейчас именно оно как нельзя лучше
соответствовало обстоятельствам: женщина чуть моложе и мужчина чуть старше,
случайно оказавшиеся за одним столиком;
ничего общего, кроме пепельницы, стоящей между нами. Я взяла к пиву соленые
орешки, а капитан копался в вяленой рыбе.
Он мастерски разделывал сочащуюся жиром янтарную тушку, раскладывая ее куски на
ритуальные кучки: плавники, ребра,
части хребта...
Над рыбой вились осы, но капитан, казалось, не замечал их.
- Прекрасно выглядишь, Анна, - капитан впился жесткими зубами в спинку
рыбы. - Краше прежнего. Увечья пошли тебе на
пользу. Подлецу все к лицу. Клиент повержен в прах, бряцает доспехами и
добивается оборки с кринолинов прекрасной дамы?
- Что-то вроде того. На большее он пока не претендует, - самодовольно
произнесла я и выложила перед капитаном
дубликаты ключей от квартиры Леща.
- Ты смотри, какой скромник. Кто бы мог подумать! А я думал, вы уже
трахаетесь так, что кровать развалили, - капитан не
глядя сгреб ключи со стола и сунул их себе в карман.
- Не говори пошлостей.
- Какое целомудрие! Не можешь выйти из роли? Или влюбилась в этого коня с
яйцами, не приведи Господи?
- Это очень породистый конь, так что приготовьте ему стойло получше, я
проконсультирую. А ты ревнуешь, капитан?
- Есть немного. Ну и как тебе в логове врага?
- Дышится легко. Хотя квартира у него и закрывается как сейф. Так что оцени
мои мелкие услуги, капитан. Что с ампулами?
Надеюсь, в них была не аскорбиновая кислота?
- Нет. И даже не пенициллин. Откуда ты их взяла?
- Из мусорного ведра.
- Он колется?
- Через каждые три дня.
- Забавная штука с этими ампулами.
- Что ты имеешь в виду?
- Химический состав. Все компоненты узнаваемы. Но их комбинация... Наши
яппи из химлаборатории до сих пор чешут
репы.
- Наберите новых, зачем вам бездари. Пригласите какого-нибудь плешивого
лауреата из Гарварда, он быстро разберется.
- Вопросов пока больше, чем ответов.
- Подкину вам еще один. Его секретарша.
- А что его секретарша? Жалкая личность. Непонятно, что между ними общего,
кроме конспектов по истории журналистики
двадцатилетней давности.
- Она в него влюблена. Еще с университета.
- Есть же еще вечные ценности, - задумчиво сказал капитан, обсасывая
перышко плавника.
- Влюблена - это не то слово. Она предана ему как собака.
- У него уже есть собака. Кстати, как она тебе?
- Секретарша?
- Да нет, собака.
- Милый песик. А секретарша из тех фанатичек, которые кончают с собой на
могиле кумиров. Засовывают дуло пистолета
прямо в глотку, не испытывая при этом чувства тошноты.
- Без лирических отступлений, пожалуйста.
- Хорошо. Мне кажется, за ней нужно установить наблюдение. Так, для очистки
совести.
- Чтобы она не засунула дуло пистолета себе в глотку?
- Почти. Я могу ошибаться, но между ними существует некая связь.
- Ты тоже, я смотрю, ревнуешь.
- Это не та связь, о которой ты думаешь. Секс ей не нужен...
- Счастливица!
- Она получает нечто большее, во всяком случае, именно так мне показалось.
Секс ей заменяет что-то, что заставляет
мириться с существующим положением вещей. Какая-то тайна, в которую она
посвящена. И в которой принимает самое
деятельное участие.
- Она шепнула об этом тебе на ухо?
- Она шепнула об этом на ухо ему.
- А ты слышала?
- Всеми силами старалась не слышать.
- Это связано с тем химическим недоразумением, которое мы до сих пор
расхлебываем по твоей милости?
- Не знаю. Может быть. Может быть, и нет. Капитан, выглядевший до этого
полусонным любителем баночного пива,
неожиданно резко дернул рукой и поймал особенно надоедливую осу в кулак. Ничего
не боится, сволочь, даже жала,
впившегося в ладонь.
- Удивительная штука. Осы любят вяленую рыбу. Ты не находишь это
извращением?
- Я уже ничего не нахожу извращением.
- И правильно. - Он распахнул кулак: оса гудела в его пальцах. Капитан
поднес насекомое к глазам и так же обстоятельно,
как ел рыбу, оторвал ей крылья: сначала одно, потом другое. Я поморщилась. -
Хорошо. Что еще?
- Не знаю. Пока все.
Положив беспомощную, но все еще живую осу на липкую поверхность стола, он
надавил на голову насекомого ногтем
большого пальца. Раздался легкий хруст.
- Хорошо. Пока все идет хорошо. Даже лучше, чем мы могли ожидать. Ты
молодец. Почему же все-таки они так жрут
вяленую рыбу? Непонятно...
- Спроси у нее. - Я сложила пальцы колечком и щелчком сбросила мертвое
насекомое со стола.
- А она уже ничего не скажет. Подохла. Никто ничего не скажет, если
скоропостижно скончался. Чем меньше людей, тем
меньше тайн. Ненавижу тайны...
- Неужели? А мне нравится.
- Ты просто не наигралась, Анна.
- Не думаю, что когда-нибудь наиграюсь.
- Не увлекайся. Игру могут закончить, а ты так этого и не заметишь. И
придется тебе торчать в шкафу, когда все хорошие
дети, не такие, как ты... Когда все хорошие дети уже закончили прятки и перешли
к раздаче фантов. А это опасно, в шкафу
можно задохнуться...
- Я учту.
- Я займусь секретаршей. А ты пробивай этого коня. Или пусть он тебя
пробьет до самых потрохов. Важно лишь то, что ты о
нем узнаешь.
...Вернувшись в квартиру Леща, я приняла душ и переоделась в его рубашку.
После бессонной ночи самое время отоспаться,
чтобы быть готовой к сегодняшним вечерним показательным выступлениям. А в том,
что они состоятся, я не сомневалась.
Если, конечно. Лещ не струсит и не прикроется, как потрепанным и видавшим виды
щитом, служебной командировкой куданибудь
в страны Европейского союза.
Телефон звонил непрерывно, но только раз я решилась снять трубку. И сразу
же нарвалась на Леща. Его мягкий баритон,
чуть искаженный помехами, я узнала бы из тысячи.
- Здравствуй. Я звонил несколько раз. Тебя не было. - И добавил после паузы
чуть севшим от долгого ожидания голосом:
- Я думал, ты ушла.
- Я не ушла бы, не простившись.
- Ты ждешь меня, чтобы проститься?
- Нет.
- Ты ждешь меня, чтобы остаться?
- Нет, я просто жду, - я мягко напомнила ему о вчерашней сцене. Нельзя
давать ему расслабиться, нужно бить в одну точку:
средневековая китайская пытка каплями воды, пробивающими беззащитное, заросшее
мягкими волосами темя Лещовой
тайны, вполне подойдет. Тайна свихнется, ее уставший мозг выползет наружу, и
тогда я смогу как следует рассмотреть его...
- Я думал, ты ушла, - снова тупо повторил Лещ, и я вдруг поняла, что не
знаю, чего в этих словах больше: страстного
желания моего ухода или страстного желания моего возвращения.
- А я думала, что ты уехал в командировку, - я не осталась в долгу. -
Иногда такое решение вопросов практикуется. У
сильных и уверенных в себе мужчин. Ты как думаешь?
- Я не думаю так. Хорошо, что ты не ушла. Ты не уйдешь?
- Ну, если я до сих пор этого не сделала...
- Ты не сердишься на меня?
- Нет, милый, - сейчас его нужно гладить по лоснящейся ухоженной шерсти,
сейчас нужно дать понять ему, что я его
никогда не оставлю, - я не сержусь на тебя.
- Ты умница. Я говорил тебе об этом?
- Имел неосторожность.
- Сегодня я задержусь. Много дел в компании.
Нисколько не сомневаюсь, что ты задержишься, благо, должность позволяет
тебе почти не врать, Лещарик. Ты снова
дождешься расстеленной кровати в самой сердцевине ночи и моего спящего тела в
ней. И снова будешь смотреть на меня из
окопа своего любимого кресла напротив. У тебя не такой уж большой выбор,
влюбленный Лещ: или снова попытаться взять
меня, оборвав по ходу пьесы вторую бретельку от лифчика, или снова на время
отказаться от этого и уйти в глухую оборону.
Но рано или поздно я потребую ответа, и ты это знаешь.
...И все-таки он приехал гораздо раньше, чем я предполагала, с черной
орхидеей в маленькой прозрачной коробочке (из
досье я знала, что всем своим женщинам Лещ дарит провинциально пышные букеты
роз), бутылкой легкого французского
вина (из досье я знала, что всех своих женщин Лещ спаивает банальным полусладким
шампанским) и предложением
отужинать в маленьком кафе на Сретенке (из досье я знала, что всех своих женщин
Лещ водит на нерест в "Метрополь").
Орхидею я взяла, даже не заглянув вовнутрь, а от ужина отказалась. Куда забавнее
остаться дома наедине, чем вести ничего не
значащие светские разговоры под присмотром вышколенных официантов. Голенький,
одинокий, не задрапированный людьми
Лещ мне куда более интересен.
Он не ожидал отказа, но воспринял его мужественно. Та недоговоренность,
которая возникла между нами, требовала от него
кардинальных решений: должно быть, он проклинал себя за вчерашнюю несдержанность
у дверей квартиры и - еще раньше - в
машине. Но ничего уже нельзя было изменить.
- Знаешь, - мягко сказала я ему, - я, пожалуй, все-таки уеду к себе.
- Ты же сказала...
- Какая разница, где тебя ждать? Место и время не имеют значения.
- Имеют, - он по-прежнему ненавидел проигрывать. - Я должен видеть тебя
всегда.
- Ты не сможешь видеть меня всегда. Хотя бы в силу твоей работы.
- Я должен знать, что могу увидеть тебя всегда.
- Милый, - я не подходила к нему, все это время мы держались поодаль друг
от друга, - милый, я не хочу просто видеть тебя.
Мне этого недостаточно. Я... Я хочу любить тебя. Я хочу быть с тобой.
Я подошла к окну и прижалась к нему лбом. И сказала, выдержав паузу,
которой позавидовала бы безногая Сара Бернар на
закате карьеры:
- Я хочу спать с тобой. Прости, это звучит пошло. Но я хочу спать с тобой.
Я ничего не могу с этим поделать, - как раз сейчас
немного бесстыдства не помешает, это подогреет прохладную кровь Леща.
- Это звучит божественно. - Он встал за моей спиной, и каждым позвонком я
почувствовала, как ему хочется прикоснуться
ко мне. Еще секунда, и его губы заблудятся в моих волосах.
Но он не прикоснулся.
- Тебе нравятся орхидеи?
- Не знаю. Мне никто никогда не дарил никаких экзотических цветов. Если не
считать помятых эдельвейсов, которые наши
одичавшие альпинисты подбросили мне в палатку на день рождения...
- А когда у тебя день рождения?
- В июле. А что?
- Просто принимаю к сведению.
- Только не вздумай купить мне тур в европейский Диснейленд. Круиз по
Средней Волге меня тоже мало вдохновляет.
Учти, я женщина дикая. Похожая на всех одичавших альпинистов сразу.
- Самая очаровательная дикарка из всех, кого я знал... Я придумаю чтонибудь
более впечатляющее, обещаю тебе. Ты
взглянешь на цветок?
- Да, конечно. Прости.
Я открыла коробочку с орхидеей. На сюрприз в стиле шикарного бриллиантового
кольца Зои Тереховой я рассчитывать не
могу, после вчерашнего афронта это выглядело бы двусмысленно. Но милую
безделушку за все страдания вполне заслужила.
В коробочке с цветком лежал флакон. Прежде чем открыть плотно притертую
пробку, я спросила у Леща:
- Это духи?
- Это больше, чем духи. Это то, что я думаю о тебе. Это то, что я чувствую
в тебе. Это то, как я чувствую тебя.
Что ж, Лещ, очень мило. Мой собственный запах ускользал от меня, он был
стерилен, в его отсутствии, как в зеркале,
отражалась такая же стерильная душа. Оставаться без камуфляжа всегда опасно, я
понимала это, но так и не подобрала себе
духов: Костин "унисекс" и жеманно-обманчивые запахи стилиста Стасика, похожие на
профессиональный пот проститутки со
стажем, мало привлекали меня. Может быть, третья попытка удастся. У тебя есть
шанс, Лещарик.
- Вот как?
- Именно так, девочка.
- А скольких женщин ты чувствуешь так же, как меня?
- Другие женщины здесь ни при чем. Эти духи сделаны на заказ. В
единственном экземпляре. У меня есть приятель,
парфюмер... Он составляет букеты запахов. Ты знаешь, что я сделал? Я рассказал
ему, что встретил женщину своей жизни... -
Лещ испуганно посмотрел на меня, но я выслушала признание благосклонно, и ни
один мускул не дрогнул на моем хорошо
тренированном лице. - Я попытался описать тебя... Приблизительно, потому что
постичь тебя до конца невозможно... Какая ты:
когда спишь, когда улыбаешься, когда говоришь со мной, когда завариваешь кофе...
Когда молчишь со мной, когда ничего не
боишься и боишься всего. Какая ты хрупкая и сильная одновременно.
Оригинальный способ признания в любви. Лещ. Да ты всегда и был большим
оригиналом.
- Я попросил его создать духи для тебя. Совершенно новые.
- Разве это не требует времени? Большого количества времени?
- Нет. Любовь тоже не требует времени. Она либо возникает сразу, либо не
возникает никогда.
- Может быть, - задумчиво произнесла я: мне ничего не было известно о
любви.
- Открой их. Они должны тебе понравиться.
Не спуская с Леща глаз, я медленно открыла пробку и поднесла флакон к лицу.
Чтобы лучше почувствовать запах, я
опустила веки. Тонкий аромат духов робко вошел в ноздри, но спустя минуту уже
заполнил все клеточки моего тела, добираясь
до самых потаенных, скрытых от меня самой уголков. Происхождение запаха мне было
неизвестно, как было неизвестно свое
собственное происхождение, и в этом заключалось наше единственное сходство. А во
всем остальном... Это был аромат
незнакомой, неизвестной мне женщины, вместившей в себя целый, так далекий от
меня мир: мир нежного шелкового белья,
нежных полусонных объятий, нежных египетских кошек на руках, нежных песчинок на
загорелой коже, нежного покалывания
в пальцах от прикосновений, нежных поцелуев в острые края ключиц, нежных спинок
крабов на отмелях, нежного дыхания у
самых створок губ, нежного легкого вина, нежного низкого солнца, нежных теней от
сплетенных тел...
Этот запах почти оскорбил меня.
Он не имел со мной ничего общего. Только теперь я поняла, как глубоко, как
безнадежно Лещ ошибся во мне, как он сам
загнал себя в угол призрачной страсти, из которого нет выхода. Жалкие
представления о жалкой любви жалкого человека. Черт
бы побрал тебя. Лещ, точно так же ты ошибся в Егоре Самарине, таком же жалком,
как и ты, которого я - только я! - да еще
профессиональные убийцы из команды Лапицкого сделали страстотерпцем и мучеником.
Точно так же ты ошибся в своей
старой собаке, такой же жалкой, как и ты, которая не смогла разглядеть во мне
врага - серьезного врага, опасного врага,
безжалостного врага, циничного врага. Врага, который пришел погубить все то, что
тебе так дорого. Врага, который пришел
разрушить твою жизнь.
- Что с тобой? - тихо спросил Лещ. - Ты плачешь? Только теперь я с ужасом
почувствовала, что по щекам моим катятся
тихие слезы. Только этого не хватало. Хотя... Хотя, по здравом размышлении, это
самая пикантная, самая точная реакция,
будем считать, что импровизация удалась.
- Нет. Нет. Я не плачу. Это по-другому называется.
- Тебе понравилось?
- Кажется, я люблю тебя.
- Кажется? - Он все еще боялся подойти ко мне.
- Я люблю тебя.
- Тебе правда понравилось?
- Я не знала, что я такая.
- Ты лучше. Ты много лучше. Ничто не может... Тогда уже я сама подошла к
Лещу и, прежде чем он успел испугаться этого,
положила ладонь ему на губы.
- Знаешь что, милый? Поедем ужинать...Мы отправились в то самое маленькое
кафе на Сретенке, о котором говорил Лещ.
Сегодня вечером в нем не было никого, кроме нас и официантов, незаметных и
предупредительных. Я не могла ни на чем
сосредоточиться. Капли духов, навязанных мне Лещом, жгли запястья и мочки ушей,
как клейма, как стигмы, они вносили
сумятицу в мою бедную, запрограммированную на уничтожение Леща голову, и мне с
трудом удавалось сохранять контроль
над собой.
Так, чего доброго, ты можешь переметнуться на другую сторону, Анна, но из
этого ничего не получится. Слишком далеко
все зашло. Сейчас ты уже не сможешь полюбить его, не потеряв навсегда, - так
стоит ли стараться? Сейчас ты уже не сможешь
рассказать господину Меньших всей правды без того, чтобы он не отшатнулся от
тебя, - так стоит ли стараться? Одно неверное
слово, одно неверное движение, и ты останешься на нейтральной полосе, не нужная
ни Лещу, ни Лапицкому. И в таком случае
пуля в твою надменную голову будет лучшим исходом.
Нет, пулю в голову я не хочу.
Вечеру, казалось, не будет конца. Но это уже мало заботило меня. Мы почти
все время молчали, как люди, преодолевшие
тяжелый подъем. Все было ясно. После первых признаний всегда возникает чувство
неловкости, Анна, учти это и запомни на
будущее. Как будто ты достала самыми кончиками пальцев самого дна чувств. А
теперь нужно набрать в легкие воздуха и
выбрать направление.
Лещ что-то вывел "Паркером" на салфетке и пододвинул ее мне.
"Почему ты молчишь?" - было написано на ней.
"Перевожу дух и осматриваю окрестности наших отношений", - забрав у него
ручку, написала я.
"И как тебе этот ландшафт?"
"Мне хочется в нем остаться..."
Скоро место на салфетке кончилось, и Лещ взял другую. Эта невинная игра в
расплывающиеся на тонкой бумаге
чернильные реплики так увлекла нас, что мы писали весь вечер, не произнося ни
слова.
"Я люблю тебя", - подвел итог Лещ и подчеркнул написанное двумя
энергичными, не допускающими никаких возражений
линиями.
И мне захотелось смять салфетку с признанием и вытереть ею испачканные
десертом губы.
...Когда мы вернулись домой. Лещ сразу же замер, как будто почувствовал
что-то неладное. Несколько секунд мы простояли
в темноте, к чему-то прислушиваясь.
- Что происходит? - наконец не выдержала я. - Ты что-то слышишь?
Не хватало еще, чтобы нерасторопные людишки Лапицкого, в чине ниже
лейтенантского, застряли здесь с обыском или
забыли традиционный "Сезам, откройся".
- В том-то и дело, что ничего. Мертвая тишина;
- Это что-то значит?
- Не знаю. Старик, - тихо произнес он, а потом приказал:
- Старик, иди сюда!
Пес, который обычно ждал своего хозяина поблизости от дверей, не появлялся.
- Старик, - уже громче позвал Лещ. - Иди сюда, хороший пес!
Никакого движения, никакого постукивания собачьих когтей по полу.
Я поднесла руку к выключателю, но Лещ перехватил мою ладонь.
- Подожди...
- Нужно включить свет. Глупо оставаться в темноте.
- Сейчас... Старик, иди сюда, я тебе говорю.
Сжав зубы, я все-таки вырвала руку из цепких пальцев Леща и повернула
выключатель. Над импровизированной кухней
зажегся зеленый успокаивающий свет лампы. А почти рядом с нами, вытянув седую
морду к двери, лежал Старик.
Он был мертв.
Он был мертв, я поняла это сразу: по беспомощно раскинувшимся лапам, по
страшно застывшему боку, по тусклой полоске
глаз, подернутой пленкой. Стойкий запах старой псины, который исходил от Старика
при жизни, теперь сгладился и перестал
быть резким. Но Лещ, - Лещ не увидел ничего, не захотел увидеть. Он присел на
корточки перед мертвым псом и осторожно
потрепал его по загривку:
- Вставай, парень. Пойдем погуляем... Там твои любимые вороны...
Господи, какие вороны среди ночи, он с ума сошел, Лещ... Неужели он не
видит, что собака мертва?..
- Я куплю тебе завтра твою любимую баночную ветчину... Помнишь, когда мы
переехали сюда и не могли найти
открывашки... Она лежала в ящике с книгами, кто только ее туда засунул... Я
открыл банку ножом, ты влез в нее всей мордой и
чуть не порезался... Вставай, парень. Завтра...
- Завтра ничего не будет, - я тронула Леща за напрягшееся и такое же
омертвевшее, как бок собаки, плечо. - Никакой
баночной ветчины. Он умер.
- Идем гулять, - Лещ все теребил ощетинившийся от смерти загривок Старика.
Видеть это было невыносимо.
- Прекрати, - почти с ненавистью сказала я. - Старик мертв. Разве ты не
видишь?
- Мертв? - глупо переспросил Лещ. - Почему мертв? Он сел на пол, положил к
себе на колени голову собаки и теперь
тихонько поглаживал ее.
- Он был старым. Ты же сам назвал его Стариком.
- Это была просто кличка. Просто кличка, не больше. "Почему бы нам вместе
не погонять ворон, старичок". Это была просто
кличка. Почему он не дождался меня?
- Он умер от старости.
- Почему он не дождался меня?..
Лещ прижался лицом к голове Старика, и плечи его глухо затряслись. Мать
твою, зло подумала я, что за странная сцена:
здоровый мужик, переживший в этой жизни все, видевший не одну смерть и сам
заглянувший ей в глаза, сидит на полу и, как
ребенок, неумело оплачивает кончину своей дворняги, годной только на то, чтобы
жрать баночную ветчину и смотреть на
черно-белый мир слезящимися глазами... Мать твою, мать твою, мать твою... Мне
захотелось ударить его - и только потому,
что сама я никогда не испытывала таких чувств. Никогда не испытывала и никогда
не испытаю.
Надеюсь, что не испытаю.
Я вдруг подумала о том, что у меня самой тоже была собака. В той прошлой
жизни, которую я отказалась вспоминать.
Ротвейлер, кажется, его звали Мик.
Микушка.
Если верить покойному Эрику, ротвейлер был предан мне. Ротвейлер был похож
на меня: злобная, хорошо тренированная
тварь, которая способна перегрызть глотку и порвать сухожилия кому угодно. А
никчемный Старик был похож на Леща. На
этом и остановимся.
Я налила полный стакан водки и принесла его Лещу.
- Выпей. Станет легче.
- Да, - он взял стакан и выпил его содержимое как воду.
Нельзя ничего говорить, сейчас это может только больнее ранить Леща. Поняв
это, я оставила их, тихонько забралась в
глубь кровати и свернулась клубком. Я почти теряла счет времени, то проваливаясь
в сон, то снова просыпаясь, а Лещ все сидел
и сидел в той же позе, покачивая мертвое тело собаки.
Потом он поднялся, как будто бы принял какое-то решение.
Я слышала, как он гремит ящиками за кухонной перегородкой, а затем
послышался грохот: видимо, потеряв терпение, он
вывалил содержимое ящиков на пол. Потом он подошел ко мне и несколько минут
прислушивался к моему дыханию.
- Ты не спишь? - спросил он.
- Нет, - ответила я.
Он аккуратно снял с кровати плед - шикарная мягкая шотландка, мечта
семейной пары средней руки - и расстелил его на
полу. Потом перенес на шотландку тело Старика и укутал его. Туда же полетел
огромный, устрашающего вида тесак. Ничего
более подходящего Лещ в своем доме, абсолютно не готовом к смерти собаки, не
нашел.
- Я поеду. Похороню его, - больше он ничего не стал объяснять.
- Да. Мне очень жаль... Я...
- Нет, - он понимал меня с полуслова. - Не нужно. Я сам.
Я нашла его руку и крепко сжала ее. Лещ не ответил на пожатие, отошел от
кровати и поднял Старика. Спустя несколько
секунд дверь за ним захлопнулась, и я осталась одна.
Странно, но смерть Старика принесла мне некоторое облегчение: я так до
конца и не поняла его хорошего расположения ко
мне, привязанность собаки раздражала меня, как будто бы она знала обо мне что-то
такое, чего не знала я сама. Отогнав от себя
эти навязчивые мысли, я вытянулась, забросила руки за голову и уже вполне трезво
подумала: ну что ж, Лещ, будем
рассматривать покойную псину как неожиданный подарок судьбы, уж сейчас ты точно
сломаешься. У тебя такое мягкое, такое
хрупкое, такое нежное сердце, кто бы мог подумать! Ты сентиментален, как член
нацистской партии с тысяча девятьсот
тридцать третьего года, ты веришь в то, что ставшие над твоей лохматой головой
звезды что-то значат, ты даже обрядил своего
пса в саван из очень дорогого пледа. Достойный жест.
А сейчас у тебя, Лещарик, есть только я.
Я лениво смотрела на сразу же ставшие бесполезными миски Старика. Должно
быть, у Леща не хватит мужества сразу
выбросить их на помойку, так они и будут кочевать с места на место, случайно
находиться в самый неподходящий момент и
вызывать чувство подзабытой жалости. А вот от тебя, Анна, даже собственных мисок
не останется, у тебя нет ничего своего,
есть только то, что внушил тебе Лапицкий, внушил Эрик, внушил шофер Виталик,
внушил телохранитель Витек с
простреленным плечом и его гнусный хозяин Илья Авраменко. И самое: страшное, что
ты, подобно сдохшей дворняге, уже
привыкла есть из навязанных тебе мисок. И попробуй сказать, что это тебе не
нравится.
Нравится, нравится, успокоила я себя. Конечно, нравится. А со временем я
вообще собираюсь переходить с этих рабских
пластмассовых мисок на саксонский фарфор и богемское стекло.
И никто меня не остановит.
...Я проснулась оттого, что Лещ, молча и отчаянно, прижимал меня к себе.
Все его руки были перепачканы землей, от
которой шел острый возбуждающий запах. Он был мертвецки пьян ("в сиську", как
сказал бы инструктор Игнат, "в три
женских передка", как сказал бы шофер Виталик, "в гроба душу мать и дочь
Монтесумы", как сказал бы сам капитан
Лапицкий).
Сейчас изгадит всю постель, вдруг с острой неприязнью подумала я, а ведь
тебе надо отвечать на его объятья, иначе
упустишь момент. Даже в волосах Леша запутались комья земли. От него шел
удушающий запах псины, напрасно я решила,
что смерть облагородила несчастное животное... Сжав зубы, я притянула голову
Леща к себе и обвила руками его затылок.
- Ну, успокойся, успокойся, милый...
- Я в порядке, - выдохнул он. - Я похоронил его. За Кольцевой.
- Успокойся. Я с тобой.
- Ты никуда не уйдешь?
- Никуда.
- Даже если узнаешь то, о чем я хочу рассказать тебе?
Тем более не уйду, голубчик, ты меня никакими кнутами не выгонишь,
развязывай свой пьяный язык, заклинала я, надо же,
какой симпатичный случай подвернулся... Все-таки вы нарезались, ваше благородие,
никогда вас таким не видела. Но это даже
на руку.
- Ты хочешь что-то рассказать мне? - Я боялась, я все еще боялась спугнуть
удачу.
- Да. Если я не скажу сейчас...
- Я слушаю.
- Еще осталась водка?
- Кажется, да, - я молила Бога, чтобы водка осталась. - Но, может быть,
перенесем на утро? Ты в таком состоянии...
- Я в нормальном состоянии. Просто... Просто если я сейчас не скажу, я не
смогу сказать потом. Я хочу, чтобы ты знала обо
мне все. Чтобы ты верила мне.
- Я верю. Я знаю о тебе все...
- Нет, не все. Я болен, - он сжал мои руки еще крепче.
- Надеюсь, не очень серьезно? - глупо сказала я. Вот они, ампулы в
ванной!.. Он болен, но почему такая простая мысль не
пришла мне в голову раньше? Я даже тряхнула головой от досады.
- Серьезно. Очень серьезно. Но сейчас у меня появился шанс. Я очень на это
надеюсь. Иначе все бессмысленно. Я был в
Свазиленде. Ты знаешь, где находится Свазиленд, девочка?
Я понятия не имела, где находится Свазиленд.
- Не знаю... Кажется, в Африке.
- Да. Крошечный прыщ на юге Африки. Я сам организовал для себя эту сопливую
служебную командировку, идиот, только
потому, что мало кто из русских бывал там. Тогда мне нравились саванна и
плантации сахарного тростника, как у Николаев
Гильена, плевать, что это на другом конце земли. Тогда мне нравились
негритянки... Нет, не то, прости, я говорю чушь, я
полный кретин. Еще в университете у меня была знакомая мулатка, что-то вроде
первой любви с большой натяжкой. Ее звали
Наташа, можешь себе представить, Наташа, цветок международного фестиваля,
феерическая связь ее матери с каким-то
делегатом из Ганы, Наташа из Замоскворечья. Но она так пила водку и так ругалась
матом, что я даже не решился переспать с
ней. Я безумно хотел ее, когда она мелькала где-то на заднем фоне, но как только
она приближалась, то становилась
обыкновенной московской халдой. Обыкновенной московской халдой, только цвет кожи
другой... Что за хреновину я несу... Ты
не должна слушать меня...
- Я слушаю тебя, милый.
- Но это быстро прошло. И точеная фигурка быстро прошла. Она была младше на
два курса, вышла замуж за парня с
мехмата, родила двойню, и ее страшно разбомбило, ничего не осталось от
экзотического цветка, только цвет кожи...
Интересно, он будет рассказывать мне о каждом своем намеке на связь? Тогда
мы не разгребемся и за двое суток...
- И когда я приехал в эту чертову... И не выговорить... - он действительно
не мог выговорить, количество выпитого давало о
себе знать. - Хрен повторишь... Мбабане... Так, что ли? Первое, что я сделал, -
я переспал с местной проституткой. Я никогда не
спал с проститутками. Это был первый и последний раз... Это был первый и
последний раз. Я и думать об этом забыл, ничего
особенного, только мускатный запах, который очень долго меня преследовал. Я и
думать об этом забыл, прошла прорва
времени...
Только теперь до меня стал доходить смысл сказанного. Он был так банален,
что я с трудом сдержалась, чтобы не
рассмеяться. Кровь на руке, которую он не дал мне даже рассмотреть, а теперь вот
эта гаденькая, но вполне понятная история-с
проституткой из города с непроизносимым названием. Уж не тривиальным ли СПИДом
ты болен, гордый, независимый Лещ,
гроза коррупционеров и нечистых на руку политических деятелей, владелец
телеканала, с которым нельзя не считаться,
великий кормчий своей телекомпании, кумир провинциальных журналистов и старых
крокодилиц-секретарш?..
- Все как-то забылось, у любого мужика бывают такие моменты, им не стоит
придавать значения. А потом началась эта
хреновина со здоровьем. Я не обращал внимания, старался не обращать...
Еще бы, туберкулезного детства тебе вполне хватило на всю оставшуюся жизнь,
и ненависти к любым болезням тоже. В
гробу ты их видел, Лещарик, одного усилия воли хватало, чтобы послать их
трехэтажным матом новосибирской окраины...
- А потом все рухнуло, - Лещ держался руками за мое лицо, чтобы
окончательно не свалиться в пропасть тягостных
воспоминаний. Земля на его руках пахла так остро, так жирно, так удушливо, что я
едва не теряла сознание, но и оттолкнуть его
не было сил. - Все всплыло в Югославии, в Вуковаре, когда меня свалил первый
приступ... А потом это ураганное воспаление
легких.
Воспаление легких, как же иначе. Ну вот и все. Пасьянс сложился. Последним
в стопке оказался трефовый король,
страдающий саркомой Капоши.
Давай, Лещарик, произнеси это слово, это название, - или ты хочешь, чтобы я
произнесла его вместо тебя? Конечно, это не
благородная чахотка и не рафинированный порок сердца, и даже не полузабытая
инфлюэнца. И даже не амнезия, которая
преследует меня с декабря. Но от СПИДа умирали и более значительные люди, чем
ты. Так что на Судном дне ты окажешься в
милой компании...
- Я должен был умереть. Я и хотел умереть. Но Марко, мой друг, начальник
полевого госпиталя, тогда шли боевые действия
в Хорватии, ты знаешь...
Слышала краем уха, не отвлекайся на мелочи, Лещ.
- ..он вытащил меня. Он провел интенсивный курс антибиотиков. А до этого
сделал все анализы. У меня СПИД, Анна.
Ему стоило большого труда произнести это. Но, когда слово было произнесено,
он обмяк, и даже пальцы разжались. Очень
кстати. Но, пересилив себя, я снова притянула его руки к себе.
- Да. Я поняла.
- Ты поняла? И что...
- Ничего. Это ничего не меняет. - Игра почти сделана, теперь важно не
лажануться в финале.
- Правда? Девочка...
Я поощрительно поцеловала его в переносицу. Только так и должна поступить
верная, самоотверженная женщина, эталон
всех самоотверженных женщин, почти декабристка.
- Но это еще не конец истории. Я вернулся в Москву... Мне оставалось не так
много времени, но больше всего я боялся не
смерти, нет, я ее перевидал. Больше всего я боялся, что кто-то узнает о болезни.
Компания только набирала силу, у нее было
много конкурентов, много недоброжелателей, сотни людей верили мне, сотни людей
готовы были сожрать меня с дерьмом. Я
не имел права умереть, бросить дело... Но и в одиночку справиться было
невозможно.
- И тогда ты рассказал все Зое, - задумчиво произнесла я.
Лещ потрясение смотрел на меня.
- Да. Я рассказал все Зое. Откуда ты знаешь?
- Ты же сам пригласил меня на должность психолога. Да и не надо быть
психологом, чтобы понять, что между вами
существует что-то, что связывает крепче любой постели.
- Я последний подонок, - запоздало покаялся Лещ. - Я просто использовал ее.
Я доверил ей свою тайну, заранее зная, что она
умрет, но никогда не оставит меня. Что, если бы она могла, она бы приняла в себя
эту болезнь. Только бы со мной было все в
порядке.
- Такая верность не может остаться неоцененной.
- Да. Я никогда не любил ее, не мог полюбить. Не мог полюбить, даже если бы
хотел. В институте мы были близкими
друзьями, два хороших парня. Лыжи, спортзал по средам и пятницам, водка с
кильками по воскресеньям, не больше. Она
объяснилась со мной только раз в жизни, напившись после защиты диплома. Она
сказала, что любит меня, что будет любить
меня всю жизнь.
- А ты залудил ей что-то вроде: "Я тоже люблю тебя, детка..." И поцеловал в
узкий лоб мокрыми губами, ведь так?
- Анна, Анна, я начинаю тебя бояться, - только и смог сказать Лещ после
долгой паузы. - Тогда я засмеялся, я действительно
поцеловал ее, но только в щеку, и сказал: "А я тебя, Зойка, просто обожаю!.."
- И больше...
- Больше ничего не было. За все двадцать пять, что мы знаем друг друга, она
больше ни разу не потребовала моей любви. Ей
достаточно было своей жертвенности. Когда я рассказал ей о... О своей болезни...
Знаешь, я предложил ей выйти замуж за меня.
Я никогда и никому не предлагал выйти замуж.
- Вот как? - Здесь Лещ не врал, он ни разу не был женат. - Смелое
предложение. И главное, своевременное.
Черт, черт, я даже прикусила губу: ты прокололась, Анна, что за цинизм и
туповатая ирония, не соответствующая моменту?
Побереги свои шпильки для Лапицкого. Но Лещ, казалось, не заметил злой иронии,
он отнес ее к ревности, влюбленный
дурачок. У тебя и без того шансы невелики, Лещарик, а теперь они и вовсе упали
до нуля.
- Ты не в счет. Ты - совсем другое... И ты не поняла. Я ведь не предлагал
ей спать с собой. Она была бы моей женой. Она бы
ни в чем не нуждалась. Но, если бы я подох, ее бы выкинули на улицу, ты
понимаешь?
Да уж, трудно не понять, страшная, как сама смерть, секретарша, основной
работой которой все эти годы было тихо обожать
Леща. Никто из современных богатеньких любителей сладкой жизни не потерпит рядом
с собой такую уродину. Если она
осенит своим присутствием любую презентацию, то никакая тартинка, никакой
бутерброд с икрой не полезут в горло. А добряк
Лещ имел неосторожность предложить ей роль фиктивной женушки, чтобы хоть как-то
отплатить за преданность. Это
выглядело еще муторнее, еще фальшивее, чем бриллиантовое кольцо на пальце у
Зои...
Лещ медленно трезвел. И по мере того как он трезвел, в глазах его
появлялось горькое сожаление оттого, что он все-таки не
выдержал, сломался и все рассказал мне. Но отступать было некуда, мы
благополучно перевалили кульминацию, и сейчас я
ждала только развязки.
- А потом случилась совершенно невероятная вещь. Зоя приехала ко мне. Она
никогда не приезжала ко мне домой, это табу,
так решила она сама... Но один-единственный раз она изменила себе. Она приехала,
чтобы сказать, что можно все исправить.
Что можно вылечиться. Что есть средство...
- Уж не она ли сама создала его на своей малометражной кухне? - снова
подколола я Леща, понимая, что говорю совсем не
то. Но удержаться было невозможно.
- У тебя нет оснований ненавидеть ее, - Лещ опять все понял по-своему. - Ты
- это другое... А тогда, полтора года назад, она
приехала ко мне и рассказала о своем брате, Владлене. У нее есть брат, он врач,
но занимается какими-то химическими
исследованиями. Так вот, он и его люди разработали уникальный препарат, не
имеющий аналогов в мировой медицине. Он
тормозит воспалительные процессы в пораженном СПИДом организме. И в перспективе
полностью излечивает. Я не поверил.
Но Зоя уговорила меня принять небольшую дозу. Это было прошлой зимой,
тринадцатого декабря, я хорошо запомнил дату... Я
вообще очень хорошо запоминаю даты... Как раз было обострение. Я потерял десять
килограммов, не вылезал из ангин и
неделю почти не вставал... Ты знаешь, что такое не вставать с постели при моей
профессии и при моем положении в
компании?.. Так вот, она все-таки уговорила меня, хуже все равно не было бы.
- И чудо произошло, - без тени иронии сказала я.
- Да. Чудо произошло. Я почувствовал себя лучше, значительно лучше. Я уже
не надеялся на ремиссию... Но когда я на
следующий день встал с постели... Я чуть с ума не сошел. Ведь подобные
исследования тянули как минимум на Нобелевскую
премию. Ты понимаешь? Я передал этому Владлену через Зою, что готов взять на
себя вопрос полноценных клинических
испытаний, выйти на самый верх, у меня достаточно большое число влиятельных
друзей. Исследованиям могли бы придать
статус национальной программы. И мы имели бы приоритет в исследовании и лечении
СПИДа...
Господи, Лещ, что за пафос, ты все-таки безнадежно ушиблен своим дрянным
телевидением...
- Но Зоя... Зоя сказала мне... Она всегда была откровенна. Она сказала, что
никакой огласки не нужно. Что это чисто
коммерческое предприятие. Что одна ампула препарата стоит около тридцати тысяч
долларов...
Тридцать тысяч долларов! Я даже присвистнула. Тридцать тысяч долларов, в
неделю нужно как минимум три ампулы. В
результате несложных арифметических подсчетов получаем девяносто. Девяносто в
неделю и триста шестьдесят в месяц.
Сумма кругленькая, это тебе не с понравившейся телкой раздавить одноразовую
бутылочку винца.., за пять кусков... А если он
принимает препарат полтора года? Господи, даже голова кружится от такой суммы...
Лещ, конечно, богатый человек, но и он не
шейх Брунея... Или в силу братско-сестринской привязанности Лещу скостили часть
суммы?
Лещ как будто читал мои мысли.
- За вторую ампулу мне пришлось заплатить вдвое больше, с учетом первой. Я
передал деньги самому Владлену. Это был
единственный раз, когда я увидел его. Потом мы общались только через Зою.
- Почему? Ты даже не попытался стать другом своего спасителя? У тебя ведь
все друзья - выдающиеся... А этот парень,
наверное, был самым выдающимся из всех.
- Да, выдающимся... Он гений, Анна. Но, если бы я мог, я бы убил его.
Звучит вполне искренне, час от часу не легче.
- Своего спасителя? Звучит не очень-то благородно, ты не находишь?
- Да... Да... Он сделал меня подонком. Он сделал меня рабом этого своего
средства. Он связал меня этой своей коммерческой
тайной. Я подозреваю, что являюсь не единственным его клиентом. Я так и не смог,
не сумел предать создание
альфафэтапротеина огласке. Это было единственное условие Владлена. Это - и еще
деньги. Листок из тетрадки в клеточку с
номером счета в одном из банков в Берне. А ведь даже упоминание о разработке
этого препарата могло бы стать настоящей
сенсацией... Я уж молчу о гражданском долге.
Гражданский долг ты оценил в тридцать тысяч за ампулу, ай да Лещарик!
- Но у меня было единственное оправдание: я не мог бросить дела. Дела, в
котором заключается смысл моей жизни. Я не мог
бросить людей, которые доверились мне... Я уже объяснял тебе... - тут Лещ снова
стал путаться в словах. - Этот Владлен. Он
представляет собой редкостно концентрированный тип подлеца. Но он гениален. И
его изобретение гениально. Я принимаю
препарат полтора года. Весь курс был рассчитан на три. Но теперь появились
обнадеживающие данные. Еще полгода - и я буду
полностью здоров. Ты понимаешь? Кончится этот кошмар.
- Бедный мой... - Это прозвучало формально обтекаемо, но ничего другого мне
на ум не пришло, нужно тренироваться в
реакциях, Анна, иначе мозги, выпестованные Лапицким, вполне могут превратиться в
гашеную известь.
- А когда он кончится, ты останешься со мной? - От напряжения на лбу Леща
вздулись вены. Не так-то ты и красив, друг
мой.
- Да, - наконец сказала я.
- Это просто сумасшествие какое-то, наваждение... Я совсем не знаю тебя...
Но я хочу, чтобы ты осталась со мной навсегда.
- Да, - не очень-то я разнообразна в ответах, но писчего другого он сейчас
не примет, измочаленный признаниями Лещ.
...Он успокоился только в моих объятьях и через десять минут уже спал:
здоровая реакция здорового мужчины на
сложившуюся ситуацию.
Стоп-стоп, Анна, он не здоров, он болен. Лучшего подарка для тебя и
капитана и придумать невозможно. Пока он спит, у
тебя есть время все обдумать. Запах земли все еще мешал мне, и, чтобы избавиться
от него, я молча высвободилась от объятий
спящего, такого далекого от меня мужчины, встала и подошла к широкой панели
окна. Москва действительно великолепна,
жаль, что я не помню ее по прошлой жизни. Город, лежащий у ног, это выглядит
почти символично, добро пожаловать, Анна!..
Стоит все-таки подсчитать, сколько же денег потратил на лечение господин
Меньших. Но подсчитывать не хотелось, пусть
лучше этим займутся ретивые аналитики Лапицкого. Что-то другое смутно беспокоило
меня: что-то, что я уже когда-то
слышала и выбросила в чулан задней стенки черепа за ненадобностью. А спустя
несколько минут я уже знала причину
беспокойства: название препарата - альфафэтапротеин. Я слышала его, только вот
где и когда? Оно было упомянуто вскользь и
совсем не связано со мной.
Мои размышления прервал телефонный звонок. Я поморщилась: от этих звонков
невозможно отделаться, другая сторона
успеха и популярности, ничего не поделаешь. Но будить Леща не понадобилось, он и
сам чутко отреагировал на звонок. Взяв
трубку, он притянул меня к себе и поцеловал в затылок.
- Доброе утро, ты чертовски хороша, - прошептал он мне и тут же рявкнул в
мембрану:
- Нет, Костяпыч, это не тебе, и не надейся. Ну, что еще произошло?..
Я старалась не прислушиваться к разговору, но из отрывистых реплик поняла,
что случилось что-то непредвиденное, что-то
требующее немедленного отъезда Леща из Москвы. Птичка решила упорхнуть, ехидно
подумала я, вернее, рыбка решила
уплыть, чиркнуть скользкими мужественными плавниками по илистому дну...
Так оно и оказалось: его собкор по Средней Азии влип в неприятную историю с
наркотиками и сейчас куковал в каком-то
глинобитном СИЗО на окраине узбекского городишки Шахрисабза. Лещ сообщил мне об
этом с плохо скрываемой яростью:
"Ах ты, сукин сын, ах ты, гад ползучий, надрать бы тебе узкую восточную задницу
за такие дела... А ведь я его из дерьма
вытащил, мальчишку, когда он подыхал в Оше в конце восьмидесятых и
интеллигентные лощеные киргизы собирались
приспособить его язык под "колумбийский галстук". Теперь разбирайся со всей этой
падалью..."
- Ты ведь можешь не лететь туда, - участливо сказала я, моля всех падших
ангелов сразу, чтобы Лещ убрался из Москвы. Что
делать с ним и с его внезапно вспыхнувшей ко мне страстью сейчас, когда я
добилась своего, я не знала.
- Нет, - Лещ снова притянул мою голову, - я обязан лететь. Это мой человек,
а за своих людей, будь они уроды, последние
скоты или наркодилеры в потертых кожаных куртках, я глотку перегрызу.
- Ну что ж, милый (сведенные к переносице брови выражают сдержанное
неудовольствие), если нужно ехать (опущенные
уголки губ выражают сдержанную печаль), тогда, конечно, поезжай, (опущенные
ресницы выражают уже ничем не
сдерживаемое чувство)... Я только помогу тебе собраться.
Он сделал еще несколько звонков, ловко бросив на кнопки трубки еще не
вымытые с ночи пальцы, деловито
поинтересовался о рейсе, о машине в аэропорт. Он снова стал прежним, уверенным в
себе владельцем крупной телекомпании.
Телекомпании, странно напоминающей мафиозный клан, где посвященные целуют руку
крестному отцу.
- Постараюсь вернуться завтра, - сказал Лещ на прощание. - На большее,
боюсь, меня не хватит.
- Не хватит? - переспросила я, хотя уже знала, что он имеет в виду.
- Хочу тебя видеть. И заранее скучаю. Я оставлю тебе свой сотовый.
- Зачем?
- Хочу, чтобы ты всегда была рядом, если мне придет в голову с тобой
связаться. А мне обязательно придет это в голову.
Перед самым выходом он бросил тоскливый взгляд на пустые миски Старика, а
потом решительно сгреб их и прихватил с
собой. Выбросит на помойку, не иначе. Ничего не поделаешь, я ошиблась: если с
физической болью он как-то научился
справляться, то душевная вызывает в нем такое чувство отторжения, что он никогда
не будет мириться с ней, вычеркнет из
списка дел на сегодня, только и всего. Теперь этот человек был мне ясен до
конца. И как только за Лещом захлопнулась дверь, я
сразу же выкинула его из головы.
Альфафэтапротеин - вот что меня волновало по-настоящему. Это по-дурацки
длинное название гвоздем засело в моем
мозгу и ни на секунду не отпускало. Я где-то слышала его, я уловила это
химическое сочетание букв у самой кромки сознания...
Может быть, еще в клинике?.. Последние два месяца я и думать забыла о ней, новая
жизнь так увлекла меня, что пребывание
там, полная беспомощность, стираный халат и амнезия казались постыдной тайной.
Чтобы хоть как-то избавиться от всех этих
навязчивых мыслей, я сняла трубку и набрала номер Лапицкого. Это был один из
телефонов, который он дал мне в последнюю
нашу встречу на Тверской. Только бы он оказался на месте, не объяснять же все
его мальчикам...
Мне повезло. Лапицкий сам снял трубку.
- У меня для тебя новости, - с ходу начала я.
- У меня тоже, - не остался в долгу капитан.
- Это касается нашего друга, - уточнила я. - А у тебя?
- Ты умница, - Костик нашел нужным похвалить меня вот так, с ходу. Значит,
моя подача в дальний угол поля удалась. - Ты
просто умница.
- Это и есть твои новости? - Мне неожиданно стало весело.
- Почти. У нашего друга есть подруга. А у подруги есть хвост. И этот хвост
мы сейчас собираемся прищемить.
- Оперативно! - Я даже присвистнула. - Нужно встретиться.
- Откуда ты говоришь? - наконец-то догадался спросить Костик.
- Из дому.
- Из дому? - Он озадачился.
- Только не вздумай сказать, что мой дом тюрьма.
- Именно это и собирался. - Он помолчал, а потом спросил осторожно:
- А где надзиратель?
- Отбыл по делам.
- И оставил козлицу в огороде? Отчаянный мужик.
- Лиса в курятнике меня устраивает больше...
- Встречаемся через полтора часа у меня. Только будь осторожна, за тобой
приглядывает один тип из близкого окружения
нашего приятеля. Пасет не очень профессионально, зато вдохновенно.
- А-а, - я улыбнулась в трубку, видел бы сейчас Лещ мое самодовольное лицо.
- Это Андрей. Что-то вроде карманного
телохранителя. Любопытный мужичок, бывший спецназовец, прими к сведению. Да и
еще "верный Руслан" по
совместительству. Кажется, привязался ко мне как собака.
- Скорее пристал как банный лист к заднице... Чувствую, что у нашей девочки
есть одна маленькая штучка, заставляющая
серьезных мужчин делать серьезные глупости. Ну-ка, скажи, что у тебя за
штучка?..
- Тебе скажу по секрету, друг мой. Сия штучка называется скребок: вычесываю
им шерстку, вытаскиваю репейники и
насекомых. Вот они и благодарны...
Интересно, как оценил бы со стороны наш необязательный треп уехавший Лещ?
...Я снова сидела на маленькой кухне Лапицкого, на той же пластиковой
табуретке, и даже с той стороны стола, с которой в
феврале пыталась выстрелить в него. Сейчас ситуация кардинально поменялась: за
немытыми окнами логова капитана уютно
расположился московский май, а мы уже знали, что нам ждать друг от друга.
Лицо капитана сияло, а может быть, это было только слабое, прихотливое
отражение моего собственного сияющего лица?
- Ну, что ты там нарыла, Мария Медичи? - весело спросил капитан.
- Кое-что, что должно вас порадовать, герр капитан. Вы оказались правы,
никто не может поручиться за свою безупречную
репутацию. А тем более за нее не может поручиться господин Меньших.
- Неужели она так сильно пострадала, с тех пор как ты поселилась в его
апартаментах?
- Она пострадала еще раньше. В Свазиленде. Свазиленд, кажется, фигурировал
в вашем досье...
- Что-то припоминаю. Действительно, фигурировал. Вместе с еще полусотней
стран и населенных пунктов, включая
Тринидад и Тобаго и город Харцызск Донецкой области.
- Лещ кое-что привез оттуда. Кое-что, что позволит тебе взять его за
скользкие жабры. Он серьезно болен. Капитан
хмыкнул.
- Если это правда, то ты заставишь меня усомниться в профпригодности моих
людей. Они изучили этого типа вдоль и
поперек. Никакого намека на нездоровье, за три последних года только недельная
ангина и растяжение связок на внутреннем
чемпионате компании по волейболу.
- Ты смотри, а я даже не знала, что он увлекается таким демократичным видом
спорта. А как же гольф и виндсерфинг?
- Это тоже имеет место быть... Ну и чем же болен наш влиятельный друг?
- СПИД, - коротко сказала я.
- Что? - Он лениво не поверил мне и на некоторое время затих. - Какой такой
СПИД? Что-то ты заговариваешься, душа моя.
Признайся, сама это придумала?
- Нет. Он рассказал мне об этом.
- Сам?
- Представь себе.
- Ты, я смотрю, очень специфически действуешь на людей. Притягиваешь их
пороки как магнит. Только это как-то
выглядит.., уж больно опереточно. Неужели ты думаешь, что такую вещь, как СПИД,
такому человеку, как Михаил Меньших,
удалось бы скрыть от бдительного ока широкой общественности?
- Было, по крайней мере, два места, ущучить в которых Леща было практически
невозможно: Свазиленд и Югославия.
Свазиленд - начало истории, а Югославия - ее трагическая кульминация. Его
протестировали и поставили диагноз именно в
Югославии, в каком-то полевом госпитале возле Вуковара. Его приятель юг,
кажется, его звали Марко. При том, что тогда
творилось, отследить проблемы Леша было практически невозможно, так что твои
птенчики не виноваты.
- Ну хорошо. Допустим. Но по приезде домой он должен был как-то
поддерживать себя, он должен был засветиться в какомнибудь
специализированном центре, ведь это же не геморрой, в конце концов...
- В том-то все и дело. Его секретарша вывела его на людей, которые
занимаются проблемой СПИДа, как бы это поточнее
выразиться... В частном порядке, что ли.
- Кружок юных любителей Авиценны?
- Что-то вроде того. Одним словом, уже существует препарат... - название
"альфафэтапротеин" чуть не сорвалось с моего
языка, но, по зрелом размышлении, я решила оставить его при себе. - Уже
существует препарат, который позволяет решить
проблему СПИДа в принципе.
- Какое облегчение! Жаль, Фредди Меркьюри не дожил, - не удержался капитан.
- А современная медицина в курсе? И не те
ли это ампулки, которые ты передала нам на анализ?
- Именно те. И знаешь, сколько стоит одна такая ампула?
- В долларах по курсу?
- В долларах это будет порядка тридцати тысяч. Доставай калькулятор и
высчитывай. Почти сто тысяч в неделю, почти
четыреста в месяц. Курс лечения три года. Как тебе такая арифметика?
- Четыре миллиона триста двадцать в год, - мгновенно сосчитал капитан. - И
это только на утилитарные шкурнические
нужды по поддержанию пошатнувшегося здоровья... Не говоря уже о виндсерфинге и
прочих прелестях жизни.
- Включая коллекционное "Перье", которое мы с ним раздавили за знакомство.
Он попался, - я почти с любовью смотрела на
Лапицкого, пусть попробует не оценить по достоинству мой каторжный труд по
очистке чешуи несчастного Лещарика. - Он
попался. Ты понимаешь это? И дело даже не в суммах, которые он ухлопал и еще
ухлопает на лечение. В конце концов, это его
личное дело, на что тратить состояние: на покупку недвижимости в районе Большого
Кораллового рифа, на запуск спутника
или на свое драгоценное здоровье. Речь идет о моральном аспекте. Если информация
о препарате против СПИДа действительно
верна... А она верна... Так вот, если все это правда, то Лещ скрыл от
общественного мнения, рупором которого он все эти годы
являлся, очень важные данные. Данные, от которых зависит судьба множества
людей... Множества больных людей. В своих
личных пошленьких интересах он нарушил главную журналистскую заповедь - общество
имеет право на информацию. И
скрыть подобную информацию, да еще такого глобального значения, от этого самого
общества - ухе само по себе преступление.
Если эту историю раздуть, от репутации Леща и камня на камне не останется.
Можешь себе представить заголовки и экспрессвыпуски
конкурирующих фирм? Ты как думаешь?
Капитан долго молчал, с интересом глядя на меня. Потом, постучав костяшками
пальцев по столу, медленно произнес:
- Думаю, ты умница, детка. Я не ошибся в тебе. Да... Я в тебе не ошибся.
Отличная работа. Но у меня для тебя еще один
сюрприз, - Сюрприз?
- Ма-аленький такой сюрпризик. Мы начали шерстить эту секретутку. Зою
Терехову. Любопытная личность, стоит только
приглядеться повнимательнее. Похоже, у них не все в порядке не только с
моральным аспектом. Эта повязанная СПИДом
парочка обкрадывает свою же собственную компанию: в ее рамках существует
сомнительный фондик по поддержке семей
погибших журналистов с неучтенными средствами. Не так давно, между прочим,
организованный. Как мы его просмотрели,
ума не приложу... Минимум документации... А ведь этот фонд курирует именно
Зоинька, поскольку работа на первый взгляд
кажется чисто исполнительской. Видимо, у Леща подошли к концу личные сбережения,
вот они и решили подсуетиться.
Думаю, если копнуть, то окажется, что и с рекламными бабками не все в порядке в
последнее время. Как тебе такая безупречная
репутация столпа отечественного телевидения?
- Это достоверная информация?
- Мы только начинаем связывать концы с концами... Что скажешь?
Я молчала. Что сказал бы паренек из Кохтла-Ярве, в свое время защитивший
Леща собственным телом? Что сказали бы его
ребята, такие одинаковые в своем праведном гневе у раскрытой могилы Егора
Самарина? Праведник, умница, отчаянный
парень Лещ оказался замешан в дурно пахнущей истории, стал на сторону циничных
дельцов, которых так ненавидел и
которых так страстно обличал. Плевать, какими высшими или низшими соображениями
он руководствовался. Скорее всего
выкачивание денег из компании для личных нужд - инициатива его верной
крокодилицы, он только малодушно согласился.
Бог знает, как он уговорил себя самого пойти на это... Я вспомнила исполненные
муки глаза загнанного Леща: "Я не могу
оставить дело, которое развалится без меня, я не могу оставить людей, которые
доверились мне..." Интересно, Лещарик, как все
эти люди посмотрят на тебя, если эта история всплывет? Тебе конец. Тебе конец,
Лещарик. Тебе конец, подумала я, захлопывая
за Лещом дверь своей жизни. Он больше не интересовал меня, отработанный
человеческий материал, пешка, так и не
вышедшая в ферзи. Партия оказалась несложной, вот что значит иметь прирожденный
талант играть на слабостях людей, как
на детской скрипочке со сбитыми колками. А в том, что у меня есть этот
прирожденный талант, я нисколько не сомневалась.
Многие, включая Эрика и супругов Дамскер, могли бы порассказать об этом. Но все
они были мертвы. А я жива. И собираюсь
прожить еще долго... Очень долго, если учесть, что мне всего лишь полгода от
роду. Даже четырех месяцев нет, если не считать
внутриутробного развития в клинике... Стоп!
Догадка, осенившая меня, пришла неожиданно. Так неожиданно, что я с трудом
смогла скрыть волнение от Лапицкого. Но
он был поглощен рассуждениями о наживке, которую собирается забросить Лещу, и не
заметил моего состояния. Ночные
лабиринты клиники, два санитара, мрачноватые, но вполне узнаваемые ангелы
смерти. Операционная, голубовато-зеленая
униформа, бахилы, анестезиолог Павлик, холеная стерва по имени Лариса ("В Париж
нужно ездить только с человеком,
которого любишь, это город для двоих", - примерно так она сказала, нужно принять
это к сведению). Аборт, лицо хирурга,
наркоз. Кажется, кто-то из них поставил Майлза Дэвиса, "Осталось шесть часов, а
альфафэтапротеин - штука серьезная. Очень
серьезная штука. И клиенты - штука серьезная..."
Хирурга звали Владлен. Владлен. Теперь я явственно вспомнила это. Брата Зои
тоже зовут Владлен. Похоже, круг
замкнулся, и я оказалась в самой его середине... Есть над чем подумать. Во
всяком случае, не стоит сдавать альфафэтапротеин и
его папочку сейчас, пока я не знаю, как распорядиться этим знанием. А Костику
сейчас за глаза хватит сладкой телевизионной
парочки...
- Кстати, как называется этот препаратец? - невинно спросил капитан. - Наш
приятель не уточнил?
- Нет, - вдохновенно соврала я. - Он и так сказал слишком много для первого
раза. Но думаю, одного факта болезни
достаточно, чтобы поддеть его на крючок.
- Что ж, попробуем.
- Дело почти беспроигрышное. Он панически боится огласки. Он пойдет на ваши
условия. Он слишком дорожит своей
репутацией.
- - Не слишком, как оказалось. - поправил меня Лапицкий.
- Сейчас это не имеет никакого значения. Я Выхожу из игры?
- Не хочешь присутствовать при заключительном акте трагедии? - Он искушал
меня, это было видно невооруженным
глазом, он хотел окончательно сделать меня частью беспощадного, сокрушающего все
на своем пути механизма.
Но капитан не дурак, он уже знает, что все искушения напрасны, я никогда не
буду частью механизма, не для этого он
кормил меня с руки, не для этого превратил в почти совершенное орудие и отправил
в автономное плавание. Да я и сама вдруг
поняла, что отказываюсь от почетного места в партере не потому, что мне жалко
несчастного Мишу Меньших, так помальчишески
глупо влюбившегося в меня, нет. Он стал мне неинтересен, как только
перестал быть достойным противником.
Как и когда сложился во мне этот стройный порядок вещей, эта удивительная
гармония с миром, я не знала. Но четко знала,
что все люди в моем мире делятся на две неравнозначные категории: человеческий
перегной, не стоящий особого внимания, и
достойные противники, лучшие враги, прекрасные враги, удивительные враги,
наличие которых и придает жизни необходимую
ей остроту и восхитительную прелесть.
Лещ сразу же перестал быть достойным противником и был переведен мной в
первую категорию - категорию человеческого
перегноя. А сам Костя Лапицкий удержался в почетной второй только потому, что
благоразумно не вступал со мной в схватку
и придерживался вооруженного нейтралитета. Хотя, с другой стороны, не слишком ли
ты возомнила о себе, дитя мое? Я
поерзала на Костиной пластиковой табуретке и решила, что буду думать именно так.
Пока кто-то не докажет мне обратного.
- Значит, отказываешься? - все еще вяло настаивал капитан. - Не хочешь
насладиться плодами своей победы?
- Уволь меня от этого.
- Ну что ж, сдала парня, молодец. А ведь он был искренен с тобой, впустил в
свою жизнь и даже доверил то, что и самому
близкому человеку не доверишь... Разве что вокзальной девочке на ночь... Не
жалко? И вообще - как ощущения?
- Нет никаких особых ощущений, - ушла от ответа я. - Обычная работа.
- Хорошо сделанная работа. Молодец, - он решил не углубляться в пустыню
моих атрофировавшихся чувств, он только
побродил по кромке барханов и поспешно затрусил обратно.
- Что теперь? - спросила я.
- В смысле? - не понял Костя.
- Что мне делать теперь?
- Ты была когда-нибудь в Инсбруке? - неожиданно спросил Костя.
- Ты спрашиваешь о прошлой жизни или о нынешней?
- Прости, прости... Совсем из головы вон. Кстати, ты принимаешь таблетки?
- Какие? - Я совсем выпустила из головы приданое Виталика, те самые белые
шарики, которые должны были стимулировать
угасшую память. Память, к которой я не хотела возвращаться. - А-а... Принимаю,
конечно.
- И как?
- Ты же видишь - как. Все больше становлюсь собой. Так почему ты упомянул
Инсбрук?
- Так просто. Милый городишко в Тироле, церковь Хофкирхе, шикарные трассы
для слалома, тупые австрияки с маленькими
задницами, как раз в твоем вкусе. Не хочешь смотаться?
- Вербуешь сторонников горнолыжного спорта?
- Именно, - Костя ласково посмотрел на меня. - Могу устроить поездку и даже
лыжи выдам. Во всяком случае, десять
свободных дней у тебя будет.
- А что потом?
- Не наигралась? - участливо спросил Костя.
- Нет, - честно призналась я.
- По-моему, я вырастил гомункулуса.
- Именно. Носферату - призрак ночи.
- С таким умом ты в девках не засидишься, - подвел итог Костя.
Мы просидели с ним еще несколько часов, обдумывая технические детали
окончания операции и суть беседы, которую
необходимо навязать чрезмерно впечатлительному телемагнату. Игра в
предполагаемые вопросы и ответы, где мы были то
Михаилом Юрьевичем Меньших, то демонами, плотно обсевшими его душу, так увлекла
меня, что я не заметила настойчивого
попискивания сотового телефона.
- Кажется, тебе звонят, - подсказал Костя. Я вытащила телефон из кармана, и
несколько секунд мы оба смотрели на него.
- Кто это тебя беспокоит?
- Сам, - я подмигнула капитану. - На ловца и зверь бежит.
Наконец я решилась ответить.
- Девочка, это я, - раздался близкий голос Леща.
Такой близкий, что я даже испугалась. - Где ты?
- Дома, - соврала я. - Как ты дозвонился?
- Ребята перебросили звонок.
- Как у тебя дела?
- Отлично. Здесь жарко и много черешни. А все остальное решится завтра, и,
думаю, в нашу пользу. Во всяком случае, мне
дали понять это. Сопляк не так уж виноват, он просто попал под горячую руку
местной Фемиды, только и всего... Надеюсь
вернуться к завтрашнему вечеру. Как насчет ужина при свечах?
- Отличная мысль.
- Тогда жду тебя завтра в "Подкове". В двадцать один ноль-ноль московского.
Не будет никого, только, ты и я.
"Подковой" называлось кафе, где мы провели вечер. Похоже, оно тоже
находилось под покровительством Леща.
- Ты не заедешь домой?
- Нет. Я назначаю тебе свидание. И ты можешь опоздать.
- На сколько? - - Как знаешь. Я буду ждать тебя сколько понадобится...
- Меня хватит только на пятнадцать минут... Лещ помолчал. Потом тихо и
неуверенно сказал:
- Я говорил тебе, что люблю тебя?
- Нет, - прошептала я чуть прерывающимся голосом влюбленной зануды, готовой
сутками выслушивать ничего не значащие
признания своего бой-френда.
- Я люблю тебя. Что ты думаешь по этому поводу? Я думаю, что ты просто
дурак, Лещ. Слепенький дурачок, круглый идиот
со своим пентхаузом, мертвой собакой, нашкодившими спецкорами и не в меру
ретивой секретаршей.
- Думаю, я тоже люблю тебя.
- Так нечестно. Я первый сказал, - помехи стали невыносимыми, но его голос
все равно пробился ко мне.
- А я первая подумала.
- Я жду тебя завтра в двадцать один ноль-ноль. Отключаюсь...
Капитан, с интересом прислушивающийся к нашему разговору, шумно
зааплодировал и полез в карман за мелочью:
- Браво, детка! Ты все-таки фантастическая сука. С меня штраф за два раза,
- он вытащил несколько монет и аккуратно
сложил их столбиком.
- Можешь заплатить и за несколько раз вперед, - я бесцеремонно взяла монеты
и подбросила их на руке.
- Ты собираешься меня удивлять постоянно?
- Похоже на то. Завтра в двадцать один ноль-ноль он будет в баре "Подкова".
Знакомо тебе сие злачное место?
- Теоретически.
- Отправляйтесь туда, там вполне приличная кухня. Заодно и поговорите с
будущей жертвой шантажа.
- Так как насчет Инсбрука?
- Я подумаю...
...Инсбрук.
Инсбрук - это отличная мысль. Капитан знает, как развлечь личный состав.
Снег в мае, шезлонги на открытой террасе,
альпийские луга, эдельвейсы - те самые, которые одичавшие альпинисты
подбрасывали мне в палатку... Те самые, только с
австрийским акцентом... Стоп-стоп, Анна, я даже тряхнула головой, чтобы
избавиться от наваждения, ведь альпинисты и
эдельвейсы - они не имеют ничего общего с тобой. Это всего лишь легенда,
сусальная сказочка, которую ты рассказала
Лещарику на ночь. Не стоит так вживаться в образ влюбленной женщины, иначе ты
рискуешь не выйти из него...
Впервые за несколько недель мне захотелось вусмерть надраться, чтобы
заглушить пустоту, которая поселилась во мне и
завладела моей душой. Пожалуй, стоит поехать к себе, купить можжевеловой водки и
соленых огурцов и выпить за здоровье
всех будущих врагов. Ты хорошо поработала, ты сделала все как нужно, ты сдала
человека, доверившегося тебе, и даже не
чувствуешь сейчас угрызений совести. Но что-то мешало окончательно расстаться с
Лещом, окончательно похоронить его.
Духи. Дурацкие духи, которые он подарил мне.
Дурацкие духи, которые внесли секундное замешательство в мою душу. Они не
принадлежат мне, они должны
принадлежать совсем другой женщине: чуткой, ранимой, трепетной и нежной. Ничего
похожего на меня.
Я вдруг вспомнила о давно забытой медсестре из клиники, кажется, ее звали
Настя. Настя Бондаренко.
Единственная, кто отнесся ко мне с состраданием, маленькая медсестра,
птичка на жердочке, именно так я подумала о ней,
когда увидела впервые. Трогательная клептоманка, тянущая почем зря сигареты и
медицинские карты больных... Тогда она
проявила ко мне участие, она отерла мое разбитое лицо тогда в туалете, она даже
погладила меня по волосам. И эта книга -
"Тайна имени"... Она что-то говорила мне о моем аборте, она даже собиралась
выяснить все подробности у анестезиолога
Павлика. Отличный повод, чтобы позвонить ей и по-бабски посплетничать. А заодно
и узнать кое-что о Павлике и - если
повезет - о Владлене. Пригласить ее в свою скромную девичью светелку на
"Кропоткинской", рассказать что-нибудь
жизнеутверждающее из своей новой жизни - я ведь могу придумать о себе какую
угодно историю, и все они будут выглядеть
правдой. Подарить духи, порасспросить о грузине-хирурге, устроить симпатичные
девичьи посиделки, почему нет?
Я без усилий вспомнила ее номер телефона и прямо на улице, едва выйдя от
Лапицкого, позвонила ей по сотовому Леща.
Если опять будут долгие гудки, остается только повеситься или признать, что Бог
все-таки существует, если хранит таких
милых девушек, как Настя, от таких порочных девушек, как я.
Долго ждать не пришлось. На том конце взяли трубку, и мрачный мужской голос
произнес:
- Да. Слушаю вас.
- Попросите, пожалуйста, к телефону Настю, - невинным голоском близкой
подруги произнесла я.
Воцарилось долгое молчание. На секунду мне даже показалось, что связь
прервалась.
- Алло! Настю, пожалуйста.
- Ее нет, - наконец ответили мне.
- Она в клинике, на дежурстве? - Мой голосок стал еще более невинным, ни
дать ни взять наперсница по любовным
игрищам и забавам.
- Она умерла, - резанул голос. Трубку бросили. Умерла, повторила я про
себя. Как просто. Умерла. Может быть, я не туда
попала, а на другом конце телефонного провода жила другая Настя Бондаренко,
другая девушка с таким же именем, смерть
которой не выглядела такой несправедливой. Не птичка на жердочке, а вульгарная
девица, замеченная в связях с
азербайджанскими торговцами зеленью и первыми грунтовыми огурцами? Совсем другая
Настя Бондаренко, не такая милая,
не такая трогательная в своем безнадежном желании помочь. Интересно, отчего она
умерла, она не производила впечатления
больного человека? Впрочем, это легко выяснить, тем более теперь, когда я знаю
адрес клиники, в которой лежала. Вот только
зачем тебе это нужно, Анна? Она умерла - это следствие, а кого могут волновать
причины, когда ничего невозможно
исправить.
Я сидела на скамейке в каком-то случайном дворе недалеко от дома капитана.
Совсем рядом катались на сломанной карусели
дети, а я мрачно курила "Житан" и размышляла.
Известие о смерти девушки, которую я даже и узнать-то толком не успела,
вдруг отозвалось во мне неожиданной и почти
неприличной болью. Что-то здесь не так, подсказывало мне чутье, взлелеянное
первоклассным фокстерьером Костей
Лапицким. К смерти всегда нужно относиться подозрительно, она не заслуживает
доверия, тем более такая - телефонная,
отрывочная, так толком ничего и не сказавшая о себе. Я вытащила из сумки духи,
подаренные Лещом. Им не повезло так же,
как и Михаилу Юрьевичу Меньших, бывшему охотнику, а ныне - объекту промысла. Они
никогда не обретут хозяйки. Я
меланхолично откупорила пробку и вылила содержимое флакона на грязный песок -
прощайте, мечты о голубых лагунах и
нежных спинках крабов на отмелях. И только теперь заметила, что какая-то девочка
лет пяти в спущенных гольфах и
развязанных бантах в косицах неотрывно смотрит на меня.
Вернее - на флакончик в моих руках, центр детской Вселенной, предмет
вожделений, источник радостей и украшение
кукольного уголка. Я улыбнулась ей самой настоящей улыбкой (так искренне я не
улыбалась за последнее время никому). Она
тоже ответила мне улыбкой, на секунду мелькнули маленькие, не очень хорошие
молочные зубы.
- Возьми, - сказала я девочке и протянула ей пустой флакон.
Она робко подошла, но за стеклянную бутылочку ухватилась цепко. И сразу же
поднесла ее к носу.
- Что нужно сказать тете? - все так же улыбаясь, спросила я.
Немного помявшись, девочка ответила тихим "спасибо" и убежала к горке,
сверкая спущенными гольфиками и
запачканным травой платьем. Я затушила сигарету, поднялась со скамейки и поехала
в клинику.
...Мне повезло, - у самого входа в отделение нейрохирургии я наткнулась на
Эллочку Геллер, любительницу серьезной
литературы и ночных дежурств с заложенной страницей Бэл Кауфман. Сейчас
классицистка Эллочка изменила себе:
остановившись на ступеньках, она доедала сомнительного вида пирожок и дочитывала
довольно пухлую книгу. На глянцевом
переплете я прочла название: "Твин Пикс".
"Твин Пикс" - это уже кое-что, милая тема для разговора, если учесть, что и
я в свое время, сходя с ума от безделья в
квартире на Кропоткинской, прочла такую же книгу в таком же глянцевом переплете.
Я подошла к Эллочке и заглянула ей через плечо.
- Так какая же сука убила Лору Палмер? - заинтересованно спросила я.
Эллочка вздрогнула и подняла милую курчавую голо-, ву. Нет, она не узнала
меня, она никогда не запоминала лица, только
нумерацию книжных страниц и имена всех персонажей - от главных до эпизодических.
Но даже если бы она была хорошей
физиономисткой, она и тогда не узнала бы меня. Ничего общего у роскошной,
ослепительной телки, какой я была сейчас, и
амнезийного существа в больничном халате, какой я была тогда, не наблюдалось.
- Поговаривают, что отец, - в тон мне ответила она, с уважением относясь к
моей осведомленности о несчастьях, постигших
злосчастный американский городишко Твин Пикс.
- Но это тоже спорный тезис... Вы читали?
- Имела счастье. Вы бы не могли мне помочь, девушка?
- С удовольствием, - Эллочка подслеповато прищурилась.
- Я ищу одного человека. Медсестру. Она здесь работает. Или, во всяком
случае, работала. Я только сегодня приехала, вот
выбрала время, чтобы навестить старинную подругу. Настю. Настю Бондаренко.
Лицо Эллочки сморщилось.
- А-а.., вы разве не знаете?
- Что?
- Мы ведь работаем вместе... Работали. Настя погибла.
Я точно отыграла драму узнавания о смерти близкого человека, так точно, что
лицо Эллочки сморщилось еще больше.
- Мне очень жаль, девушка... Она погибла еще в марте.
- Когда?
- Числа я не помню. Кажется, это было перед самыми праздниками. Точно!
Перед восьмым числом. Ее и хоронили
восьмого, а мы с девчонками собирались девичник закатить. Вместо этого поминки
получились.
- Как это произошло?
- Ее сбила машина. Возле самого дома. Она возвращалась с ночного дежурства.
Даже странно, там такой тихий переулочек,
никакого намека на эти дурацкие шоссе... Там и машин-то никогда не бывает...
- Водитель был пьян?
- Я не знаю. Машину ведь не нашли. А ее... Настю насмерть. Ужасно. Говорят,
машина волочила ее за собой... Ее даже
хоронили в закрытом гробу. Мы так плакали... Знаете, что говорят наши врачи? -
Эллочка понизила голос, и глаза ее
округлились. - Они осматривали тело, ее ведь привезли сюда. Ее голову
изуродовали, как будто специально тащили... Они
говорят, что это похоже на убийство...
Эллочка пожала мне руку возле локтя милой теплой лапкой, как бы выражая
соболезнования.
- Мне так жаль, - снова повторила она. - Простите ради Бога. Что еще я могу
для вас сделать?
"Разбуди для меня кота", - не к месту вспомнила я шутку какого-то матерого
поэта, но вслух произнести ее не решилась.
- Ничего. Простите. Я пойду...
- Постойте, девушка, - Эллочка бросилась за мной, семеня крошечными
японскими ножками. - Вам есть где остановиться в
Москве? Вы бы могли у меня, если у вас проблемы... Настенька была моей
подругой...
- Нет, нет, спасибо, нет. Я пойду.
Чем больше я удалялась от клиники, тем больше вся история с Настей казалась
мне ловко подстроенным ходом. Когда же я
вернулась к себе на Кропоткинскую и погрузила тело в теплую ванну, у меня не
осталось никаких сомнений - Настю убили.
Только идиот не связал бы здесь концы с концами: маленький тихий переулок,
раннее промозглое утро, машина, возникшая
непонятно откуда и протянувшая тело Насти за собой, ни один случайно влипший в
историю, даже пьяный водитель не повел
бы себя так. Может быть, все дело в том февральском обещании Насти помочь мне
разобраться с записями в моей больничной
карточке? Или в страстном желании поговорить с анестезиологом Павликом о моем
аборте. Настя всегда отличалась
повышенным любопытством и кипучей сострадательной энергией - это были мои
собственные ощущения от птички на
жердочке, и я хорошо помнила их. Должно быть, она слишком рьяно принялась за
дело. В любом случае, если связать это с
Владленом, его упоминанием об альфафэтапротеине и моим неожиданным абортом,
получается довольно стройная картина.
Павлик допустил прокол, Владлен допустил прокол, но какое отношение имеет
средство против СПИДа к моему аборту?
Я все время повторяла про себя слова Владлена: "Осталось шесть часов, а
альфафэтапротеин - штука серьезная". Может
быть, это как-то связано с компонентами препарата? Нет, тут ловить нечего, ни в
химии, ни в медицине я не сильна. А вот что
касается смерти Насти... Или ее убийства. На крохотную, мизерную часть тех
денег, которые получают Владлен и его коллеги от
производства препарата, можно убить целый резервный полк ничего не значащих
медсестер, подобных Насте. Да и половину
Академии медицинских наук замочить без всякого ущерба для здоровья.
Нужно только аккуратно попросить данные об этом деле у капитана: я не
сомневалась, что его связи помогут мне выйти на
материалы следствия, даже если оно благополучно прикрылось по классификации
"несчастный случай".
Но не сейчас.
Сейчас я приму ванну и, пожалуй, соглашусь с предложением Лапицкого сгонять
проветриться в Инсбрук.
А по возвращении, загоревшая и отдохнувшая, вполне могу приняться за
сумасшедшего гения Владлена Терехова. Чем-чем,
а сумасшествием и полным отсутствием эмоций мы всегда можем помериться. Я
помнила его глаза - застывшие глаза
человека, который познал абсолютную истину и абсолютную власть. А это познание
необходимо и мне самой. Может быть, мы
многому научим друг друга... Все еще лежа в ванне, я откупорила бутылку водки и,
как могла, помянула несчастную медсестру,
единственного человека, который вызывал хоть какие-то теплые чувства в моей
зачумленной злом душе. Но покой так и не
пришел, черт бы побрал рудименты сострадания. Ты должна успокоиться, в конце
концов, ты совсем не знала ее. Несколько
недель, проведенных в милой компании простушки-медсестры, еще не повод так
убиваться...
Водка сделала свое дело: я погрузилась в легкий необязательный сон и
проснулась в совершенно остывшей воде.
Оцепенение, владевшее мной несколько последних часов, отпустило. В конце концов,
не я же виновата в смерти Насти. Мне
хватает своих собственных смертей... Лениво рассуждая об этом, я свесилась на
край и притянула к себе один из
многочисленных безмозглых дамских журнальчиков, валявшихся на полу. Такие
журнальчики, названные неприхотливыми
женскими именами, я скупала пачками исключительно из-за скандинавских
кроссвордов (чертов Виталик заразил меня этой
болезнью еще на даче, где мы сидели под домашним арестом вместе с покойным
Фигаро). Но три кроссворда оказались почти
разгаданными, и, вписав в клеточки только два слова - "фронда" и "горельеф", я
рассеянно углубилась в забрызганную водой
светскую хронику.
И почти сразу же наткнулась на имя Ильи Авраменко. Господина Авраменко, как
было сказано в газете. На неважно
состряпанной фотографии господин Авраменко, владелец казино "Монте-Кассино",
передавал ключи от новехонького джипа
счастливому клиенту, победителю какого-то долгоиграющего казиношного
мероприятия. Он выглядел точно таким же, каким
покинул меня в той злополучной квартире, оставив на попечение похотливого
телохранителя Витька. Как только я увидела его
лоснящуюся рожу и очки в тонкой золотой оправе, у меня сразу же засаднил
подбородок: он не хотел забывать пушечные
удары телохранителя. И вся история моей прошлой жизни, рассказанная разными
людьми, всплыла передо мной так отчетливо,
как будто бы это случилось вчера.
Лапицкий не сдержал обещания, сукин сын. Не сдержал, хотя и обещал мне
уладить все дела с теми, кто потенциально
может угрожать мне. Я посмотрела дату выхода журнала: почти недельной давности,
а Илья жив, здоров и, судя по не очень
хорошей полиграфии журнала, процветает.
Он наверняка не отказался от попыток найти меня, от попыток найти документы
из сейфа Юлика Дамскера. Документы, о
которых я и думать забыла и похищением которых подписала себе смертный приговор.
А ведь этот смертный приговор никто
не отменял. И даже Лапицкий не сможет тебя защитить. Я бесцельно листала журнал,
снова и снова возвращаясь к фотографии
Ильи, и уже жалела, что из глупой гордости отказалась принимать таблетки.
Возможно, уже сейчас память вернулась бы ко
мне, и я вполне могла бы стать обладательницей фантастического состояния. А если
прибавить к этому незасеянное поле для
шантажа, то картина и вовсе выглядит впечатляющей. Из всей книги амнезии, на
которую время от времени я тупо натыкалась,
самой неприятной, самой несправедливой казалась мне глава об утерянных
документах Юлика Дамскера. Рискнуть жизнью,
внешностью и относительным покоем и в результате все потерять, получив взамен
только беспамятство, - от этого можно
сойти с ума.
Но даже и не это волновало меня: Илья. Вездесущий очкарик Илья, который
наверняка кое-что разнюхал о моей нынешней
жизни, представлял для меня реальную угрозу. Вряд ли он успокоится и будет
сидеть на пороховой бочке, ожидая, пока запал
из этих документов рванет так, что разнесет его тщедушное тельце на куски. Мне
не нравился Илья Авраменко. Мне очень
сильно не нравился Илья: стоит только вспомнить, какому унижению и какому ужасу
подверглось бедное растение, вынутое из
тепличной земли клиники и перенесенное на суровую почву криминальной
действительности. И к тому же оставалась не
отомщенная, развалившаяся на куски голова Эрика Моргенштерна, и она тоже взывала
к возмездию. Я так углубилась в свои
мысли по поводу владельца казино "Монте-Кассино", что через полчаса случайно
найденная в журнале фотография уже
казалась мне перстом судьбы.
Ты должна разделаться со своим врагом, поразмять косточки перед грядущими
испытаниями, это будет в твоем стиле. В
стиле равнодушной мстительницы Анны Александровой. Никто не может задеть и
унизить тебя и остаться безнаказанным. И
за эту работу я заплачу тебе сама...
План созрел на следующий день, в ванной, стоило мне только включить
контрастный душ; с водой ко мне приходило
странное вдохновение - вдохновение сродни вдохновению поэта или писателя.
Вдохновение, связанное с убийством. Я уберу
этого типа, и поможет мне в этом пока не задействованный ни в одной моей
комбинации (если не считать легкого шалашика
ревности, построенного специально для Леща) спецназовец Андрей. А чертовому
Костику не останется ничего другого, кроме
как восхититься изяществом и красотой моего плана.
Не выходя из квартиры, я набрала телефон Андрея (еще у Леща он сунул мне
мятую бумажку с номером - на всякий
случай).
И случай представился.
Но, пробив шесть цифр из семи, я решительно нажала на рычаг. Слишком рано
для взволнованной и преследуемой
женщины, нужно подождать до ночи, такие дела хорошо решать именно ночью, когда в
окнах мужских квартир висит луна и
любая женщина, обратившаяся за помощью, кажется особенно беззащитной.
Дожидаясь назначенного часа, я просмотрела три хичкоковских фильма, в
очередной раз восхитившись изяществом
простраиваемых сюжетных ходов: вот она, твоя энциклопедия, твоя настольная
книга, Анна, даже некая широкополая
наивность и отсутствие рек крови ее не портят, классический вариант.
Я позвонила ему в час ночи. Время вполне пограничное, в это время может
случиться все, что угодно. Он снял трубку сразу
же, как будто ждал звонка.
- Андрей, это Анна, - прерывающимся голосом сказала я.
- Здравствуйте, Анна, - его голос звучал удивленно, и в то же время бывший
спецназовец не мог скрыть своей радости. Он
все еще продолжал опекать меня и делал это по своей собственной инициативе.
Возможно, он даже не признавался себе в том,
что я интересую его не только как беспечный объект наблюдения, но дела это не
меняло. Вот и сегодня утром я легко
отвязалась от его старенького автомобиля, за рулем которого он пас меня. Я
делала это не всегда, а лишь периодически, чтобы
профессиональный уход от слежки выглядел бы милой случайностью: я чересчур
свободна, чтобы обращать внимание на
добровольных телохранителей.
- Можно я приеду к вам?
- Что-то случилось?
- Да. Случилось. А Меньших нет в городе, - я нарочно назвала Леща по
фамилии, чтобы сохранить дистанцию в наших
отношениях и не сильно напугать Андрея: мало ли чем может обернуться дело.
- Вы ведь не у него. Я вернулся оттуда полчаса назад.
- Я не у него. Мне нужна ваша помощь.
- Где вы находитесь?
- На Кропоткинской, у подруги. - Конечно же, никаких адюльтеров, никаких
квартир приятелей с моими зубными щетками
на полках. Целомудрие и простота, узкая девичья кровать и подруга в качестве
приятной собеседницы больше соответствуют
моменту.
- Адрес? - отрывисто пролаял Андрей: стоило мне заикнуться о том, что я
нуждаюсь в помощи, как он моментально ощутил
себя хозяином положения.
Я продиктовала адрес.
- Буду через двадцать минут. Ждите меня...Он появился через восемнадцать с
половиной. Я уже стояла у подъезда и ждала
его. Он открыл дверцу машины, и я плюхнулась на сиденье рядом с ним.
- Отвезти вас на "Курскую"? - настороженно спросил Андрей, имея в виду
пентхауз Леща.
- Если можно... Если можно - к вам. Я боюсь остаться одна.
Он благодарно посмотрел на меня и рванул с места. Через те же восемнадцать
с половиной минут мы уже входили в подъезд
его дома. Только здесь Андрей сбросил с себя маску сдержанной суровости и
немного смутился.
- Только знаете что? У меня не убрано, Анна. Я не ждал гостей.
- Можно я не буду гостем? - Я проследила за тем, чтобы моя реплика не
выглядела двусмысленной: девушке просто очень
хочется, чтобы кто-то защитил ее, только и всего.
.:
- Хорошо, - он смягчился и даже повеселел.
На пятом этаже унылой хрущобы он сунул ключ в замок и толкнул дверь.
- Входите.
Это была крошечная однокомнатная квартирка, небрежная и запущенная. Включив
маленький свет, Андрей на ходу прибрал
какие-то вещи и освободил для меня старое вытертое кресло. Я села в него и
осмотрелась: вся обстановка, если не считать
смонтированной телевизионной стены (о ней мне уже говорил Лещ), была похожа на
алтарь, возведенный в честь
единственного бога - его покойной возлюбленной. Фотографии юной женщины,
мастерски сделанные и увеличенные, ее
портреты, из тех, что старательно срисовывают уличные художники с тех же
фотографий. Цветные стандартные снимки:
Андрей и его возлюбленная на фоне Белграда, на фоне площадей, на фоне маленьких
кафе, на фоне голубей, на фоне брусчатки,
на фоне газетного киоска. Возлюбленную звали Марией. Я помнила это. Мария
спящая; Мария, Андрей и автомат; Мария,
Андрей и камуфляжная форма; Мария, Андрей и устрашающего вида краска, которой
расписаны их лица; Мария, Мария,
Мария.
- Это ваша невеста? - тихо спросила я. Андрей напряженно кивнул.
- Она очень красивая. - Я отделалась этой фразой, хотя вовсе не считала
красивой покойную любовь спецназовца: чересчур
густые волосы, чересчур волевой подбородок, чересчур резкая линия рта - ни дать
ни взять соратница по борьбе. Только глаза
были хороши - большие и мечтательные, совсем не похожие на камуфляж, в который
она облачена.
- Да. Она очень красивая.
Некоторое время мы молчали. Нужно избавиться от чрезмерного присутствия
мертвой сербиянки, чтобы начать разговор.
Кроме фотографий, маленькая комнаты была уставлена самодельными книжными
полками: от нечего делать я пробежалась
глазами по корешкам книг и с удивлением обнаружила, что знакомые буквы не
складываются в слова.
Книги не на русском. Ни одной русской книги. Ни единой.
- Странный язык, - я кивнула на книги. - Это ведь не русские книги.
- Это сербский.
- Вы читаете по-сербски?
- Нет. Немного понимаю, на уровне разговорного языка. В сербском нет ничего
трудного. Братья-славяне.
Если ты не читаешь по-сербски, тогда зачем тебе такая прорва книг, ни одну
из которых ты не можешь понять?
- Тогда зачем...
- Это такой пунктик, - по прошествии времени он научился относиться к своим
слабостям довольно здраво, я это видела. -
Каждый вечер, перед сном, я беру одну из книг и листаю. Пока не усну. Я уже
почти все перелистал.
- А когда они закончатся?
- Начну по новой, - упрямо сказал Андрей. - Это язык женщины, которую я
любил. Она понимала его. Она на нем говорила.
Я когда вижу эти слова, из которых мало что понимаю, я как будто бы разговариваю
с ней.
Я протянула руку и погладила Андрея по щеке, жест вполне уместный, невинный
и сострадательный. Но он произвел на
Андрея странное впечатление: он перехватил мою руку, крепко сжал пальцы (так
крепко, что они моментально заныли) и, не
выпуская их, отрывисто сказал:
- Что случилось, Анна?
- Я видела тех, кто тогда избил меня... Тех, кто меня мучил. Вы понимаете,
Андрей.
- Кто они? - хмуро спросил Андрей.
- Я не знаю... Дело в том, что моя подруга Настя (прости меня, Настя!)...
Она довольно состоятельная женщина. А со всеми
этими страшными делами... Словом, я позвонила ей, и она предложила мне снять
стресс. У нее очень специфические
представления о снятии стрессов. И она потащила меня в казино - в "МонтеКассино",
это недалеко от Центрального Дома
художника...
Название казино ни о чем не говорило Андрею, я это видела.
- Настя там делает маленькие женские ставки. Так вот, когда Настя выиграла
триста долларов - ей сегодня везло - и мы
пошли обменивать фишки на деньги, я увидела этого типа. Вернее - сразу двух.
Один такой заматеревший, груда мяса. А
второй тот, кого я приняла за интеллигента. Самое удивительное, Настя сказала
мне, что он владелец казино. Она ведь там
завсегдатай...
С владельцем казино, участвующим в жестоком избиении женщины, я, кажется,
несколько перегнула палку: ситуация не
выглядела правдоподобной. Но я понимала, что несчастный спецназовец верит
каждому моему слову, ему и в голову не придет
усомниться: он видел меня избитой и раненой, так что здесь прокола быть не
может.
- Я подумала о том, что нужно обратиться в милицию.
- Милиция ни хрена не сделает, - грубо прервал меня Андрей, знакомый с
реалиями современной Москвы.
- Не знаю... Но есть еще другое. Если все-таки этому делу дали бы ход...
- Никогда бы не дали, - припечатал Андрей, все так же не выпуская моей
руки, только теперь его забытая в моих пальцах
ладонь выглядела мягче.
- Но если все-таки... Я все равно не смогла бы пройти через этот кошмар
дознавания... Я ведь не сказала никому... Я не
сказала даже Михаилу...
Я надолго замолчала. Теперь я скажу самое главное. Самое главное, что
должно пронять спецназовца до самых потрохов,
истерзанных поруганной любовью. Нужно только все четко рассчитать.
Я закрыла глаза и прижалась лицом к закаменевшей руке Андрея. Меня даже
начало трясти. Не очень сильно, но именно это
отсутствие силы должно выдать колоссальное внутреннее напряжение.
- И вам тоже. В тот день я была потрясена вашей историей, Андрей. Но они -
эти люди, которые ворвались ко мне в
квартиру, которые избили меня. Они ведь не только били... Они насиловали меня.
Все трое. Несколько часов подряд. Это было
так страшно... И так хотелось умереть... И теперь я увидела двоих из них...
Но Андрей не дал мне договорить. То, что произошло с ним в следующую
секунду, повергло меня в шок. Он обхватил
голову руками, - как будто она должна была взорваться, - упал на пол и стал
страшно, сухо кричать. Это было похоже на
припадок эпилепсии: все тело его били судороги, оно изгибалось, и казалось, это
будет продолжаться вечно. Я на секунду
возненавидела себя за то, что использовала запрещенный прием: я знала историю
его возлюбленной и теперь решила зеркально
повторить ее, чтобы заставить Андрея защитить меня, чтобы сделать его послушным
орудием в моих руках. Но я не учла
одного: малейшего упоминания, малейшего намека на сходные обстоятельства
достаточно, чтобы его и без того нездоровая
психика снова дала сбой. Уже не думая ни о чем, я упала рядом с Андреем на
пыльный ковер и крепко прижала его к себе.
Будь ты проклята, Анна. Будь ты проклята.
Будь ты проклята.
Не зная, что делать с судорогами, я начала быстро покрывать его искаженное
лицо поцелуями: сначала быстрыми и
нервными, а затем долгими и успокаивающими:
- Ну что ты, что ты... Ну, успокойся, миленький... Пожалуйста...
И он затих. Он лежал как мертвый, я видела заострившиеся черты его лица,
мгновенно постаревшие губы и ставшие
тусклыми волосы.
И я заплакала: отчаянно, навзрыд, первый раз так отчаянно и так навзрыд.
Будь ты проклята, Анна. Будь ты проклята. Но уже ничего невозможно
изменить. В этом безостановочном потоке слез
утонула единственная человеческая мысль: если бы я знала, что все закончится
именно так, я бы отдала полжизни, только бы не
приходить сюда и не устраивать этот страшный спектакль перед полубезумным
спецназовцем.
Мои страшные рыдания на время привели Андрея в чувство: теперь уже он
крепко прижимал меня к себе, покрывая мое
лицо поцелуями. Легкие вначале, они тяжелели, становились невыносимо долгими, но
я не мешала ему, я понимала, что сейчас
он целует свою Марию и просит прошения у нас обеих...
- Мария, - прошептал Андрей, зарывшись губами в моих волосах.
Ну что ж, Мария так Мария, мертво подумала я. Это имя мне тоже бы подошло.
Я ждала. Я не знала, что он предпримет дальше. Если я сама отвечу на его
поцелуи - это может оскорбить его. Я закрыла
глаза и предоставила ему делать со мной все. Что угодно. Все, что угодно. Так
похожее на любовь.
...Это действительно было похоже на любовь. Он аккуратно и бережно
расстегивал пуговицы у меня на блузке - одну за
другой. И когда я осталась лежать обнаженной, не замечая ни корешков сербских
книг, ни пыльного ковра, он все еще целовал
меня, сжав руки замком за спиной.
Пытка поцелуями продолжалась почти всю ночь: моего тела касались только его
губы. Они изучили, выцеловали каждый
сантиметр моей кожи, это были странные и разные поцелуи: иногда они приобретали
тяжесть желания, но тут же снова
становились нежными. Как будто Андрей стегал кнутом свою собственную плоть, как
будто бы он ненавидел мужское естество
за то, что сотворили мужчины с его возлюбленной. Как будто он просил прощения
каждым своим прикосновением. Я уже не
прислушивалась к себе, я то впадала в какое-то забытье, то снова приходила в
сознание, но его губы, как два верных пса, все
время были рядом со мной. И когда в темных углах его захламленного любовного
алтаря стала таять тьма, он наконец-то
оставил мое истерзанное нежностью тело. Он упал рядом, совершенно обессиленный,
и едва разжал распухшие губы.
- Прости меня, Мария, - услышала я его прерывистый шепот. - Простите меня,
Анна...
Ему не понадобилось мое прощение. Через несколько секунд он уже спал.
А когда проснулся, я была рядом. Я сидела на ковре уже одетая и держала его
голову на коленях. Он резко поднялся и
ткнулся затылком в мой подбородок. Я увидела его потухшие, затянутые пеплом
глаза и испугалась.
- Доброе утро, Андрей, - очень сомнительно, что оно будет добрым. - Вы
заснули, а я не стала вас будить...
Он молчал и пристально смотрел на меня.
- Мне нужен адрес этого казино, - сказал он.
- Что вы собираетесь делать? - взволнованно спросила я. Я действительно
была взволнована, даже наигрывать не пришлось.
- Это уже мои проблемы, - никакого света в глазах, только легкий дымок
безумия.
- Я... Я не знаю точно... Я могу показать визуально. Нет. Я не позволю вам
идти туда... Вы наделаете глупостей.
- Возле ЦДХ? - Он не слушал меня.
- Я не хочу, чтобы вы ехали... Я хочу, чтобы ты забыли все то, что я вам
вчера рассказала.
- Забыл? - Он почти с ненавистью посмотрел на меня. - Не получится забыть.
Вот что, я сам все найду.
- Я никуда не пущу вас... - Я вцепилась в его плечи руками, я была полна
решимости остановить его.
Но он отстранил меня - мягко и жестко одновременно: я только успела
почувствовать страшную силу в его напряженных
пальцах. И, как бы поняв это, он смягчился и прижался губами к моему лбу. В них
не было ничего от его собственных ночных
губ, разве что нежность и желание защитить.
- Я никуда не пущу вас, Андрей...
- Езжайте домой, Анна. Езжайте и ни о чем не беспокойтесь. Все будет
хорошо. Вы слышите? Никто не уйдет от ответа...
Никто не уйдет, как ушли тогда, в Осиске... Никто. Я обещаю вам.
- Нет, Андрей, пожалуйста...
- Ничего страшного не случится. Езжайте домой. Я вам позвоню, можно? - Он
коснулся пальцами моей щеки. - Вы все-таки
очень похожи на Марию, Анна...
...Только на улице я сообразила, что он не взял у меня номер телефона. Он
не взял, а я не сказала ему. Ну, в конце концов, он
мог иметь в виду и телефон Леща, ведь все последнее время я жила на "Курской".
Да, именно так он и решил, соврала я себе.
Он позвонит вечером. Он обязательно позвонит вечером. Иначе и быть не может.
Ночные поцелуи Андрея что-то перевернули в моей окаменевшей душе; я
понимала, что ночью он целовал не меня, а свою
погибшую невесту. Но это ничего не меняло. Вся моя ненависть к миру, весь мой
холодный расчет в отношениях с ним
подтачивала волна грустной нежности, которая шла от Андрея. Все мои жестокие
игры оказались ничем по сравнению с
одним-единственным его поцелуем. Я была опустошена, как будто бы всю ночь
занималась тяжкой бессмысленной работой.
Представления о жизни рушились, и я боялась быть заживо похороненной под их
руинами.
Я даже остановилась и пару раз стукнулась горячим лбом о прозрачную
стеклянную стену автобусной остановки. "Кокакола,
твой ответ солнцу", - гласил плакат на ее модернизированном ребре. Нельзя
распускаться, скоро ты увидишь Лапицкого,
скоро ты поедешь в Альпы, и все станет на свои места...
...У подъезда своего дома я увидела капитана и сразу же успокоилась.
Абсолютное зло мирно сидело на скамеечке, поджав
под себя ноги в стоптанных кроссовках, и ждало меня. Ничего не изменилось. От
этого мне стало отчаянно-весело.
Увидев меня, капитан приветственно поднял руку:
- Поздновато возвращаешься. К тебе последние восемь часов не дозвониться,
не достучаться. Ну, признавайся, всю ночь
блудила?
- Был грех, - лаконично ответила я.
- Что за хрен?
- Извини, имени спросить не удосужилась.
- Ты не очень-то шали. А то закончишь, как господин Меньших..
Черт возьми, за всеми этими перипетиями с Андреем я совсем выпустила из
головы то, что вчера вечером несчастный
Лещарик предстал перед судом инквизиции: охота на ведьм благополучно
завершилась.
- Поднимемся? - спросила я у капитана.
- Да нет, на воздушке посидим. Шикарное утро. Природа шепчет: "Займи, но
выпей". Не хочешь выпить за успех операции?
- Где? В саду, где детские грибочки?
- Зачем? Пойдем куда-нибудь, я угощаю.
- Спасибо. Вчера пила.
- Как знаешь. Кстати, это для тебя. Подарок под елочку, - он вынул из
кармана туго стянутую пачку долларов сотенными
бумажками, яркий авиационный билет, несколько проспектов и какие-то бумаги. На
деньги я даже не взглянула. - Как и
обещал, богоспасаемый Инсбрук, моя вторая родина. В Вену вылетаешь послезавтра.
Отдохнешь. В бумажонках все сказано.
Ну, мы еще не раз с тобой увидимся, я тебя собственноручно в самолет посажу.
Я равнодушно выбила из пачки сигарету и закурила.
- Что-то я тебя не узнаю, - Лапицкий забеспокоился.
- Все в порядке. Просто немного устала.
- Даже не спросишь о финальном аккорде операции. Отличный, между прочим,
кабачишко эта "Подкова". Да и Лещ
подгадал: пусто было в кабачишке, как в супружеской кровати в первую брачную
ночь. Видно, с тобой хотел посидеть в
тишине, при салатиках. А пришлось с нами. Незадача...
- И что?
- Как по маслу. Сломали Лещарика. Как сухую ветку. Не сразу, конечно. Он
поначалу слегка ополоумел от нашей
осведомленности. Ты бы видела его физиономию... Ну, посмотришь еще, мы на
скрытую камеру засняли.
- Не имею ни малейшего желания.
- А зря. Полюбовалась бы надвое детище, на дело рук своих. Отличная работа,
детка. Я тобой горжусь. И фильмец занятный
получился. Его в учебных целях показывать надо - как вербовать агентов.
- Он что, согласился работать на вас?
- Ну, так уж сразу и согласился... Это фигура крупного калибра. Ему
покорячиться нужно, прийти в равновесие со своей
нечистой совестью и только потом браться за многотрудное дело. Но, судя по
всему, канал у нас в кармане. И Лещарик при
ведомстве, самый независимый из независимых. Видишь: и овцы сыты, и волки целы.
- Волки всегда целы. Ты за них не переживай. Он упоминал обо мне? - Мне
было совершенно все равно, упоминал обо мне
Лещ или нет. Я спросила скорее по инерции.
- Нет. Но скорее всего он все понял.
Еще бы не понять, с усталой ненавистью подумала я, вся подноготная, которую
знали только два человека (я не сомневалась,
что Костик воспроизвел историю Леща во всех подробностях, которые я выложила ему
накануне), кафе, где он хотел найти
меня, но нашел совсем других людей...
- Особенно его подкосил моральный аспект, как ты и говорила. У него даже
слезы на глазах появились. Но что делать,
любишь кататься, люби и саночки возить. Я, конечно, успокоил его. Никаких
диктатов, только мягкое руководство, и то на
время выборов, а фильмы и развлекаловку пусть какие угодно гоняет. И даже
"Эммануэль-5" после двенадцати ночи...
- А он что?
- Сказал, что должен подумать. Но сломался, сломался... Решил проиграть
красиво. Что ж, любителям красивых жестов мы
всегда идем навстречу. Так что с первым успехом тебя, детка.
- Я пойду, - сказала я, поднимаясь со скамейки. - Устала, знаешь.
- Ладно, ладно, иди отсыпайся. Я позвоню тебе. Тут еще одно дельце
намечается, очень крутое, как раз в твоем
возрожденном вкусе...
Я уже не слушала капитана. Поднявшись к себе, я, не раздеваясь, бросилась в
кровать и забылась тяжелым сном.
...Разбудил меня настойчивый, как зуммер, телефонный звонок. Не открывая
глаз, я нащупала трубку:
- Да, - и только тут сообразила, что звонят не по моему телефону: его
трубка ответила ровным успокаивающим гулом.
Звонил сотовый Леща.
Это мог быть только он.
Я долго смотрела на маленькую опасную коробочку, а потом сунула ее под
подушку. Звонки не прекращались, они болью
отдавались в моей голове, они требовали, они искушали меня. А почему,
собственно, это должен быть Лещ, трусливо подумала
я. Это может быть кто угодно, тот же Андрей, который обещал позвонить.
Андрей.
Не выдержав, я достала телефон. И через секунду на том конце раздалось
тяжелое прерывистое дыхание. Я сразу же узнала
его. Я ни с кем не могла его спутать.
- Я знал, что ты отзовешься, - сказал Лещ странно пустым голосом. - Ты не
сможешь не отозваться.
- Да, - таким же пустым голосом ответила я. - Здравствуй, милый.
Лещ издал что-то похожее на сдавленный стон.
- Ты уже все знаешь. Ты, знала с самого начала.
- Да, милый...
Мы с Лещом как будто бы находились в огромной пустой сфере, и наши
замерзшие слова отскакивали от ее поверхности: ни
эмоций, ни страсти, ни ненависти, ни отчаяния. Ненужные оболочки наших душ
слились в одну, и я почувствовала, что
никогда не подходила к Лещу так близко. Возможно, я полюбила бы его... Если бы у
меня было чуть-чуть больше времени.
Если бы это время осталось у Леща...
- Я не спрашиваю тебя, зачем ты это сделала.
- Я бы и не смогла ответить.
- Меня интересует только одно: почему к тебе так привязался мой пес.
- Меня тоже это интересует. И это единственный вопрос, на который я не могу
получить ответа, милый.
- Все остальное тебе ясно.
- Похоже на то.
- И ты даже знаешь, что я собираюсь сделать? Да. Теперь я знала это. Я
поняла это, когда услышала его голос. И еще раньше,
когда сунула телефон под подушку.
- Да. Я знаю, что ты собираешься сделать. Это лучший выход. - Я плыла в
безвоздушном пространстве сферы, отдельная от
своих собственных слов и от себя самой, суки, суки, суки... - Это лучший выход.
Только так можно ускользнуть от них. Им это
не понравится, но тебе уже будет все равно. Ведь правда?
- Похоже на то, Я все потерял. Все бессмысленно.
- Да, милый. - Я была ласкова с Лещом, я даже полюбила его: через несколько
минут он обведет вокруг пальца капитана
Лапицкого и снова станет достойным ускользающим врагом. - Думаю, твой Старик не
успеет соскучиться.
- Ты права. Я совершил ошибку. Совершил уже давно, когда согласился платить
и молчать. Я предал себя. Я предал все, что
было мне дорого.
- Помнишь мальчика из Кохтла-Ярве, который закрыл тебя собой? - Лещ снова
страшно застонал, но я успокоила его:
- Теперь ты ее исправишь.
- Похоже на то. Никто не понимал меня так, как ты...
- Мне жаль, милый...
- Я говорил тебе, что люблю тебя?
- Да.
- Теперь это не имеет значения.
- Какой у тебя пистолет?
- "Беретта", - помолчав, тихо ответил Лещ.
- Серьезное оружие. Разносит голову в куски.
- Я знаю.
- На твоем месте я выбрала бы сердце. У тебя очень красивая, очень гордая
голова, милый... Очень гордая.
- Ты думаешь?
- Да.
- Так я и поступлю. Прощай, Анна.
- Прощай.
Но он не отключился. Я вытянулась на кровати, прижав трубку к уху, и
слушала тишину на том конце: одинокий
раздавленный Лещ, сидящий на полу у стола в своем пентхаузе. Он собирался
прожить там долго, он даже пригласил модного
архитектора из Лос-Анджелеса, он нанял лучших дизайнеров... И все оказалось
ненужным - ни спасение собственной жизни,
ни преданная секретарша, ни работа, ни друзья... Даже собака оставила его... И
он наверняка не побрился после бессонной
ночи... Самой длинной в его жизни, - сейчас я была в этом уверена.
...Когда раздался глухой выстрел, я закрыла глаза и сжала виски пальцами:
"Прощай, Лещ, Лещарик, Михаил Юрьевич
Меньших, телемагнат, отчаянный человек, маленький туберкулезный мальчик...
Прощай, и удачи тебе..."
Я не могла подняться весь остаток дня: я так и не нашла в себе мужества
отключиться от дома Леща; там царила зловещая
тишина, даже его знаменитая телевизионная стена не фонила. Если подождать час,
другой, третий, можно будет услышать, как
в квартире Леща появятся люди, много людей... Как они будут осматривать тело
господина Меньших и делать заключения о
самоубийстве. Хотела бы я видеть лицо капитана Лапицкого.
Тишина на другом конце провода и тишина в моем собственном доме угнетали
меня, и, взяв пульт, я включила телевизор.
Бесцельно попрыгав по каналам, я услышала нечто такое, что заставило меня
позабыть о Леще.
В одной из новостийных программ, хвост которой я застала, молоденький
корреспондент бесстрастным голосом поведал о
преступлении в центре Москвы. Я с каким-то болезненным интересом рассматривала
его яркую футболку "Рибок", стараясь не
вдумываться в слова. Не то чтобы они напугали меня, скорее всего я ждала их, но
не подозревала, что развязка будет такой
скорой. "Час назад, - жизнеутверждающе начал корреспондент, - произошла
бессмысленная бойня почти в самом центре
Москвы. Вооруженный "АКМ" и одетый в камуфляжную форму человек, предварительно
выбив оконное стекло, ворвался в
кабинет владельца казино "Монте-Кассино" господина Авраменко. В это время в
кабинете находились сам господин
Авраменко и один из его телохранителей. Оба они были расстреляны на месте. Еще
одному телохранителю удалось скрыться в
Игровом зале. Но и он был расстрелян неизвестным в камуфляжной форме. К месту
происшествия были стянуты силы
ОМОНа, и в ходе завязавшейся перестрелки преступник был убит. При нем был найден
медальон, принадлежавший бывшему
бойцу московского спецназа Андрею Баширову. Как удалось выяснить, напавший на
владельца казино Андрей Баширов
действительно долгое время служил в спецназе, откуда уволился в тысяча девятьсот
девяносто третьем году, после чего воевал
добровольцем в Югославии. По данным, полученным на этот час, Баширов страдал
серьезным психическим расстройством и
долгое время лечился в одной из закрытых психиатрических клиник. Причины,
побудившие бывшего спецназовца так жестоко
расправиться с владельцем казино и его телохранителями, попытается выяснить
следствие..."
Баширов, надо же. Я даже не знала, что его фамилия - Баширов.
Вот и все. Я даже не смотрела на картинку, мне достаточно было
убаюкивающего голоса корреспондента. Вот и все, Анна.
Ты отомщена. И ты, Эрик, отомщен. Теперь я найду кого-нибудь, кто отомстит за
бывшего спецназовца Андрея Баширова. И
эта цепочка смертей не прервется никогда.
Никогда.
Я больше не могла оставаться в квартире, теперь она казалась мне склепом.
Выйти на воздух, чтобы не задохнуться в
смрадном смертном запахе себя самой. Выйти на воздух, выйти на воздух...
Я почти бежала из квартиры, прихватив сотовый телефон Леща. Даже лежащие на
столе деньги и билет в Вену не
остановили меня. Сотовый я выбросила в ближайший мусорный контейнер и до самого
вечера слонялась по московским
улицам. Они казались мне пустыми, хотя и были запружены людьми. Я даже не
помнила, как оказалась в этом маленьком
магазине английской парфюмерии, может быть, я все еще искала свой собственный,
безвозвратно утерянный запах, а может
быть, меня привлекали все эти сдержанно-яркие, элегантные вещицы, созданные для
других женщин.
А почему, собственно, для других?
Я вдруг почувствовала прилив сил и, протиснувшись к прилавку, запустила
пальцы в тонкие бумажные палочки с
наклеенными на них кусочками поролона. Первые три не произвели на меня никакого
впечатления. Зато четвертая...
"Черт возьми, это же любимые духи Алены, - машинально подумала я. - Ну да,
именно этими духами я ее соблазняла.
"OUTRAGE", вот как они назывались. "ИЗНАСИЛОВАНИЕ". Алена предпочитала
"НАДРУГАТЕЛЬСТВО".
Алена.
...Алена. Алена Гончарова, погибшая в болоте под Питером.
Я вспомнила. Я вспомнила все.
Волна воспоминаний о прошлой жизни накрыла меня с головой. Я помнила. Я все
помнила. Сумерки, в которых пребывало
мое сознание последние полгода, рассеялись, поток людей, которых я знала, и
событий, в которых я участвовала, захлестнул
меня, перехватил дыхание. Кажется, я даже на секунду потеряла сознание; опершись
на прилавок, я медленно сползла вниз,
потянув за собой запах духов "Изнасилование".
- Аккуратнее, девушка! - Недовольный голое продавщицы вернул мне ясность
мысли и снова бросил в водоворот прошлого.
По моему лицу текли слезы, я перескакивала с имени на имя, жадно повторяя
их про себя: белый ангел Иван, погибший во
ВГИКе; белый ангел Нимотси, убитый в моей квартире в Бибиреве; Венька, ее
мальчики, Фарик и Марик; Грек; Влас; Володя
Туманов; художник Серьга, маленький марийский гений... Дан...
Дан. Дан Сикора. Он предал меня. Он предал, но дальше к концу списка, я не
должна никого пропустить... Собаки на даче
Кудрявцева - ротвейлеры, да, ротвейлеры, закрытые в комнате, Олег Марилов, ну
конечно, как я могла забыть, как я могла не
вспомнить долгое тело ласки или хорька, Костя же мне показывал...
Костя. Костя - моя нынешняя жизнь. В этой жизни меня зовут Анной.
Почему меня зовут Анной?
Ведь я же Ева.
Я сама выбрала это имя для себя. Это мое настоящее имя.
Мое настоящее имя. Мое поддельное, дважды обманутое лицо. Моя поддельная,
дважды обманутая жизнь. Пластическая
операция - я делала пластическую операцию... Но я не убивала Юлика Дамскера и
его жену. Я даже никогда не слышала о них...
В моей жизни был Иван, но никогда не было Эрика. Никогда не было Ильи Авраменко.
Никаких документов из сейфа банкира,
я Ева, я так мало похожа на алчную тварь. Я любила Дана Сикору, преступника,
который предал меня... Олег убил его... Мы
возвращались с дачи Кудрявцева. Именно возле Бронниц (ну конечно же, я была в
Бронницах, как я могла забыть!) мы
подобрали эту девочку, голосовавшую на обочине: короткая черная стрижка,
умоляющее лицо, слишком красивое, чтобы
оставаться на краю дороги... Она сказала, что она из общины по реабилитации
наркоманов, что у нее украли деньги и
документы. Что ей нужно в Москву. Она даже сказала, как ее зовут... Я вдруг
испугалась, что не вспомню этого случайного
имени, и почти тотчас же вспомнила его.
Елизавета.
Имя слишком громоздкое для такой миниатюрной девушки. Тогда я подумала
именно так. А Олег все рассказывал мне о
своем друге Косте Лапицком. Косте, рядом с которым все умирают. Его единственный
друг Костя Лапицкий приносит в его
жизнь ощущение опасности, Костя - это русская рулетка во плоти. Он так и сказал
тогда, спасший меня от бесславного
самоубийства Олег: "Русская рулетка во плоти..." Он улыбнулся, я помню эту
искушающую судьбу улыбку, он повернулся ко
мне, Еве, и тут машину потащило. Он не справился с управлением, и мы врезались в
эстакаду. Последнее, что я помню, -
отчаянный крик Елизаветы...
Я - Ева. Я никогда не была Анной. Я никогда не курила сигареты "Житан",
только один раз, когда Иван привез мне их в
подарок из Франции... Я никогда не пила можжевеловой водки. И слово "жиголо"
никогда не значилось в моем лексиконе...
Как меня смогли убедить в обратном? Как? Как?!.
Голова, казалось, сейчас взорвется. Но я отчаянно повторяла про себя все
имена, я боялась хоть что-то пропустить... Теперь
большинство этих имен никому не принадлежало, их обладатели были мертвы. Вокруг
моей прошлой жизни только кладбище.
Старое, полуразрушенное кладбище. А через почти обвалившуюся стену - новые
могилы...
Руки мои похолодели, я снова оказалась близка к обмороку: в прошлой жизни я
никого не хотела убивать, я просто
защищалась. История с порносценариями, в которую я влипла, заставила меня
изменить внешность и потянула за собой
кровавый след смертей. Но я никого не хотела убивать, я только защищалась. А в
этой, новой, жизни я сама вела людей в
мышеловку убийства. Что же сотворили со мной, как меня могли превратить в
бездушную машину, как я сама могла стать ею...
И ничего не шевельнулось во мне, когда Лещ пускал себе пулю в сердце, когда
убили Егора Самарина, когда изрешетили
автоматными очередями тело Андрея, посланного мною на верную смерть...
Я упала на колени посреди улицы и подняла к равнодушному московскому небу
заплаканное лицо:
- Анна! Ты слышишь! Я ненавижу тебя, Анна!.. Я ненавижу тебя!
Волосы лезли мне в глаза - не мои, ее волосы, тушь растекалась по щекам -
не моя, ее тушь. Ее маска так приросла к моему
собственному лицу, что я в отчаянии попыталась сорвать ее, я беспорядочно била
себя кулаками по этой маске до тех пор, пока
на губах не закипела кровь.
Чушь. Подлое вранье. Ты все равно оставалась собой, значит, ты во всем
виновата. Ты, а не Анна.
Нет больше никакой Анны. Меня зовут Ева.
Ева.
"Ну, ты даешь, - всплыл из неизведанных глубин Иван. - Что ж сразу в панику
впадать? Еще успеешь ужаснуться тому, что
наваяла без нашего присмотра. А пока поздоровалась бы для приличия с лучшими
своими корешами, вольными стрелками
царствия небесного".
"Точно-точно, - поддержал Ивана Нимотси. - Успокойся, приди в себя. Мы тут
о тебе часто вспоминаем, но не подумай чего
дурного, в гости не зовем. Просто ждем терпеливо, вот и все. Вгиковское братство
и московская водка, это тебе не пес поссал,
скучаешь, поди, лишенка?"
Боже мой, такие далекие, такие родные голоса, как же я могла не вспомнить
их, как же я могла не вспомнить свою
собственную жизнь?..
...Я с трудом добралась до своей квартиры на Кропоткинской. Нет, это не моя
квартира. Она принадлежит другой женщине,
чью оболочку я носила... И с чьей оболочкой я расстанусь, чего бы мне это ни
стоило. Даже жизни.
...В ванной из всех зеркал на меня смотрела Анна. Та женщина, с которой я
привыкла ассоциировать себя все последние
месяцы. Чтобы больше не видеть ее, я запустила тяжелыми туфлями в равнодушное
стекло, и лицо Анны, исказившись в
мелких осколках, перестало для меня существовать.
"Кардинально", - похвалил меня Иван.
"А теперь еще и амальгаму с каждого осколка зубами выгрызи. Для верности",
- посоветовал Нимотси.
Проклятые светлые длинные волосы мешали мне. Волосы Анны. Я взяла ножницы и
неровно и яростно обрезала их под
корень. Ножницы были тупыми, они рвали клочья стильной прически беспощадно, я
даже содрала себе кожу в нескольких
местах, но все еще не могла остановиться.
"Браво! - снова похвалил меня Иван. - Шесть - ноль за артистизм. С техникой
чуть похуже, но это дело наживное".
"Именно, - вылез с оценками Нимотси. - Следующим номером показательных
выступлений будет освежевание тушки
маленькой злодейки".
Слизывая языком кровь, стекающую по лицу с израненной головы, я разорвала в
клочья билет на Вену и вместе с ним
бумаги и проспекты. Точно так же я решила поступить и с деньгами, когда раздался
требовательный звонок в дверь.
Так мог звонить только Костя Лапицкий.
Я открыла дверь, и он с порога ударил меня в лицо. Не удержавшись, я упала,
восприняв этот удар как самую высшую,
самую заслуженную награду.
- Ну что, сука, "Монте-Кассино" твоих рук дело? Лучшего агента нам
загубила, сволочь! - Он ударил меня ногой по почкам.
И снова я испытала облегчение. - Надрочила своего гниду-спецназовца, я знаю, как
ты умеешь это делать...
- Нет, Костя. Боюсь, ты ошибаешься. Это не я надрочила Андрея. Это твоя
отпетая сука Анна, которую ты так лелеял.
Только теперь он сообразил, что со мной происходит что-то неладное: вся
голова была покрыта клочьями плохо
выстриженных волос.
- Что это с тобой? - От неожиданности он даже опешил. - Готовишься к отдыху
и решила выглядеть поэкзотичнее?
- Готовиться к отдыху тоже будет Анна, - я подняла с пола рваные клочки
билета и проспектов. - Думаю, она уже в пути. К
альпийским заоблачным высотам.
Лапицкий тяжело молчал, он даже забыл на время о своем лучшем агенте,
владельце казино "Монте-Кассино". Нет, все-таки
лучшим агентом была Анна Александрова, самая отчаянная, самая обаятельная дрянь.
Или стала, если бы не очнувшаяся от амнезии Ева. Я провела прием так четко,
как проводила его на тренировках Игната. Не
ожидавший этого Лапицкий рухнул на пол, и я мгновенно подмяла его под себя. Я
готова была биться насмерть. Кто-то из нас
не выйдет отсюда живым. Я знала это точно.
- Кстати, по поводу казино... Не хочешь сыграть в рулетку? Ты ведь и сам
русская рулетка во плоти.
Я знала, куда бить и что сказать именно в этом случае, Анна не прошла для
меня бесследно; лицо Лапицкого осенило
мертвое крыло догадки. Он даже не попытался сопротивляться.
- Так называл меня только Олег... Ты... Ты все вспомнила?
- Себя во всяком случае.
- Таблетки... Ты принимала таблетки? - Он все еще не мог прийти в себя и
совершал ошибку за ошибкой.
- Таблетки. Вот как, - все происходящее стало выстраиваться для меня в
прочную логическую цепь. - Таблетки для
стимуляции деятельности головного мозга и активизации центров памяти... Или они
имеют прямо противоположное
назначение?
Капитан закусил губу. Мной двигала ненависть, которая может убить, капитан
понимал это, он сам учил меня ненавидеть.
Так что наши силы примерно равны, ни у кого нет более предпочтительного шанса.
- Как тебя зовут по-настоящему? - Он все еще тянул время, пытаясь выбраться
из ситуации. Мой цепкий локоть надежно
перекрывал ему путь к кислороду, он не давал ему времени на раздумья. - Как тебя
зовут по-настоящему?
- Помнишь записную книжку Олега? Имя, заключенное в пирамиду с жуками
скарабеями по бокам.
- Ева! - Он прикрыл глаза. - Ева, я должен был предположить... Что
произошло с Олегом? Кто вторая женщина?
- Кто такая Анна? Почему ты навязал ее мне? Почему я поверила всему этому
блефу?
Я чуть-чуть ослабила хватку, и Лапицкий сразу же воспользовался этим. Он
вывернулся из-под руки, сбросил мое тело и
оказался свободным. Теперь мы двигались по квартире как два дзюдоиста на
татами...
- Как погиб Олег? - снова спросил Костя.
- Кто такая Анна? - Я метнула тело в сторону капитана, попыталась сделать
захват, - неудачно. Он снова вывернулся и снова
закружил передо мной в фантастическом ритуальном танце.
- Как он погиб? Что ты делала в его жизни?
- Как вы заставили поверить меня в то, что я Анна? Кто эта женщина?
- Сначала ты расскажешь мне о смерти Олега.
- Кто такая Анна?
- Ну хорошо, - он сдался и перевел дух. - Это совершенно реальный человек.
Она погибла за две недели до того, как ты
пришла в себя... Погибла примерно так же, как должна была погибнуть ты: мы
просто скалькировали схему ее убийства, вот и
все. Все, что рассказал тебе об Анне этот немец... Эрик... Все это - чистая
правда. С той лишь разницей, что вывезти документы
ей не удалось. Она переоценила свои возможности, и ее убрали. Тот же тип, твой
любимец, Илья. Только тогда все было
серьезно, а в твоем случае имела место инсценировка... Илья с удовольствием
согласился в ней участвовать, он так ненавидел
настоящую Анну, что решил унизить, раздавить ее еще раз. Он вообще любит шумные
спецэффекты... Вот только никто не
ожидал такой прыти от тебя, я имею в виду ранение Витька. Ты с ним ловко
обошлась, нужно отдать тебе должное. Я уже тогда
понял, что не ошибся в тебе... Тебя вели все время...
- И деньги в подкладке шубы?
- Конечно. - Я была почти парализована его признаниями, и он воспользовался
этим, пригвоздил меня к полу. Он и сам уже
почувствовал азарт разоблачения, добротный фокстерьер, ему больше незачем было
валять передо мной ваньку. - С твоим
психологическим типом работало несколько человек. Они просчитали примерные
модели поведения.
- А показательная казнь Эрика?
- Эта гнусная проститутка действительно был подельником настоящей Анны.
Неудавшийся актер, между прочим. Полное
дерьмо, шлак, пустая порода... Когда мы прищучили его, он согласился подыграть в
обмен на жизнь, он очень сильно ею
дорожил. Такого финала он, конечно, не ожидал. Но его все равно убили бы, рано
или поздно. После случая с Дамскерами,
после убийства настоящей Анны, когда рухнула вся эта ее затея с документами, он
ведь к нам прибежал, так что все равно не
жилец был. Прихлопнули бы как муху. А мы с такими отбросами не возимся...
Бедный Эрик, такой милый, такой трогательный, с прихотливыми бесстыжими
губами, с настоящей преданностью
настоящей Анне...
Я извернулась и совсем не по правилам поддала Косте в пах. Он скрючился, но
сдержал стон.
- Значит, вы решили пожертвовать этой пешкой, чтобы заполучить более
значительную фигуру?
- Именно, любовь моя, - все еще корчась, придушенно произнес Лапицкий. -
Вспомни, не таким ли был дебют в партии с
Лещом? Ты сама выбрала Егора Самарина...
- Значит, подставлять - это ваша всегдашняя практика? И хирурга-пластика
тоже убили?
- Ну, этого понарошку... Этот сделает для нас все, что угодно...
Все, что угодно... Я вспомнила гомосексуалиста Стасика, того тоже держали
на коротком поводке.
- Значит, шантажируете паршивых овец? Играете на их пороках?
- Честному человеку ничего не угрожает. Живи спокойно, ложись спать вовремя
и не занимайся противозаконными
вещами. Умрешь в своей постели. Мы единственные, кто может защитить государство
от подонков и хоть немного вытащить
его из дерьма...
- И для этого вы прибегаете к услугам этого самого дерьма? Этот полумафиози
Илья был вашим агентом? Ничего не
скажешь, бесконечно длящаяся операция "Чистые руки"...
- Цель оправдывает средства, ты должна это понять. Мы имеем дело только с
подонками, по которым давно плачет
преисподняя... И чем раньше они попадут туда, успев при этом оказать нам
несколько услуг, - тем лучше. И вообще - кто это
говорит, что это за целка отозвалась? А не ты ли с таким энтузиазмом готовила те
же варианты против Меньших, человека,
который ничего дурного тебе не сделал...
Я закрыла глаза, и в этот момент капитан ударил меня в солнечное сплетение,
это был ответ на мой предыдущий удар.
- Я ведь не ошибся в тебе. Ты была для меня всем, я лепил тебя по своему
образу и подобию. Анна, настоящая Анна, тебе и в
подметки не годилась... Не так умна, хотя и изворотлива. На своей внешности она
играла как на органе, всеми десятью
пальцами, виртуоз Москвы, одним словом... А ты... Я сразу почувствовал, что ты
за человек, даже когда ты ничего не могла
вспомнить о себе. Умница, сильный характер, парадоксальная личность... Олег не
стал бы возиться с дерьмом.
- Я действительно была не в его вкусе? - непонятно почему я задала этот
вопрос. Олег, спасший меня от смерти, Олег,
никогда не выкуривший ни одной сигареты...
- Я не знаю. Но ты много значила для него... Почему же я не догадался, что
ты и есть Ева?
- Ты сделал все, чтобы превратить меня в Анну.
- Не очень-то ты этому и сопротивлялась. Он был прав. Бессмысленно сейчас
сражаться с ним. Бессмысленно сражаться с
ветряными мельницами. Андрей Баширов погиб ни за что. Погиб только потому, что
темная сторона моей души послала его на
верную гибель... А через секунду он снова ударил меня - мой демон-хранитель, мой
капитан - теперь уже по лицу. Он умел
читать мои мысли, нужно отдать ему должное.
- Из-за тебя убили моего лучшего агента, а я Илюшу обрабатывал несколько
лет... Но ты это сделала мастерски, слов нет, -
сказал Лапицкий уже без злобы. - Как тебе только удалось так настропалить этого
беднягу-спецназовца? Я должен был
предвидеть это.,. Ты никому не прощаешь, Анна... Ты похожа на меня...
- Не смей называть меня Анной, - прошептала я.
- Ты можешь иметь какое угодно имя. Теперь это ничего не меняет. Теперь ты
принадлежишь нашему клану. Ты
понимаешь это или нет?
- Нет. Я больше никогда не буду принадлежать вашему клану. Слишком много
смертей.
- Именно... Неужели после всего, что ты сделала, будешь продолжать жить как
ни в чем не бывало, заведешь себе
волнистого попугая и честного менеджера из фирмы стиральных порошков?
- Замолчи! - Я с новой силой набросилась на него, но теперь он почувствовал
фарт, он отражал мои атаки играючи и сам
наносил ощутимые удары.
- Совестишка-то замучает... Да и любая честная жизненка покажется тебе
преснятиной... Ты же хотела власти... - Он осекся,
а потом осторожно выговорил:
- Ты же хотела власти, Ева.
- Нет. Нет. Теперь я не хочу.
- К нам трудно попасть, а выйти и совсем уж невозможно. Слишком дорого
придется заплатить...
- Альфафэтапротеин, - вдруг сказала я. - Это средство против СПИДа... Оно
называется альфафэтапротеин. Клиника, в
которой я лежала. Врач Владлен Терехов, брат Зои... Именно он стоит у истоков
всего... Это бешеные деньги, это влиятельные
клиенты. Вы можете взять под колпак почти всех...
- Что, решила продать информацию? Ты меня восхищаешь, - он почти влюбленно
смотрел на меня. - И как быстро
подсуетилась... Тебя ждет большое будущее, не сомневайся. Только этой
информацией мы уже обладаем. Зубы у нас пока
мягковаты ухватить такой кусок, но контролировать кое-что мы сможем... Тебе ведь
делали аборт в клинике, правда?
Аборт в клинике. Я была беременна. От Дана, теперь я знала это точно... Я
была беременна от Дана, человека, который
предал меня.
- Так вот, - уже спокойно продолжил капитан. - Мы прищучили анестезиолога.
- Павлик, - машинально сказала я.
- Именно. Некий Павлик. Пара методов устрашения... Он держался недолго. Ты
тоже послужила благим целям, как это ни
цинично звучит... Этот препаратец изготавливается из абортивной ткани, грубо
говоря. Из плаценты... Он даже что-то нам
нашептал о химико-физическом процессе разбитыми губешками... Что эта самая
плацента пропускается через какой-то там
хроматограф... Ну и прочие утомительные подробности, многие из которых он не
знает. На всей этой груде компонентов
покоится мощная задница Владлена Терехова. А этот орешек не всякому по зубам.
Слишком много покровителей. Слишком
много заинтересованных лиц. С Павликом придется расстаться, чтобы не мешать
работать нашему гению. А за ним уж мы
присмотрим. Может, и ты присмотришь. Как тебе, а?
Лапицкий глыбой возвышался надо мной. Но теперь мне было все равно. Я
знала, что никогда не буду стоять с ним рядом.
- Я никогда не буду делать то, что делала.
- Жаль, - он нежно посмотрел на меня. - Жаль.
- Ты можешь убить меня... Ты можешь убить меня сейчас, ты можешь забить
меня до смерти потом. Но я больше никогда
не буду Анной. Я не буду участвовать в ваших грязных играх.
- А ведь я люблю тебя, детка. - Он подошел ко мне и провел рукой по моим
изуродованным волосам. - Я очень тебя люблю.
Ты мое самое лучшее творение.
Мы стояли друг против друга, избитые, опустошенные признаниями. И никогда
еще мы не были так далеко друг от друга.
- Это была катастрофа. Просто несчастный случай, вот и все. Перед самой
смертью Олег рассказывал мне о тебе, о том, что
именно ты являешься его русской рулеткой, именно ты даешь ему ощущение
опасности. А потом он не справился с
управлением, и мы врезались в эстакаду. Не было никакой погони. Просто
несчастный случай. Просто пуля выскользнула из
барабана в ствол... Русская рулетка, ты понимаешь... Я не буду работать на вас,
даже если вы меня убьете...
- Ну что ж, - Лапицкий был поразительно спокоен. - Если не хочешь остаться
- можешь уйти.
- Прямо сейчас?
- Да - И ты вот так отпустишь меня?
- Да. - Он принял решение, я видела, чего ему это стоило, даже лицо
обмякло, стало нежным и старым. - Я люблю тебя,
детка. Ты никуда не денешься. Но пусть тебя убьет кто-нибудь другой, не я. И
держи язык за зубами. Может быть, проживешь
чуть дольше. На пару недель. Так что и тебе придется сыграть в русскую рулетку.
Он подошел ко мне и коснулся губами моего лба. Долгий поцелуй, холодный
поцелуй, поцелуй у раскрытой могилы. Он
прощался со мной.
Я никак не отреагировала. Я открыла дверь, чтобы тотчас же закрыть ее за
собой, чтобы хотя бы на несколько часов, на
несколько минут стать свободной.
...Я брела по ночной Москве в полной тишине. Даже мои голоса притихли. Я не
знала, куда иду. Я заблудилась на своем
кладбище. Мне было плевать, когда мне разнесут голову, сейчас или день спустя.
Никого живого, никого живого вокруг меня.
А потом...
Потом я вдруг подумала об одном-единственном человеке. Может быть, он тоже
мертв. Может быть. Но...
...Я приехала на "Пражскую" с последним поездом метро. И долго шла к дому -
несколько автобусных остановок, которые
показались мне опустевшей вечностью.
И, остановившись у самой двери, я подняла руку и, прежде чем позвонить,
увидела всю свою жизнь - прошлую и
нынешнюю...
Еще не поздно было уйти. Но я не хотела уходить. Боясь передумать, я нажала
на кнопку звонка.
Тишина. Тишина. Еще одна потерянная жизнь.
Я прижалась горячим лбом к ободранной обивке, и тут раздался слабый,
приглушенный голос:
- Кого несет? Ты, что ли, Колян? Я тебя со вчерашнего вечера жду, сволочь
ты... Открыто, вползай. Водки принес?..
Этот голос я узнала бы из тысячи.
Я с силой толкнула ободранную дверь и переступила порог.
Прямо передо мной, в плохо освещенной прихожей сидел на инвалидной коляске
Серьга Каныгин.
Маленький художник, единственное, что у меня осталось. Я только переночую
здесь и уйду. И пусть меня убьют.
Серьга не двигался. И глаза его смотрели прямо на меня.
- Кто это? - наконец спросил он ничего не боящимся голосом.
- Это я... Ева. Ты помнишь меня, Серьга?
- Ева... - он ринулся ко мне на своей коляске. - Ева, куда же ты пропала,
Ева... А у меня вот... Видишь, неприятности. Сижу
типа самовара на персональном инвалидном кресле. А о бабах думаю все сильнее,
что печально.
Я опустилась перед ним на колени, обхватила исхудавшее тело и подняла лицо
к подбородку, покрытому мелкой неровной
щетиной.
- Ты все такая же красивая, Ева? - спросил он и ощупал пальцами мое лицо.
Что-то новое появилось в них, как будто бы они
с трудом выполняли не свойственную для себя роль. Они хотели видеть.
- Что с тобой, Серьга? - Я все еще боялась поверить.
- Старая история... Еще в декабре. Отметелили ни за хрен собачий. Вот - ни
ног, ни глаз... А о картинах думаю все сильнее,
что печально.
В том, что произошло с Серьгой, - в этом тоже виновата я... Я еще сильнее
прижалась к нему.
- Ты надолго? Ко мне? - с надеждой спросил Серьга. - Ты останешься?..
- Да.
- Останешься? Надолго?
- Навсегда. Если ты... Если ты не прогонишь меня.
- Ева... - его пальцы замерли на моих ресницах.
- Навсегда, - снова повторила я.
Навсегда.
Какое отличное слово - навсегда...
Виктория ПЛАТОВА
ЭШАФОТ ЗАБВЕНИЯ
ЕВА
Ассистент по работе с актерами у знаменитого режиссера - о таком повороте
судьбы можно только мечтать! Для Евы жизнь начинается заново. Но... Оказывается,
что и в кино убивают: одна за другой при загадочных обстоятельствах гибнут
исполнительницы главной роли. Эти убийства объединяет одно - полное отсутствие
мотива преступления. Все возможные версии выглядят неубедительными и позволяют
подозревать каждого в съемочной группе. Разгадка приходит неожиданно и..,
слишком поздно. И тогда Еве приходится вступить в борьбу за собственную жизнь...
Все события и герои этого романа вымышлены,
любое сходство с реально существующими людьми случайно.
Автор
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
...Сегодня девятнадцатое января.
Единственная дата, за достоверность которой я могу ручаться, сидя на цепи
в этом страшном, давно умершем доме.
Я и сама давно умерла.
Я умерла так же, как и его хозяйка. В долгие часы одиночества я вяло думаю
о том, что сделали с её телом, как избавились от него: должно быть, здесь есть
множество укромных уголков, которые могут послужить последним пристанищем,
фамильным склепом, надгробной плитой. Запущенный маленький сад, подвал, второй
этаж, любая из обшитых деревом панелей, каморка под лестницей.
Если бы мне пришлось выбирать - я бы выбрала сад.
Каждый день я говорю себе, что должна сообщить о своей последней воле
своему нежному палачу, но все время забываю это сделать. Зато хорошо помню, что
предшествовало моему появлению здесь. Моему роковому приходу сюда. Если бы я
знала, что все закончится тихим помешательством, тихим ожиданием смерти, если бы
я только знала!.. Если бы я знала, что вся эта цепь смертей приведет меня к ещё
одной цепи, самой настоящей, с запаянными металлическими звеньями, которые я
пересчитала во второй день моего пребывания здесь, - их ровно пятьдесят два, как
недель в году. По каждому из этих звеньев можно составить хронологию последнего
года моей жизни. В его первой трети я жила совсем под другим именем и от этого
имени уже совершила несколько преступлении. Потом, когда ко мне вернулась
память, я с ужасом отказалась от него, я бежала от него, я не захотела быть
орудием в руках капитана Кости Лапицкого, моего иезуита-куратора из спецслужб. Я
вернулась к слепому, прикованному к инвалидному креслу художнику Серьге
Каныгину, единственному, кто мог принять меня, не задавая лишних вопросов.
Единственному, кто вообще мог принять меня. И каждый день ждала возмездия. Но
оно так и не пришло.
Тогда.
Последующие несколько месяцев я работала в видеопрокате днем и оглушала
себя фенобарбиталом ночами. Я почти полностью поседела, хотя мне нет ещё и
тридцати, я забросила свое собственное лицо, бывшее когда-то таким
привлекательным... Теперь, каждый день ожидая конца, я даже не думаю о нем, я не
вспоминаю его... Я вспоминаю лишь октябрь, месяц, когда начался весь этот
кошмар,
- середину октября, тридцать восьмое звено в стальной цепи, на которой я сижу.
Тогда я открыла дверь, протиснулась в нашу узкую прихожую и...
...Я открыла дверь, протиснулась в нашу узкую прихожую и, как всегда,
постояла несколько секунд, упершись лбом в плакат "Советское реалистическое
искусство 30 - 50-х годов". Привет, привет, "Будущие летчики" с торжеством
детских упругих задниц, вам хорошо живется в конце тридцатых, и ваше море
навсегда останется синим. Синим, несмотря на то, что плакат с "Будущими
летчиками" Дейнеки пожелтел и загнулся по краям. Серьга купил его в Центральном
Доме художника много лет назад. Ему всегда нравился безыскусный фотографический
реализм, зеркальное отражение его ясных представлений о мире. С некоторых пор я
тоже стала частью его мира, сумрачной сестрой милосердия при парализованном
слепом художнике. Нужно отдать Серьге должное; он никогда не теряет присутствия
духа - даже тогда, когда я брею его (раз в неделю, не чаще, его куцая китайская
бороденка просто не успевает вырасти). Даже тогда, когда я, как ребенка, купаю
его в ванне (два раза в месяц, не чаще, он ненавидит эти дни - второй и
четвертый понедельник). Он не потерял присутствия духа и тогда, когда я
рассказала ему обо всем, что произошло со мной, спрятавшись за двумя бутылками
водки, как за шторкой в исповедальне. Только в одном я не смогла ему признаться
- в смерти Алены Гончаровой, единственной женщины, которую он по-настоящему
любил: это было бы слишком для его невидящих глаз и омертвевшего тела. В конце
сентября мы даже отметили день её рождения: бутылка шампанского при свечах (тех
самых, немецких, украденных мной в супермаркете), - испытание не для
слабонервных, сплошное настоящее время, я избегаю говорить об умерших в
прошедшем, разве что только о себе...
- Это ты, Ева? - крикнул Серьга из кухни. Обычный привкус страха в голосе
- он все ещё боится, что в один из дней я уйду и не вернусь. Он все ещё боится
этого, дурачок!
- Нет. Это покойная Роми Шнайдер, друг мой, - мрачно ответила я.
Наш ежевечерний "подкидной дурак" состоял из засаленной колоды известных
актрис, у всех оттенков моего настроения были имена. Серьга сразу усвоил правила
этой нехитрой игры и в зависимости от имени, которое я тыкала ему с порога в
зубы, вел себя соответственно. Самым предпочтительным было "Анук Эме": я в
относительном порядке, могу подровнять затылок тупыми ножницами и даже готова
почитать Серьге на ночь главу из Микки Спиллейна. Потеряв способность двигаться.
Серьга пристрастился к тупоумным остросюжетным детективам, где такие же
тупоумные герои рвали "кольт" с портупеи и, прежде чем пустить пулю в голову
несчастному наркодилеру, разражались плоскими сентенциями о дьяволе и десяти
заповедях. Сегодня Микки Спиллейна не будет, "покойная Роми Шнайдер" не оставила
Серьге никаких шансов на волнующий библиотечный вечер. "Покойная Роми Шнайдер" -
крайняя степень моего недовольства жизнью: накануне я выжрала две последние
таблетки фенобарбитала, и теперь мне придется провести несколько кошмарных
бессонных ночей, прежде чем Серьге выпишут очередную дозу снотворного (я
беззастенчиво пользовалась его рецептами, сам Серьга любому успокоительному
предпочитал стакан марийского самогона).
- Роми Шнайдер плохо кончила, - трусливо отозвался Серьга из-за кухонной
двери. - И вообще, у нас гости.
Гости посещали нас крайне редко. За три месяца всего лишь несколько
человек, включая патронажную сестру, за которой неугомонный Серьга пытался
приударить. Одни и те же лица сильно пьющих художников-неудачников, снимающих
углы у старух, одна и та же водка, одни и те же макароны по-флотски, визитная
карточка нашего бедного дома. После набегов каныгинских товарищей по кисти
обычно пропадали носильные вещи или посуда - в зависимости от пристрастий гостей
и их материального положения. Только один человек выпал из этой вероломной
обоймы - кроткий режиссер-документалист Гоша Полторак: он не стянул ничего, но
оставил после себя тягостное ощущение близкого конца.
- Типичный неврастеник, - резюмировал Серьга после его тихого ухода,
похожего на исход, - суицидник-психопат, внучатый племянник намыленной веревки.
Я его от смертоубийства с прошлой Пасхи уговариваю.
Больше Гоша в нашем доме не появлялся: должно быть, покончил с собой в
канун какого-нибудь православного праздника...
...Парня же, который теперь сидел на кухне, я видела в первый раз.
- Знакомься, Ева. Это Федя Бубякин, друг покойного Вольдемара, - светски
представил нас друг другу Серьга.
Друг покойного Вольдемара, Володьки Туманова, в свое время повесившегося
на струне от карниза не без моего участия. Прошлое все-таки решило добить меня.
Я посмотрела на Бубякина с откровенной неприязнью.
- Приятель. Только приятель, - выгнув губы, поправил Федя, порочнокрасивый
молодой человек, типичный дамский угодник со склонностью к мелкой
тирании. Понять это было несложно, стоило только взглянуть на его физиономию.
Именно такого опытного образца недоставало нам в нашей однокомнатной
кунсткамере.
- А это Ева. Я тебе о ней говорил. Ева - мой ангел-хранитель.
- Похожа, - процедил Бубякин, неприязнь была обоюдной, я это видела.
- Не вздумай к ней клинья подбивать, - предупредил честный Серьга, -
удавлю.
Бубякин хмыкнул: никому и в голову не могло прийти подбивать ко мне клинья
- седая, плохо стриженная голова, общий абрис хозяйки приюта для бездомных
животных, у таких женщин не бывает шансов.
- Не волнуйся, Серж, постараюсь держать себя в руках, - сказал он, вложив
в реплику всю иронию, на которую был способен.
- Давно заседаете? - хмуро бросила я только для того, чтобы что-то
сказать: судя по нескольким бутылкам водки и засохшим кускам колбасного сыра,
скромное застолье продолжалось несколько часов.
- Выпей с нами, - попросил Серьга.
- Точно, - оживился гость, - едет чижик в лодочке, давайте выпьем водочки!
Вняв призыву, я вытащила из мойки граненый стакан, в полном молчании
налила его до краев и выпила, даже не поморщившись. Ну, что скажешь, Федор
Бубякин, друг покойного Вольдемара?
- За знакомство, - произнесла я и утерла губы. Бубякин крякнул, как будто
водку выпила не я, а он сам, неприязнь в его глазах сменилась чем-то отдаленно
похожим на восхищение: черт возьми, я все ещё могу поражать людей. Пусть даже и
таким экстравагантным способом.
Не давая ему опомниться, я снова разлила водку - теперь уже на троих - и
смело чокнулась с Серьгой и Бубякиным.
- Чему обязаны визитом? - Длинный список украденного нехитрого скарба не
давал мне расслабиться, за такими гостями нужен глаз да глаз.
- Федька на "Мосфильме" работает, ассистентом художника. Он несколько моих
старых работ просит, им для съемок нужно, - радостно сообщил Серьга, - напрокат.
- Каких именно? - подозрительно спросила я.
- Ну, ты их знаешь, - в голосе Серьги послышались нотки беспокойства, -
"Шекспир на сборе хвороста", "Шуты и кардиналы"... Ну, и ещё пара вещей. А щто?
"Шекспир на сборе хвороста", надо же, только этого не хватало!
Стилизованный, написанный в отвязной каныгинской манере, Шекспир с маленькой
собакой у маленьких, измученных плоскостопием ног несколько раз спасал меня от
самоубийства. Лишиться этой картины вот так, за здорово живешь, я просто не
могла.
- Да нет, ничего. - Я откинулась на спинку стула и пристально посмотрела
на Бубякина, сохранявшего непроницаемый вид. - Только это очень дорогие картины.
Я бы на твоем месте. Серьга, хорошенько подумала, прежде чем отдавать их в
сомнительные руки. Можем навсегда с ними проститься.
- На что это вы намекаете, миледи? - запоздало оскорбился Бубякин. Очень
мило, ещё одно обращение, не забыть бы занести его на последнюю страницу
видеопрокатной тетради...
- Я не намекаю. Я говорю открытым текстом, - поправила я. - Как хочешь.
Серьга, а картины я не отдам. Ты хорошо знаешь этого типа?
- Я попросил бы вас...
- А ты заткнись! - Я оборвала Бубякина, решив до конца отстоять свой
шкурный интерес. - Ты хорошо знаешь его. Серьга?
- Ева, ты щто?! Федька классный мужик, мы с ним не один литр самогонища
приговорили, - вдохновенно соврал Серьга.
- Ага-ага, из тех людишек, которые под этот самый самогонише скупали у
тебя картины за бесценок. - "Покойная Роми Шнайдер" крепко держала в руках вожжи
моего плохого настроения.
- Да ладно тебе, - Серьга нащупал мои пальцы и примирительно сжал их, -
скажешь тоже, за бесценок. Я ведь не алеут какой-нибудь, которому консервную
банку за пушнину всучили. Не надо меня на ноль множить.
- А почему тебе нужны именно эти картины? - спросила я Бубякина. - Нельзя
было обойтись экзерсисами дипломника ВГИКа? Или "Черным квадратом" Малевича на
худой конец? Для заднего плана любое цветовое пятно сгодится...
- Я смотрю, твой ангел-хранитель подрабатывает кандидатом
искусствоведения! При чем здесь пятно, миледи? Важно не пятно, важна концепция.
Важна живописная деталь, которая играет на общий замысел, - снисходительно
пояснил Федя.
- Ты случайно не у Гринуэя в съемочной группе подвизаешься? - высказала
предположение я, мобилизовав весь свой полузабытый киношный опыт. - Это только
он Северным Возрождением честному обывателю мозги парит. И цитатами из Лукаса
Кранаха Старшего.
- Повышаю тебя до докторов искусствоведения, - Федя наконец-то освоился с
моим ерническим тоном и вернул подачу, - а раз так, то тебе должно быть известно
имя Анджея Братны.
- Это ещё кто такой? - Я слукавила, конечно же, я слукавила. Я знала это
имя.
...Несколько недель назад вместе со Спиллейном для Серьги я купила
последний
номер "Искусства кино" для себя. Просто так, польстившись на превосходную
полиграфию, а ещё больше - на лицо с обложки.
Лицо Анджея Братны.
"Последний император" Большого стиля", - гласила самоуверенная, тисненная
золотом надпись. Блудливые киноведы из редакции журнала, обычно склонные к
апокалиптическим преувеличениям, на этот раз попали в самое яблочко. У Анджея
Братны действительно было неуловимо породистое лицо члена королевской фамилии:
сухие, почти аскетичные черты, чистая линия скул, мощный лоб и чуждые страстям
глаза. Только ноздри выдавали его - слишком совершенные, чтобы быть непорочными.
Лицо затягивало, как затягивает хорошая картина, и, помнится, я тогда почему-то
подумала, что "Портрет Дориана Грея" мог быть вполне написан о нем...
Весь номер был посвящен его неожиданному триумфу на Каннском фестивале:
Братны привез туда свою дебютную картину "Танцующие тени", снятую и
смонтированную за гроши на умирающем "Мосфильме". Кинематографическая сага о
России конца девяностых потрясла фестиваль, забывший на время о кулуарных
дрязгах, и Братны собрал урожай призов, самым невинным из которых была "Золотая
пальмовая ветвь". Потом последовало ещё несколько кинофорумов, калибром
помельче. Ему предложили постановку на одной из крупных студий Голливуда (по
агентурным сведениям, Братны заинтересовалась "Коламбия пикчерз") -
фантастический шанс для новичка в большом кино. Но Братны неожиданно отказался.
"Наплевать мне на вашу Америку, - самоуверенно заявил он на одной из своих
пресс-конференций (очевидцы утверждали, что в оригинале был использован более
крепкий глагол, предусмотрительно смягченный при переводе). - По-настоящему
можно работать только в России".
Это был очень странный тезис, если учесть происхождение Братны. Его дед,
солдат Армии Крайовой, не принявший послевоенные польские порядки, отмотал срок
в сталинских лагерях, но в Польшу вернуться так и не сумел. Еще в лагере он
познакомился с русской девушкой, от их брака родился сын, отец Анджея. После
пятьдесят третьего семья почему-то осталась в Сибири, здесь же, в маленьком
поселке у горно-обогатительного комбината родился сам Анджей. Он довольно
забавно рассказывал интервьюерам пеструю историю своей тридцатилетней жизни (в
следующем году ему должно было исполниться тридцать). Особое место в этих
рассказах занимал Киев - в свое время Анджей успел поучиться на кинофакультете
местного театрального института, из которого был с треском вышвырнут за
профнепригодность. Больше он не искушал своим присутствием солидные киношколы.
"Научить кино невозможно, все, что нужно знать о нем, умещается в двух монтажных
стыках раннего Годара", - проповедовал Братны со страниц номера, посвященного
ему. Врезать бы тебе по морде за такие слова, шляхта недобитая, случайный
прихвостень славы, сладко думала я, почитывая журнальчик в своем видеопрокате,
врезать бы тебе по морде, так ты похож на моего Ивана, Боже мой...
Он действительно был похож на Ивана, забравшего с собой душу несчастной
сценаристки Мыши, я так и чувствовала интонации своего божества во всех наглых
репликах Братны. И почти безумная мысль родилась во мне, чтобы тотчас же
умереть: Иван погиб только потому, что где-то уже существовал сучий потрох
Братны, вдвоем им невозможно было ужиться на тесной земле...
С кем только не сравнивали Братны - и с ранним Кустурицей, и с поздним Тео
Ангелопулосом, и со всеми "английскими рассерженными" и "американскими
независимыми", вместе взятыми. Если добавить сюда Бертолуччи и Висконти периода
"Туманных звезд Большой Медведицы" - картинка получалась ещё та. Слава Богу, что
хотя бы Феллини не попал в этот длинный список (я втайне порадовалась за
старика), не дотягиваешь, гад, то-то же, знай наших!..
Все эти сравнения с классиками кино были взаимоисключающими. Да и сам
Братны вызывал, видимо, взаимоисключающие чувства, хотя чаще всего раздражал.
Это раздражение, материализованное в журнальных строках, я с радостью
поддержала. Кто тебе только деньги дает на твои тошнотворные эпопеи, парнишка?
Впрочем, понятно кто: восторженные иностранцы, способные возбудиться от одного
только вида художественно не мытого русского тела, распростертого под пальмовой
ветвью Каннского фестиваля. А ведь Иван тоже мечтал об этой пальме, он даже
обещал её мне... А теперь этот самоуверенный польский квартерон стрижет купоны и
поучает профессионалов, как нужно делать кино! Дочитав журнал до конца, я
торжественно выбросила его в мусорное ведро, предварительно заляпав лицо баловня
судьбы Анджея Братны кетчупом.
И постаралась забыть о нем.
И забыла.
- ..Значит, про Анджея Братны ты ничего не знаешь? - Федя не смог скрыть
своего разочарования. Я оказалась не только старой дурой, но и необразованной
старой дурой.
- Понятия не имею.
- Есть такой мощный режиссер, - пришел мне на выручку Серьга, - пальму
отхватил На последних Каннах...
Далась им эта пальма. Да и Серьга ни разу не был уличен мной в излишней
любви к большому кинематографу. Видимо, засланный казачок Федор Бубякин
обработал его на славу.
- По идее, если исходить из гунявой фестивальной политики, её, родимую,
должны были кому-нибудь из Гонконга всучить, это сейчас модно в Европе. А вот,
поди ж ты, против таланта не попрешь, - сказал Бубякин с таким чувством, как
будто сам дефилировал по набережной Круазетт, - теперь вот новый шедевр снимаем.
- Федька у Братны как раз работает на картине, - снова вылез Серьга.
- Именно, - подтвердил Бубякин, это прозвучало как "на-кась, выкуси!". -
Так что вы, миледи, должны замереть в почтительном реверансе. И не мешаться под
ногами мирового кинематографа. Так я забираю картины. Серьга?
- Нет, - решительно сказала я, а потом добавила то, чего сама от себя не
ожидала:
- Сейчас ты их не заберешь. Я сама их привезу, под расписку...
- Ну, щто такое, Ева, - вяло сопротивлялся Серьга, - свои же люди.
- Свои по домам сидят в столь поздний час, - отрезала я. - Только под
расписку. Или так, или никак. Знаю я ваш киношный бордель.
- Ладно, - вдруг легко согласился Бубякин. - Черт с тобой, ангелхранитель.
Когда привезешь?
- В ближайший понедельник. - Неужели мне так сильно хочется увидеть этого
доморощенного Моцарта экрана? Иван бы не простил, он был закоренелым
собственником.
- Значит, послезавтра. Встречаемся в восемь утра на метро "Киевская".
Смотри не проспи. Мэтр терпеть не может, когда опаздывают.
- Что ты, голубчик. На свидание к богу не бывает опозданий, - кисло
сыронизировала я. - А теперь позвольте закрыть общее собрание работников артели.
Не говоря ни слова, Бубякин поднялся, пожал руку Серьге и направился к
двери. Я вышла в коридор проводить его. Скрестив руки на груди, я пристально
наблюдала, как Бубякин шнурует ботинки и застегивает под горло модный плащ.
Позади меня заскрипели колеса кресла - это Серьга выкатился в коридор под
предлогом дружеского прощания. На самом деле он банально выпасал свою
супермодель-надомницу: нет никаких гарантий, что я не сбегу с первыми
попавшимися яйцами от слепого инвалида... Неповоротливое кресло предательски
подбило меня под колени.
- Значит, послезавтра в восемь на "Киевской", - ещё раз уточнил Бубякин,
наблюдая, как я с помощью нехитрых акробатических трюков пытаюсь сохранить
равновесие.
- Я помню.
- Приятно было познакомиться, - с трудом выдавил из себя Федор, хотя весь
его вид говорил об обратном.
- Взаимно.
Я закрыла за Бубякиным дверь и повернулась к Серьге:
- Ты давно его знаешь?
- Совсем не знаю. Видел несколько раз с Володькой Тумановым.
- Он художник?
- Да нет... Вообще-то он компьютерщик. Профессиональный хакер. В прошлом
году, между прочим, взломал охранную систему какого-то крупного банка. Чуть в
тюрягу не угодил. Этот черт его отмазал...
- Какой черт?
- Да режиссер. На которого он сейчас работает.
- Как же это ему удалось?
- Я же говорю, профессиональный хакер, компьютерный бог...
- Я не про Бубякина. Я про режиссера. Как мог какой-то там режиссер, даже
широко известный в узких кругах, отмазать человека от тюряги?
- Э-э... - Серьга открыл было рот, чтобы объяснить, но тут же озадачился:
- Не знаю... Федька говорит, что это не человек, а просто феномен какойто.
Что ему любую душу вскрыть - что Федьке файлы бухгалтерского баланса совхоза
"Светлый путь". Не фиг делать.
- Господи, что за пургу ты несешь?
- За что купил - за то продаю, - обиделся Серьга и тут же уколол меня:
- Ты вот ведь тоже послезавтра на "Мосфильм" лыжи востришь... Голову
помыть
не забудь, снобка хренова... Что, интересно на обладателя Пальмы посмотреть?
- Нет, - совершенно искренне сказала я и тут же поняла, что соврала, -
просто хочу подстраховаться. Защитить наши с тобой интересы.
- Наши с тобой интересы... Знаю я твои интересы... Бросить обезноженного
кота
Базилио при первом же удобном случае! Что, не правда? - заныл Серьга, страстно
надеясь в душе, что я успокою его.
Вздохнув, я взъерошила его мягкие волосы:
- Конечно, не правда. Никуда я не уйду.
- А Федька ведь красивый, собака. Он у Туманова из-под носа лучших
потаскух-бессребрениц уводил.
- Может быть, он и был когда-то ничего себе, но сейчас точно в тираж
вышел.
- В смысле?
- Пообносился твой хакер, - возвела я напраслину на порочного красавчика
Бубякина только для того, чтобы поддержать Серьгу, - у него теперь плешь на всю
голову и двух передних зубов нет. Жаль, ты не видишь.
Серьга сразу же успокоился. Он привык верить мне на слово, бедняжка.
- Ты смотри, что делает с людьми наше постылое кризисное время за такой
короткий срок. Пойдем водку допьем.
Мы вернулись на кухню.
- Только знаешь, Ева, тебе ничего не светит, - злорадно сказал Серьга,
когда мы накатили по первой рюмке, - ничего не светит с этим режиссером.
- О чем ты?
- Федька говорил, этот поляк - странный человек. Он терпеть не может
красивых женщин, он их на дух не переносит, даже в качестве придатка к хлопушке
или осветительным приборам.
Несчастный Серьга все ещё пытался охранять вольер с моей красотой, от
которой не осталось и следа. Я захохотала. Я смеялась так, как не смеялась ещё
ни разу за последние три месяца. Торжествующий, освобожденный смех был для меня
такой новой, такой сильной эмоцией, что, не справившись с ним, я даже
закашлялась.
- Ты чего? - настороженно спросил Серьга, постучав по моей изнемогающей от
хохота спине.
- Ничего Водкой подавилась.
- Впервые слышу, что можно подавиться водкой.
- А я впервые слышу, что можно ненавидеть красивых женщин только потому,
что они красивы. Даже закоренелые педрилы себе этого не позволяют. Даже Ницше с
самого крутого похмелья не мог себе этого позволить.
- А, может, он не Ницше. Может, он какой-нибудь непьющий Кафка, - резонно
заметил Серьга.
Кафка, конечно же, Кафка. Я смотрела на Серьгу, маленького и беспомощного
в своем инвалидном кресле, и только теперь начинала смутно понимать всю
абсурдность нашего разговора вот уже добрых пятнадцать минут мы всерьез
обсуждаем парня, которого никогда не видели. Но в этом был и положительный
момент, во всяком случае, для Серьги от "покойной Роми Шнайдер" с её всегдашним
отвратительным настроением не осталось и следа Бразды правления были переданы
кроткой и тихой хранительнице очага Анук Эме. Именно Анук Эме, веселая вдова из
"Мужчины и женщины", переквалифицировавшаяся в профессиональную чтицу, забьет
остаток вечера трехсотстраничной криминулькой Серьга, тебе крупно повезло.
- Почитать тебе что-нибудь? - спросила я Серьгу.
- Только с выражением, - закапризничал он, уже уловив перемены в моем
настроении.
- Всенепременно, мальчик мой. Со всеми знаками препинания и придыханием в
эротических сценах.
- Без эротических сцен, пожалуйста. Не стоит обрекать инвалида на
бесплодный хреновый онанизм.
- Серьга, ты даже об этом наслышан? Совсем взрослым стал.
- Я обхватила Серьгу за шею и ткнулась губами ему в ухо.
- Не обижайся на меня.
- Я не обижаюсь. Правда.
Я знала, что он говорит правду. И это была самая странная правда, которую
только можно было себе представить. Вопреки всем законам бытия увечье и слепота
сделали Серьгу мудрым и терпимым ко всему. Они даже шли ему, делали его
неожиданно по-мужски привлекательным вот ещё один сильный человек несет свой
крест. Да к тому же ещё оглашает окрестности персональной Голгофы шутками по
поводу несовершенства конструкции инвалидного кресла. Несчастье придало ему ту
сексуальность, которой он был напрочь лишен и о которой всегда втайне мечтал. Я
ни разу не высказала этих своих крамольных мыслей вслух, но была почти уверена,
что рано или поздно в нашей запущенной квартире возникнет женщина. Возможно даже
- дочь патронажной сестры, которая снабжает Серьгу снотворным. Черт, нужно
сказать Серьге, что фенобарбитал у меня закончился. Я остаюсь с ночными
кошмарами один на один. Но даже предчувствие близкой ночи не сумело перебить
другого предчувствия. Что-то в моей стоячей, как вода в болоте, жизни должно
измениться. Неужели это "что-то" связано с послезавтрашней вылазкой на
"Мосфильм"? Похоже, похоже. Похоже, что дело обстоит именно так интуиция ещё
никогда не подводила меня. Или я просто устала думать о смерти - других людей и
своей собственной? А если это правда, то почему бы не оттянуться напоследок?
...Когда я прочла один и тот же абзац из Микки Спиллейна дважды. Серьга
недовольно поинтересовался:
- О чем ты только думаешь?
- Ни о чем. Мне некогда думать. Я внимательно слежу за развитием сюжета.
- Он тебя заинтересовал, я вижу. - Серьга хмыкнул и потер слепые глаза.
- Не то слово как заинтересовал. С нетерпением жду развязки.
- Я не о книге. Я об этом режиссере, о котором Федька рассказывал.
- Да, - нехотя призналась я, - в проницательности тебе не откажешь.
- И что ты думаешь?
- Ненавижу таких типов. С гипертрофированным чувством собственной
значимости и мозгами, имплантированными от бабочки-капустницы. Их нужно ставить
на место, иначе они развалят всю иммунную систему человечества.
- Ладно, ладно, успокойся, - осадил меня Серьга. - Если хочешь, закончим
на сегодня.
- Нет уж, добьем хотя бы главу, - мужественно сказала я и начала
многострадальный абзац в третий раз: "Белая шволочь! Ты продолжаешь шмеяться над
полицией! Где ты взял эти щто долларов?!"
...Я не опоздала ни на минуту, но Бубякин встретил меня на выходе из метро
недовольной гримасой. Ему даже не пришло в голову взять у меня тяжелый планшет с
картинами:
"Сама вызвалась, дура чертова, сама и дотащишь". Мы загрузились в
троллейбус, автономно друг от друга пробили талоны и в полном молчании добрались
до "Мосфильма". Молчание не тяготило меня, наоборот, я даже почувствовала
нежность к хакеру-неудачнику: когда-то студия была частью моей жизни, и теперь
мне нужно подготовиться к встрече, только и всего.
...Я помнила "Мосфильм" разным: огромным, полным соблазна лабиринтом, в
котором навеки затерялись сценаристка-первокурсница Мышь и её священная корова
Иван. Проехаться в одном лифте с Людмилой Гурченко (особенно когда в сумке из
финского кожзама лежит "Мое взрослое детство", зачитанное до дыр), удержаться от
автографа и презрительно выкатить глаза - о, это было верхом самоуверенного
вгиковского шика! Потом была двухгодичная стажировка, и "Мосфильм" утратил
невинное обаяние храма. Постылое рабочее место, только и всего: в студийном
буфете я всегда брала винегрет, а в студийном аптечном ларьке - гематоген и
аскорбиновую кислоту. Стажировка закончилась под невнятный грохот - в середине
девяностых киноиндустрия, а вместе с ней и "Мосфильм" развалились на куски. А
после того, что произошло со мной, я была уверена, что никогда не окажусь в его
стенах: прошлая жизнь отрезана навсегда.
И вот теперь я возвращаюсь. Возвращаюсь в качестве случайной
посетительницы, случайной спутницы случайного человека, для которой даже не
заказан пропуск. А ведь я ещё застала то время, когда пройти на "Мосфильм" было
труднее, чем на военную базу ракет стратегического назначения.
Никакого пропуска не понадобилось. Бубякин провел меня мимо утратившей
бдительность вахтерши совершенно спокойно, небрежно ткнув ей в лицо свои
собственные корочки. Толстая старая вахтерша с вековыми морщинами на лбу,
помнившими, казалось, ещё братьев Люмьер, даже не удосужилась взглянуть в них:
много вас тут шляется, шушеры, каждому в рыло заглядывать - никакого здоровья не
хватит.
- Была здесь когда-нибудь? - спросил меня Бубякин. Это была его первая
фраза за сегодняшнее утро.
- Нет, - кротко ответила я и для убедительности покачала головой.
- Теперь понятно, почему ты так рвалась сама картинки передать. Решила,
так сказать, увидеть воочию жертвенный алтарь кинематографа. Типичный
обывательский синдром. Будешь потом об этом историческом посещении рассказывать
на ночь своим зассанным внукам. Вместо "Спокойной ночи, малыши". Внуки-то есть?
Бубякин невинно посмотрел на меня, а я так же невинно посмотрела на него:
- Нет.
- А пора бы. Года, чай, немолодые...
Он отрывался по полной программе, он хотел достать меня, уж очень не
нравилась ему моя седина, мое лицо, вызывающе не ухоженное. Я знала этот
убийственный для женщин тип квелых сусликов: самка должна быть или красивой, или
покончить с собой, нажравшись хозяйственных спичек.
Не говоря ни слова, я остановилась и аккуратно положила планшет с
картинами на бетонные плиты дорожки, ведущей к административному корпусу. Ничего
не подозревающий Бубякин сделал ещё несколько шагов, когда его окликнул мой
тихий властный голос:
- Подожди!
- Ну, что еще? В зобу дыханье сперло от близости искусства? Давай шевели
булками, а то опоздаем.
- Повернись ко мне, падаль компьютерная!
- Чего-чего?..
Договорить он не успел. Он даже не успел сообразить, что произошло, когда
оказался на бетоне с заломленной рукой и разбитым в кровь лицом. Теперь уже я
отрывалась по полной программе. Отрывалась и не могла остановиться. Я метелила
несчастного суслика с вполне профессиональной холодной яростью: именно так, как
учил меня капитан Лапицкий. Именно так, как учил меня флегматичный инструктор
Игнат. Я ничего, ничего не забыла, я Мамаем прошлась по всем болевым точкам
бубякинского тела и остановилась только тогда, когда он перестал подавать
признаки жизни.
- Не подох? - наконец осведомилась я, дав Бубякину несколько минут на
приход в куцее сознание.
- Сука! Что же ты делаешь, сука... Я тебя... - невнятно просипел Бубякин,
сплевывая кровь.
- Это за внуков, - спокойно парировала я, - никто, кроме меня, за них не
заступится. А вообще учти: позволишь себе ещё раз проехаться по моему адресу,
даже вскользь, - раздавлю, как мокрицу.
Он неловко сел, держась за голову. Светлый длинный плащ - истеричная мечта
выпускника железнодорожного техникума - был безнадежно изгажен октябрьской
грязью и вызывающе-красными пятнами крови. Вся кинематографическая спесь
Бубякина куда-то подевалась, он тихонько поскуливал и раскачивался из стороны в
сторону. Я посмотрела на него с веселой жалостью:
- Вставай, дядя Федор, а то и вправду опоздаем.
- Я тебя упеку за членовредительство, сука!
- Ты что-то сказал? - переспросила я, угрожающе поведя носком ботинка.
- Ничего.
- То-то. А на будущее запомни - джентльменом нужно быть не только с
билетершами Театра имени Вахтангова. Усек?
Левый глаз Бубякина грозился заплыть - кажется, я перегнула палку. Достав
из кармана монетку в пять рублей, я протянула его незадачливому хакеру:
- Приложи.
Он с бессильной ненавистью уставился на меня, но монетку все-таки взял. Я
резко повернулась на каблуках, подняла планшет и пошла вперед не оглядываясь.
Бубякин появился у административного корпуса спустя десять минут. Я сидела
на ступеньках, подложив брезентовый планшет, и спокойно курила сигарету: сама
кротость, дурнушка со стажем, привыкшая к бесплодному ожиданию случайных
любовников.
- Задерживаешься, - мягко пожурила я Бубякина, - все сроки вышли.
Он плюхнулся рядом со мной, с опаской скосив пострадавший глаз: он все ещё
не мог поверить в дикую сцену, произошедшую только что.
- Сигаретку? - как ни в чем не бывало предложила я.
- Пошла ты, - огрызнулся Бубякин, но сигарету взял. Несколько минут мы
молча курили.
- Лихо ты меня, - глядя в пространство, задумчиво сказал Бубякин, - со
всеми мужиками так или есть счастливые исключения?
- Ты мне не нравишься. Самоуверенный рахитичный щенок, вот ты кто.
- А ты - старая вылинявшая сука. И ты мне тоже не нравишься, но это не
повод, чтобы ручонки распускать. Навязалась на мою голову, суфражистка чертова!
- Бубякин не смог смолчать и тотчас же, наученный горьким опытом, отодвинулся от
меня подальше.
Но теперь я уже не представляла опасности: вспышка мгновенной ярости
улетучилась, уступив место мелким угрызениям совести. В самом деле, в чем
виноват этот безобидный хлыщ, поддевший меня скорее по инерции, чем из злого
умысла? Неадекватность реакции налицо, неплохо бы заняться расшатавшейся
психикой, хорошенько вымыть ей шею и заплести банты в косицы. Я втянула ноздрями
сырой октябрьский воздух и только теперь поняла, что чувствую его. Впервые за
последние три месяца. Это были давно забытые ощущения счастливой резкости бытия,
я как будто бы вышла на свет после долгого блуждания в темных лабиринтах своей
вины. Странно, что это произошло именно сейчас, эмоциональная встряска - вот
чего мне не хватало. Я почти с благодарностью посмотрела на Бубякина.
- Покажи-ка свое недремлющее око.
- Покажу в другом месте, когда буду побои снимать. Тебе это с рук не
сойдет, и не надейся, - проворчал Федор вполне миролюбиво.
- Да нет, все в порядке. Фингала ты счастливо избежал. - Я критически
осмотрела физиономию Бубякина и осталась довольна.
- Это дела не меняет... Я потребую компенсации, учти.
- Чашка бульона в привокзальном буфете тебя устроит? С расстегайчиком?
- Пошла ты...
- Плащ я тоже могу состирнуть. Из особого к тебе расположения.
- Слушай, ты всегда так зазевавшихся мужиков кадришь?
- Почти, - мне стало весело, - вот только денежку тебе придется вернуть,
раз все обошлось. Она мне ещё понадобится.
- Для аналогичных случаев?
- Именно.
Я вдруг коснулась руки Бубякина, не отдавая себе отчета, зачем я это
делаю. И только когда почувствовала под пальцами живую, восхитительно упругую
кожу, поняла, что сейчас мне был нужен, был необходим именно этот жест:
возвращение к жизни - вот что это означало. Серьга был не в счет, его прошлое
было и моим прошлым, его жизнь была и моей жизнью. А там, кроме руин и мертвых
тел под ними, не было ничего. Нелепый же ассистент художника Бубякин вдруг
оказался первым человеком из внешнего мира, потерянного для меня навсегда;
квелый суслик, сам того не подозревая, сделал невозможное - он пробил брешь в
моем оцепенении, в моей готовности не жить. И с каждой секундой эта брешь
стремительно расширялась, мир наполнялся невнятными звуками и сомнительно-яркими
красками, я как будто очнулась от спячки...
Нет, я не готова умереть, я не готова умереть, я не готова. Не готова.
Простите меня все, но я не готова. От паленой осетинской водки придется
отказаться, мне не нужны случайности. Я потянулась до хруста в костях и с
наслаждением услышала этот хруст: я была жива!..
- Замечательный октябрь в этом году, ты не находишь, дядя Федор?
- Что-то, я смотрю, у тебя настроение резко поднялось, - с сомнением
взглянул на меня Бубякин. - Даже в бесстыжих глазах оживление наблюдается. Давно
со спарринг-партнерами не тренировалась? Или все прочие разбежались, один я,
дурак, под горячую руку попал?
- Считай, что так.
- И не называй меня, пожалуйста, дядя Федор.
- Почему?
- Потому что все недоноски так меня называют. Старые девы, любители
стереотипов и моя двоюродная бабушка по матери. Идем, шеф там, наверное,
копытами землю роет...
...Страхи Бубякина оказались сильно преувеличенными. Я поняла это, как
только мы оказались на четвертом этаже, в маленькой комнате съемочной группы
кинофильма с претенциозно-расплывчатым и труднопроизносимым названием "Забыть
Монтсеррат". Я даже сморщилась от такого явного проявления дурного вкуса:
каннский триумфатор мог бы выбрать что-нибудь поизящнее.
- Подожди здесь, - шепнул Федор с таким значением, как будто оставлял меня
в предбаннике чистилища, под табличкой "Бог-отец. Часы приема по личным
вопросам:
16 - 18".
Я осталась в коридоре, ничуть не изменившемся за последние несколько лет.
Прикрыв глаза, я мысленно восстановила план этажа: чуть дальше - у лестницы -
курилка с крышками от пленочных коробок, приспособленными под пепельницы: почти
всю стажировку, с небольшими перерывами на винегрет в буфете, мы просидели там -
я и моя однокурсница казашка Камиля, безвестно сгинувшая впоследствии в
предгорьях Алатау. Если спуститься вниз, то после долгих блужданий можно
оказаться в основном корпусе, напичканном павильонами и каморками
вспомогательных служб. Если подняться наверх, то есть вполне реальный шанс
наткнуться на кого-нибудь из мастеров курса, играющих тренеров в команде
большого кинематографа. Они не узнают меня. Они не узнали бы меня, даже если бы
я не изменила лицо: я была самым незаметным растеньицем на курсе, сырьевым
придатком блистательного сценариста Ивана. Несчастная Мышь, нелюбимая падчерица
"Мосфильма", если бы только знала, что произойдет с тобой впоследствии...
- Не померла еще? - Распахнувшаяся дверь едва не ударила меня, из-за неё
показалась голова Бубякина:
- Заходи.
Секунду помявшись и с трудом уняв невесть откуда взявшуюся дрожь в
позвоночнике (именно так отреагировала бы робкая Мышь на выход в
кинематографический свет, старые стены "Мосфильма" на несколько секунд вызвали к
жизни её фантом), я последовала за Бубякиным.
Это была ничем не примечательная штаб-квартира съемочной группы - таких я
за свою стажировку перевидала немало. И в то же время я сразу же ощутила во всей
обстановке нечто особенное, неуловимо разлитое в самом воздухе, - как будто бы я
вступила на заповедную территорию, никак не относящуюся не только ко мне, но и
ко всему остальному миру. Я не могла понять, откуда шло это ощущение - не от
плакатов же на стенах, в самом деле, не от стада кинематографических призов,
мирно пасущихся за стеклом офисной полки! Здесь было что-то другое, и это
"другое" моментально уловило мое отдохнувшее от трехмесячного безделья, а потому
обостренное обоняние. Реальность внешнего мира вдруг чудесно преобразилась в
этой ничем не примечательной комнате, здесь подванивало цирковым духом большой
игры, большой авантюры, вселенского блефа.
Запахи.
Все дело в запахах: дорогие духи, дорогая кожа, тяжелый ворс дорогих
ковров, слабый привкус сильных наркотиков, едва заметное сизое облачко дыма от
студенческого косяка с марихуаной... Черт возьми, куда я попала?!
В комнате не было никого, кроме девушки, сидящей в кожаном кресле.
Молодое, вызывающе некрасивое лицо прожженной гашишницы и любительницы
группового секса. Босые ноги девушки были небрежно заброшены на стол, и
несколько секунд я имела возможность любоваться розовыми пятками. Такая
раскрепощенность духа слегка удивила меня, но Бубякин находил ситуацию вполне
пристойной.
- Сам-то где? - спросил Бубякин у девушки.
- Во втором павильоне. Старух окучивает, - лениво сказала та и со
значением посмотрела на меня.
- Она бесповоротно причислила мою седую голову к сонму вышеупомянутых
окучиваемых старух.
- Меня не искал?
- Рвал и метал, - с видимым удовольствием произнесла девушка, - обещал с
поста уволить с волчьим билетом в зубах.
- Вот блин, - занервничал Бубякин, - за мои же заклинанья я ж ещё и
педераст! Сутками по городу ношусь, фактуру по крохам собираю - и никакой
благодарности.
- Я-то здесь при чем? - удивилась девушка.
- Ладно, Светик, мы тогда двинем во второй. Если позвонит, скажи, что я
появился.
- Разбежалась, - парировала Светик, - сам с ним разбирайся!
- С ним разберешься! - вздохнул Бубякин и вышел из комнаты, увлекая меня
за собой.
Я отправилась следом с большой неохотой. Странное дело, мне вдруг
захотелось остаться в этой удивительной берлоге, неуловимо смахивающей на
опиумный притон и номер фешенебельной гостиницы одновременно. Бубякин же, верный
апостол гиньоля под дурацким названием "Забыть Монтсеррат", уже мчался по
длинному коридору. Остановившись на безопасном расстоянии, он повернулся ко мне
и отчаянно закричал:
- А все из-за тебя... - Он хотел добавить ещё что-то, нелестно меня
характеризующее, но вовремя сдержался. - Говорил же, он ненавидит, когда
опаздывают! Шевелись!..
...Спустя десять минут мы уже были на подступах к мосфильмовским
павильонам.
Я помнила эти ангары ещё по стажировке: тогда они были почти пустыми. В середине
девяностых, когда большой кинематограф рухнул окончательно, самоубийцы-одиночки
и фанаты авторских идей предпочитали съемки в естественных интерьерах.
Малогабаритные квартиры, забитые мелкими страстишками мелких людей;
малобюджетное кинцо с уклоном в нудное морализаторство и дешевую патетику -
тогда это было модно. Теперь, судя по всему, наступили другие времена: в
павильонах кипела жизнь. Следуя за Бубякиным, я насчитала сразу несколько
съемочных групп, довольно пестрых по составу.
- Да у вас здесь жизнь бьет ключом, - одобрительно сказала я Бубякину.
- Что есть, то есть, - рассеянно ответил он.
- Сразу несколько нетленок в производстве?
- В основном клипы строгают.
- Сейчас вот Танец-Жигули на повестке дня стоит. Любишь Танец-Жигули,
признавайся?
- Это ещё кто? - Я решительно оторвалась от последних эстрадных веяний.
- Ну, старуха! Какой же русский не знает Лады Дэне!
- А-а... Так бы и говорил. Души не чаю в Ладе Дэне. С ней даже месячные
легче переносятся.
- А я думал - ты давно в климаксе, - не сдержался Бубякин и на всякий
случай прикрыл голову воротом замызганного плаща, - судя по тому, как ты на
мужиков бросаешься.
- Может, я нимфоманка.
Бубякин отогнул ворот и с сомнением посмотрел на меня:
- Не смеши меня, нимфоманка!.. У таких кляч, как ты, может быть только
одна пламенная страсть - пара страниц из Франсуазы Саган на ночь и игра на
мандолине для дальних родственников из Алтайского края.
- Это уже две страсти. А, в общем, ты прав, - весело сказала я. Моя
неприязнь к Бубякину исчезала с каждой минутой, он оказался вполне сносным
парнем со своеобразным, хотя и немного агрессивным, чувством юмора. И зачем я
только избила его?..
- А теперь, душа моя, заткнись, - неожиданно прервал нашу милую беседу об
особенностях физиологии среднего возраста Бубякин. - Приближаемся к цели.
Предупреждаю, режиссер - тиран и деспот, посторонние на площадке вызывают в нем
чувство глухого протеста. Так что будь тише воды ниже травы. Обстряпаем дельце,
и надеюсь больше никогда тебя не видеть. Все поняла?
- Чего уж тут не понять. Тиран и деспот, чувство глухого протеста. Все
ясно.
...О том, что мы наконец пришли, я поняла ещё до того, как Бубякин
остановился перед дверью павильона: в воздухе снова запахло вселенским блефом и
веселой авантюрой. Косясь на меня, он быстро набрал шифр на кодовом замке.
(Скажите, пожалуйста, какие предосторожности, в мою бытность такого не было и в
помине!) В самый последний момент, перед тем как он толкнул дверь в павильон, я
все-таки сумела классифицировать этот запах: он шел из моего детства с его
копеечными билетиками на первый сеанс в воскресенье. Так могло пахнуть только
таинство кино, и именно из-за этого сумасшедшего запаха я оказалась во ВГИКе,
токсикоманка чертова. Однако то, что я увидела спустя несколько минут, можно
было назвать съемочной площадкой лишь с большой натяжкой. Скорее это походило на
ломбард или комиссионный магазин. Все пространство между софитами и интерьерными
выгородками было завалено ворохом восхитительных, потускневших от долгой жизни
вещей. Любая из них могла украсить витрину антикварной лавки средней руки.
Картины, акварельные наброски и незаконченные этюды, ребра тяжелых багетов;
непрочные безделушки, всегда переживающие своих хозяев... Иконы в серебряных
окладах, напольные китайские вазы; лампы, у подножия которых разыгрывались
фарфоровые сцены из греческих трагедий и французские пасторали. Почетное место
занимала пирамида из песочных часов и клепсидр - время, заключенное в них, не
имело никакого значения. Во всяком случае, для меня: я могла бы провести
несколько дней, разбирая эти завалы вещей.
- А я и не знала, что у вас здесь филиал реквизиторского цеха, -
зачарованно произнесла я и дернула Бубякина за рукав.
- Правило номер один: ничего не лапать. Правило номер два: никогда не
произносить слово "реквизит" в контексте тирана и деспота.
- Почему?
- Потому что он ненавидит реквизит. И бутафорские примочки. Все вещи
подлинные, у каждой своя история. Это создает нужную глубину общего плана.
Видишь вон ту милую картинку пастелью? - шепнул Бубякин и указал на маленький
этюд, почти погребенный под другими картинами. - Это настоящий Тулуз-Лотрек.
Неучтенная голова Ля Гули из Мулен-Руж. Запасники Пушкинского музея.
- Как же она у вас оказалась?
- Сами принесли, долго кланялись, сказали "приходите еще" и коллекцию
постимпрессионистов обещали, если для дела понадобится.
- Что ты говоришь!
- Ладно, пошел на плаху, а ты в хвост просителям устраивайся. Я тебя
позову.
Тяжело вздохнув, Бубякин направился к единственному ярко освещенному углу
павильона, в котором находилось несколько человек. Угол был обставлен так же
добротно, как и комната съемочной группы "Забыть Монтсеррат". Длинные столы,
заваленные антиквариатом, галогеновые светильники, глубокие офисные кресла.
Впрочем, кресла предназначались не для "просителей", как охарактеризовал их
Бубякин: те довольствовались списанными за выслугу лет казенными стульями.
Контингент просителей, в который попала и я со своим "Шекспиром" в холщовой
сумке, состоял в основном из бедно одетых старух с прямыми дворянскими спинами и
вполне пролетарскими сухонькими лапками. Каждая из них крепко прижимала к себе
сумочку и недружелюбно косилась на соседок. Я сильно подозревала, что весь этот
антиквариат перекочевал сюда именно из потертых старушечьих баульчиков и
ридикюлей. Тиран и деспот, "последний император" Большого стиля" Анджей Братны,
действовал с размахом, весь масштаб которого я оценила чуть позже.
А пока я сидела в самом конце очереди на заклание, на самом неудобном
стуле, в самой неудобной позе. И с тоской думала о том, что зря ввязалась в это
мероприятие. Увенчанный лаврами Тулуз-Лотрек и мой экстравагантный, но удручающе
современный "Шекспир на сборе хвороста" находились в разных весовых категориях.
Да и опьяняющее чувство жизни, которое я испытывала все утро, вдруг исчезло:
возможно, в этом виноваты прямые спины старух, их жесткие провалы ртов и складки
морщин на лицах. Я была одной из них. Так же, как и они, я потеряла все. Но в
отличие от старух у меня нет даже тряпицы с камеей или фарфоровой пастушки. К
тому же и единственный выходной безвозвратно загублен. Выходной, который я могла
провести с Серьгой и Микки Спиллейном... Чтобы хоть чем-то занять себя, я
тихонько
поднялась со стула и под неодобрительные взгляды старух отправилась бродить по
павильону. К антикварным развалам я подойти не решилась: их охраняли два молодых
человека с печатью значительности на разбойных телохранительских физиономиях:
острые глаза, тупые подбородки, скорострельные "стечкины" у потнючих подмышек -
таких типов за последний год я перевидала предостаточно и в самых разных
обстоятельствах. Вот только никогда не думала, что увижу их здесь, на мирном и
далеком от криминала "Мосфильме".
Один из охранников весело ощерил зубы и махнул мне рукой: сидите, где
сидели, дамочка, не шляйтесь без надобности. Я кивнула, испуганно округлив рот,
моментально исчезла из поля зрения охранников и спустя несколько минут оказалась
в глубоком тылу павильона.
Чтобы тотчас же наткнуться на Анджея Братны.
Я сразу узнала его - фотография из "Искусства кино" прочно врезалась в
память. Вот только одного я никак не ожидала: лицо Братны оказалось ещё более
привлекательным, чем на снимке. Нет, "привлекательность" было самым неудачным
определением из всех возможных. Можно ли считать привлекательными стихийное
бедствие, воронку от взрыва, лезвие ножа, занесенного над жертвой? Единственное,
что я могла сказать точно: это была привлекательность неотвратимой развязки.
Сидя на корточках перед грудой реквизита (правило номер два: никогда не
употреблять слово "реквизит", вспомнила я Бубякина), он о чем-то тихо
переговаривался со своим спутником - холеного вида бюргером. Бюргера звали Лутц,
я поняла это из отрывистых реплик на искаженном русском и отвратительном
английском. Я никогда не была сильна в языках, но общий пафос беседы уловила:
каннский триумфатор беззастенчиво втюхивал немцу коллекцию пасхальных яиц.
- Фаберже, - втолковывал Братны, пощелкивая тонкими пальцами.
- Я, я... Андестэкд, Фаберже, - кивал немец круглой бритой головой и с
сомнением рассматривал яйца.
- Мы же с вами не первый день работаем... Никаких фальшивок. Все вещи
подлинные, золотой фонд русской культуры... Андестэнд?
- Я, я... - вяло отбивался недоверчивый Лутц.
- Вот, смотри, бундес чертов... Лук эт ми, герр Лутц. - Анджей взял в руки
тусклое, припорошенное временем и не очень выразительное пасхальное яйцо. И тут
произошла удивительная вещь: в его ладони оно преобразилось, заиграло яркими
красками, в самой его сердцевине возник теплый и ровный свет.
Несколько секунд я не могла оторвать взгляда от этого удивительного
зрелища. Но ещё большие метаморфозы происходили с немцем: лицо его пошло
красными пятнами, выдававшими крайнюю степень волнения. Он протянул было руку к
волшебному маленькому предмету, но яйцо моментально исчезло в ладони Братны.
- Так как? Берете? - тоном змея-искусителя спросил режиссер.
- Я, я! - Немец ещё больше покраснел, на какую-то долю секунды мне
показалось, что его хватит апоплексический удар. - Хау мач?
Братны раскрыл ладонь - яйца там больше не было: стандартный ход
иллюзиониста на летнем отдыхе в райцентре средней полосы, но как эффектно! Я
даже сглотнула слюну от удовольствия и с трудом удержалась, чтобы не
зааплодировать. Растопырив пальцы, Братны старательно указал немцу на пятерню:
- Пять штук за каждое. Файв саузенд фо ич. Почти даром. Андестэнд?
- Я, я, - все повторял немец и не мог остановиться. Братны вытащил
сложенный вчетверо листок и ткнул его немцу. - Заодно и соглашение о
сотрудничестве подпишем. Парализованный манипуляциями режиссера, герр Лутц
послушно достал из нагрудного кармана роскошный "Паркер", чиркнул что-то на
листке и водрузил ручку на место. Режиссер проводил "Паркер" задумчивым взглядом
профессионального карманника и похлопал немца по плечу.
- Вот и отлично, герр Лутц, вери гуд. Все формальности потом, а сейчас
извините... Эскьюз ми. Работа. О наших расписных баранах поговорим сегодня
вечером. Тудей ин ивнинг. О'кей?
- Я, я...
- Я провожу вас.
Когда они, все так же похлопывая друг друга по плечам и выказывая
чрезмерное расположение друг другу, прошли мимо меня, я уже знала, что "Паркера"
в нагрудном кармане немца не окажется. Ушлый режиссер обязательно сопрет его. С
самым невинным выражением лица. Точно с таким же выражением, точно с таким же
изяществом в движениях я в свое время обносила дорогие бутики - только из
хулиганских побуждений. Братны тоже был хулиганистым парнишкой, это я поняла
сразу, вот только масштаб его шалостей потрясал воображение. Если он снимает
кино так же, как крадет вещи, если все, к чему он прикасается, так же вспыхивает
внутренним светом (а я сама видела это) - кинематограф заполучил действительно
потрясающую личность.
Прости меня, Иван...
Я вернулась к старухам, к своему "Шекспиру", оставленному на стуле. Теперь
я кое-что знала о Братны, и сведения эти не были почерпнуты из солидных
академических изданий. А спустя некоторое время в зоне видимости появился и он
сам: теперь уже в сопровождении маленького лысого человека в сатиновых
конторских нарукавниках. И тотчас же весь павильон пришел в движение, жизнь с
бешеной скоростью завертелась вокруг Братны, он втягивал в свою орбиту все новых
и новых людей. Даже старухи занервничали и вытянули жилистые шеи в сторону
пришедшего режиссера.
- Сом пришел. Явился, слава Богу. Теперь быстрее пойдет, - слышался их
нестройный ропот.
Братны оккупировал кресло, вальяжно развалившись в нем, и придал лицу
скучающее выражение. Его спутник скромно расположился рядом, разложив перед
собой крошечные, остро сверкающие ювелирные инструменты. За спиной Братны тотчас
же оказалась блеклая инфанточка с подозрительно высоким лбом, сводная сестра
гашишницы Светика: женщины в съемочной группе Братны не отличались
разнообразием. Инфанточка держала в руках талмуд и поедала глазами затылок
режиссера. Тут же, невдалеке, пасся стреноженный и притихший от ощущения
собственной значительности Федя Бубякин.
- Давайте сюда бабулек, - скомандовал Братны, - и в темпе, пожалуйста, у
меня сегодня пробы.
Очередь пришла в движение, старух выдергивали по одной и подводили к
столу. Лысый ювелир прекрасно знал свое дело: он рассматривал принесенные
украшения сквозь лупу, о чем-то шептался с Братны и тихим голосом выдавал
резюме. Я не слышала, о чем он говорил старухам: видимо, это были не совсем
лестные комментарии по поводу качества изделий. Большинство старух моментально
теряло царственную осанку и отползало в сопровождении инфанточки к другому
столу, за которым, обложившись бумагами и тонкими стопками наличных денег, сидел
юный прощелыга в хорошо отглаженном костюме банковского клерка. Такому типу я не
доверила бы и скомканной десятки из своего кошелька. Сладенько улыбаясь, клерк
вручал старухам наличные, они ставили подпись в каких-то ведомостях, получали
расписки и тихонько исчезали из павильона.
Вся технологическая цепочка - от ювелира до юного прощелыги - безумно
заинтересовала меня. Я уже видела, как легко Братны разделался с доверчивым
немцем. А беспомощные пожилые женщины представлялись совсем уж легкой добычей.
- Вы что-то принесли для съемок? - осторожно спросила я у своей соседки.
Старушка оказалась разговорчивой.
- Вот, объявление прочла, - шепотом пояснила она, - требуются настоящие
украшения... За приличные деньги, напрокат... А сейчас такое время, сами знаете.
Я
одна, а пенсия крохотная. К тому же её задержали... У меня очень стесненные
обстоятельства, очень. А здесь обещали... Говорят, режиссер очень известный. А у
меня от прабабки осталось кольцо, сапфир чистой воды. Я его даже в войну
сберегла. А теперь вот... Взгляните, дама.
Она вытащила из сумки коробочку и открыла "е. Кольцо, уютно свернувшееся
на вытертом бархате, поразило меня: это действительно был сапфир редкой красоты.
По его краям вились стилизованные виноградные листья - золото высшей пробы, не
потускневшее от времени. Люди капитана Лапицкого, которого я так беззастенчиво
предала, научили меня разбираться в камнях, это было одним из составляющих моей
подготовки.
- Очень красивое, - выдохнула я, - великолепная вещь.
- Да, - грустно подтвердила старушка, - тридцать лет его носила. Теперь не
могу, суставы распухли, у меня артрит, знаете ли...
Высоколобая инфанточка поманила мою соседку пальцем, и та послушно
двинулась к столу.
- Я с вами, - шепнула я старушке, предчувствуя недоброе.
- Как хотите, - равнодушно ответила она, сейчас её интересовала только
сумма, которую она может выручить за сданную в прокат фамильную драгоценность. -
Спустя минуту лысый ювелир уже внимательно рассматривал кольцо, а я не спускала
глаз с Братны. По его полуприкрытым векам пробежала тень, он потер подборо, -
док и хмыкнул: чуть громче, чем было необходимо.
- Хорошая работа, - осторожно произнес ювелир, не отрываясь от лупы, -
золото вполне приличное. Не высшей пробы, конечно. Вы когда-нибудь проводили
ювелирную оценку кольца?
- Нет, - старушка непонимающе посмотрела на ювелира, - а нужно было?
- С камнем должен вас разочаровать, - сразу же приободрился лысый черт в
сатиновых нарукавниках.
- А что с ним такое?
- Это не драгоценный камень, - вынес он приговор и пустился в долгие
многословные объяснения. - Очень хорошая имитация, но это не сапфир. Больше
похоже на сапфирин, разновидность халцедона, а это уже поделочный вариант, он
практически ничего не стоит. Хотя оправа выполнена очень искусно. Вот что: мы
можем купить у вас кольцо, тем более что никакой художественной ценности оно не
представляет. Но за золото можно заплатить вполне достойную сумму.
Ювелир метнул быстрый взгляд на Братны. Тот забарабанил пальцами по
подлокотнику.
- Скажем, рублей семьсот. В любом другом месте вам дадут гораздо меньше,
если вообще что-то дадут. А семьсот рублей по нашим временам - очень даже
неплохо.
На старушку жалко было смотреть: губы её запрыгали, как у маленькой
девочки, из глаз выкатились две одинокие слезинки.
- Как же так? - прерывающимся голосом спросила она. - Это же наш фамильный
камень, он из поколения в поколение передавался. Моя прабабка...
- Ну, - развел руками ювелир, - подделок хватало во все времена.
Сбитая с толку старушка нерешительно потянула к себе кольцо.
- Не может быть. Это настоящий сапфир, - обреченно сказала она.
- Я занимаюсь ювелирным делом тридцать лет, а здесь выступаю только как
консультант. Но любой специалист, даже оценщик ломбарда, скажет вам о камне то
же самое. Я понимаю ваши чувства, но... Еще раз повторяю - подделок хватало во
все
времена. Соглашайтесь, бабушка, не прогадаете.
- Нет-нет... Я...
- Я могу взять кольцо с собой, под расписку. Провести дополнительную
экспертизу. Но, боюсь, результат будет тем же.
Ювелир цепко держал кольцо в руках, не выказывая никакого желания
расстаться с ним. Пора было вмешаться.
- Подделок хватало во все времена, это точно, - вкрадчивым голосом
произнесла я, - а вот мошенников сейчас стало гораздо больше. Их у нас просто
засилье. Не продохнешь.
Ювелир вздрогнул и выронил лупу из глаза.
- Значит, занимаетесь ювелирным делом тридцать лет? - так же вкрадчиво
продолжила я.
- А вы, собственно... - начал было он, но тотчас же замолчал, повинуясь
жесту Братны: тот соизволил наконец открыть глаза и пристально смотрел на меня.
- А вам советую, - обратилась я непосредственно к режиссеру, - поискать
себе другого эксперта.
- Я не понимаю, - хорохорился ювелир, - меня в чем-то подозревают? Вы кто
такая, собственно? Вы с бабушкой? Бабушка, эта дама с вами?
- Нет-нет, не со мной, - сдала меня с потрохами старушка. И скосила глаза
в сторону клерка с наличными. Искушение взять деньги было слишком велико.
- Это настоящий сапфир, - обратилась я к ней, - вас просто решили надуть.
Будет лучше, если вы заберете кольцо и больше никогда сюда не придете.
- Какого черта? - наконец-то разлепил губы Братны. - Почему посторонние в
павильоне?
- Почему же посторонние? - нагло спросила я. - Когда под носом
обстряпывают грязные делишки и сомнительные люди проводят сомнительную
экспертизу, невозможно остаться в стороне.
- Я попросил бы оградить меня... - струхнул ювелир.
- Вы откуда? Как вы сюда попали? - Братны настороженно посмотрел на меня:
никакого испуга в холодных глазах, только легкая досада.
- Как и все. Через центральную проходную. Кстати, по поводу
тридцатилетнего стажа. У вас есть документы? - цыкнула я на притихшего ювелира и
снова обратилась к старушке:
- На вашем месте я бы потребовала удостоверение личности эксперта и
лицензию как минимум.
Жизнь в павильоне замерла: все незаметно подтянулись к месту неожиданной
склоки, в задних рядах партера я даже увидела изрядно испуганного Бубякина. Я
испортила гениальному режиссеру всю обедню с сапфиром; если выяснится, что на
студию меня приволок дядя Федор, - его задница моментально загорится и рухнет в
бездну, как самолет капитана Гастелло.
- Интересное кино, - ни к кому не обращаясь, произнес Анджей Братны.
- Ну, что вы! Ваше куда интереснее.
- Поклонница таланта?
- Некоторым образом.
Теперь он внимательно рассматривал меня. Он даже соизволил поменять позу.
- Разбираетесь в камешках?
- Некоторым образом. Во всяком случае, вполне могу отличить настоящий
камень от подделки.
- Если мне не верят... Если меня в чем-то подозревают, - снова затянул
свою
волынку ювелир, но Братны резко пресек его;
- Заткнись!
Сбитая с толку старушка переводила взгляд с Братны на меня и никак не
могла понять, что же здесь происходит. Наконец она решилась взять слово:
- Ас кольцом-то, с кольцом-то что?
- Действительно, что с кольцом? - поддержала старушку я, откровенно
издеваясь над Братны.
Ситуация злила его, я это видела. Мне хватило нескольких минут, чтобы
просчитать комбинацию Братны. Подменить драгоценности или просто максимально
занизить их стоимость - такие вещи практиковались в среде нечистых на руку
ювелиров. Но чтобы преступная лавочка развернула свою деятельность в самом
сердце непорочного "Мосфильма"! Это было слишком даже для увенчанного лаврами
режиссера.
- Если вы не доверяете нам, - с нажимом произнес Братны.
- Я доверяю, доверяю, - тихо сказала старушка.
- Если вы не доверяете нам, воспользуйтесь услугами независимых экспертов.
Словосочетание "независимый эксперт" ввергло пожилую женщину в ступор.
- Я согласна, - наконец сказала она. - Но деньги мне выдадут?
Братны с торжеством посмотрел на меня. Я проиграла. Черт возьми, я
проиграла, сейчас сапфир уплывет в бескрайний океан реквизита фильма "Забыть
Монтсеррат" и будет мирно покачиваться на волнах рядом с немецким золотоголовым
"Паркером". Сам "Паркер" уже торчал в кармане пиджака Братны. Что и требовалось
доказать.
- Конечно, конечно. Муза, проводи женщину.
Инфанточка подхватила мою неожиданную подопечную, и они продефилировали
мимо меня.
"Съела, стерва?" - сказали мне глаза Братны, чуть затуманившиеся от
неожиданно легкой победы.
"Ты скотина, типичный пальмовый вор", - сказали Братны мои собственные
глаза, чуть затуманившиеся от неожиданно легкого поражения.
- Вас я тоже не задерживаю.
- Жаль. А я хотела предложить вам кое-какие ценности. - Я не могла уйти
просто так.
Никто не может уйти от тебя просто так, Анджей Братны, и ты знаешь это!
Сукин сын, пряничный рождественский разбойник, сахарная голова, до чего же ты
хорош! Я поймала себя на мысли, что весь мой праведный гнев куда-то улетучился.
На Братны положительно нельзя было сердиться. Ему сошло бы с рук даже ограбление
ризницы Московской Патриархии. В его бледных польских скулах не было никакой
цыганщины, но я почти уверилась в том, что он может загипнотизировать кого
угодно. Загипнотизировать и таскать за собой на коротком поводке, лишь изредка
отпуская на свидание с родными. Интересно, сколько таких поводков у него в
руках?..
- Вот как? Рубиновый гарнитур императрицы Александры Федоровны?
- Не совсем. Пара картин, только и всего.
- Рубенс? Левитан? Томас Гейнсборо?
- Нет. Современный художник. Братны закинул руки за голову.
- Угу... Федор! - Братны выдернул из толпы Бубякина, очевидно, отвечающего
за современное изобразительное искусство:
- Ты привел?
- Кого? - трусливо спросил дядя Федор.
- Эту женщину. Как она здесь оказалась?
- Впервые вижу. - Глаза дяди Федора умоляюще округлились, ему не хотелось
попадать в немилость к кинематографическому царьку из-за такой случайной дряни,
как я. - Вы как сюда попали, голубушка?
- Прочла объявление в газете, - пожалела я Федора, вспомнив о том, что
говорила мне старушка.
- Ладно, показывайте ваши полотна, - снизошел наконец Братны, - только
живенько, и закончим на сегодня.
- Вот и отлично, - с подъемом ответила я, - значит, я буду последней, кого
вы попытаетесь объегорить.
- Радостное совпадение наших желаний. Только отойдем в сторону, чтобы не
мешать группе подготовиться к пробам.
Мы с Братны направились в тот самый райский уголок, где он обставил немца.
Стараясь не смотреть на пасхальные яйца псевдо-Фаберже, прикорнувшие среди
других экспонатов, я распаковала планшет и вынула своего "Шекспира".
- Здесь не очень хорошее освещение, - заметила я, извиняясь.
- Ничего, я соображу, что к чему. Несколько минут Братны задумчиво
рассматривал каныгинскую картину - Кто автор?
- Один молодой человек. Сейчас, к сожалению, он не работает.
- Жаль. Я беру эту картину. Есть ещё что-нибудь? Я достала "Шутов и
кардиналов". Братны мельком взглянул на них - только из брезгливой вежливости.
Точно так же взглянула бы на них и я. "Шуты и кардиналы" мне не нравились,
слишком много бездумного пурпура, как раз в марийском самогонном стиле.
- Эти не пойдут.
- Не соответствуют гражданскому пафосу киношедевра?
- Именно. Как называется первая штучка?
- "Шекспир на сборе хвороста".
- Я так и подумал. Сколько вы за неё хотите?
- Я не продаю эту картину.
Братны посмотрел на меня и улыбнулся:
- Что, вещица неоднократно спасала вас от самоубийства?
У меня даже в глазах потемнело от такой проницательности. Не хватало еще,
чтобы этот самоуверенный простодушный гений вскрыл мою черепную коробку!
- С чего вы взяли?
- Меня бы спасла... Как вас зовут?
- Какая разница? Ева. - Я давно не произносила своего имени вслух,
состарившиеся губы с трудом вытолкнули его на поверхность.
- Значит, Ева. Поклонница Аль Бано и Рамины Пауэр и замшелой итальянской
эстрады конца восьмидесятых. Завбиблиотекой школы для детей с задержкой
умственного развития.
- Не совсем. Я работаю в видеопрокате.
- Почти угадал. Я беру вашу картину для съемок. Я молчала.
- Мы заплатим вам. Сумма не очень большая....
- Но по нашим временам очень даже неплохо, - закончила я за Братны.
- Я напишу расписку. Можете быть спокойны - ничего с вашей картиной не
случится.
- Ваша практика говорит об обратном, но хотелось бы верить... - Мне
нравилось дерзить ему.
Братны вытащил целый ворох листов, выбрал подходящий и расправил его. Факс
с эмблемой Венецианского фестиваля - я успела разглядеть реквизиты в правом
верхнем углу. Клочок бумаги, неотразимо действующий на экзальтированных
журналисток из приблатненно-богемного изданьица "Семь дней". Вот тут-то ты и
попался, голубчик Анджей Братны! Немецкий "Паркер" уже несколько минут покоился
в рукаве моей старой кофты с обтрепавшимися рукавами. Это был немудреный трюк,
точно такой же, какой проделал Братны с герром Лутцем. Но в моем случае имела
место более тонкая работа, я приблизилась к Анджею лишь однажды, чутко
отреагировав на реплику об Аль Бано и Рамине Пауэр. Я действительно их любила.
Братны похлопал себя по карманам, но не выказал особого беспокойства.
- У вас есть ручка? - наконец спросил он.
- Конечно. - Я была сама невинность. Истинная Ева перед грехопадением.
Продолжая мило улыбаться, я протянула ему "Паркер". Игра "вор у вора дубинку
украл" продолжалась. Я лидировала с перевесом в несколько очков.
Он взял ручку, и ни один мускул не дрогнул на его лице. Подумав несколько
секунд, он что-то быстро написал на листке и протянул его мне. И только потом
воззрился на лутцевский трофей.
- Дорогие у вас принадлежности для письма. Долларов на двести потянут.
- Мне это не стоило ничего, - резонно заметила я.
- Мне тоже. - Он вернул мне "Паркер" и широко улыбнулся, продемонстрировав
ряд восхитительно неровных белых зубов. - Сейчас подойдете к Музе, она вам
печать шлепнет.
- Кто это - Муза?
- Вон та бедная овечка с амбарной книгой в руках. - Он указал подбородком
в сторону высоколобой инфанточки. - Я вас больше не задерживаю. Всего хорошего.
Всего хорошего. Показательные выступления дневных воришек закончились. Мне
вдруг стало грустно. Сейчас я уйду и больше никогда его не увижу, какая жалость.
Занятный тип, бездарно постриженный, плохо выбритый, неважно одетый, способный
вскружить голову кому угодно. Невозможно даже представить себе, что он делает с
людьми и камерой на съемочной площадке. С такими копперфильдовскими
способностями, с такими белыми зубами, с такой ловкостью рук, с такими глазами,
лишенными всех страстей сразу, с мальчишескими замашками Господа Бога...
- Всего хорошего, - выдавила я из себя и направилась к Музе, уже давно
следившей за нашей светской беседой ревнивыми бесцветными глазами.
Когда я подошла к столу, вышколенная Муза поставила мне печать, даже не
глядя на листок, и облегченно вздохнула. Я поискала глазами счастливца Бубякина,
неизвестно какими путями втершегося в съемочную группу Братны, но он как сквозь
землю провалился.
- Пора уходить, больше тебя ничто здесь не задерживает. Через несколько
минут Анджей Братны станет только воспоминанием, самое время заправиться
винегретом в студийном буфете, как это иногда случалось со сценаристкой Мышью.
От переизбытка эмоций (кто бы мог подумать, что меня захлестнут эмоции!) она
всегда спасалась, роясь в мелких кубиках свеклы и соленых огурцов.
...Цены в буфете оказались запредельными - очевидно, планку поднимали
богатенькие буратины-клипмейкеры, скромным работникам видеопроката ловить было
нечего. Наличности, которой я располагала, хватило только на чашку
демократического чая "Липтон" и медовую коврижку, завтрак аристократа, ничего не
скажешь. Расположившись за столиком, я вытащила бумажку, которую дал мне Братны:
не исключено, что его расписка окажется филькиной грамотой. Это действительно
был факс Венецианского фестиваля, Братны приглашали в жюри, совсем неплохо для
режиссера из медвежьего угла цивилизации. Я улыбнулась: интересно, чьи карманы
он обнесет вначале - Микеланджело Антониони или Роберта де Ниро? При его
способностях можно даже влезть в сумочку потерявшей бдительность Катрин Денев и
остаться безнаказанным. Я никогда не была в Венеции, какая жалость.
Перевернув факс, я углубилась в изучение расписки. Мне понадобилось
несколько минут, чтобы разобрать отвратительный почерк Братны - неровные строки,
никаких знаков препинания, грамматические ошибки, сидящие друг на Друге, -
именно таким он и должен быть у начинающего гения, как же иначе, нужно долго
тренироваться, чтобы писать так небрежно. Но то, что я прочла, повергло меня в
изумление. Изумление было настолько сильным, что мне пришлось перечитать опус
Братны несколько раз, чтобы вникнуть в его смысл.
Никакой распиской здесь и не пахло. Он назначал мне что-то похожее на
свидание!
Мне, страшно постаревшей, несколько раз умершей женщине с обтрепавшимися
рукавами вязаной кофты!.. Хотя, по зрелом размышлении, чему тут удивляться - я
вспомнила слова Серьги о том, что Братны ненавидит красивых женщин, я вспомнила
девушек из съемочной группы. Если это правда (каких только извращений не бывает
в подлунном мире!), то я вполне вписываюсь в его концепцию, я могу дать сто
очков вперед всем его дамочкам...
Записка гласила: "КАК НАЩЕТ ВСТРЕЧИ ПО ПОВОДУ КИНОШКИ ДУМАЮ ВЫ
НЕОТКАЖЕТЕСЬ ПОСИДЕТЬ С ВИЛИКИМ режисером В СТУДИЙНОМ БУФЕТИ БЕЗ СВЕЧЕЙ ЧЕРЕЗ
ДВАДЦАТЬ МИНУТ ЗАКАЖИТЕ МНЕ ТОЖЕ ЧТО И СИБЕ". Жалкая закорючка вместо подписи
говорила о серьезности намерений, такую просьбу нельзя было оставить без
внимания. Братны нравился мне все больше и больше, я даже прикрыла глаза от
восхищения.
...Когда он наконец-то возник между столиками, я уже ждала его,
вооружившись
дополнительной чашкой чая и ещё одной медовой коврижкой. Как ни в чем не бывало
он сел напротив и откинулся на стуле. Несколько минут мы молчали: я изучала его,
а он - меня.
- Не густо, - перевел он глаза на стол. Я развела руками - чем богаты, тем
и рады.
- Хотите ещё чего-нибудь?
- Нет.
- Я думаю, что хотите.
Безапелляционность тона задела меня.
"Уж не тебя ли, роднуля? - Я состроила скептическую гримасу. - Можно
только представить, как млеют околокиношные дивы, завидев тебя в радиусе
пятидесяти метров!"
- Вы полагаете?
- Я просто уверен в этом.
Интересно, что он может мне предложить? Не постель же на скорую руку, в
самом деле.
- Думаете, вы неотразимы?
- Конечно, иначе зачем бы вы торчали в буфете. Действительно, зачем бы я
торчала в буфете, в самом деле? Только для того, чтобы взглянуть ещё раз на
замечательного мальчишку с неподвижным, как у Будды, лицом. С таким лицом
невозможно быть ничьим любовником, скорее всего Братны вообще далек от этого, он
всегда выбирает третий путь из двух возможных ("хороший любовник - плохой
любовник", и никакой альтернативы). Нужно обязательно развить эту тему в какуюнибудь
из бессонных ночей...
- Пейте чай, остынет, - мягко посоветовала я.
- Хотите работать у меня? - вдруг спросил он.
- У вас? - Я ожидала всего, только не этого. - Вы смеетесь!
- Напротив, совершенно серьезен.
- Чему обязана таким неожиданным предложением?
- Вы мне нравитесь. - Он был откровенен, он шел напролом.
- Вы всегда так подбираете кадры?
- Всегда.
- Странный подход.
- Ничего странного не вижу. Съемочная группа - это всего лишь секта, не
более. Когда я понял это, все стало на свои места. Мне нужны адепты. Я вербую
их, как парень по кличке Христос вербовал своих апостолов. Они ни черта не
понимали в общем замысле, но привносили в него свою изюминку. С этой точки
зрения вы мне подходите.
- А как насчет профессионализма? Я не имею никакого отношения к кино, -
вдохновенно соврала я.
- Дело наживное. Ассистентом по работе с актерами пойдете?
- Что я должна делать?
- Для начала покажете мне этот трюк с "Паркером". - Он широко улыбнулся, и
я в очередной раз поразилась небрежной красоте его зубов. - Вы же не подходили
ко мне. Как он оказался у вас?
- А у вас?
- Сдаюсь-сдаюсь. Вообще-то я его стибрил у заезжего фрица. За мной такое
водится.
- Я учту. С вами нужно держать ухо востро.
- Совершенно необязательно. Значит, мы договорились? Я беру вас на работу.
Никто ещё не решал мою судьбу вот так, за каких-нибудь тридцать секунд.
Даже капитану Лапицкому понадобилось больше времени. Я улыбнулась: вся моя
предыдущая жизнь вполне достойна такого феерического финала в компании с
полоумным режиссером, лучшего заключительного аккорда и не придумаешь. Даже если
кто-нибудь из людей капитана и пристрелит меня среди декораций и этюдика ТулузЛотрека,
я вполне могу этого не заметить...
- Но у меня уже есть работа...
- Это видеопрокат, что ли? - Он запомнил, что я говорила ему, очень мило с
его стороны. - Бросьте, это несерьезно. Я предлагаю вам кино. От кино ещё никто
никогда не отказывался. Любая женщина отдала бы за мое предложение все, что
угодно.
- Мне нечего отдавать. А вообще я в курсе. Не ляжешь на диван - не выйдешь
на экран, - не к месту вспомнила я старую, засалившуюся от долгого употребления
вгиковскую поговорку, так любимую Иваном.
Братны поморщился.
- Это не ко мне. Да и не к вам. Вы-то уж точно не выйдете на экран, даже
если пролежите во фривольных позах на диване всю оставшуюся жизнь. - Он все-таки
куснул меня. - Я исповедую другие принципы.
- Неужели у вас есть принципы? Искусству это противопоказано. Когда я могу
приступить к работе?
- Как только утрясете дела со своим видеопрокатом.
- Считайте, что уже утрясла.
Я без сожаления расстанусь с ним, не сомневайся, Анджей Братны, я с
наслаждением пошлю к черту всех своих клиентов; тиранозавры "Парка Юрского
периода" будут грызть их без моего деятельного участия; я больше не буду ни для
кого ни "шер ами", ни "женщиной", ни "подругой". А ты придумаешь для меня вполне
жизнеутверждающую концовку. Какое-нибудь другое прозвище, с которым я тихо
отойду в мир иной, когда все закончится.
- Вот и отлично. Вы зачислены в группу с сегодняшнего дня, позже я объясню
вам круг ваших обязанностей. Пропуск вам подготовят.
- И больше никаких формальностей?
- Никаких. Если вы свободны в ближайший час, я представлю вас съемочной
группе.
- Я свободна в ближайший час. И возьмите вашу ручку. - Я протянула ему
"Паркер", но он не взял его.
- Оставьте его у себя. Это мой подарок.
- Широкий жест.
- Я вообще очень широкий человек. У вас будет возможность в этом
убедиться.
Было похоже на то, что он обольщал меня. Но с таким странным видом
обольщения я сталкивалась впервые. Он обольщал меня, потому что вообще обольщал
все, что угодно: "Паркер" за двести долларов. Ля Гули с этюда Тулуз-Лотрека,
старух с их последними фамильными бриллиантами, охранников с тупыми мордами
охотничьих собак, яйца Фаберже, жюри Каннского фестиваля, жюри Венецианского
фестиваля, пленку "Кодак", несчастную Музу с гроссбухом под мышкой,
осветительные приборы, проходную "Мосфильма" и Пушкинский музей.. Обольщение
было его естественным состоянием. Я успела перевидать множество разных людей, но
с таким человеческим феноменом сталкивалась впервые.
- Что вы снимаете? - спросила я.
- "Male weepie", - произнес он на неподражаемо плохом английском. - ?
- "Слезоточивая мужская мелодрама". А впрочем, оставим эти мутные
вопросики для журналистов. Классное кино, только и всего. И вы можете приложить
к этому руку. Засветитесь в титрах.
- Я не тщеславна.
- Я тоже, - не моргнув глазом, соврал он и тотчас же перешел на "ты":
- Допивай эту бурду, и пойдем. У меня сегодня кинопробы, и твое
присутствие как ассистента по работе с актерами обязательно.
К своему чаю он так и не притронулся.
...Я вернулась в павильон в совершенно новом качестве, проделав за полчаса
сногсшибательную карьеру от скромной работницы видеопроката до ассистента
скандально знаменитого режиссера. Масса безработных профессионалов, отирающихся
на студии в поисках случайного заработка, сожрала бы меня живьем.
Вся группа была в сборе: кинопробы - дело самое разудалое, если не считать
коллективной попойки по поводу окончания съемочного периода. Приехала даже
постоянная сценаристка Братны, Ксения Новотоцкая, толстая неопрятная бабища с
бездной простодушного пейзанского обаяния. В номере, посвященном каннскому
заплыву Братны, ей удалось подобрать крохи с режиссерского стола. Братны нашел
её в каком-то занюханном издательстве, где она последние десять лет подвизалась
корректором. О кино она не имела ни малейшего понятия, в чем честно призналась
журналистам. И тем не менее "Танцующие тени" получили приз за лучший
оригинальный сценарий. "Я сама не знаю, как это получилось, - заявила она
озадаченной прессе. - Он заставляет делать то, чего ты даже не можешь ожидать от
себя. Если бы не он, я не написала бы ни строчки. Он заставил меня сделать это.
Он заставил меня поверить в то, что я могу это сделать. Он лишил меня страха
перед жизнью, а это единственное, что мешает искусству быть искусством..."
"Он" - относилось к Братны. Я была почти уверена в том, что выбор Братны
был случаен, что он заставил бы написать сценарий кого угодно и с тем же
результатом.
Теперь увенчанная лаврами пухлая сценаристка восседала в режиссерском
кресле и о чем-то весело болтала с красавчиком Бубякиным: чего-чего, а страха
перед жизнью она действительно была лишена.
Как только Братны появился в павильоне, все воззрились на него: я не
заметила никакого излишнего обожания в предательских глазах киноработничков,
только веселое соучастие и ожидание игры по-крупному. Анджей хлопнул в ладоши, и
вся съемочная группа замерла в нетерпеливом ожидании.
- Хочу представить вам нового ассистента по работе с актерами, -
торжественно объявил Братны.
- А старый где? - дерзко спросил белобрысый молодой человек, до этого
тихонько копавшийся в светофильтрах: очевидно, оператор.
Братны пропустил его замечание мимо ушей.
- Ее зовут Ева. Так что прошу любить и жаловать. Все с любопытством
рассматривали меня: к любопытству примешивалось ещё что-то, похожее на ревность.
Ее причина стала понятна мне чуть позже. Я нашла глазами опешившего дядю Федора
и подмигнула ему.
- Более тесное знакомство перенесем на потом. Сейчас прошу всех
сосредоточиться. Где чертов хрен оператор?
- Сейчас должен подойти, - кротко сказал белобрысый молодой человек со
светофильтрами.
- Хочется верить.
Анджей тотчас же забыл обо мне, увлекшись беседой со своей толстой
сценаристкой: дядя Федор был мгновенно отлучен от царственных тел. Пробы были
назначены на одиннадцать, и оставшиеся до них двадцать минут я провела в его
обществе. Он заговорщицки поманил меня в угол павильона, в полутьму,
располагавшую к откровениям. С тех пор как Братны во всеуслышание назначил меня
ассистентом, ценность моя неизмеримо возросла. Дядя Федор галантно пододвинул
мне антикварный резной стул из обширной коллекции реквизита, а сам устроился
напротив. Несколько минут он рассматривал меня - так, как будто видел впервые.
- Поздравляю, - наконец изрек он.
- Спасибо.
- Ну, рассказывай. Что такого противозаконного ты совершила? Протаранила
героином скорый поезд Душанбе - Москва? Ограбила Резервный банк Соединенных
Штатов? Или насовала какому-нибудь Сергею Эйзенштейну тумаков возле сортира?
- Все было в рамках приличий, уверяю тебя.
- Да ладно тебе... Рамки приличий - не для нашего гения.
- Не понимаю, о чем ты говоришь.
- Скоро поймешь, - туманно пообещал дядя Федор. - Кстати, как он тебе?
- Ушлый мужичок.
- Ты просто не въехала в тему. А в общем, я тебя недооценил, старуха,
каюсь. Предлагаю выпить вечерулькой за процветание отечественного кинематографа.
Ты как?
- У меня дела. - Я впервые за утро подумала о Серьге. Его ещё нужно
подготовить к моему новому роду деятельности.
- Ну, смотри. Если что - я всегда к твоим услугам.
- Я учту.
Дядя Федор был ценным приобретением. Во всяком случае, из него можно
многое вытянуть и о Братны, и о съемочной группе. А в том, что эта группа не
похожа ни на одну другую, у меня не было никаких сомнений.
- Ну, тогда пошли развлекаться.
- Ты о чем?
- О пробах, о чем же еще. - Ноздри дяди Федора завибрировали, как у
скаковой лошади. - Это зрелище не для слабонервных, должен тебе сказать.
Получишь массу удовольствия. Я бы за такие представления деньги брал, честное
слово! По триста баксов с рыла.
- Почему триста?
- Ну, пятьсот...
Пока мы мило беседовали, появился оператор. Это был Серега Волошко, его я
знала ещё по ВГИКу. Последний раз я видела его в переходе на "Киевской" полтора
года назад; тогда меня звали совсем по-другому, я была безобидной, отошедшей от
профессиональных обязанностей сценаристкой, и за мной не тянулся шлейф многих
смертей. Серега ничуть не изменился, только седины в волосах стало заметно
больше - в этом мы могли с ним посоревноваться... Он все так же носил хохляцкие
усы и джинсы в обтяжку. Эти джинсы были главным оружием Сереги в борьбе за
зазевавшихся самок, ему даже не нужно было тратиться на цветы, мексиканский
ресторан и колготки с лайкрой. В промежутках между многочисленными романами
Волошко снимал совсем неплохое кино, он был настоящим профессионалом. Слава
Богу, хоть кто-то в съемочной группе Братны имеет отношение к кинематографу!..
Ровно в одиннадцать начались пробы - шалопай режиссер оказался весьма
пунктуальным человеком. В свое время я уже была на пробах к нескольким фильмам.
Прячась за спинами осветителей, я пересмотрела все увядающие орхидеи и
жизнерадостные кактусы отечественного кинематографа, я могла точно сказать, кто
из старлеток сделает карьеру в кино, а кто сойдет с дистанции после первой же
роли. Я пересчитала все морщины на лицах у прим и всех любовниц на коленях у
премьеров. Но то, что происходило в павильоне сейчас, мало напоминало раз и
навсегда заведенный ритуал: даже из него Братны умудрился соорудить
высококлассное шоу. Всем актерам-соискателям, вне зависимости от звездного
статуса, отводилась роль жалких статистов: Братны сам подыгрывал им и
беззастенчиво тянул одеяло на себя. Первым посыпался брутальный красавчик Ким
Сартаков, мега-звезда отечественного кино, секс-символ домашних хозяек и агентов
по торговле недвижимостью. Вот уже несколько лет он небезуспешно косил под чуть
оплывшего Антонио Бандераса, мелькал на всех светских раутах и был бесспорным
кандидатом на главную мужскую роль (об этом шепнул мне всезнающий Бубякин).
Сартакову нельзя было отказать в таланте, он честно заработал свой статус
"лучшей мошонки страны", но рядом с лукавым Братны вдруг неожиданно померк и
потерял большую часть своей привлекательности. Даже его холеная трехдневная
щетина стала выглядеть отталкивающе, чисто вымытые волосы мгновенно потускнели,
а от волевого подбородка запахло чванливой мужской глупостью. Не так-то ты и
хорош, друг мой, нужно очень хорошо подумать, прежде чем лечь с тобой в
постель...
Скорее всего Братны сам писал тексты для кинопроб (диалогами из сценария здесь и
не пахло) - только из желания подставить актера, вытащить из него то, что сам он
хотел бы скрыть, навсегда похоронить в душе. Я терпеть не могла Кима Сартакова,
но сейчас даже пожалела его: он понимал - происходит что-то странное, что-то
безжалостно разрушающее его имидж. Он понимал это, но сделать ничего не мог. Да
Братны и не позволил бы ему ничего сделать: на съемочной площадке все решал
режиссер. Эта режиссерская экзекуция и была зрелищем не для слабонервных, как
выразился дядя Федор.
Этак ты всю гильдию киноактеров сделаешь своими врагами, Анджей Братны, с
неожиданной нежностью подумала я, ни одна заслуженная тварь не согласится с
тобой работать: слухи о режиссерах-экстремистах распространяются в
кинематографической среде с быстротой молнии. А если ты и дальше будешь
продолжать в том же духе - они скинутся и наймут киллера по сходной цене, с них
станется - актеры, как и женщины, ненавидят быть отвергнутыми...
С главной ролью у молодого культового режиссера Сартаков пролетел, это
стало ясно всем, и прежде всего - самому Киму. Затаив ненависть в глазах, геройлюбовничек
пробкой вылетел из павильона, можно только представить, в каких
красках он опишет чудовище Анджея Братны.
...Спустя три часа участь Сартакова разделили все соискатели: признанные
секс-символы, признанные интеллектуалы, признанные социальные герои, признанные
резонеры, признанные трагики и комики. Все они (в паре с Братны) исполнили перед
камерой диковинный мужской стриптиз и потерпели фиаско. С громким стуком выпал
из обоймы даже вездесущий тусовщик-многостаночник актер-режиссер-сценаристдраматург-шоумен
Иван Родной, такой же вечный бич телевизионного экрана, как и
музыкальная заставка программы "Время". Съемочная группа - этот маленький, но
дружный круг заговорщиков - во всем подыгрывала своему отцу и учителю, по
очереди отходя за бутафорские колонны, чтобы вволю поржать - Не знала, что вы
снимаете комедию, - сказала я дяде Федору.
- Какая комедия, ты с ума сошла! - неуверенно ответил он. -
Экзистенциальная драма из прошлой жизни. Почти Жан-Поль Сартр.
- А-а... Тогда почему он так бесчинствует?
- Никого подходящего найти не может, вот и изгаляется. У Анджея ведь
просто - или стопроцентное попадание, или отдыхай на пролетарском курорте Сочи.
...Он появился последним, этот ничем не примечательный мальчик. Скорее
типаж, чем актер. Но что-то неуловимо изменилось в самом воздухе павильона: я
поняла, что Братны нашел своего актера. Это было почти неприличной, почти
вызывающей любовью с первого взгляда. Главный оператор Серега Волошко, который,
как верный пес, следил за малейшими изменениями в Братны, подобрался. Осветители
засуетились возле софитов; дурнушка Муза судорожно искала что-то в ворохе
разрозненных листов сценария - им нужно отдать должное, они действуют слаженно,
когда это необходимо их тирану-режиссеру - почти симфонический оркестр под
управлением Юрия Темирканова, каждый инструмент на месте. И скрипочки вовремя
вступают в тему.
Мальчика звали Володя Чернышев, он только сегодня прикатил из Питера, без
всякой надежды получить хотя бы второстепенную роль. Наверное, он даже ничего не
слышал о Братны: театральные актеры, сидящие на жалких ролях и жалкой зарплате в
жалком театрике, не очень-то следят за веяниями кинематографической моды. На
секунду я даже разочаровалась в Анджее: стоило ли отвергать стопроцентных
чувственных жеребцов, чтобы заполучить это бледное сокровище? Но разочарование
продлилось всего лишь несколько минут. Стоило лишь Братны, под пристальным
взглядом камеры, вступить с Чернышевым в словесный поединок.
Братны уже все решил для себя, я это видела: главную роль будешь играть ты
- ты и больше никто, мальчик Володя Чернышев. И попробуй доказать мне обратное.
Вершиной твоей карьеры был Санта-Клаус на детском утреннике в спортивном
комплексе "Заря", теперь у тебя есть шанс. Я тебя выбрал, не подведи меня,
малыш!.. Для подобных случаев у иллюзиониста Братны были придуманы совсем другие
тексты - провокационные и нежные одновременно, заготовленные для счастливого
соития художника и модели. Анджей, который все это время откровенно издевался
над своими суперзвездными партнерами, вдруг преобразился: он отступил на второй
план, чтобы заставить никому не известного актера играть. Играть так, что все
находящиеся на съемочной площадке затаили дыхание. С Чернышевым произошло то,
что происходило с любой вещью, которой касалась рука Братны: теперь он светился
внутренним светом. В какую-то долю секунды он стал чертовски красивым, в
потемневших глазах была вся ярость и вся прелесть мира, даже не очень
выразительные губы выгнулись прихотливыми лепестками. Совершенно завороженная
происходящим, я поймала себя на одной-единственной мысли: пусть это зафиксирует
камера. Немного усилий, и этот мальчик проснется знаменитым...
- Что творит, гад! - одобрительно выдохнул за моей спиной дядя Федор. -
Без ножа режет...
Судьба роли была решена - об этом, прежде чем закончить пробы, сообщил
всем Братны. Он похлопал опешившего Чернышева по плечу и представил съемочной
группе нового главного героя: вариант окончательный и обжалованию не подлежит.
Обалдевший от такого неожиданного фарта питерский счастливчик сидел на краешке
стула и смотрел на Братны влюбленными глазами. Сам же Братны, казалось, потерял
всякий интерес к актеру, Чернышовым занялась вездесущая Муза: контракт,
суточные, проживание в мосфильмовской гостинице и прочие унылые производственные
мелочи, не касающиеся высокого искусства.
Братны, который помнил все и следил за всем, подошел ко мне и сунул в руки
пухлую папку:
- Это сценарий, судьба которого так тебя волновала. Можешь с ним
ознакомиться, чтобы иметь представление о том, что я собираюсь делать. В общих
чертах, конечно, обычно от всего этого эпистолярия камня на камне не остается. -
Он сказал это без всякого кокетства.
- А что с главной героиней? Нас ждет такая же волнующая выбраковка
поголовья?
- А ты мне все больше и больше нравишься. И шутишь симпатично. Вот только
главная героиня уже утверждена. Тебе как ассистенту остается мелкая
второстепенная шушера. Рабочий день с девяти, будем отстреливать всех остальных.
Прошу не опаздывать.
- Я очень пунктуальна.
- Подойдешь к Музону, она подготовит тебе пропуск. А насчет зарплаты будем
разговаривать завтра с директором группы. Внакладе не останешься.
- А Музон?..
- Музон - это Муза. Она же Музей, она же Пегас, она же Эрато, - терпеливо
пояснил Братны. - Ты её видела. Придумаешь кличку поэлегантнее - получишь
прибавку к пенсии. До завтра.
Братны покинул павильон. Следом за ним потянулись все остальные. Я едва не
поддалась искушению прилепиться к Сереге Волошко, так счастливо
материализовавшемуся из нашего вгиковского прошлого, но это был лишь минутный
порыв: я не имела права возвращаться к прошлому, каким бы соблазнительным оно ни
казалось. Я для Волошко всего лишь один из ассистентов, не больше. Зато с дядей
Федором можно сойтись поближе, тем более что сам он последние несколько часов
демонстрировал сходные чувства. Мое неожиданное появление в съемочной группе
заинтриговало его. Заинтриговало настолько, что утренняя сцена бойни была
благополучна забыта.
...Спустя полчаса мы с Бубякиным уже сидели в кафе и мило болтали. От
коньяка, галантно предложенного дядей Федором, я отказалась: после сегодняшнего
дня, насыщенного волшебными событиями, я не нуждалась в допинге. Дядя Федор пил
за двоих и вводил меня в курс кинематографических дел, то и дело поглядывая на
папку со сценарием.
- Забавная у вас команда, - поощрила я его. Этого было достаточно, чтобы
дядя Федор пустился в пространные рассуждения - Тебе крупно повезло, старуха, -
нежно шептал он, опрокидывая стопку за стопкой. - Такого финансирования, как у
нас, нет ни у кого в этой стране. Разве что Никита Михалков вырвет зубами что-то
похожее.
- Неужели Госкино расстаралось?
- Держи карман шире! Никаких государственных вливаний. Только спонсорские.
К нам меценаты в очередь стоят, а Анджей ещё раздумывает, у кого взять, а кого
послать подальше. Одних слезливых импортных дураков до фига. Все на задницы
падают и потные гульдены норовят всучить. Озолотимся!
- Надо же. Что-то не очень верится.
- Сама увидишь. Анджей - это турбина по всасыванию денежек. Он кого угодно
обработает.
- Я видела.
- Как тебе пробы?
- Веселее не придумаешь. Над актрисулями так же издевались?
- Нет, там все было пристойно, старые же люди. Главной героине шестьдесят
пять лет.
- Что ты говоришь!
- Слыхала, была такая актриса, Татьяна Александрова? Я вздрогнула и на
секунду прикрыла глаза, чтобы не потерять сознание. Я знала одну роскошную суку
по фамилии Александрова. Только её звали Анной: имя, самое нейтральное для
убийства... Под этим именем, как под толщей воды, долго прятали меня самое.
Прошлое не отпускает, оно и здесь настигло меня, оно скалит зубы из любого угла,
даже великий фокусник Братны не поможет...
- Что с тобой? - участливо спросил дядя Федор. - Тебе плохо?
- Нет-нет, все в порядке. Так что эта актриса? - Я старательно избегала
фамилии, мне ещё придется столкнуться с ней, и нужно хотя бы подготовиться к
этому.
- Я и сам ничего о ней не знал, преданья старины глубокой. На каком только
погосте её Анджей отрыл, ума не приложу. А когда-то была звездой, все Политбюро
в наманикюренных лапках держала, мощная старушонка. Кто теперь об этом помнит?
Вот они, превратности фортуны, невыносимая легкость бытия. "Сик транзит глория
мунди" "Так проходит слава мира (лат.).". Да что с тобой? Может, коньячку
плеснуть для расширения сосудов?..
- Не нужно.
- Смотри... Странно, что ты ничего о ней не знаешь... Извини за
бестактность,
сколько тебе лет?
- Много, - устало сказала я.
- Сорок? Сорок пять? - На большее он не решился.
- Примерно.
- Ничего, что я на "ты"? - Дядя Федор ухватил в горсть свой собственный
нос и вопросительно уставился на меня.
- Ничего.
Должно быть, я действительно очень сдала за последнее время, да и моя
седина может ввести в заблуждение кого угодно...
- Наверное, в молодости у тебя была уйма поклонников, - решил польстить
мне дядя Федор.
- Они все умерли. - На этот раз я сказала правду.
- Ну, ничего, в сорок пять баба ягодка опять. Найдем тебе подходящего
старичка из числа матерых эпизодников. Здесь такого добра навалом - на все
случаи жизни. Все кафе засидели, как мухи.
- Федор, - я предупредительно подняла палец, - не зарывайся!
- Все, больше не буду. Лучше выпьем за процветание отечественного кино!..
... - Это ты, Ева? - как всегда, встретил меня Серьга, стоило мне только
открыть дверь.
- Да. Это я. - Отныне никаких псевдонимов, ежедневные игры в актрис
закончились так же внезапно, как и моя прежняя жизнь в качестве работницы
видеопроката. Не будет больше ни Анук Эме, ни Роми Шнайдер, ни даже
соблазнительной дурочки Мэрилин.
- Ты почему так долго?
- Мне нужно кое-что сказать тебе. Серьга. - Его необходимо подготовить к
переменам в моей жизни, неизвестно, как отнесется маленький мариец к моей
начинающейся карьере ассистента.
- Щто случилось? - Неистребимый марийский акцент, мягкое "щ" моментально
вылезли наружу - Серьга насторожился. Я нечасто баловала его такими заявлениями.
- Давай пообедаем, а потом я тебе все расскажу. Пока я готовила обед.
Серьга мрачно крутился вокруг меня на своем кресле, выписывая самые невероятные
виражи. К еде он так и не притронулся и трижды мстительно уронил ложку. Каждый
раз я молча поднимала её, аккуратно мыла и снова совала Серьге в руки. После
четвертого раза моя кротость дала трещину.
- Если не хочешь есть - так и скажи.
- Не хочу. Этот хрен Бубякин тебя подснял, я так и знал. Этим и должно
было кончиться. Кому охота возиться с инвалидом и делать вид, щто периодически
впадаешь в нирвану.
- Не говори глупостей.
- Странно, щто ты вообще так долго продержалась.
- Я никуда не ухожу.
- Тогда щто такого ты хотела мне сказать?
- Я получила работу. У Анджея Братны. Ассистент режиссера по работе с
актерами. Как тебе такой поворот сюжета?
- Фиговый поворот. Мне не нравится.
- Там хорошо платят.
- И запупыривают тоже хорошо, в укромном уголке под лихтвагеном. Знаю я
все эти киношные штучки, сплошная порнуха, - склочно заявил Серьга, - и вас,
баб, знаю как облупленных.
- Нам нужны деньги.
- Птицам деньги не нужны, - продолжал упрямиться Серьга.
- Я делаю это ради нас с тобой. - Это было почти правдой, если не
учитывать мой собственный, внезапно возникший острый интерес к Братны. -
Подкопим денег... Мы же хотели съездить к тебе домой летом. - "Домой летом" было
убийственным аргументом, сразу же разрушившим хлипкую оборону Серьги.
Многочисленная родня Серьги, долгое время сидевшая на его тонкой жилистой
шее, в одночасье потеряла кормильца и теперь влачила жалкое существование в
глубине марийских лесов. Бедственное положение родственников сводило Серьгу с
ума, но ничем помочь им в нынешнем своем состоянии он не мог Мало того, его
увечье каким-то странным, языческим образом подточило весь род Каныгиных: его
сестра, так удачно вышедшая замуж за непьющего агронома, медленно угасала от
лейкемии, дядька потерял правую руку на совхозной лесопилке, а двоюродный братан
Борьша угодил в колонию за мелкое хулиганство.
- Ну, раз пошла такая пьянка, я тоже должен тебе кое-щто сказать. Хотел
сюрприз сделать, да ладно... Гошка Полторак меня на службу пристраивает.
Я удивилась, что впечатлительный, непорочный, как голубь, режиссердокументалист
все ещё жив, и искренне порадовалась за Гошку.
- Больше не буду виснуть мертвым грузом на твоих шейных позвонках...
- Серьга!..
- Молчу-молчу. Ты знаешь, щто он снимал последние полгода? Службу
телефонной помощи самоубийцам.
Теперь страсть чернушника Полторака к суициду становилась более-менее
понятной: с кем поведешься, от того и наберешься.
- Я думала, что самоубийцам уже ничто не может помочь.
- Ладно тебе, юмористка! Словом, захотел человечек из окошка сигануть, но
сомневается, нужно ли это делать в отсутствие благодарных зрителей. Тогда он
снимает трубочку, набирает номер и пристраивается к слушателям - Господи,
Серьга, откуда такой цинизм?
- Не цинизм, а правда жизни... Ну а там нашего человечка вполне
профессионально от этого черного дела отговаривают, шепчут на ухо: ваша жизнь
ещё нужна мировой революции, а если будете бузить - похороним вас за церковной
оградой...
- И срабатывает?
- Когда как. Это вообще кризисный центр, пара-тройка престарелых сучек с
высшим психологическим образованием... Внучатым племянникам носки вяжут, а между
делом с людями о превратностях судьбы базарят, рекомендуют вместо петли дешевый
египетский курорт Хургаду.
- Ну а ты туда каким боком?
- А Гошка рассказал про меня, щто есть такой замечательный слепой инвалид,
который от жажды жизни изнемогает и полон сдержанного оптимизма.
Я не удержалась и поцеловала Серьгу в макушку.
- Вот только приставать ко мне не надо... Ну, и ещё задвинул - сказал, что
я
благотворно влияю на людей и вообще большой забавник.
- Откуда ты только таких слов понабрался. Серьга?
- Радио слушаю... В общем, они заинтересовались и собираются меня
пристроить
в службу. После соответствующей подготовки, конечно. Усвою щто-нибудь из
психологии, нужную литературу проштудирую и буду людей спасать. Все лучше, чем
по квартире километры накручивать в гордом одиночестве... Как тебе такая мысль?
- Это главная мысль дня, друг мой.
- А ты, значит, в кибенематограф подалась?
- Что-то вроде того.
- Ну, и как тебе этот режиссеришка?
- Еще не знаю. Похоже, он тоже большой забавник, - я постаралась уйти от
ответа как можно элегантнее, - но, главное, у нас будут деньги...
Остаток дня я рассказывала Серьге о студии, о дурацком рабочем названии
картины, о кинопробах, которые так изящно провел Братны, об актерах, которые
были отбракованы совершенно замечательным образом. Серьга слушал меня с ревнивым
любопытством непосвященного: после окончания ВГИКа он ни разу не работал в
большом кино, хотя и имел диплом художника-постановщика. Я довольно живо описала
все, за исключением клептоманских замашек Братны: они могли потрясти хрупкое
воображение Серьги. Серьга Каныгин был безнадежно честным человеком.
- По-моему, ты в него втюрилась, - кратко резюмировал он, когда я
закончила свою сагу о первом дне пребывания на "Мосфильме", - придется его
удавить...
- Давай не будем этого делать, лучше отдадим Братны на растерзание
мировому кинематографу. Хочешь, я тебе почитаю?
- С сегодняшнего дня никаких детективов, - вкусы Серьги заметно
эволюционировали, - только Дейл Карнеги и Эрик Берн. "Игры, в которые играют
люди"... Мне Гошка сегодня принес, чтобы я не расслаблялся.
...На второй странице скучнейшего Карнеги Серьга благополучно отрубился:
всем психологическим экзерсисам он предпочитал здоровый сон. Передо мной
замаячил призрак ещё одной бессонной ночи, но теперь я не боялась его. Слишком
сильны были впечатления, слишком кардинально изменилась моя жизнь. Да и потом -
мне было чем заняться: папка со сценарием "Забыть Монтсеррат" лежала рядом с
моей кроватью. К завтрашним пробам я должна быть во всеоружии. Семьдесят страниц
текста, стандартный объем, при желании его можно прочесть за час. Когда-то я и
сама занималась сценариями, наши с Иваном первые опусы похоронены где-то на
кафедре кинодраматургии ВГИКа... Наши преуспевшие в соцреализме мастера
натаскивали нас на ремесло, как фокстерьеров на лисиц: никаких авторских
поллюций - только завязка, кульминация, развязка. Интересно, что могла написать
воинствующая непрофессионалка Ксения Новотоцкая?..
...Вместо часа я просидела над сценарием всю ночь. Нельзя сказать, что он
поразил меня, скорее - оставил чувство смутного беспокойства и смутной зависти.
Это была странная история взаимоотношений очень старой женщины и очень молодого
человека. И очень старых вещей, окружавших женщину. Очень старых и очень ценных.
(В этой роли я моментально увидела горы антиквариата, которые Братны выманил у
бедных московских старух. Во главе колонны шел, конечно же, Тулуз-Лотрек.)
Молодой человек, изобретательно втершийся в доверие к старухе, потихоньку
освобождал её от ценностей - самым примитивным, самым бессовестным образом.
Лишенная вещей старуха лишилась и прошлого: теперь ей не для чего было жить.
После тихой смерти героини веши вдруг начали мстить за хозяйку - каждая из них
привела за собой целый ряд сюжетных поворотов, превративших сытенькую жизнь
молодого человека в кромешный ад. Здесь заканчивалась нравоучительная мелодрама
и начинался триллер. Размашистый, динамичный, эстетски кровавый и не лишенный
философской подоплеки. Все написанное могло послужить основой для очень
кассового фильма, если бы... Если бы я не знала возможностей Анджея Братны.
Только
он один может сделать из этого настоящий шедевр, заполнить пространство кадра
воздухом и заставить играть задний план. Только он один может вложить в частную
полукриминальную историю ответы на глобальные вопросы человеческого бытия.
Название сценарию дала пластинка Монтсеррат Кабалье, которую слушала
старуха перед тем, как умереть.
- ..Ознакомилась? - спросил меня Братны на следующее утро, когда я вернула
ему сценарий.
- Да.
- Вот и отлично. - Он даже не поинтересовался моим мнением о качестве
написанного, ещё бы, много чести - искать у мелких сошек подтверждение своей
гениальности. - Впрягайся в работу. Нас ждут великие дела.
И я впряглась в работу. Хотя работой участие в проекте Братны можно было
назвать лишь с большой долей условности. Скорее это было похоже на большое
приключение, фильм в фильме, где каждый участник съемочной группы был
колоритным, не лишенным изюминки персонажем. Я ни с кем по-настоящему не
сблизилась, за исключением дяди Федора: мы были последними патронами в обойме,
ассистентами ассистентов, и, по определению, должны были держаться вместе. Дядя
Федор рассказал мне много любопытного о каждом из киношников: это были только
его умозаключения, которые не мешало бы подкрепить моими собственными.
Собственные аналитические построения - этим я и занималась весь остаток
подготовительного периода: до начала съемок оставалась ровно неделя.
Съемочная группа фильма "Забыть Монтсеррат" была самой странной группой за
всю мою недолгую историю пребывания на "Мосфильме", во всяком случае, так
казалось на первый взгляд. Все это время меня не покидало ощущение, что
случайный выбор непрофессионалов не был таким уж случайным, что, помимо
подготовки к съемкам, существует ещё один, скрытый от посторонних глаз, род
деятельности.
Мой уставший от долгого безделья и апатии мозг с энтузиазмом включился в
сортировку и отбор данных по каждому из персонажей - маленькая, ничем не
приметная должность располагала к этому. Самыми безобидными казались собственно
киношники - главный оператор Серега Волошко и главный художник Володя
Трапезников, в просторечии Вован. Пятидесятилетний Вован был колоритнейшей
личностью: он закончил Академию художеств, начинал как авангардист, потом
ударился в православие и даже получил благословение митрополита на занятия
иконописью. Но вся православная эпопея закончилась тем, что Вован умыкнул в
одном из монастырей пару икон семнадцатого века. Иконы благополучно уплыли за
рубеж, простодушный Вован был предан анафеме и, спасаясь от уголовного
преследования, уехал в Самарканд. Там он занимался реставрацией комплекса ЭльРегистан
и мавзолея Гур-Эмир. Он уже не мыслил себя вне какой-либо религии и там
же, в Самарканде, принял ислам. Соблюдение всех предписаний ислама, в том числе
и пятикратного ежедневного намаза, не помешало, однако, Вовану проявить свои
незаурядные способности: он исподтишка приторговывал специально обработанными
костями животных, выдавая их за мощи Тимура. Доверчивые иностранные туристы
охотно покупали их по баснословной цене, и за короткое время Вован сколотил
неплохое состояние, не забывая при этом о "закате" - налоге на имущество и
доходы в пользу мусульманской общины: Вован искренне старался задобрить Аллаха.
Но и здесь Трапезникова ждала неудача - афера с мощами вскрылась, и Вован едва
унес ноги из Узбекистана. Следующим этапом был буддизм (Вован прыгал по мировым
религиям, как по женским постелям). На некоторое время Трапезников обосновался в
Индии, в месте просветления Будды, - Южном Бихаре. Потом были Горакхпур
(Кушинагара, место ухода Будды из мира) и Лумбини (место его рождения в Непале).
После нескольких лет самосовершенствования неофиту Трапезникову удалось
достигнуть второго уровня учения Будды. Но на подступах к третьему уровню на
горизонте художника-буддиста появилась смазливая исполнительница народных танцев
из народности "кота". С ней Трапезников пустился во все тяжкие и, пока
танцовщица выступала на делийских базарах, крал кошельки в толпе. В Индии Вован
подцепил страсть к опиуму, лихорадку и ещё целый букет экзотических болезней и
спустя пять лет вернулся на родину совершенно разбитым старым человеком.
Увлечение религией не прошло даром - теперь его религией стала опиумная трубка.
Он экспериментировал с различными наркотиками растительного происхождения,
добиваясь совершенно неожиданных психоделических эффектов. В состоянии легкого
наркотического опьянения он пребывал все время, под воздействием опиума делались
раскадровки к фильму. Вован писал только пастелью, масло он считал слишком
тяжелым материалом для творчества. Его безумные опиумные работы вдохновляли
Братны, он считал Трапезникова великим художником и великим генератором идей.
Даже на площадке рядом с Вованом толклись небритые таджики (они привозили
Трапезникову анашу), сомнительные афганцы (они привозили Трапезникову героин) и
вежливые индусы (индусы отвечали за опий-сырец). Иногда распоясавшийся Вован
требовал "марочку" с ЛСД, - для этого случая предусмотрительным Братны были
заготовлены респектабельные голландцы.
После тяжелых синтетических наркотиков Вован исчезал на несколько дней,
отлеживался у себя в берлоге на "Кантемировской", и тогда за ним отправляли
кого-нибудь из съемочной группы: не помер бы старичок. Несколько раз к
Трапезникову ездили мы с дядей Федором: меня поразил дом Вована, похожий на
православный храм, мечеть и буддистский дацан одновременно. Предметы различных
культов мирно уживались друг с другом: никаких "джихадов", никаких крестовых
походов во имя веры. И над всем этим гигантским алтарем витал веселый дух
пуэрто-риканского борделя. Каждому из гостей Трапезников предлагал кальянчик с
опиумом. Как правило, никто не отказывался...
Главный оператор Серега Волошко был обычной рабочей лошадкой
("запаршивевшим мерином с уклоном в сюрреализм", как он сам называл себя) и
обладал типичными операторскими пороками: неумеренной страстью к выпивке и
беспорядочным половым связям. Серега мог синтезировать спирт из чего угодно,
включая совершенно безобидный напиток "Байкал". Казалось, любая жидкость, на
которой останавливался его пристальный операторский взгляд, моментально обретала
сорокаградусную крепость. Его несколько раз на спор закрывали в абсолютно пустой
монтажной, и там в течение каких-нибудь сорока минут он умудрялся в стельку
напиться: причем никаких следов водки обнаружить не удавалось ни до, ни после
эксперимента. При всем этом он оставался классным оператором и любимцем всех без
исключения проявщиц из цеха обработки пленки.
Братны привел в команду и своего композитора, обрусевшего болгарина
Богомила Стоянова. Стоянов делал с Братны первую картину и автоматически
перекочевал во вторую. Кассеты с его музыкой ходили по рукам, эта была
дьявольская смесь духовных песнопений южных славян и панк-рока. Да и сам Богомил
очень сильно смахивал то ли на отяжелевшего престарелого панка, то ли на
бездомного бродягу из Южного Бронкса.
В пантеоне творческих божков была только одна женщина - художница по
костюмам Леночка Ганькевич. Совсем недавно она была преуспевающим модельером,
успела поучаствовать в нескольких неделях высокой моды и даже организовать свой
собственный, весьма престижный Дом моделей. Молодой русской экстремистке с
восхитительно авангардными идеями предложил сотрудничество сам Лагерфельд. Но
Леночка наплевала на свою карьеру, как только столкнулась с безумцем Анджеем
Братны. Об их встрече в группе ходили легенды. Братны вместе с одуревшим от
опиума Вованом Трапезниковым как-то посетил один из её летних показов.
Проковырявшись в носу целый вечер и во всеуслышание обхамив пару моделей, он
удалился из зала. В узком коридорчике, примыкающем к подиуму, Вован и Братны
зажали одну из манекенщиц. И пока Трапезников держал несчастную девушку за руки,
Братны шариковой ручкой написал на её обнаженной спине послание модельеру. Это
было стандартное предложение "НАЩЕТ КИНОШКИ", с тем же неотразимым обилием
грамматических ошибок. Братны предлагал Леночке Ганькевич наплевать на "гнилой
модельный бизнес, отрыжку капитализма" и приложить ухо к вечности. В качестве
вечности выступал сам "ВИЛИКИЙ РЕЖИСЕР". Заключительным аккордом явилась
сакраментальная фраза: "ЗАКАЖИТЕ МНЕ ТОЖЕ ЧТО И СИБЕ". Самым удивительным было
то, что самоуверенная, избалованная вниманием модельерша клюнула на этот дешевый
трюк. После показа они поужинали в "Метрополе" (за счет Леночки, разумеется), а
на следующий день она уже числилась скромным художником по костюмам фильма
"Забыть Монтсеррат" - чертов Братны остался верен себе, он кадрил людей с
третьей космической скоростью.
На скорую руку подписывая соглашение с художницей, Братны даже не
подозревал, что приведет на съемочную площадку не очередного фанатика его идей,
а безумно влюбленную женщину. Леночка влюбилась в Братны со всем отчаянием
внезапно вспыхнувшей страсти - это было видно невооруженным глазом. Ей
сочувствовали все, даже Муза, питавшая к Анджею сходные чувства. Циничная
гашишница Светик, сидевшая в административной группе, вообще считала Леночку
идиоткой, которая похерила карьеру ради заведомо проигрышного варианта. Любить
Братны, а тем более добиваться от него взаимности было занятием
бесперспективным: никаких романов, никаких связей, полная стерильность
отношений, как раз в духе Иисуса Христа. Нет, у Леночки не было конкуренток, как
не было конкуренток ни у одной женщины. Братны был со всеми и ни с кем
одновременно. Он любил всех и никого: окружающий мир он воспринимал как
подсобный материал, не более. Его личная жизнь безумно интересовала меня именно
потому, что никакой личной жизни у него не было. Ни жены, ни любовницы, ни
собаки, ни хорька; никаких привязанностей в еде, выпивке и сигаретах, никаких
любимых изречений на все случаи жизни, никаких милых слабостей. Отсутствие
слабостей особенно настораживало: пройдя суровую школу ловца душ Лапицкого, я
хорошо усвоила, что человека без слабостей не бывает.
Лишенное эмоций лицо Братны не обманывало - он был напрочь лишен какихлибо
страстей. Даже не верилось, что он снимает такие сильные, такие глубокие
картины (мне удалось посмотреть его первый фильм, и он раздавил меня своей
мощью: ничего подобного я не видела никогда, хотя ещё во ВГИКе исправно
пересмотрела всю киноклассику). Он сам выступал продюсером своих фильмов, потому
что сам добывал деньги для них, - казалось, он без усилий достанет любую сумму.
Он мог залезть в карман присмиревшему спонсору и вытащить у него бумажник - и
все сходило ему с рук. Он мог выманить у доверчивой старухи настоящее жемчужное
ожерелье, чтобы тотчас же отдать его замотанной монтажнице или подвернувшемуся
под руку осветителю - очередной широкий жест, "считайте, что это мой подарок ко
дню ракетных войск и артиллерии"...
Братны был похож на всех своих полубезумных персонажей сразу. На
разведчика, не запасшегося легендой; на человека либо никогда не
существовавшего, либо бывшего всегда, с начала времен (я почему-то склонялась к
последнему варианту). Никто в группе даже не знал, где он живет, за исключением
разве что его директора, Андрея Юрьевича Кравчука.
Кравчук резко контрастировал со всей полубогемной киношной тусовкой
Братны: никаких свитеров, никаких джинсов, никаких слюнявых поцелуйчиков,
никакого портвейна после смены. Очень дорогой, отлично пошитый костюм, лобастая
голова волкодава, обстоятельная короткая стрижка работника спецслужб, цепкие,
глубоко посаженные глаза. Сугубо штатский прикид не мог скрыть его прошлого: до
начала девяностых Кравчук работал в одном из головных подразделений КГБ. Затем
началась реорганизация органов, и Кравчук уволился в запас. Склонный к
преувеличениям дядя Федор шепнул мне, что он ушел в отставку в чине генералмайора,
но Кравчук тянул только на подполковника, не больше. Но это не помешало
ему, используя старые, ещё кагэбэшные связи, заняться бизнесом, иногда не совсем
легальным. Он долго сидел на цветных металлах, очень хорошо на этом поднялся и
успел вовремя соскочить с темы. Последние годы он отошел от всех дел и тихо
заправлял сетью небольших кафе. Самым известным кравчуковским заведением был
"Попугай Флобер", уютное гнездышко недалеко от Мосфильмовской улицы.
Как Кравчук прибился к Братны и стал директором его съемочной группы, не
знал никто. Скорее всего Братны забрел в "Попугай Флобер", харкнул в остывшее
чахохбили (Кравчук, хохол по национальности, был родом откуда-то с Кавказа и
души не чаял в тамошней кухне), переколотил посуду, потребовал жалобную книгу и
записал там свою обычную тираду "НАЩЕТ КИНОШКИ"...
Вместе с Кравчуком в съемочную группу пришли и его мальчики-телохранители,
осевшие на мелких должностишках всевозможных ассистентов, помощников
звукорежиссера и водителей. Они же выполняли функции охраны: ежедневно через
Братны проходили немалые суммы денег (все это шло на аренду павильонов,
съемочной техники и оплату услуг, которые предоставлял "Мосфильм". А здесь
предпочитали наличные).
Люди Кравчука были удивительно похожи на всех оперативников и боевиков
сразу - это был один и тот же психологический тип. Что делают они в мирной,
немного расхлябанной съемочной группе, оставалось для меня загадкой - правда, не
самой интригующей на сегодняшний день. Гораздо больше меня интересовали сам
Братны и его окружение: почти в каждом из этих людей было какое-то двойное дно,
какая-то тщательно оберегаемая тайна, какой-то скрытый порок, какая-то
червоточина. Школа аналитического спецпитомника Кости Лапицкого, о которой я так
страстно, так безнадежно пыталась забыть, давала знать о себе: я с трудом
подавляла желание проследить за киношниками после работы - наверняка вскроется
что-нибудь из ряда вон выходящее. И Вован Трапезников окажется крупным
наркодилером, звукооператор Шуренок Вепрев - удачливым сутенером, а гримерша
Ирэн - профессиональной отравительницей.
О том, как я вытащила "Паркер" у Братны, я так ему и не рассказала...
...Я увидела давно забытую кинозвезду Татьяну Александрову ("урожденная
Святополк-Мирская, последняя из княжеского рода, можете себе представить, только
тс-с, не стоит об этом распространяться") в первый день съемок.
Это была высокая, очень некрасиво состарившаяся женщина, никакого намека
на былую славу, мужа-генерала ("в наше время высший генералитет предпочитал
актрис с хорошими вокальными данными и маленькими родинками над верхней губой,
только тс-с, не стоит об этом распространяться"). Она доживала свой век в
запущенной маленькой квартирке на окраине Москвы, всеми брошенная и
опустившаяся. Сквозь чудовищно окрашенные хной волосы просвечивала пергаментная
кожа, губы стерлись и потеряли очертания, на выпирающих ключицах болтались
старенькие бусы - полная дешевка, жалкая имитация речного жемчуга.
Ее появление произвело на жизнерадостных щенков из группы Братны тягостное
впечатление. Такое тягостное, что молоденькая впечатлительная актриса Даша
Костромеева (в фильме ей была отведена роль подружки главного героя)
расплакалась и потребовала сто грамм коньяку, чтобы прийти в норму. Женщина не
может, не имеет права жить так долго, уныло думала я, отпаивая Дарью коньяком
(следить за самочувствием актеров тоже входило в обязанности ассистента, так
было заведено Братны с самого начала).
- Я её боюсь. Старая ведьма, - причитала Даша, постукивая зубами о край
стакана.
- Ничего страшного, - успокоил её меланхоличный весельчак дядя Федор,
давно мечтавший переспать с хорошенькой статисткой. - Через несколько десятков
лет увидишь в зеркале то же самое.
- Ты, как всегда, любезен, Федор, - поморщилась Даша, - умеешь утешить
женщину.
- Если переспишь со мной, обязуюсь утешать тебя до конца дней.
- Твоих или моих? - Костромеева привыкла к откровениям дяди Федора и
потому реагировала спокойно.
- Думаю, что ты умрешь раньше. Старость для актрисы - смертный приговор,
что-то вроде гильотинирования, ты сама это видишь, моя прелесть. Ну, так как,
переспишь со мной, пока не вышла в тираж?..
Я оставила вяло пикирующихся молодых людей и целиком сосредоточилась на
бывшей кинозвезде. Нет, она не была такой уж старой, в чудом сохранившейся
карточке из архивов актерского отдела значился год её рождения - тысяча
девятьсот двадцать пятый, в этом возрасте, да ещё обладая сильным характером,
можно неплохо выглядеть. А в том, что Александрова в свое время была выдающейся
личностью, у меня не было никаких сомнений. Она пережила четырех мужей (все в
чине от генерал-майора до генерала армии), была любовницей давно почивших в бозе
начальников отделов ЦК, двух американских дипломатов и одного британского атташе
по культуре. Связь с иностранцами сходила ей с рук, как и многое другое: в
молодости, в конце сороковых, она была чертовски породиста и чертовски
талантлива. Она блистала в музыкальных комедиях и фильмах-ревю, но потом
неожиданно потеряла голос - и её карьера сошла на нет. Быстрая и ослепительная
слава сменилась такой же быстрой и ослепительной безвестностью: вот этого-то она
и не смогла простить себе самой. Это увядшее, безобразное лицо записной
алкоголички, эта морщинистая, как у варана, шея - она как будто бы мстила своей
собственной, предавшей её популярности...
И все же я не могла оторваться от лица старухи: в этом презрении к себе
самой, в яростном нежелании хоть как-то облагородить свой почти непристойный
закат было что-то завораживающее.
- Нравится? - Появившийся за моей спиной Братны почти испугал меня.
- Что?
- Старуха.
- Не знаю.
... - Брось ты. Я за тобой давно наблюдаю. Ты же глаз от неё отвести не
можешь. Пялишься на нее, как будто это не пожилая женщина, страдающая диабетом,
а самец со взопревшими яйцами. Что и требовалось доказать. Со старушонкой я
попал в точку. Нет ни одной старой стервы, которую Господь Бог скроил бы лучше.
- Мог бы найти кого-нибудь не такого отталкивающего. - Впервые за месяц я
почувствовала раздражение: все-то ты знаешь, Анджей Братны, первый отличник в
небесной канцелярии.
- Скажу тебе то, что ты и сама понимаешь, ты же умная женщина, Ева.
Красоту ещё никому не удавалось запомнить. Красота - стандартная вещь, ничего
выдающегося, а вот некрасивость - это штучный товар, это промысел Божий. Никаким
стандартам она не подчиняется. Красота не может совершенствоваться, её удел -
увядать. А уродство может оттачиваться годами, оно только крепнет с возрастом,
как хорошее вино. И иногда доходит до совершенства. Но это уже другой вид
совершенства. Высший. Кстати, одна интересная деталь... Знаешь, как назывался её
дебютный фильм? "Красавица из предместья". Чем не ответ на все вопросы, просто и
со вкусом...
Любуясь старухой, Анджей отступил на шаг и едва не споткнулся о кабель,
который тянул один из осветителей, приветливый молодой человек, вечно жующий
соленый арахис. Кажется, его звали Валерой, но он предпочитал откликаться на имя
Келли. Что оно означало, не знал никто.
Келли поддержал Анджея, а я злорадно улыбнулась: ничто человеческое тебе
не чуждо, Братны, вполне мог упасть и разбить себе гоноровый шляхетский нос. И
кровь у тебя оказалась бы того же цвета, что и у простых смертных.
- Красотка из предместья, - ни к кому не обращаясь, тихо сказал Келли.
- Что? - Анджей вопросительно посмотрел на него.
- Красотка, а не красавица. Фильм назывался "Красотка из предместья", -
повторил осветитель.
- Ну да. Именно. "Красотка из предместья". Это звучит даже лучше, хотя и
не в духе соцреализма, - воодушевился Братны.
Осветитель со своим кабелем побрел дальше, и Братны тотчас же забыл о нем.
Неплохая у тебя группа, Анджей Братны, если твои осветители знают то, чего не
скажет навскидку даже дипломированный киновед, пожалуй, я недооценила её
профессиональные качества...
- Не хочешь взглянуть, как из нашей египетской мумии будут делать
кинозвезду, номинантку на "Оскар"? - подмигнул мне Братны.
- Она и есть кинозвезда, - рассудительно заметила я, мне вдруг захотелось
защитить старуху. - И была ею задолго до того, как ты вылез на свет Божий.
- Я - жертва непорочного зачатия, разве тебе не сообщили об этом мои
биографы? - рассмеялся Братны. - Идем, получишь большое удовольствие.
Это было заманчивое предложение - такое же заманчивое и бесстыдное, как
предложение заняться групповым сексом: Братны тщательно хранил свои
профессиональные тайны. Но, неожиданно для всех ревнивцев из съемочной группы, у
нас с Братны сложились совершенно особенные отношения. Я не знала, что послужило
их катализатором: возможно, мой профессиональный воровской трюк с "Паркером",
который так и не удалось повторить фартовому клептоману-самоучке Братны.
Возможно, болтливый дядя Федор, информация в котором держалась не дольше, чем
вода в сливном бачке, раззвонил всем о моих достижениях в восточных
единоборствах - и это дошло до режиссера. Возможно, существовал третий вариант -
Анджей выбрал меня в наперсницы только потому, что наперсники были необходимы
ему для реприз и неожиданных откровений. Я была идеальным вариантом: слишком
нейтральна, чтобы раздражать его, и слишком нейтральна, чтобы по-настоящему ему
понравиться.
- Меня умиляют твои волосы, - сказал он мне как-то, явно намекая на мою
седину. - Полное отсутствие схемы поведения, никакого собственного взгляда на
мир.
Этот тезис застал меня врасплох, как заставали врасплох все другие
изречения безумного режиссера.
- По-моему, ты сильно во мне ошибаешься.
- Ничуть. Блондинка - это совершенно определенное мироощущение. Брюнетка,
кстати, тоже. Они кардинально отличаются друг от друга. А ты кардинально
отличаешься от них. По крайней мере, я это чувствую. - Он не пытался
анализировать меня, как не пытался анализировать всех остальных, - просто
выдавал готовые формулировки, снабжал человечество бирками, вот и все. Иногда
они были довольно эксцентричными, но почти всегда - верными...
- Я не всегда была седой, - резонно парировала я.
- Всегда. Ты просто этого не замечала. И в который раз я подумала, что он
прав...Через пять минут мы уже были в гримерке. Анджей сунул меня в самый
дальний
угол и приложил палец к губам: сиди тихо, голубка, и смотри во все глаза, такого
ты не увидишь нигде больше. Старуха Александрова уже сидела на стуле перед
зеркалом - с неестественно прямой спиной и вытянутыми в шнурок губами. Глаза её
были закрыты. Я попыталась представить, о чем она думает, - и не смогла.
Кроме нас, в комнате находились ещё двое: художница по костюмам Леночка
Ганькевич, которая явно злоупотребляла своим служебным положением, чтобы лишний
раз оказаться в поле зрения Братны, и волоокая гримерша Ирэн. У дяди Федора она
проходила под кодовой кличкой "Мадам, уже падают листья". Ирэн была
обладательницей пудовой груди и кроткого испуганного нрава. О её истерической
робости ходили легенды. Много лет Ирэн была замужем за известным студийным
алкоголиком, актером-эпизодником Геной Перевертиным. Гена отличался
патологической ненавистью к портвейну "Три семерки", сгубившему его карьеру,
английским бульдогам и фильмам Вуди Аллена. Именно с Вуди Алленом и была связана
трагедия Ирэн. Ирэн в отличие от мужа души не чаяла в маленьком очкастом еврееинтеллектуале
и всех его персонажах. Ей даже удалось собрать небольшую видеотеку
из его картин. Их просмотр был связан с риском для жизни, но Ирэн и дня не могла
прожить без "Розы Каира" и "Ханны и её сестер". Она прятала кассеты в разных
местах, пока не соорудила для них тайничок под ванной. Наличие видеотеки
вскрылось совершенно случайно - пьяный Гена заснул в ванне, вода перелилась
через край, затопила полквартиры, и маленький сундучок с кассетами выплыл из-под
ванны прямо в лапы Перевертину. Кассеты были безнадежно испорчены, так же как и
семейная жизнь Ирэн. Под вопли: "Ах ты, сука, променяла мужа на этого паскудного
жида! Вот пусть он теперь тебя и содержит!" - Ирэн была изгнана из дома,
получила развод и теперь находилась в свободном поиске нового спутника жизни.
Несколько раз она давала брачные объявления в газеты с обязательной
характеристикой потенциальных кандидатов: "поклонник творчества Вуди Аллена".
Стрелы шли мимо цели, за все время откликнулся только один женишок - из колонии
строгого режима в Брянской области. Бывший же муж Гена Перевертин периодически
подбрасывал её мятые цидулки с одним и тем же текстом: "Сидит жидок на лавочке,
наколи жидка на булавочку!" Но Ирэн не теряла надежды и оптимистического взгляда
на мир, на другом конце которого существовал её обожаемый Вуди Аллен. Даже гений
Анджея Братны не смог перешибить эту болезненную страсть. В конце концов ей все
же улыбнулась судьба - она выскочила замуж за Яшу Кляузера, сапожника из
мосфильмовского обувного цеха. Кляузер в отличие от своих соплеменников был
флегматичен, как финский хуторянин. Это не помешало ему, однако, выловить Гену
Перевертина в ближайшей к "Мосфильму" пивнушке, избить актера до полусмерти и
заставить сожрать на глазах у посетителей все до единой записки с "жидком",
любовно сохраненные Ирэн. Кроме того, Яша отнесся к Вуди Аллену с мягкой
снисходительностью - прихоть жены, что же тут поделаешь. Ирэн была счастлива.
Несмотря на наличие в голове крупных нью-йоркских тараканов с высоким
коэффициентом интеллектуального развития и склонностью к психоанализу, гримерша
превосходно знала свое дело. До Братны она успела поработать со многими
известными режиссерами, стареющие кинодивы обожали её - только она была их
союзницей, только она могла скрыть их предательские морщины и мешки под глазами.
Теперь же, судя по всему, происходил совершенно обратный процесс. Ирэн,
под чутким руководством Братны, вот уже сорок минут колдовала над лицом старухи.
Затаив дыхание, я наблюдала, как меняется, как ещё больше стареет лицо
Александровой: вот оно прожило ещё год, ещё пять, ещё десять лет... Вот его
коснулось легкое дыхание последней минуты и оно превратилось в посмертную маску
- холод пробежал по моему позвоночнику, я испугалась, что её лицо так и
останется посмертной маской... Но Анджей и Ирэн благополучно прошли нижнюю точку
и
снова воскресили старуху к жизни. Но теперь это было совершенно другое лицо -
бесстрашное лицо человека, побывавшего по ту сторону бытия и вернувшегося.
Режиссер и гримерша только подчеркнули старость, они подняли её до символа, до
абсолюта. Когда работа над лицом была закончена, в гримерке воцарилась тишина,
даже сама Ирэн была поражена результатом: я видела, как дрожали её руки.
- Спасибо, Ирэн. - Анджей осторожно обнял её за плечи и поцеловал в
жесткое, почти мужское ухо. - Спасибо. Это то, что нужно. Никто не сделал бы
лучше.
Я услышала, как тоненько всхлипнула впечатлительная Леночка. Или она
только продублировала сдавленное рыдание, чуть не вырвавшееся из моей
собственной груди?..
Анджей нагнулся к Александровой, бесстрастно взиравшей в мутную
поверхность зеркала.
- Вам нравится, Татьяна Петровна? Несколько секунд Александрова молчала, а
потом, пожевав губами, сказала бесцветным голосом:
- Да. Это все, что я хотела знать о старости и смерти...
- Тогда пойдемте. Нас уже ждут. Он помог старухе подняться, и они вышли из
гримерки, оставив нас троих - оглушенных и очарованных. На пороге Анджей
обернулся и подмигнул нам:
- На задерживайтесь, девчонки, я жду вас на площадке. Самое главное только
начинается, и оно вам должно понравиться.
Мы остались одни. Леночка выбила из пачки три сигареты и протянула нам.
Она курила только "Парламент" с угольным фильтром и славилась тем, что никого и
никогда не угощала своими дорогими сигаретами.
- Он сумасшедший, - затягиваясь, сказала Ирэн после долгого молчания, -
опасный сумасшедший. Чего доброго, весь мир обратит в свою веру...
- Он гений, - тихо поправила Леночка, - он сможет обратить.
- Это одно и то же. Вуди Аллен...
- Да пошла ты со своим Вуди Алленом!.. - Леночка махнула рукой и выскочила
из гримерки. Мы с Ирэн потянулись за ней.
...И едва успели на торжественный момент начала съемок. В благоговейной
тишине сценаристка Ксения Новотоцкая, по старой кинематографической традиции,
разбила о камеру блюдце. Это было блюдце из старинного китайского фарфора
династии Тан, купленное у ночного сторожа Музея Востока за бешеные деньги, -
Анджей и здесь остался верен своим широким жестам.
...Мне достался маленький осколок - тонкий и прозрачный, как лист бумаги.
В первый съемочный день Братны работал только со старухой и её вещами. Вся
его легкость куда-то подевалась, на съемках он оказался настоящим деспотом.
Дубли следовали один за другим - Анджей добивался максимального соответствия
происходящего своим собственным представлениям. К концу смены группа была
полностью вымотана. Вся, за исключением самого режиссера и старой актрисы. В
руки Братны действительно попал уникальный человеческий материал: на площадке
Александрова творила чудеса. Уже потом стало ясно, что никакого чуда нет, - она
играла себя самое, тихое благородство, сдержанное увядание, исповедь перед
концом. Первое впечатление от Александровой испарилось как дым: не было ни
крашенных хной волос, ни стертых губ; Братны вернул ей достоинство, потерянное
где-то между пятьдесят первым и пятьдесят восьмым годами. Теперь она была,
пожалуй, даже красива. В коротких перерывах на кофе и сигареты актриса и
режиссер уединялись и о чем-то тихо разговаривали. Я видела, как несколько раз
Анджей коснулся пальцами дряблой щеки Александровой, - это был жест понастоящему
влюбленного человека. Впрочем, за ними наблюдала не только я одна:
несколько раз я наткнулась на потемневший от ревности взгляд Леночки Ганькевич.
- Ты посмотри, что он делает с этой старой сукой, - шепнула мне Леночка
дрожащими губами, - просто два голубочка. Противно смотреть.
- Это работа. - Я попыталась успокоить её.
- Это извращение! Он извращенец, я так и думала.
- Режиссер и должен быть влюблен в свои персонажи, иначе никакого кино не
получится.
- Не говори глупостей... Если бы... Если бы он хоть раз подошел ко мне вот
так.
- Переквалифицируйся в актрисы, - посоветовала я.
- Господи, почему я согласилась работать в этой клоаке! - в сердцах
сказала Леночка и тихо добавила:
- Но я ничего, ничего не могу с собой поделать...
- Все будет хорошо.
- С ним ничего не будет хорошо. Он разрушает, он сжирает твою душу,
неужели ты до сих пор этого не поняла? Он забирает твою душу себе...
...После окончания смены туг же, в павильоне, началась грандиозная
попойка.
В ней принимала деятельное участие вся группа под предводительством Сереги
Волошко и Вована Трапезникова. Братны не поскупился и здесь: инкрустированные
перламутром ломберные столики из реквизита ломились от дорогих коньяков,
ликеров, шампанского, мартини и настоящего французского вина (последним
приобретением Братны был какой-то французский спонсор-винодел из Брив-лаГайарда).
Сначала все сидели тесной компанией и дружно выпивали за режиссера,
актеров, директора съемочной группы и группу вообще, киноискусство вообще и
отечественный кинематограф в частности, за доверчивых идиотов-спонсоров, за
председателя Госкино Армена Медведева, не выдавшего на фильм ни копейки. И
почему-то за Шарля Азнавура.
Братны и Андрей Юрьевич Кравчук уехали после первого бокала шампанского -
им нужно ещё было отвезти домой Александрову. Вся троица незаметно удалилась из
павильона, причем Братны нежно поддерживал старушку под локоток. Леночка,
старавшаяся и здесь быть поблизости от предмета обожания, проводила их не
предвещающим ничего хорошего взглядом.
Обезглавленная и лишенная руководства группа сразу же распалась на
несколько шумных компашек по интересам. Композитор-концептуалист Богомил
Стоянов, плюнув на свое экспериментальное творчество, врубил на всю катушку
пошлейшего Эроса Рамазотти. Дядя Федор не терял надежды обольстить
очаровательную простушку Дашу Костромееву, которая от выпитого коньяка стала ещё
очаровательнее. Вован Трапезников учил непорочную гримершу Ирэн курить анашу и
запивать её водкой. Серега Волошко, первым напившийся вдрызг, мирно спал,
положив голову на кофр. Я, с так и не допитым стаканом коньяка, медленно бродила
по павильону среди съемочной техники и думала о том, что самая удивительная
съемочная группа, лишившись своего режиссера, превратилась в банальность, общее
место кинематографа.
...Я увидела мальчиков Кравчука совершенно случайно, в самом дальнем углу
павильона, примыкающем к пологому подиуму: здесь, за железными воротами, был
выезд на улицу. Сейчас ворота были приоткрыты, сквозь них проникал пронизывающий
стеклянный холод ноябрьской ночи. К самому въезду был подогнан маленький
грузовичок "Газель" с надписью на борту - "Киносъемочная". Парнишки
сосредоточенно сгружали в грузовичок какие-то ящики. Эти ящики я уже видела в
павильоне: в них - любовно упакованные и завернутые в вощеную бумагу - лежали
антикварные цацки, которые Братны выманил у доверчивого населения. А вот и
обратная сторона медали, грустно подумала я, как после этого верить тезису, что
гений и злодейство несовместны?..
Основательно продрогнув, я отхлебнула коньяку и вернулась к съемочной
группе.
Не доходя до юпитеров, которые освещали шумное и беспорядочное застолье, я
услышала возню и придыхания за китайской ширмой (цветы лотоса, роспись лаком по
черному дереву, императорская династия Цин, восемнадцатый век): в мои времена
первый съемочный день тоже оканчивался беспорядочным адюльтером по-быстрому, вот
только я никогда в этом не участвовала. А спустя несколько минут из-за ширмы
показались трое: ассистент по съемочной технике Садыков, водитель Тема и Леночка
Ганькевич. Парни на ходу застегивали джинсы, Леночка поправляла растерзанную
блузку (шикарная вещь, ей так хотелось понравиться в ней Братны). Леночка в упор
посмотрела на меня осатаневшим от алкоголя и грубых любовных ласк взглядом.
Потом взяла у меня из рук недопитый стакан и опорожнила его одним махом.
Смущенные парни моментально ретировались.
- Рекомендую, - Леночка проводила парней безразличным взглядом, - очень
хорошо трахаются, до мозгов продирают. В сексе втроем есть своя прелесть.
- Я смотрю, лавры Эммануэль не дают тебе покоя.
- А тебе - лавры Арины Родионовны, - не осталась в долгу Леночка, - всехто
ты поучаешь, всем советы раздаешь, со всеми в хороших отношениях, старая
сука!..
Под "старой сукой" она имела в виду меня, под "всеми" - Анджея Братны. И
это было несправедливо.
- Не стоит так, - попыталась усовестить я Леночку, - я не сделала тебе
ничего дурного.
- Конечно, ты не сделала мне ничего дурного. И он не сделал мне ничего
дурного. Он просто не замечает меня. Как женщина я его не интересую.
- Думаешь, если ты перетрахаешь весь "Мосфильм" и прилегающие к нему
улицы, он обратит на тебя более пристальное внимание?
- Ничего я не думаю... Нет, я думаю. Я думаю, что он импотент, геронтофил,
педераст, женоненавистник...
- Ты забыла ещё добавить некрофилию и сношения с морскими свинками, -
мягко добавила я. - Пойдем, ты пьяна.
- Пошла ты! - Леночка яростно пнула ногой юпитер, и тот с ужасающим
грохотом повалился на пол. - Что ты можешь понимать! Я люблю его, этого
скотского поляка.
- Ты очень странно это демонстрируешь, - не удержалась я от шпильки.
- Не твое дело... У меня была потрясающая карьера, если ты хочешь знать,
сам
Лагерфельд меня к себе заманивал, такие мужики по мне сохли, не то что этот
плюгавый режиссеришка... А я все послала к черту, сижу на этой дурацкой студии,
и
что же...
- Действительно, что?
- Ничего. Ему на меня наплевать.
- Возвращайся к Лагерфельду. А там, глядишь, на Жан-Поля Готье
перескочишь. Или Дольче и Раббану...
- Нет... Ничего не получится. Я говорила тебе. Я хочу остаться с ним. Мне
больше ничего не нужно.
- Успокойся. Хочешь ещё коньяка?
- Я хочу его. Эту дрянь, этого подонка...Ты даже представить себе не
можешь.
Еще ни одна женщина так не хотела мужчину.
Это был спорный тезис, я видела женщин, одержимых мужчинами. Я и сама была
такой ещё так недавно. Как правило, ни к чему хорошему это не приводило. Меня
тоже не привело...
- Нужно подождать, может быть, все ещё образуется. - Я осторожно взяла
Леночку за рукав.
- Ничего не образуется. Ты видишь, как он окучивает эту старуху. Он же от
неё не отходит, он влюбился в неё по уши. Я её ненавижу. Почему она не умерла
лет за десять до этих съемок? Ей уже давно пора лежать в фамильном склепе...
Когда
он касается пальцами этой лягушачьей кожи, этого черепа - я её убить готова. И
его заодно. Ты даже не представляешь себе, как я хочу это сделать. Я даже боюсь
сама себя в такие минуты.
Леночка старательно избегала имени Анджея Братны: произнесенное вслух, оно
сковывало её по рукам и ногам, оно лишало её воли. "Анджей" - звучит как
экзотический пароль; имя, созданное для постели...
- Если так будет продолжаться дальше, я не выдержу, - сказала Леночка
обреченным голосом. - У меня и так сейчас не все в порядке с головой, я просто с
ума схожу от ревности...
- По-моему, ты действительно сходишь с ума. Какая ревность, старушке
семьдесят четыре года.
- Ты не понимаешь! Дело не в возрасте, не в красоте, не в уродстве, не в
старости, не в молодости. Он апеллирует совершенно к другим понятиям, он может
любить все, что угодно... Он может касаться чего угодно; он может любить вещь
так
же, как человека, и это будет самая настоящая, самая истинная, самая
единственная любовь. Я говорю глупости?
Мне вовсе не казалось, что подвыпившая Леночка говорит глупости: как ни
странно, её мятущееся, безнадежно влюбленное сердце ближе всех подошло к
разгадке тайны Братны. Я даже засмеялась от изящества открытия Леночки
Ганькевич. Почему эта простая мысль не пришла в голову мне самой? Конечно же, он
любил. Он был влюблен во все - хоть на секунду, хоть на миг, - но это была
истинная любовь. Именно она освещала все то, что делает Братны, тем волшебным
внутренним светом. Светом, которым были пронизаны и его картины, и его отношения
с людьми. Даже его мелкое и крупное воровство. Даже его вероломство, даже его
предательство...
- ..Девки, ay! - Дядя Федор появился, как всегда, внезапно. - А что это вы
тут в скромном уединении, совсем оторвались от коллектива. Там без вас все вино
выпьют! Только теперь я заметила, что глаза дяди Федора сияют недобрым огнем:
очевидно, попытка подснять подружку главного героя Дашу Костромееву не удалась.
- А где Даша?
- Соскочила с темы, курва! Отчалила в реквизиторский цех вместе с этим
козлом вонючим, Вовкой Чернышевым. Входят в роль, твари, работают над образами.
Они теперь как два попугая-неразлучника, прям с души воротит.
- Вот и ещё одна судьба устроилась, - мстительно сказала Леночка: не
только она потерпела фиаско в своих притязаниях.
- О наших этого не скажешь, девочка моя, - с удовольствием переключился на
Леночку Бубякин, - твой-то герой тоже со старухой прохлаждается. Видно, достала
ты его своими домогательствами. Он куда ни сунется, а ты уже там с задранной
юбкой. Женщина не должна быть такой откровенной, это раздражает.
- Пошел ты! - Лексикон пьяной Леночки не отличался особым разнообразием. -
Ты сам-то кто такой? Ничтожество.
- Вот как? Гонишь на меня?! А я, между прочим, очень хорошо к тебе
отношусь. По ночам не сплю. Я даже стишок про вас с боссом сочинил. Хочешь,
прочту?
- Пошел ты...
Но дядя Федор уже не слушал. Он взгромоздился на стоявший неподалеку пуф,
шутовски поклонился нам с Леночкой и с выражением начал:
Полночь, старушечьей грудью повисла луна.
Ты меня провожала, я ушел в никуда.
Солнце горбом Квазимодо восстало. И что ж?
Я пришел в никуда, а ты там меня ждешь.
- Господи, какое дерьмо, - поморщилась Леночка, - какое все дерьмо!
- Пойдемте, - устало сказала я. - По-моему, мы все перепили. Пора по
домам.
- Слушай её, крохотуля, - промурлыкал дядя Федор Леночке - Не будешь
слушаться - она тебе по рогам даст. Она тебе печенку отобьет и фасад попортит.
Нечем тогда будет твоего прынца обольщать.
- Хочешь переспать со мной? - неожиданно спросила Леночка дядю Федора.
- Ева, скажи, пусть она меня в покое оставит, - воззвал ко мне Бубякин, -
ненавижу эстеток с покосившегося подиума. У меня на эти торшеры в мини-юбках с
двенадцати лет не стоит, у меня от них вся мошонка к коленям опускается.
Оба они обмякли, им надоело пикироваться и говорить друг другу гадости. Я,
на правах самой взрослой, самой трезвой и самой рассудительной женщины,
подхватила их под руки и потащила к стихающему застолью. По дороге дядя Федор
отклеился от нашей скульптурной группы и завалился спать на ящики с аппаратурой.
Я уложила бесчувственное тельце Леночки рядом с бесчувственной тушей Сереги
Волошко и скептически оглядела пейзаж после битвы. Липкие пятна ликера на
ломберных столиках, лужи коньяка на полу, окурки сигарет в шпротных банках.
Интересно, какой дурак закусывает ликер шпротами?.. Обыкновенный киношный
бордель, с уходом Братны все теряет смысл и рассыпается, как карточный домик,
Братны - всего лишь иллюзия, тонкая нефтяная пленка высокого искусства, ничего
общего не имеющего с реальной жизнью...
Почему все так безобразно напились?
Впрочем, напились не все. Спустя секунду я уловила на себе чей-то
пристальный трезвый взгляд. На полу, на скатанном в кольцо кабеле, сунув руки
под мышки и скрестив ноги по-турецки, сидел осветитель Келли. Пожалуй, он не так
молод, как кажется на первый взгляд, ему не меньше тридцати трех - тридцати
пяти, подумала я. Обычно бледное и маловыразительное лицо Келли выражало крайнюю
степень удовлетворения: плотно надвинув наушники плейера, он что-то слушал. У
меня была отличная память на лица, но вот Келли я бы не узнала на улице. Должно
быть, ему не очень-то везет с женщинами, бедняжке.
- Что слушаете? - спросила я только для того, чтобы что-то спросить.
Келли снял наушники и мечтательно улыбнулся:
- Фрэнк Синатра. "Лунная река". Вам нравится Фрэнк Синатра?
- Да. - Я знала лишь одну песню Синатры - "Нью-Йорк, Нью-Йорк", да и то
слышала её только в исполнении Лайзы Минелли. Но не огорчать же добродушного
кроткого осветителя...
- Хотите арахиса?
Не дожидаясь ответа, он вынул из кармана комбинезона пакетик с орешками и
протянул его мне.
- Вы выглядите трезвым, - сказала я.
- Вы тоже. Я вообще не пью. У меня язва.
- Мы с вами - единственные трезвые люди в этом бардаке, - подвела итог я.
- Нужно здесь убраться. Вы не поможете мне?
- Да, конечно.
Келли поднялся, вынул кассету из плейера и направился с ней к магнитофону
куда-то исчезнувшего вместе с Музой композитора Богомила Стоянова. И сейчас же
все пространство павильона наполнилось глуховатым непрофессиональным и
обворожительным голосом Фрэнка Синатры. Жаль, что я не слышала этого голоса
раньше...
- Вы не возражаете? - запоздало спросил Келли, собирая пустые бутылки со
столов.
- Нет, конечно же, нет.
- Многим это не нравится, многие считают его устаревшим, многие
предпочитают ничего не помнить. - В голосе Келли вдруг послышалась скрытая
угроза.
- Я не знаю, как это может не нравиться. - Я была почти искренней.
Вдвоем мы убрали павильон за полчаса. Разговаривать было совершенно не о
чем, хотя мне и понравился Келли: тишайший интеллигент, любитель йогуртов и
молочного рисового супа, сканвордов на последней странице иллюстрированных
журналов и мемуаров Талейрана - мечта любой библиотекарши без претензий.
- Вы давно работаете на "Мосфильме"? - спросила я, потому что молчать было
глупо.
- Не очень. - Он был немногословен.
- Вам нравится кино? - Боже мой, какие глупости я говорю!
- Похоже, что это смысл моей жизни, - равнодушно сказал Келли.
- Почему вас так странно зовут - Келли?
- Это старая история. Такая старая, что я её даже не помню...
Определенно, мне что-то напоминала эта кличка, это короткое
американизированное имя, но вот что - этого я вспомнить не могла...
Нашу милую беседу прервал невесть откуда появившийся второй оператор,
белобрысый Антоша Кузьмин.
- Что я вижу! Мужчина и женщина, почти Клод Лелюш, - и такая проза!
Убирают бутылки! Дайте заработать несчастным уборщицам! Я домой собираюсь, могу
подбросить.
У Кузьмина был раздолбанный старый "москвичек" по кличке "козлоид". Не
проходило и дня, чтобы от "козлоида" не отваливалась какая-либо существенная
деталь - от генератора до выхлопной трубы. За рулем "козлоида" Антоша был похож
на камикадзе, он постоянно влипал в ДТП, и его допотопную колымагу ненавидели
все гаишники Москвы. Из последней серьезной передряги его вытащил все тот же
местный оперуполномоченный божок Братны.
- Я - пас, - так же тихо сказал Келли. - Мне за город, так что компании я
вам не составлю. Останусь здесь. Кому-то же надо приглядеть за людьми, пока они
проспятся.
- А ты, Ева?
- Подожди меня, я сейчас...
...Всю дорогу Антоша ныл о дороговизне запчастей, о скотстве гаишников, о
наглости братвы на "бээмвушках" и навороченных джипах. Кроме того, мы прихватили
целый выводок опоздавших на метро растяп - "подкалымить - святое дело для
несчастного автолюбителя, ты же не будешь возражать, мать?".
Я не возражала и потому добралась домой только после трех часов ночи: так
поздно я ещё никогда не возвращалась. Некоторое время я постояла на лестничной
клетке в предчувствии скандала: мнительный Серьга может обвинить меня в чем
угодно (проституции, нимфомании, грязной случке с водителем потасканного
"Запорожца", наплевательском отношении к слепому инвалиду и прочих смертных
грехах). И никакими оправданиями насчет первого съемочного дня я не отделаюсь.
Набрав побольше воздуху в легкие (он ещё понадобится для беспрерывных оправданий
в стиле одесского Привоза), я толкнула дверь.
Самым удивительным было то, что никто не встречал меня.
Это было нарушением нами же придуманных правил, и мне это не понравилось.
Снимая ботинки, я прислушалась к звукам в квартире.
Серьга с кем-то разговаривал.
Если это очередные варяги с воровскими замашками, потенциальные кандидаты
на оставшееся у нас ценное барахло, - я просто не выдержу...
Но то, что я увидела в нашей маленькой комнатушке, поразило меня. С тех
пор, как сегодня утром я покинула её, она волшебным образом преобразилась.
Теперь это было не затрапезное прибежище отверженных, а филиал маленькой
независимой радиостанции: несколько тяжелых катушечных магнитофонов и
записывающая аппаратура более мелкого калибра, катушки с пленкой, какие-то
пудовые справочники, сваленные в одну большую кучу прямо на вытертый ковер;
большие, небрежно разлинованные амбарные книги.
Серьга с кем-то доверительно ворковал по телефону. Телефон тоже был
новехонький - черный "Панасоник", - о таком Серьга даже мечтать не мог.
- Серьга!..
Не отрываясь от трубки, Серьга приложил палец к губам: тише, не мешай, ты
же видишь, я занят... Я уже успела принять ванну, а Серьга все ещё разговаривал
по
телефону. Наконец он положил трубку.
- Прикури мне сигарету, - переводя дух, сказал он.
- Ты же бросил курить...
- Ты же знаешь, что никто и никогда не бросает курить по-настоящему.
Я выбила из пачки две сигареты, и мы с Серьгой закурили.
- Что здесь происходит? Откуда эта аппаратура?
- Как раз сегодня днем смонтировали... Я же говорил, Гошка пристроил меня
на
работу.
- Секс по телефону?
- Что-то вроде того. Эти несостоявшиеся самоубийцы так тебе мозги
оттрахают, что не обрадуешься...
- Самоубийцы?
- Ты совсем заработалась. Я же говорил тебе о кризисном центре, о телефоне
доверия для смертничков... Пока ты со своим режиссером развлекалась, они меня
поднатаскали, протестировали, провели показательные стрельбы, сказали, что я -
парадоксальная акцентуированная личность со склонностью к нестандартным
психологическим ходам. С аппаратуркой обращаться научили. А сегодня благословили
на подвиги во имя жизни.
- Прости, прости меня... Из головы вон.
- Я знал, что тебе на меня наплевать, - затянул свою извечную волынку
Серьга.
- И как? Уже появились клиенты?
- А то! Такие истории рассказывают - кровь в жилах стынет.
- Что ты говоришь!
- Вот только что беседовал с одной полоумной мамзелькой. У неё трагедия в
жизни - не моему сломанному хребту чета. Представь себе, всю жизнь любила
одного-единственного мужчину, а он оказался гомосеком. Она с ним развелась, а
потом три месяца лежала в клинике неврозов... Вся жизнь псу под хвост.
- Серьезная проблема.
- Это только начало новогодней сказочки. Она нашла себе ещё одного, в
атлетическом клубе. Мастер спорта по вольной борьбе, гроздья гнева в штанах,
подбородок, трицепсы и прочие атрибуты.
- И что?
- А как ты думаешь?
- Неужели и второй оказался с тем же грешком?
- Именно! Правда, на этот раз в клинике она пролежала только полтора
месяца. Попривыкла.
- А что теперь? Неужели потеряла веру в человечество? Не очень
осмотрительный шаг с её стороны.
- Потерять-то не потеряла, но зареклась общаться с мужиками, завела себе
собаку, пуделечка... А он, паскуда, тоже оказался с гнильцой. Она его на случку,
а
он от сучек шарахается, нос воротит. А вот кобелькам под хвост заглядывает...
Сечешь поляну?
Я рассмеялась:
- Надеюсь, ты её утешил.
- Ровно полтора часа с ней нянчился, взопрел весь. Не знал, какие
аргументы привести в пользу этой гнусной жизни.
- Но нашел все-таки?
- Конечно. Сказал, что я тоже гомосексуалист. Ты бы слышала, как она
смеялась! Пропела мне насчет того, что от судьбы не уйдешь. И что с этим нужно
кое-как попытаться выжить. Видишь, как все решается? Просто и со вкусом.
- Слепой гомосексуалист, прикованный к инвалидному креслу, - это очень
трогательно, как раз в слезоточиво-абсурдном стиле позднего Жана Жене
"Французский драматург, автор пьесы "Служанки".".
- Позднего Виктюка, глупая ты женщина!
- Ты действительно парадоксальная личность. Я тобой горжусь. Вот только
все эти твои радикальные... Революционные психотерапевтические приемчики. Не
слишком ли они циничны?
- Не слишком. Какой уж тут цинизм может быть в моем положении. Наоборот -
человечество, смеясь, расстается со своим прошлым. А потенциальные самоубийцы -
это передовой отряд человечества, разведрота в экстремальной ситуации. Главное -
огорошить их, тюкнуть по башке, я их до смерти заговорю, ты ж меня знаешь. Я их,
подлецов, заставлю жизнь любить.
- Интересно, как отнесется к подобным выкладкам твое начальство? Они
вообще тебя как-то отслеживают?
- Отслеживают, щерт их дери, как молодого волка, обложили. Видишь этот
аппаратец? - Серьга нащупал рукой угрожающего вида электронное устройство. -
Когда я принимаю звонки, разговоры записываются, а этот аппарат сразу перегоняет
их в головную контору. Что-то типа параллельного прослушивания, ещё Гиммлер
такими вещами грешил в "третьем рейхе". Так что все под контролем.
- А эти справочники?
- С этим лажа приключилась. Они все время забывают, что я не вижу ни
щерта. Вы, говорят, такой жизнелюб, даже и подумать невозможно, что вы в таком
положении.
- А ты?
- А я сказал, что мое положение - это ещё не повод... И вообще, я
собираюсь
долго жить.
- Я тебя люблю, Серьга. - Сердце мое сжалось от нежности.
- Ладно, - засмущался Серьга. - А со съемками у тебя что?..
...Со съемками все обстояло не так гладко, как в первый съемочный день.
Чтото
нарушилось в стройных представлениях Братны о собственной кинематографической
вселенной: он изводил бесконечными дублями актеров и съемочную группу, напрочь
вылетел из графика и перестал бриться.
Это была обыкновенная боязнь сделать фильм хуже, чем предыдущий, уж
слишком много авансов ему насовали, после такого триумфа первой картины трудно
двигаться дальше. Но вскоре он и сам понял это, наглое бесстрашие снова
вернулось к нему. В просмотровом зале, где все мы отсматривали первый рабочий
материал. Одного беглого взгляда на экран хватило бы, чтобы понять, что это
действительно Большой Стиль. Мизансцены были безупречны, крупные планы старухи и
мальчика - восхитительны. Даже подружка главного героя была на высоте: из
милейшей Даши Костромеевой Братны сумел вылепить отчаянную стерву, абсолютное
воплощение зла. Я знала, чем закончится эта история: сопляки Чернышев и
Костромеева спустя полгода войдут в пятерку лучших молодых актеров страны, а
престарелая Татьяна Петровна отхватит "Оскар" на старости лет...
В конце просмотра произошел маленький инцидент: один из дублей был
безнадежно загублен появлением в кадре какой-то женщины. Она мелькнула на заднем
плане и продержалась там всего лишь несколько секунд - камера быстро
спохватилась и ушла на крупный - к лицу главной героини. Дубль был проходным, но
Братны впал в ярость: он ненавидел, когда что-либо выходило из-под его контроля.
- Что это за ботва, Серега? - совсем недипломатично спросил Братны у
оператора. - Почему в кадре шляются посторонние?
- А я откуда знаю? - вяло оправдывался Волошко. - Я ж за камерой стою, а
не по площадке бегаю. После восьми часов глаз замыливается, вовремя среагировать
не успеваешь. Сам должен понимать, если такой крутой режиссер...
- Та-ак... - Обломавшись с Волошко, Братны переключился на меня:
- Ева, по-моему, ты у нас отвечаешь за актеров. И за то, чтобы всякие рыла
не торчали без надобности в кадре и не губили мне великое кино. Если ещё раз
замечу что-либо подобное, ты у меня из группы вылетишь как пробка...
...Съемки изматывали меня. Меня изматывали мелкие бесконечные поручения,
которыми нагружал меня Братны, - он полностью переложил актеров на мои плечи. Но
в этом было мое спасение: я напрочь перестала думать о прошлом, я уговорила себя
не думать о нем; тени моих мертвецов перестали тревожить меня. Я знала, что это
всего лишь иллюзия, отпуск за свой счет, но была бесконечно признательна Братны
за эту иллюзию.
Впервые за много месяцев я научилась засыпать без фенобарбитала. Как
только моя голова касалась подушки, я тотчас же проваливалась в сон, обрамленный
по краям ровной строчкой телефонных разговоров Серьги. Он втянулся в эту
страшноватую работенку, его собственное увечье преданно защищало психику от
возможных потрясений, связанных с другими людьми. Серьга оказался отличным
психологом со своим собственным подходом к экстремальной ситуации. Он был
слишком весел, слишком беспечен, чтобы общаться с самоубийцами, но часто именно
это спасало их от последнего шага. Самым удивительным было то, что у Серьги
появились поклонницы из числа несостоявшихся смертниц: брошенных жен,
отвергнутых любовниц, учительниц младших классов, сидящих без зарплаты, скрытых
жертв изнасилования, девочек-подростков, которых донимали прыщи и одноклассники,
ВИЧ-инфицированных и трансвеститок...
Мы редко общались - Серьга с головой ушел в работу, она наполнила его
растительное существование новым смыслом. За целый месяц у меня был только один
выходной (Братны, который, казалось, никогда не устает, тянул из группы все
жилы). А единственный день отдыха мы получили только потому, что у Анджея была
назначена встреча с представителями дирекции Каннского фестиваля: те уже хотели
заполучить новый, ещё не снятый, опус Братны. И этот единственный день
блаженного безделья оказался полностью забитым каныгинскими историями. Мне
хотелось только одного - хорошенько отоспаться за все дни съемок, но рот у
Серьги не закрывался. Я услышала массу путаных потешных историй. Я даже не
успевала поразиться их трагичности: кроткая девушка травилась из-за любви к
Филиппу Киркорову, кроткий юноша резал вены из-за любви к группе "Кисе",
ветерана боев за остров Ханко изводили собственные внуки, и он болтал с Серьгой
только для того, чтобы спастись от одиночества... Отчаянный парняга из "новых
русских" в пику своей жене изрезал ножницами на лапшу тридцать тысяч долларов...
Это была самая обыкновенная жизнь и самая обыкновенная смерть.
Тогда, сидя на кухне с остывшим кофейным напитком из цикория и рассеянно
слушая россказни Серьги, я ещё не знала, что через несколько дней столкнусь со
смертью совершенно необычной. Смертью, которая положит начало самой безумной,
самой бессмысленной цепи преступлений в моей жизни...
...В тот день Братны заказал сразу две смены в павильоне: мы снимали
ключевые эпизоды со старой актрисой. Он торопился: Александрова уже не
выдерживала того бешеного ритма съемок, который предложил ей режиссер. Перерывы
были сокращены до минимума (Братны необходимо было удержать атмосферу в кадре),
но именно в это время старуха стала надолго пропадать. Иногда мы искали её
часами и находили в самых невероятных местах почти в полубессознательном
состоянии: она смертельно уставала, это было видно. Ее отпаивали валерьянкой, а
неунывающий Вован предложил перевести актрису на легкие наркотики ("Ей это будет
даже полезно, други мои, - увещевал нас Трапезников. - Во-первых, поддержит
слабеющую плоть.
А во-вторых, пусть бабулька увидит красочные картины бытия. Может быть,
даже какой-нибудь маршал пригрезится на танке "Т-34"). Я возненавидела
Трапезникова за эту тираду. Но самым ужасным было то, что и сам Братны стал
склоняться к этому варианту допинга. Я даже позволила себе вступить с ним в
открытый конфликт, впервые за все время работы.
- Не сходи с ума, Анджей. Ты же убьешь её этим.... Она старый человек и
может не выдержать.
- Кто здесь говорит о людях, - никогда ещё я не видела Анджея в таком
неистовстве. - Здесь нет людей. Здесь есть только детали композиции... Все, что
я
хочу сказать миру, гораздо важнее самого мира. Неужели ты не понимаешь?
На секунду мне показалось, что я говорю с безумцем.
Безумцами были все они, я видела, что происходит с группой: они все
втягивались в орбиту режиссера, к концу первого месяца съемок стали путать
реальную жизнь с жизнью, придуманной Братны. Да и сама я стала безумной: иногда
я ловила себя на мысли, что хочу остаться в пределах ещё не снятого фильма
навсегда. Это был галантный анатомический театр, образцово-показательная бойня,
где Братны с усердием заправского мясника освежевывал все человеческие чувства.
От этого зрелища невозможно было оторваться, это был допинг посильнее
вовановских тяжелых наркотиков. Братны обожал все то, что делает, у него был
страстный испепеляющий роман с каждым из актеров, который развивался только в
пределах площадки. Синонимами его любви были ненависть и полное безразличие,
наплевательство и вероломство. Его любовь разрушала, но я, как и все, поняла это
слишком поздно, когда силки были расставлены и неосторожные пернатые пойманы.
Я приходила в себя только дома.
А старуха по-прежнему исчезала в перерывах. Одурманенные колоссальным
напряжением съемок ассистенты не могли уследить за ней. И тогда, едва придя в
себя и проклиная все на свете, мы отправлялись на поиски.
Однажды я нашла её в одной из многочисленных костюмерных. Старуха сидела в
простенке между летными комбинезонами Второй мировой войны и траченными молью
кирасирскими мундирами армии Наполеона - последний привет от эпопеи "Война и
мир".
Ее лицо, изуродованное потекшим гримом, было мертвенно-бледным, обтянутые
тонкой кожей скулы заострились - мне даже показалось, что она умерла. Только
сейчас я заметила, как стремительно она постарела за время съемок: как будто бы
прошел не жалкий месяц, а несколько лет. Может быть - несколько десятков лет...
Но
по-настоящему испугаться я не успела. Александрова открыла глаза и посмотрела на
меня.
- Забыла, как вас зовут, - прошелестела она.
- Ева.
- Да-да, Ева...
- Пойдемте, Татьяна Петровна. Пойдемте, вас все ищут.
- Меня все ищут, вот как... Впервые за сорок лет я кому-то нужна. Это,
должно быть, приятно. Но... Скажите вашему режиссеру, что я больше не буду
играть.
Я не могу.
- Я понимаю, вы устали.
- Я боюсь.
Она сказала это неожиданно молодым, почти девчоночьим голосом, как будто
хоть этим могла оправдаться в том, чего никогда не совершала. Мне и в голову не
могло прийти, что все страхи принадлежат молодым. Даже страх смерти... Но почему
я
подумала о смерти?.. Ничего такого она не произнесла вслух.
- Пойдемте. - Лучшего я придумать не могла, дурацкий попугай-ассистент.
- Вы не понимаете... Я просто чувствую, что будет потом. Я чувствую, что
здесь что-то происходит. В мое время... В мое время режиссеры так не работали.
Почему он заставляет меня умирать? По-настоящему умирать? Почему он так хочет
моей смерти?..
Я с трудом подавила раздражение, внезапно возникшее к упрямой старухе.
- Это обыкновенная работа, Татьяна Петровна. Вы просто давно не имели дела
с кино. И возраст, я понимаю.
- Да, я, должно быть, очень старая, - она с радостью ухватилась за эту
мысль, - вы можете найти кого-нибудь помоложе. Возьмите другого. Возьмите гадину
Фаину, я её видела совсем недавно. Может быть, загоните её в гроб, как загоняете
меня, то-то будет подарок к моему юбилею... Она всегда меня ненавидела, так
ненавидела, что загремела с язвой желудка в пятьдесят пятом году. Она была
готова на любые подлости, особенно когда мне досталась роль в "Ключах от
Кенигсберга"... Вы видели этот фильм? А мужа у неё я все-таки отбила. Был такой
красавец генерал-майор Бергман, из поволжских немцев. Начштаба округа. О, это
была шумная история, почти Шекспир... Вам нравится Шекспир, деточка? Так эта
гадина из принципа осталась на его фамилии. Она и сейчас Бергман, а я-то,
наивная, верила, что она уже подохла в каком-нибудь доме призрения.... А тут
объявляется... Она ведь тоже хотела получить эту роль, старая перечница...
Старая перечница Фаина, какой-то начштаба округа... Старуха бредит, явно,
нужно сказать Анджею, чтобы он немного ослабил натиск; ещё несколько дней съемок
такой интенсивности - и мы можем потерять актрису.
Тогда мне удалось вернуть Александрову на площадку. Ничего не значащий
разговор забылся, а Братны по-прежнему вытягивал из неё все жилы, с фанатичным
упрямством заставляя старуху играть угасание, предчувствие близкого конца И вот
теперь этот конец, это угасание должно растянуться на две смены подряд: если
понадобится, Братны закажет ещё одну смену - три, пять смен... И никто не уйдет
с
площадки прежде, чем самый важный эпизод первой половины фильма - смерть старой
женщины - не будет отснят. Братны нужна полная достоверность. Ни секунды не
колеблясь, он заставил бы её умереть по-настоящему, лишь бы достигнуть
необходимого ему эффекта...
..К двум часам ночи все - от осветителей до оператора - были совершенно
измотаны. Все, кроме Братны: казалось, в нем открылось второе дыхание. Никогда
прежде я не видела его таким нестерпимо красивым. Под настойчивое жужжание
камеры Александрова уже несколько раз теряла сознание в кадре - и Братны никому
не позволил подойти к ней.
Сере га Волошко, серьезно напуганный происходящим, хотел было выключить
камеру - и тогда Братны ударил его: по-женски неумело и сильно.
- Снимай, сволочь! Ты должен все зафиксировать, слышишь?
- Да она же сейчас боты завернет, ты что, не видишь? Я на смертоубийство
не подписывался! - Нешуточный испуг придал Сереге смелости.
- Ты подписался на кино. Ты профессионал, значит, делай, что тебе
положено. Обо всем остальном буду думать я. И отвечать тоже.
- Мне говорили про тебя. Про твои штучки. Я не верил, а надо было
поверить... Это не кино, это бойня какая-то...
- Только это и есть настоящее кино. Ты понял меня? Снимай! И не вздумай
запороть мне последние кадры!
Взмокший, как мышь, Волошко подчинился. Но спустя полчаса мы были
вынуждены прерваться. Старухе стало по-настоящему плохо. Ее отвели в гримерку и
уложили на старый продавленный диванчик. Я, Анджей и Леночка Ганькевич остались
с ней. Я - на правах ассистента по актерам, а Леночка - из чувства почти
животной, всепоглощающей ревности. Рядом с Братны она не выносила никого, кроме
себя.
Александрова едва дышала.
Братны опустился на колени у изголовья диванчика, взял сморщенную лапку
актрисы и прижался к ней всем лицом.
- Я прошу вас, Татьяна Петровна, милая... Вы - самая лучшая. Никто, никто
не
сделает это блистательнее вас, никто не сыграет достовернее... Вы - актриса, о
которой я мечтал всю жизнь... Вы - больше, чем актриса. Любой режиссер скажет
вам
то же самое... Вы лучшее, что может быть в фильме. Без вас он мертв, без вас он
ничего не стоит. Я прошу, соберитесь. Осталось всего несколько дублей. Нужно,
нужно собраться... Если вы не сделаете этого - вся моя жизнь теряет смысл. И
кино
теряет смысл... Я прошу вас. Прошу...
- Неужели оставите без внимания такую страстную просьбу? - не выдержав,
обратилась Леночка к Александровой. В её выжженном голосе были угроза и мольба
одновременно. Теперь я точно знала, как выглядит ревность.
И эта животная нерассуждающая ревность повела Леночку ещё дальше.
- Старая сука, - не сдержавшись, сказала художница севшим от долго
скрываемых страстей голосом, - не ломайтесь, старая вы сука!
В комнате повисла тишина.
- Пусть она выйдет... Пусть эта женщина выйдет, - тихо, но почему-то без
злобы, сказала Александрова. Анджей кивнул головой и поднялся.
- Уходи, - прошептал он и решительно взял Леночку за плечи.
- Не смей орать на меня! Плевать я хотела на твою копеечную работу. И на
тебя вместе с ней.
- Пошла вон отсюда, тварь! И не смей появляться, пока я тебе не позволю.
Еще секунда, и Братны ударил бы художницу.
- Хорошо. Я уйду, но ты ещё об этом пожалеешь.
- Давай-давай, чтобы духу твоего не было на площадке. Расчет получишь у
Кравчука.
Только теперь я заметила, что Александрова с интересом наблюдает за
происходящим. Отношения между актрисой и художницей по костюмам не задались с
самого начала: возможно, все дело было в том, что молоденькая Леночка была
слишком похожа на молоденькую Александрову пятьдесят лет назад. Возможно, все
дело было в костюмах, которые Леночка создала специально для Александровой: все
они были неуловимо похожи на саван, все они слишком явственно напоминали о
смерти...
- Ты пожалеешь, Анджей, - продолжала бессильно угрожать Леночка, не
двигаясь с места, - я ещё устрою тебе кино.
- Пусть она выйдет, - снова попросила Александрова. Анджей так толкнул
Леночку, что она едва не упала.
Плотно прикрыв дверь за художницей, он повернулся к Александровой.
- Все в порядке, Татьяна Петровна. Она вас больше не побеспокоит.
- Я не хочу её больше видеть, - запоздало закапризничала старуха.
- Да. Я понял. Больше вы её не увидите.
- Хорошо. Через двадцать минут я буду готова. - В интонациях актрисы
прозвучали повелительные нотки: теперь, когда она интуитивно нащупала стиль
общения с неистовым режиссером - этот непритязательный стиль назывался "рабочий
шантаж", - она уже могла диктовать условия. Под угрозой срыва съемок Братны стал
кротким, как овца. - А теперь, с вашего позволения, я побуду одна.
- Да-да, конечно. Мы подождем вас. - Анджей кивнул мне.
- Анджей, - голос Александровой остановил нас возле самой двери, - не
обижайтесь на меня, молодой человек. Я ещё не самый тяжелый случай.
- Что вы, что вы, - противно сюсюкнул Братны.
- Я знавала одну примку одного театрика. С кино у неё так и не
сложилось...
Так вот, эта гадина бросала в своих костюмеров букетами. А ей дарили в основном
розы, этот высший генералитет был всегда очень консервативен, он считал, что
актрисам нужно дарить только розы. Замечательные розы с замечательными шипами.
Мне тоже дарили розы.
- Я учту, - не к месту ляпнул Братны. - Ева зайдет за вами.
- Не стоит, - отрезала старуха, - я же сказала, что приду сама. Через
двадцать минут.
Мы вышли, осторожно прикрыв за собой дверь.
- По-моему, кое-кто научился ставить тебя на место, - не удержалась я.
- Не советую тебе этим злоупотреблять и об этом распространяться, -
посоветовал мне Братны, выглядевший, как Наполеон после Ватерлоо.
- Да, я в курсе. Расчет всегда можно получить у Кравчука.
- Догадливая девочка.
- Хочешь кофе? - Кофе готовила Леночка Ганькевич. Когда-то я тоже знала
несколько рецептов отменного кофе, но теперь предпочитала не вспоминать об этом,
так же, как и обо всем остальном. Леночка же приносила кофе ежедневно и на всю
группу в нескольких больших термосах. Дядя Федор даже предложил доплачивать
художнице за хлопоты.
- Я не пью кофе, - брезгливо сказал Анджей...За то время, что нас не было
на
площадке, съемочная группа разбрелась по павильону, как стадо коров, потерявшее
пастуха. У пятачка возле камеры жалась только одна дисциплинированная корова,
или скорее теленок, - исполнитель главной мужской роли Володя Чернышев. Его
присутствие на ночной смене было совершенно необязательным. Но он остался - пока
на площадке был Братны, Чернышев не мог уйти никуда. С самого начала съемок он
страдал синдромом всех новичков в кино - страстной влюбленностью в режиссера,
взявшего его на роль. Это было совсем иное чувство, чем страсть, которую
испытывала к Братны Леночка Ганьксвич, но не менее сильное. И это чувство не
создавало никаких дополнительных проблем. Братны мог приказать Чернышеву сделать
в кадре все, что угодно, - вскрыть себе вены, выброситься из окна, изнасиловать
героиню и всех подруг героини, - и Чернышев сделал бы это. "Испепеляющая страсть
всегда безнравственна, иначе она не была бы страстью", - любил шутить Братны по
этому поводу. Пожалуй, если бы режиссер захотел, у перспективного, легко
внушаемого актера открылись бы стигмы...
...При виде такого наплевательского отношения к делу едва успокоившийся
Анджей завелся снова:
- Что же это за подонки, мать твою, ни на кого нельзя положиться! - Он
пинком согнал с режиссерского кресла прикорнувшего там второго оператора Антошу
Кузьмина.
- Пожалей ребят, Анджей. Вторая смена подряд... Все устали. - Я помогла
безответному Антоше подняться.
Кузьмин потирал ушибленный зад, но вступить в открытую полемику с мэтром
так и не решился.
- Мне плевать, что все устали. Мне плевать, что все устали, когда речь
идет о моем кино. Если через десять минут они не будут на своих местах...
- Они будут на своих местах, ведь ты уже пришел.
- Держи карман шире. Пойду собирать этих болванов. Анджей исчез тогда,
когда к площадке стала подтягиваться группа. Через десять минут большая часть
тунеядцев и отступников действительно была в сборе.
Ко мне подсела Ирэн с выражением вселенской скорби на лице.
- Ты не знаешь, кто в гримерке? - спросила она.
- Старуха. Отдыхает, приходит в себя и собирается с силами. А что?
- Я забыла кассету. Оставила прямо на столе. Наконец-то купила "Пурпурную
розу Каира"... Лицензионная. Несколько лет за ней гонялась, а когда он был по
телевизору, так и не смогла записать... Эта тварь, мой бывший муж... Он бы меня
убил. Господи, какая я была дура! Ты видела этот фильм?
- Не имела счастья. - Сейчас начнется та же волынка.
- Ты с ума сошла! Фильм старый, но потрясающий сюжет. - Ирэн вцепилась в
меня мертвой хваткой, я была свежачком, не посвященным в интеллектуальные
построения Вуди Аллена. - Миа Фарроу, бедняжка, влюбляется в киногероя, это
такая тихая страсть... Тихая и испепеляющая, прямо кровь в жилах стынет... И он
сходит к ней с экрана, он оживает. Боже мой, у меня сердце готово из груди
выскочить!.. Это так тонко, так умно...
- Потрясающе, - протянула я: только бы отвязаться.
- И, представляешь, идиотка, забыла её в гримерке, непростительная
глупость... Перекладывала вещи и забыла. Сейчас хотела взять, да не тут-то было.
Дверь закрыта изнутри... Я, грешным делом, подумала, что эта нимфоманка там с
кемнибудь
закрылась... - Под "этой нимфоманкой" Ирэн, как всегда, подразумевала
нашу
художницу по костюмам.
- Да нет, там только старуха...
- Странно, я же слышала голоса.
Ты уже совсем без башни, лениво подумала я, меньше нужно Вуди Аллена
смотреть, где персонажи сидят в креслицах и дискутируют на тему их автора.
- Уведут кассету, - тоскливо сказала Ирэн.
- Что ты! Наши люди потрясают всех своим благородством.
- Ты думаешь?
- Ну да. Ничего с твоей кассетой не случится.
- Может быть, прямо сейчас пойти?
- Старуха просила её не беспокоить, ты же видишь, что с ней происходит Не
стоит терзать её, а то раскапризничается ещё больше... Лучше потом, во время
съемок, иначе Анджей с нас голову снимет.
Анджей появился последним.
Теперь все ждали Александрову Но она не пришла - ни через двадцать минут,
ни через полчаса.
- Старуха решила показать характер, - меланхолично заметил Анджей, -
придется тебе за ней сходить, Ева.
Я отправилась в гримерку. Постояв у двери несколько секунд, я осторожно
постучала Никакого ответа.
Толкнув дверь, я вошла в комнату. Верхний свет был погашен, ярко
освещенным оставался только столик возле зеркала. Так и есть, она перебралась
поближе к зеркалам, старая кокетка... Высокая спинка кресла скрывала от меня
тело
старухи, я видела только паутину тонких волос, опутавших макушку Александровой.
- Татьяна Петровна, - я была сама любезность, не стоит раздражать главных
героинь перед их кинематографической смертью, - нас ждут, Татьяна Петровна...
Пойдемте.
Он по-прежнему молчала.
Я решила приблизиться и тихонько положила руку на спинку кресла. В
створках трех зеркал отразилась полутьма гримерки и ярко освещенное лицо старой
актрисы. Два одинаковых застывших профиля (Боже мой, почему я раньше не
замечала, какой у неё надменный, почти мужской подбородок, Анджею нельзя
отказать во вкусе), широко открытые глаза, удивленно приподнятые уголки губ...
Удивленно застывшие руки, удивленно застывшие складки платья, так похожего на
саван. Слишком много складок, и все для того, чтобы скрыть угасание немощного
тела... Да ещё шаль, накинутая на плечи. Лучшей мизансцены для последнего кадра
и
придумать невозможно.
Лучшая мизансцена, лучший кадр, "Оскар", мировая премьера.
Александрова была мертва.
Она мертва, адский ритм съемок загнал старуху, кино закончилось, так и не
начавшись, Братны с ума сойдет, разве можно ожидать такое от актера, на которого
ты поставил все?
Она мертва. Держи себя в руках, Ева.
У меня ещё хватило сил коснуться кончиками пальцев её лица.
- Татьяна Петровна! - Бессмысленно обращаться к мертвой актрисе, она все
равно не услышит.
Я близко придвинулась к её лицу - нет, это не глубокий обморок, при
обмороках черты её лица сереют и заостряются, я хорошо это помню. Сейчас лицо
актрисы было совершенно спокойным. Такое спокойствие приходит только со смертью.
От старухи, от её шали, шел легкий, едва уловимый запах духов, слишком легкий и
слишком изысканный, чтобы принадлежать старой женщине, - и это раздавило меня
окончательно. Запах появлялся и исчезал, как будто его принесла сама смерть,
поцеловав старуху в восковой лоб. Откуда этот запах. Боже мой, почему я думаю об
этом?.
Нужно все сказать Анджею. Ты должна пойти и все сказать.
Плотно прикрыв дверь гримерки, я, как в тумане, добралась до площадки.
- Ну, что еще? - набросился на меня Братны. - Почему ты одна?
- Можно тебя на минутку? - Почему-то я не хотела, чтобы нас слышали. И
почти силой оттащила упирающегося Братны в сторону.
- Где старуха?
- Тише, пожалуйста...
- Ты что мне лепишь? Ты с ума сошла? Где актриса, я тебя спрашиваю?
- Боюсь, у нас крупные неприятности.
- Что еще? Не вздумай сказать мне, что со старухой что-то случилось...
- Случилось, - я понизила голос до шепота, - пойдем, посмотришь.
- Не хочу ничего знать, - лицо режиссера исказила гримаса, - ты ассистент
по актерам, и ты отвечаешь за них головой.
- За это я не отвечаю. Идем.
...Вдвоем мы вернулись в гримерку. Анджей широко распахнул дверь. Больше
всего мне хотелось, чтобы все происшедшее со мной несколько минут назад
оказалось наваждением, дурным сном, рабочим материалом ещё не снятой картины.
Но все было по-прежнему: маленькие лампы, удачно освещающие старуху, два
застывших профиля в боковых зеркалах и неподвижное спокойное лицо между ними.
- Что это? - беспомощно спросил Анджей.
- Она мертва. - Я с трудом заставила себя произнести это. Хотя в гримерке
никого не было, мы говорили шепотом.
- Что значит - мертва? - Он непонимающе переводил взгляд с актрисы на
меня.
- Это значит, что она умерла. - Я вдруг подумала, что Александровой нужно
закрыть глаза: широко открытые, они выглядели почти издевательски: что, голубчик
режиссер, съел, а ведь я предупреждала, я очень капризная старушонка, даже
покойные завотделами ЦК это подтвердят...
- Этого не может быть. Она не могла так поступить со мной... Татьяна
Петровна... Татьяна Петровна, вы слышите меня? Вставайте же... Вставай же,
старая
сука!
Сцена, последовавшая за этим, была такой безобразной, что мне пришлось
заткнуть уши, чтобы не слышать всего того потока грязных ругательств, которые
Анджей вылил на голову мертвой актрисы: сволочь, дрянь, старая потаскуха,
хренова отставная генеральша, я так и знал, объегорила, обманула, зарезала без
ножа, вы все против меня, весь мир против меня, мать твою, кино, кино, что будет
с кино... Ненавижу стариков, нет никого дряннее стариков, дряннее обленившихся
стариков, они всегда манкируют там, где нужно работать, ах, сволочь, мое кино...
Сейчас он ударит её, - я была почти уверена в этом, сейчас он ударит её, а
она не сможет защититься. Мертвые никогда не могут защитить себя.
- Хватит! - закричала я. - Хватит, прекрати истерику! Но он замолчал и без
моего окрика. Он молчал уже несколько секунд, я просто не заметила этого.
- Ева, - сказал Братны совершенно спокойным, немного севшим голосом, -
подойди сюда.
- Ты сумасшедший, - по инерции ещё успела закончить фразу я.
- Подойди сюда, Ева... Она не умерла. Ее убили.
- Что?!
- Ее убили. Подойди сюда.
Анджей стоял у кресла с мертвой актрисой - должно быть, он действительно
собирался ударить её, встряхнуть, заставить жить.
- Ты видишь?
Он легонько толкнул кресло, оно повернулось, поскрипывая под тяжестью
оплывшего мертвого тела: концы шали, которые до этого момента скрывали грудь и
плечи актрисы, теперь были откинуты.
А под маленькой ссохшейся грудью (только такой она и должна быть у старой
актрисы, блиставшей в фильмах-ревю сорокапятилетней давности) тускло
поблескивала рукоять.
Это был профессиональный удар в сердце. Профессиональный и точный,
насколько я могла судить. Никакой мелодраматической крови на светло-коричневой
ткани платья, никакого намека на разыгравшуюся здесь трагедию.
Вот и ещё одно убийство, а я так надеялась, что избавилась от них
навсегда... Они преследуют меня, как стая волков замерзшего путника. Именно так:
замерзшего. Я окоченела от всех тех убийств, которые видела за последний год:
огнестрельное оружие, холодное оружие, выстрел в телефонной трубке, снесенные
черепа, развороченные головы, от которых осталась только нижняя челюсть с не
правильным прикусом... Убивала я, убивали меня, пора смириться с этим. Но как
смириться с убийством старой женщины, которой воткнули нож в самое сердце, вяло
перекачивающее кровь, - в опустевшую от времени сердечную сумку?..
Из оцепенения меня вывел голос Анджея. Истерика прошла, он смирился с
произошедшим и теперь задумчиво смотрел на труп. Потом, изогнувшись всем телом,
потянулся вверх, к лампам над столиком, и повернул их под другим углом. Лампы
были слишком высоко, кресло с трупом перегораживало проход к ним - клетчатая
рубашка Анджея выбилась из брюк, и я увидела плоский, очаровательный, лишенный
всякой растительности живот. А Анджей все поправлял и поправлял лампы, выбирая
нужный ракурс. Он вполне мог работать осветителем, рядовым осветителем со стажем
и очаровательным плоским брюшком пресмыкающегося - скорее всего саламандры -
лакомый кусочек для ассистенток и эпизодниц на излете карьеры, ничего не
скажешь.
- Отличный кадр, - медленно произнес он, - отличный кадр.
Теперь рукоять под грудью у актрисы была ярко освещена, стершаяся и
старая, захватанная множеством пальцев, вытертая от бездны лет, самый
прозаический инструмент сапожника в маленькой будочке на углу: нет, это было
мало похоже на нож: у ножей не бывает таких неромантических рукоятей... И почти
полное отсутствие крови...
Шило. Скорее всего - шило. Почему я подумала о шиле?
- Отличный кадр, то, что нужно для любого финала, - снова повторил Братны,
- жаль, что это не мое кино.
Его мечтательный голос вдруг испугал меня больше, чем труп актрисы.
- Что ты говоришь?
- Если удачно выставить свет... Жаль, что это не мое кино... Бессмысленно
переписывать сценарий. Для такого финального кадра нужен совершенно новый. - Еще
секунда, и этот фанатик может впасть в безумный созерцательный транс.
Я ударила его по щеке:
- Опомнись! Мы здесь одни с трупом на руках! Приди в себя! Ее убили, и
нужно что-то делать. Нужно звонить в милицию, черт возьми!!!
Моя пощечина возымела действие. Анджей пришел в себя.
- "С трупом на руках" звучит несколько цинично, ты не находишь?.. Могла бы
выбрать что-нибудь более подходящее моменту. Нам ко всем проблемам только ментов
здесь и не хватало...
- Я звоню. Чем быстрее они приедут, тем будет лучше для нас для всех. Для
всех... Нужно проследить, чтобы никто не ушел с площадки.
- Ты даже это знаешь? По-моему, ты работаешь ассистентом не в том кино, в
котором должна. Милицейский сериал подошел бы тебе больше. - Боже мой, у него
ещё хватает сил на дешевые приколы!..
Я обогнула кресло и взялась было за трубку стоящего на столике телефона. И
тут же властная ладонь Братны перехватила мою руку:
- Нет!
- Что значит - "нет"? Ты с ума сошел, мы имеем дело не с сердечным
приступом, не с солнечным ударом на пляже в Пицунде. Ее убили.
- Не трогай телефон. А вдруг там отпечатки пальцев? Вдруг мы с тобой
изгадим все вещественные доказательства?
- Хорошо. Но все равно нужно сообщить...
- Подожди.
- Подождать?
- Ей уже ничем не поможешь, правда? Я хочу, чтобы мы спокойно обо всем
поговорили.
- Ты считаешь, что мы можем говорить спокойно, находясь в одной комнате с
заколотой неизвестно чем старой женщиной?
- Да, я считаю, - он почти с нежностью посмотрел на меня, - я считаю, что
мы можем поговорить без излишних эмоций. Все равно того, что произошло,
исправить нельзя.
- Я...
- Ты производишь впечатление человека, который в состоянии держать себя в
руках, - продолжил Анджей, рассматривая свои ногти. - Если в этой ситуации и
можно чему-то порадоваться, так это только тому, что её нашла ты, а не ктонибудь
другой. Не эта впечатлительная истеричка Ирэн, например... Говорят, что
её
на слезу пробивает даже "Бриллиантовая рука".
- Что ты несешь?..
Я во все глаза смотрела на Анджея: этот человек совсем недавно, какойнибудь
час назад, стоял на коленях перед старой актрисой: более сусальной
парочки и придумать было невозможно. Час назад он был так же искренен в своем
обожании, как и теперь - в своем безразличии. Впрочем, нет, безразличным он не
был. Мертвая актриса раздражала его, как неожиданное препятствие, как прорвавший
фурункул на шее.
И все. И больше никаких проявлений: ни совершенно естественного в этой
ситуации испуга, ни растерянности.
- Ты просто дьявол какой-то...
- Ты тоже не производишь впечатления Михаила Архангела и покаявшейся во
всех грехах Марии Магдалины. Я чую в тебе двойное дно, а чутье никогда меня не
обманывает. И это твое двойное дно выглядит не очень аппетитно. Интересно, что
можно там найти, если хорошенько покопаться?
- Если ты решил выяснить это - то сейчас не самое подходящее время, - тихо
произнесла я.
- Отчего же? Самое подходящее, чтобы выяснить, на чьей ты стороне.
Братны наконец-то оставил в покое свои ногти. Теперь он пристально смотрел
мне в глаза: я уже видела этот взгляд, заставлявший людей делать самые
невероятные вещи. Но ещё никогда он не смотрел так на меня. Его глаза
завораживали, как глаза змеи, они меняли цвет, они становились то холодными, то
теплыми, они распинали меня и умело водружали терновый венец; они умоляли, они
назначали свидание в пластиковом "Макдоналдсе" (чизбургер и яблочный пирог за
твой счет, закажи мне то же, что и себе), они назначали свидание в пластиковом
мешке для трупов. Смесь обожания и угрозы, преступника и жертвы, ты все равно
сделаешь то, что я хочу.
- Я на твоей стороне. - Боже мой, неужели это я - я! - произнесла это?
Произнесла на глазах, на остекленевших глазах у трупа, ещё час назад бывшего
ведущей актрисой ведущего режиссера?..
- Я знал. В конечном итоге все становятся на мою сторону, - он грустно
взглянул на кресло, - кроме таких вот прискорбных случаев...
- Что я должна делать? - Неужели я позволю распоряжаться собой после всего
того, что произошло?
Позволю, ещё как позволю, это не потеющий лесоруб Костик Лапицкий - это
- Сейчас ты пойдешь на площадку. Пойдешь, как будто ничего не произошло.
Настоятельно попросишь не расходиться. Придумай какую угодно причину, самую
невинную. У нас этих чертовых невинных причин хоть пруд пруди... Сообразишь чтонибудь
по дороге. Я сам позвоню куда следует.
- Это все?
- Все. Ни слова о том, что произошло. Не нужно волновать людей, ты же
знаешь кинематографистов, очень нежный человеческий материал, просто филе какоето.
Ты любишь филе? Филе трески, а?
- Что? - Его глаза немного ослабили хватку, и я перевела дух.
- Иди. Ты все поняла. Иди.
Только в коридоре я окончательно пришла в себя. Он не так уж не прав,
уговаривала я себя весь короткий отрезок пути до павильона. Он делает то, что
сделал бы любой здравомыслящий человек на его месте. Нужно попытаться удержать в
узде всю съемочную группу, чтобы не создавать лишних проблем следствию: чуть
тепленьких киношников допросят, и...
Что - и?
Если существует убитая, значит, где-то должен существовать и убийца. А
если где-то существует убийца - они будут шерстить всех. И ты первая попадешь
под этот чес заезжих гастролеров-оперработников. А из всех документов у тебя
есть только сляпанный на скорую руку студийный пропуск: именно так оформляются
на работу в съемочной группе Братны... Даже фотографии нет. Только теперь я
поняла, какой легкой мишенью могу оказаться: сомнительная дамочка с
сомнительным, ничем не подтвержденным прошлым. Уйдя в ту ночь от капитана
Лапицкого, отказавшись выдать чужую жизнь за свою собственную, я перестала
существовать не только как Анна Александрова, но и как Ева. Но ведь и Ева
придумана мной самой. Кто бы ни был Братны, он ошибся ненамного: во мне не
двойное, а тройное дно.
Тогда я не рассчитывала на долгую жизнь, а быстрой смерти никакие
документы не нужны. Могила без опознавательных знаков на северной оконечности
любого из кладбищ - вот и все, что она заслуживает. Но конец света неожиданно
отказался отложенным, чертов капитан Лапицкий подставил меня и на этот раз...
Неужели я так сильно хочу жить, что даже не в состоянии подумать о чужой
смерти?.. О чужой смерти, которая так близко?
...На съемочной площадке ничего не изменилось, разве что прибавилось
народу.
Волошко и Кузьмин возились со светофильтрами, гримерша Ирэн медленно убивала
дядю Федора печальным щебетаньем о последнем фильме Вуди Аллена - "Разбирая
Гарри". Ее отравляла мысль, что забытая в гримерке кассета все ещё не в её
руках. От этой мысли я похолодела: Ирэн ничего не стоит отправиться за ней прямо
сейчас. И если Анджей не закрыл гримерку... А дядя Федор продолжал смотреть на
гримершу остановившимися глазами снулой рыбы и держался за тщедушное тельце
юпитера. Наверняка дернул в перерыве косячок у Трапезникова, Трапезников мастер
подсовывать неокрепшим душам психоделические презенты.
Все были на месте - ассистенты, реквизиторы, осветители: режиссер обожал
мастер-классы имени себя, замершая в благоговении, растущая изо дня в день толпа
фанатов вдохновляла его. Но кое-кого я все-таки недосчиталась: Леночки
Ганькевич, с позором изгнанной из кинематографического рая Анджея Братны.
Обычная предсъемочная ленивая суета, никаких следов волнения, блаженное
неведение на лицах. Пройдет не так много времени, и от этого неведения не
останется и следа.
- Скоро вы там? - проявил сдержанное неудовольствие Серега Волошко. -
Бежит времечко-то, до конца смены не успеем...
- Проблемы с актрисой. - Я не соврала, но и не сказала правды.
Серега сморщился и посмотрел на меня с откровенной неприязнью - за месяц
съемок он привык считать, что я являюсь самой уязвимой частью Братны и мне можно
высказать все то, что никогда не будет сказано деспотичному гению.
- Вечно у вас... То хер короткий, то рубашка длинная... Говорил же, нужно
снимать двужильную молодежь. Или, на крайняк, этих... Чемпионов всемирных игр
инвалидов. Что со старухой?
- Неважно себя чувствует. - Гипнотический взгляд Братны все ещё
преследовал меня.
- Неважно чувствует - на бойню. Менструация - на бойню. Воспаление
придатков - на бойню. Плоскостопие - на бойню. Дальтонизм - на бойню. Триппер -
в лепрозорий. С вами, бабами, нужно только так...
- С кем же ты останешься? - Мне с трудом удалось поддержать игривый тон
Серега.
- А куплю у Вована его "Идеальную женщину" и буду любоваться долгими
зимними вечерами.
..."Идеальная женщина", или "Женщина XXI века", была последним шедевром
Вована Трапезникова, исполненным в стиле наивного "героинового лубка". Огромная
картина, полтора на два метра, во всей красе воспроизвела мечту Трапезникова о
подруге жизни каждого мужчины: в центре композиции - маленькая толстая женщина с
квадратной головой, упирающейся прямо в пухлый живот мужчины (в отличие от
собирательного образа модели, в слегка утрированном мужике легко можно было
признать самого Вована). На квадратной голове дамы стояла кружка с пивом, об неё
же, как о стойку бара, опирался нарисованный Трапезников. А "идеальная женщина"
в это время делала Вовану самый банальный минет. Скабрезная картинка
пользовалась большим успехом у мужчин и вызывала ярость женской половины группы.
Впечатлительная Ирэн проплакала в гримерке половину смены и в качестве разовой
акции неповиновения отказалась работать с Чернышевым, никак не причастным к
художествам Вована Трапезникова. Леночка Ганькевич грозилась собственноручно
сжечь "Идеальную женщину" вместе с героиновыми запасами Вована, а провокатор
Братны пообещал Трапезникову пристроить срамное полотнище на аукцион "Кристи"...
Идеальная женщина.
Идеальная женщина, идеальное преступление... Интересно, можно ли назвать
убийство Александровой идеальным? И кому понадобилось убивать старую актрису?
Бессмысленное убийство, бессмысленнее и не придумаешь. И с этой точки зрения оно
идеально. Хотя бы потому, что не преследует никаких целей. Бессмысленность
всегда идеальна... Да и если судить по количеству крови - это тоже приближенный
к
идеальному вариант. Никто не будет испытывать чувство дискомфорта, подтирая
загустевшие лужи... А кто вообще подтирает кровь за убитыми?.. Почему я никогда
не
задумывалась над этим - я, оставившая после себя столько мертвых тел... Вот
только
к этому убийству я непричастна. Смогу ли я доказать это? Смогу ли я до конца в
него поверить? Ведь я не верю, я и сейчас в него не верю.
Я рассматривала лица киношников так, как будто видела их первый раз, - и
никогда ещё они не казались мне такими милыми, такими обыкновенными, такими
беззащитными. Ничего общего с гримеркой, в которой лежит мертвое тело. А с чего
я взяла, что должно быть что-то общее?
Я так углубилась в свои мысли, что не заметила появления режиссера. Он был
собой даже больше, чем обычно, он слишком старательно играл роль себя самого -
раздраженного неожиданным стечением обстоятельств великого Анджея Братны.
- Сворачиваемся на сегодня. Нашей приме нездоровится, - объявил он
сбившейся в кучу съемочной группе. - Завтра работаем в обычном режиме, смена
заказана с двух.
- Мне помочь? - тотчас же вызвалась сердобольная Ирэн, и Анджей посмотрел
на неё почти с ненавистью.
- Не стоит. Все не так страшно. Обыкновенное переутомление.
- Бардак какой-то, - глядя в пространство, сказал Серега Волошко, - и
метро ещё закрыто. Куда попремся-то, на ночь глядя?
У Сереги был отличный новенький "Фольксваген-Пассат", ещё один неоспоримый
аргумент в брачных играх. До того как Волошко попутал бес связаться с Братны, он
успел поработать оператором на нескольких кинопроектах НТВ и сколотил неплохой
капиталец.
- Тема тебя прихватит. И всех остальных тоже. Тема, единственный водитель,
не относящийся к мрачному клану директора группы Кравчука, был нанят именно для
этих целей: развозить съемочную группу после ночных смен. После первого же рейса
Тему последовательно увольняли все автобусные парки Москвы: он имел обыкновение
кардинально менять маршруты общественного транспорта. И переполненный автобус
мог легко оказаться вместо подмосковного Зеленограда в Шереметьеве-1, вместо
Шаболовки - в районе Выхина, вместо проспекта Вернадского - на "Войковской".
Тема славился страстью к героину, обращением к пассажирам "Вас приветствует "Эйр
Франс". Ну что, ломанулись, смертнички?!" и бесконечным наркотическим бредом за
рулем своего "Икаруса".
Тему привел в съемочную группу апостол героина Трапезников. В свое время
Трапезников имел неосторожность сесть в его рейсовый автобус и проследовать с
обдолбанным Темой и несчастными пассажирами от улицы Павла Корчагина до дачного
поселка Поваровка. Возле Поваровки у Темы кончился бензин и начались крупные
неприятности, от которых его и спас всемогущий Братны.
Тема, несомненно, являлся украшением группы, но его услугами пользовались
лишь немногие любители острых ощущений... А этих ощущений сегодня ночью и помимо
Темы предостаточно.
- Зачем ты всех отпускаешь? - шепотом спросила я.
- Так нужно. Заткнись, умоляю тебя. Пусть они все линяют отсюда, и как
можно быстрее.
- Ты с ума сошел! Произошло убийство...
- Если ты ещё раз произнесешь это слово вслух... Ничего не произошло,
слышишь. Ни для кого ничего не произошло. Пока, во всяком случае...
- Ты собираешься это скрыть?!
- Нет, - поколебавшись, сказал Братны.
- Ты... Ты сообщил об этом?
- Сообщил. В некотором роде.
- Что значит - "в некотором роде"?
- Проводи всех и проследи, чтобы никто не остался. После этого вернешься в
гримерку.
- Я не хочу в этом участвовать.
- Ты уже в этом участвуешь.
Он, как всегда, был прав: я в этом участвую, будь все проклято.
- Кассета, - одними губами прошептала я.
- Какая кассета, о чем ты?
- Ирэн забыла видеокассету в гримерке. "Пурпурная роза Каира".
- Черт, черт, черт! - выругался Братны. - Чертова кукла... Если она сейчас
пойдет туда...
Он схватился за голову и заскрипел зубами.
- Бегу! Сделай все, как я просил, Ева, умоляю!.....Спустя полчаса в
павильоне не осталось никого, за исключением осветителя Келли: образцовопоказательный
работник все ещё возился с кабелями.
- А вы почему домой не идете? - приветливо спросил он. - Всех же
отпустили.
- Не рискую садиться в Темину колымагу.
- Хотите, я провожу вас?
Только этого не хватало! Этот простодушный тип может спутать все карты.
- Нет-нет, спасибо. Я как-нибудь сама.
- Надеюсь, с вашей актрисой ничего серьезного не произошло? - Чертов
осветитель присел рядом и принялся за свой бесконечный соленый арахис.
- Ничего серьезного. Легкое недомогание. Возраст, знаете ли...
- Да, я знаю, что такое возраст. Ничего отвратительнее и придумать
невозможно. Может быть, я все-таки провожу вас? - Я была готова убить милого
рохлю-осветителя, но ограничилась кислой улыбкой:
- Не люблю провожатых.
- У вас очень странная группа. Странная группа и странная картина... Я
работал на нескольких, но ваша - самая необычная. Хотя это кино мне не нравится.
Современное кино, я хотел сказать. Но не исключаю, что зрителей будет поджидать
парочка-другая приятных сюрпризов.
Это уж точно. Пора прекращать ночные павильонные откровения.
- Всего доброго, Келли, спасибо за компанию. Мне нравится болтать с вами.
Спокойной ночи.
...Дверь в гримерку оказалась закрытой. И никаких причитаний, никаких
воплей, оглашающих окрестности, - значит, Анджей успел до Ирэн, слава Богу...
Страшно подумать, что было бы, если бы Ирэн увидела тело...
Осмотревшись по сторонам, я тихонько поскреблась в неё и услышала сквозь
двери приглушенный голос Анджея:
- Кого несет?
- Это я, Ева.
Спустя мгновение я была уже внутри. Братны закрыл за мной дверь и повернул
ключ на два оборота. В комнате, кроме меня, его и трупа старой актрисы в кресле,
оказался ещё один человек - директор съемочной группы Кравчук. Только теперь я
вспомнила, что вальяжный директор в недалеком прошлом был сотрудником органов.
Анджею невозможно отказать в логике: профессионал Кравчук - это именно то, что
ему сейчас нужно. Кравчук приехал не так давно, следы от его ботинок на полу ещё
не успели просохнуть. Братны наверняка поднял его с постели, но, несмотря на
четвертый час утра, Кравчук, как всегда, выглядел безупречно: костюм, свежая
рубашка, фантастический галстук, созданный только для променадов в оперу на
юбилейное представление "Волшебной флейты".
- Не было здесь никакой кассеты, - укоризненно встретил меня Анджей, -
наша чертова кукла гримерша опять все напутала. Забыла где-нибудь в другом
месте...
- Это она нашла тело? - спросил обо мне в третьем лице Кравчук.
- Да, - ответил за меня Братны.
- Хреновая ситуация, - задумчиво произнес Кравчук.
- Хреновее не придумаешь, - подтвердил Братны.
- Боюсь, придется вызывать следственную бригаду.
- Нет, - твердо сказал Братны, - нет. Мне не нужна огласка. Ты понимаешь,
что это такое? Мы и так вылетели из графика, но это Бог с ним... Если начнутся
тупые допросы, эти козлы развалят мне всю съемочную группу. Да ещё притянут
половину к уголовной ответственности. Один Вован чего стоит... Вполне может в
своих гашишных мантрах принять какого-нибудь опера за покойного Бодхисатву.
Или пророка Магомета...
- О каких козлах ты говоришь? - лениво переспросил Кравчук.
- О твоих коллегах. Но дело даже не в этом... Ты же сам знаешь, приезжали
парнишки из Канн, из отборочной комиссии. Я показал им часть рабочего материала,
и фильм уже ждут. Если вся эта история, - он кивнул в сторону трупа, - выплывет
наружу, ничего хорошего ждать не приходится.
- Дополнительная реклама тебе не помешает. - Кравчук меланхолично
углубился в изучение трупа актрисы. - Люди обожают кровавые истории, особенно
если это случается не с ними.
- А что будет с группой? Мне нужны именно эти ребята, Андрюша.
- Найдешь других. У нас сумасшедших полно, вся страна - один большой
филиал больницы для умалишенных.
- Ты не знаешь киношников, самые суеверные люди...
- Ага, после работников крематория, - хмыкнул Кравчук.
- Если это... - Братны повел подбородком в сторону кресла с телом актрисы,
-
если это будет висеть на киношке, никто не согласится работать. Дурная примета.
Я могу никого не найти на следующий фильм...
- А я думал, у тебя пашут самые отвязные беспредельщики... Ладно, не ной,
что-нибудь придумаем... Все-таки отличная работа.
- Ты о чем? - насторожился Братны.
- Красиво замочили, я это имел в виду. Ни сантиметром выше, ни сантиметром
ниже. Кто-то очень хорошо знает анатомию... Рассказывай все по порядку.
- А что рассказывать? Старуха намекнула, что хочет побыть одна. Что придет
через двадцать минут, попросила всех очистить помещение.
- "Всех" - это кого? - уточнил Кравчук.
- Меня, её, - Анджей кивнул на меня, - была ещё художница.
- Та самая фря, которая норовит получить прописку в твоих штанах?
- Именно.
- Неплохая компания. - Кравчук присел на корточки и внимательно рассмотрел
рукоятку под грудью актрисы:
- Очень нетипичное орудие преступления.
- Похоже на шило, - сказала я и тут же прикусила язык.
Кравчук искоса взглянул на меня. В его холодных плоских глазах мелькнули
искорки интереса. За все время работы мы ни разу не сталкивались с ним, теперь
же, находясь рядом, я поняла, что этот человек может быть по-настоящему опасен,
когда захочет.
- Правильно. Это шило. Судя по всему, очень длинное и специально
заточенное. Наш анатом - или анатомичка, - и снова быстрый взгляд на меня, -
довольно экстравагантные люди.
- Вряд ли это была женщина, - осторожно подбирая слова, сказала я.
- Как вас зовут, запамятовал...
- Ева, - снова ответил за меня Братны.
- Ты думаешь, это её настоящее имя? - насмешливо спросил Кравчук, и я
вздрогнула. - Звучит как вызов роду человеческому... Ладно, Ева так Ева... Так
почему это не может быть женщина, Ева?
- Женщина слишком традиционна по природе, слишком консервативна. Она не
будет убивать шилом, если это только не самозащита и шило - единственный
предмет, который оказался под рукой. Мне так кажется...
- А если она - дочь сапожника? - развеселился Кравчук.
- Пожалуй, ваши реплики стоят того, чтобы их записать и использовать в
каком-нибудь сценарии, - поддержал его сумасшедший Братны.
Все происходящее казалось мне кадрами из черной комедии, полная
ирреальность, не хватало ещё удариться в классификацию жанров, если бы... Если
бы
не труп старухи в двух метрах от меня. Неужели они не понимают серьезности
происходящего, неужели я сама не понимаю серьезности происходящего?.. Неужели со
мной произошло то же, что и со всеми, - и Братны втянул меня в безумный мир
своих кинематографических фантазий, где целлулоидные кости персонажей обтянуты
такой же целлулоидной плотью? И специально заточенное шило протыкает не сердце,
а кусок негодной вирированной пленки?..
- Еще успеешь записать, - подвел черту Кравчук. - Ты окончательно решил не
привлекать доблестные органы к этой истории?
- Похоже на то. У меня просто нет другого выхода. Да и у тебя тоже. -
Анджей обезоруживающе улыбнулся:
- Огласка не нужна ни тебе, ни мне. Как образцовому директору,
разумеется...
И эта ничего не значащая, невинная фраза неожиданно пробила брешь в
бесстрастных глазах Кравчука: в темной проруби зрачка метнулся страх. Или это
мне только показалось?..
- И не боишься? - после долгой паузы спросил он: вопрос и угроза
одновременно.
- Я уже давно ничего не боюсь, и это единственное, что меня пугает. -
Братны продолжал улыбаться.
- Именно так говорила моя первая жена...
- Что, плохо кончила?
- Напротив, добилась больших успехов. Сидит теперь в дирекции РТР.
Бесплатные телефонные разговоры с Литтл-Роком, штат Арканзас. У неё там сестра
живет... Контрамарка в Большой театр, аккредитация на Московский международный
фестиваль и двухнедельный отдых в Арабских Эмиратах ежегодно. За счет редакции
информационных программ. Это помимо загранкомандировок.
- Вот видишь, как все хорошо складывается для тех, кто не боится.
- Ладно, - смягчился Кравчук, - но есть один маленький нюанс.
- Какой?
- Твоя ассистентка.
- Она тоже будет молчать. - Анджей даже не смотрел в мою сторону. И снова
они говорили обо мне в третьем лице.
- Ты уверен?
- Я всегда уверен в своих людях. Особенно тех, которые могут вытащить у
тебя из кармана любую вещь, даже не приближаясь к тебе. - Братны все ещё держал
меня за карманницу-виртуозку, не лишенную творческой жилки и не выдающую
профессиональных секретов. А он так надеялся заполучить их...
Кравчук сразу же потерял ко мне интерес и принялся внимательно
рассматривать гримерку. Потертый диванчик, пара стульев, вешалка, столик с
зеркалами, несколько киноплакатов на стенах: "Калина красная", "Москва слезам не
верит" и "Убийство в Восточном экспрессе" - неплохой постскриптум для
сегодняшней ночи.
В дверь настойчиво постучали, и дверная ручка задергалась, как
сумасшедшая:
- Это я, Ирэн! Откройте.
Кравчук приложил палец к губам. Мы замерли.
- Мне только кассету взять, - не унималась Ирэн, - откройте.
- Она так просто не уйдет, - прошептал мне на ухо Братны.
А потом сел на диван и стал подскакивать на нем; диван натужно заскрипел и
защелкал пружинами. Для полноты картины Братны сложил руки лодочкой и
недвусмысленно застонал.
Если Ирэн стоит, прижавшись ухом к двери, - картина должна быть предельно
ясной. Несмотря на трагизм ситуации, я улыбнулась.
- Будьте вы прокляты, скоты похотливые, - в сердцах сказала она за дверью,
и спустя несколько секунд мы услышали её удаляющиеся шаги.
- Здесь нет никакой кассеты, - медленно сказал Кравчук, - она точно была?
- Если нет, то и не было... - Братны был раздражен инцидентом. - Вопервых,
трудно предположить, что, увидев труп, кто-то возьмет какую-то дерьмовую
видеокассету и удалится. Это полный идиотизм, согласись. И во-вторых - Ирэн
всегда все теряет и никогда ничего не находит в тех местах, куда якобы клала.
Это было правдой: начиная с ключей, Ирэн вела с вещами необъявленную
войну.
- Ладно. Это сумка Александровой? - спросил Кравчук у Братны.
- Да, её. Чья же еще?
На одном из стульев стояла сумочка Александровой, такая же старая, как и
сама актриса: потрескавшаяся кожа, маленький блестящий замок в виде головки
тюльпана. Кравчук взял сумочку и отправился с ней к дивану. Присев на краешек,
он аккуратно высыпал содержимое: несколько упаковок с таблетками, темная
бутылочка с корвалолом, стопка документов, перетянутая обыкновенной черной
резинкой, записная книжка, связка ключей, запаршивевшего вида тюбик с губной
помадой, наручные часы, кипа рецептов, кипа истончившихся от времени бумажек,
носовой платок, ярко-красные облупленные бусы - все указывало на благородную
бедность.
- Не густо, - промычал Кравчук и углубился в изучение документов. - Та-ак,
паспорт, Александрова Татьяна Петровна, русская, 1925 года рождения, место
рождения - Голая Пристань Херсонской области... Надо же, профсоюзный билет,
таких
уже лет тридцать в природе не существует... Пропуск на студию... Вот это уже
интереснее - записки от поклонников. "Татьянушка, солнце мое..." - дальше читать
не буду, очень интимно звучит... Последняя датируется пятьдесят восьмым годом. А
старушка была сентиментальна, ничего не скажешь. Интересно, кому понадобилось
лишать жизни такой божий одуванчик?
Анджей подошел к дивану и плюхнулся рядом с Кравчуком. Закинув руки за
голову, он искоса посмотрел на своего директора:
- Может быть, это кто-нибудь из старых поклонников постарался? Из бывших
отвергнутых кавалеров? Кто-нибудь из авторов записок, а?
- Сомневаюсь. Сейчас это древние старички, если, конечно, они ещё живы...
У
них не хватит сил, чтобы так точно нанести удар. Но версия с поклонниками не
такая уж провальная. Того, кто убил её, старуха, несомненно, знала - она даже не
подумала защититься или не сумела сделать этого вовремя.
- А если она спала? - Я снова, проклиная все на свете, вылезла со своими
предположениями. - Или просто дремала на диване? Ее закололи, а труп перенесли и
усадили в кресло.
- Сомневаюсь, чтобы она спала. - Кравчук порылся в ворохе вещей, вытащил
несколько упаковок с таблетками и пару рецептов. - Видите эти таблетки?
Этаминал-натрий. Сильнодействующее снотворное. А ещё она принимала реладорм.
Тоже снотворное. Судя по всему, ваша Татьяна Петровна страдала обыкновенной
старческой бессонницей... Так что насчет "прикорнула на диванчике" - это вряд
ли...
- Наша Татьяна Петровна... Не "ваша", а наша, - запоздало сказал Анджей.
- Что значит - наша?
- Этот труп - наша общая головная боль, Андрюша. Что ты собираешься
делать?
- А что ты собираешься делать?
- Брать новую актрису.
Я посмотрела на Братны как на сумасшедшего. Видимо, те же самые чувства
испытывал и Кравчук.
- Ты двинулся, Братны! Какая новая актриса? Ты же почти все отснял!
Осталось каких-нибудь несколько планов... Неужели все начнешь сначала? Я тебе
денег не дам...
- Ну, ты пока ещё не мой продюсер. Я буду делать то, что считаю нужным, -
окрысился Братны.
- Сними кого-нибудь со спины, и дело с концом.
- Ты можешь заниматься чем угодно, вот только в кино не лезь, пожалуйста.
Смерть старухи - это главное, ради чего все делается... Мне необходимо это
зафиксировать на пленку.
- Ну и фиксируй, ради Бога. Вот она, перед тобой, смерть старухи, - мрачно
пошутил Кравчук, - бери камеру и фиксируй.
- Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.
- Не хочу с тобой даже разговаривать об этом. - Кравчук встал, порылся в
карманах пальто, висевшего на вешалке рядом с вытертой шубкой и платком старухи,
и вытащил портативную рацию размером чуть больше обыкновенного сотового
телефона:
- Сеня, подгребай к объекту. Но пока не входи. Будь рядом.
Сеня был личным телохранителем Кравчука. Сунув рацию в карман, Кравчук
направился к креслу с телом Александровой.
- Кто же тебя кокнул, бабулька? И за что? Но уж, во всяком случае, не
какой-нибудь студийный ворюга... Смотри, даже перстенечек не забрал...
Он бесстрашно поднял руку Александровой: на безымянном пальце левой руки
болталось кольцо.
- Перстенек, говоришь? - сразу же оживился Братны. - Что-то не припомню у
бабушки никакого перстенька...
В этом Анджею можно было доверять абсолютно: камни были его слабым местом
- единственным слабым местом. Именно кольца и мелкие наивные драгоценности
первыми отбирались у просителей: в их отъеме гипнотическому Братны не было
равных. Подвыпивший дядя Федор как-то выдал тираду по поводу этой страсти
Братны: "Если приглядеться, то наш карманный гений - не больше чем помесь
сороки-вульгарис и старого барыги-армянина с горы Мтацминда..."
Я тоже помнила, что старуха никогда не носила никаких колец. Она даже
отказалась надевать что-либо на съемку, хотя Братны настаивал на этом: "Татьяна
Петровна, роль требует, чтобы вы натянули на пальчик крохотный бриллиант, он
будет смотреться совсем неплохо..." Истрепавшиеся бусы и серьги в ушах - другое
дело. Но интерес Братны моментально потух, стоило ему только приблизиться к
кольцу.
- Вот черт, такое дерьмо я бы даже в сортир не надел! Хреновая чешская
бижутерия... А на съемках от александрита отказывалась, изводила меня капризами,
старая дура... За одно это стоило...
- Заткнись, Братны, - посоветовал Кравчук, выразительно косясь на меня, -
любое слово может быть истолковано не в твою пользу...
Это было запоздалое откровение, сейчас все было не в пользу Братны.
Впервые с начала нашего знакомства он стал мне откровенно неприятен - я была
почти уверена: будь кольцо ценным, он, не задумываясь, сорвал бы его с руки
старой женщины, чертов мародер.
- По-моему, она тебя откровенно ненавидит, - продолжал подначивать
Кравчук, - твоя ассистентка. Просто вызывающе терпеть тебя не может. Я даже
знаю, что будет дальше: шасть со студии в ближайшее отделение милиции - и все
выложит как на духу.
- Брось ты. Мы в одной упряжке. И она на моей стороне. Правда, Ева?
Братны подошел ко мне, взял меня за руку и проникновенно заглянул в глаза;
я знала, что произойдет дальше, но все равно успела удивиться разительным
переменам в Братны и во мне: на этого человека нельзя сердиться, ему можно
только подчиняться и идти за ним, умница, гений. Бог и дьявол в одном флаконе,
все, что ты делаешь, - единственно правильно...
- Правда, - прошептала я.
Но у Кравчука, видимо, был стойкий иммунитет к гипнотическим штучкам
красавчика Братны; не глядя на нас, он принялся рыться на столике. Перебрав
открытые коробки с подсохшим гримом, мятые салфетки, несколько захватанных
стаканов со следами губной помады по краям, чистоплотный Кравчук изрек:
- Н-да... Гнать в шею нужно таких гримеров. Развела помойку...
Это было несправедливо по отношению к Ирэн - она вовсе не была неряхой. И
в отличие от своего привыкшего к роскоши американского интеллектуального кумира
славилась запредельным безликим аскетизмом. Ничто в этой комнате не напоминало о
её присутствии: никаких личных вещей, никаких безделушек, все, что было связано
с работой, она таскала в огромных размеров бауле, с которым не расставалась.
Единственный личностный штрих - крохотная, вырезанная из старого "Советского
экрана" фотография Вуди Аллена, заткнутая за край одного из зеркал. Чуть ниже
висели ещё две фотографии - красавчика сердцееда Жана Маре и интеллектуальной
стервы Бэтт Дэвис.
Щелкнув ногтями по изображению очкастого режиссера, Кравчук углубился в
изучение стаканов: на его месте я сделала бы то же самое. Понюхав остатки
содержимого, директор презрительно сморщился:
- Шампанское. Похоже на девичник, судя по губешкам на стаканах... Даже не
выдохлось как следует... - Пошарив под столом, он извлек едва начатую бутылку
шампанского, заткнутую пробкой:
- Смотри-ка, Братны, а у тебя народ на работе попивает...
- Он у меня и колется иногда, и коку нюхает, - скромно сказал Братны. - Я
это поощряю... Людям нужен маленький допинг для творческих свершений...
- Да знаю я... Связался с тобой... Ладно, все ясно... Ты смотри, а
шампанское
очень дорогое, коллекционное, даже я себе могу позволить такое только раз в
году, на профессиональный праздник работников правоохранительных органов... А я
человек небедный. Кто же у тебя в группе деньгами сорит, а, Братны? Пусть подают
декларацию о доходах. Та-ак... Наверняка здесь ещё тара есть...
Кравчук открыл дверцу стола, покопался там и достал три стакана. Протерев
их ослепительной белизны платком, Кравчук ловко разлил шампанское по стаканам.
- Прошу. Не пропадать же добру.
- Думаешь, стоит выпить? - с сомнением сказал Братны.
- Вполне. Берите свой стакан, Ева, - он почти насильно сунул мне в руки
стакан, - ну, не чокаясь, за вновь проставленную рабу Божью Александрову Татьяну
Петровну.
Братны и Кравчук выпили шампанское. Я к своему даже не притронулась.
- Нехорошо, Ева, - мягко пожурил меня Кравчук и снова наполнил стаканы, -
не по-христиански. За покойную надо выпить.
- Не терзай женщину, Андрюша, - вступился за меня Братны.
- Ну, как хотите. Отличная вещь!.. И какой букет! Значит, никто, кроме
тебя и твоей ассистентки, труп не видел?
- Ну-у... Судя по всему, нет. Если не считать того, кто это сделал,
конечно.
- Анджей старательно избегал всего, что было связано со словом "убийство".
- А если все-таки видел?
- Если бы кто-то видел, об этом сейчас знали бы все. Рыдали бы по углам,
высказывали мутные версии и водку лакали. Я не прав?
- А вы почему не сказали никому, Ева? Не подняли хипеж? Такое хладнокровие
даже странно для неискушенной женщины, - он все ещё продолжал испытывать меня,
он ничего не боялся, - она ведь не умерла своей смертью.
- А я ведь сначала так и подумала. Что она умерла. Что съемки загнали её.
Эта шаль... Она была закрыта шалью. Я просто не увидела рукоятки... И не было
никакой крови...
- Ну да, нет крови - нет преступления. Нет мотива - нет преступления...
- Так и договоримся, - перебил Кравчука Братны, - нет никакого
преступления.
- Это мы ещё обсудим. Оставайся здесь, закройся и никуда не выходи. У тела
тоже не шарашься. А я пока провожу Еву. Пойдемте, дорогая. - Он галантно взял
меня под руку: точно так же он взял бы под руку свою удачливую первую жену,
перед тем как получить вещи из гардероба Большого театра и сдать взятый напрокат
бинокль.
- До свиданья, Анджей, - едва успела пролепетать я; мягкая рука Кравчука
оказалась железной, как пасть бультерьера. Должно быть, локти его первой жены
всегда были в синяках.
- Завтра к двум. Не опаздывай, - как ни в чем не бывало сказал Братны.
Мы вышли из гримерки, и тотчас же от стены отделилась фигура
кравчуковского телохранителя Семена. Я тысячу раз видела эту восхитительно
круглую голову, эти покатые плечи борца вольного стиля, прижатые к черепу уши, -
Семен всегда забавлял меня. Но сейчас его присутствие показалось мне дурным
предзнаменованием.
- Где ты живешь? - В отсутствие Братны Кравчук сразу же перешел на
угрожающее "ты".
- На "Пражской".
- Далеко забралась. На работу-то на метро ездишь?
- На метро.
- Это мы уладим. Пойдем, Сеня, проводим женщину. Только сначала поднимемся
в группу.
...Весь длинный переход от павильонов до корпуса, где размещались
кинообъединения, меня не покидало чувство, что я иду под конвоем. Шаг влево, шаг
вправо - расстрел, было написано на добродушной физиономии Семена.
Наконец мы добрались до группы. Кравчук пошарил в бездонных карманах
своего стильного пальто и достал связку ключей. Открыв дверь, он пропустил меня
вперед: мышеловка захлопнулась. Ее остался сторожить верный Семен.
Кравчук усадил меня на стул и сам уселся рядом.
- А теперь поговорим начистоту, - сказал он бесцветным голосом, - значит,
обнаружила труп и решила никому об этом не говорить... Почему?
- Я сказала Анджею.
- Об этом забудь. Анджей не в счет. Он не имеет никакого отношения к
добропорядочным обывателям. Беспринципный сукин сын, который за свое кино кому
угодно глотку перегрызет, выжжет пол-"Мосфильма" напалмом и будет устраивать
ежедневный Холокост, если этого потребует дерьмовый крупный план в финале. У
этой безнравственной гниды свои причины не придавать убийство огласке. Меня
интересует другое - какие причины у тебя. И они должны быть достаточно
убедительными, чтобы я в них поверил. И ты сама должна очень постараться, чтобы
быть нашим союзником... Ну!
Я молчала. Этот бесцеремонный нахрап уж слишком напомнил мне незабвенного
Костю Лапицкого: должно быть, все отбросы спецслужб читали в детстве одни и те
же потрепанные книжонки и одни и те же русифицированные комиксы в журнале
"Мурзилка".
Кравчук, казалось, нисколько не озаботился моим молчанием.
- Для начала покажи-ка документы. Все так же сохраняя молчание, я ткнула
ему мой пропуск.
- Брось! Эту картонку я сам тебе выписывал. Обычная практика нашей
дерьмовой съемочной группы. А что-нибудь посущественнее?
- Ничего посущественнее нет. У меня нет никаких документов.
- Не носишь с собой, понятно.
- У меня вообще нет документов. Кравчук не удивился и этому:
- Вот как? В Москве - и без документов? Ты в федеральном розыске?
- Что-то вроде того, - хитрить с ним было бесполезно, но это могло сыграть
мне на руку: уж очень мне не нравился допрос, учиненный ретивым директором, -
это и есть причина. Не хочу быть ни во что замешанной.
- Я предполагал что-то подобное. Этот гений ни одного приличного человека
в свою съемочную группу не возьмет. У него такое кредо, видите ли, это
возбуждает его творческую потенцию... Не группа, а СИЗО какой-то. В кого ни ткни
-
все с грешками. В этом отношении Анджею можно доверять. Но тебе я все равно не
верю.
- Напрасно, - спокойно сказала я, - у меня нет ни малейшего желания
сталкиваться с властями. Так что можете на меня положиться.
- Не могу. Уж прости. Нервы у тебя железные, не спорю, но и на законченную
суку ты тоже мало похожа.
- А вы присмотритесь получше.
- У меня ещё будет время присмотреться, это я тебе обещаю твердо, - в его
голосе послышалась мягкая угроза, - значит, если будешь держать язык за зубами,
ничего поганого с тобой не с-лучится. Как-нибудь пообедаем вместе, ты не против?
- Нет. Люблю грузинскую кухню.
- Вот и отлично. Значит, договорились?
- Да.
- Если да - тогда идем. Мне до утра нужно массу дел утрясти.
...Через пятнадцать минут мы уже выходили с "Мосфильма" я, Кравчук и Сеня
-
звездный состав не изменился. Недалеко от проходной нас ждала одна из машин
Кравчука: демократичный "жигуль-девятка". За рулем подремывал ещё один мальчик
директора, примелькавшийся на съемочной площадке, - его имени я не помнила.
Кравчук постучал по лобовому стеклу, и мальчик открыл глаза.
- Садись на переднее сиденье, - повелительно сказал мне Кравчук и
обратился к шоферу:
- Иди-ка сюда, Митяй!
Я послушно села в машину и принялась терпеливо ждать. Кравчук о чем-то
долго разговаривал с шофером, тот кивал, искоса бросая на меня взгляды. В машине
ненавязчиво парил астральный лепет Бориса Гребенщикова. Стареющий мэтр, как
всегда, лениво покусывал холку Господа Бога. "Сельские леди и джентльмены",
удалось разобрать мне, несбыточная мечта англоманов, любителей камина, домов в
викторианском стиле и неразбавленного виски. Я откинулась на сиденье и закрыла
глаза. Сучка Анна Александрова, которой я была так недавно, тезка убитой
актрисы, все ещё жила во мне. Иначе как объяснить то ледяное спокойствие, с
которым я слушала безумные разговоры Кравчука и Братны? Произошло убийство, и
Кравчук сделает все, чтобы скрыть его, - в этом я не сомневалась... Но почему я
участвую в этом? Потому что не хочу провести остаток дней за решеткой?.. Ты не
выполняешь своих обещаний. Костя Лапицкий! Ты обещал достать меня, так почему же
тебя до сих пор нет? Приди и убей, разве ты не видишь, что все преступления
совершаются только потому, что я сильно подзадержалась на этом свете? Скажи,
скажи мне, что это не правда... Или приди и убей меня, Костя, милый... Я сама не
в
состоянии сделать это...
- Вы с кем разговариваете? - спросил Митяй, плюхаясь на сиденье рядом.
- Что? - Неужели я разговаривала вслух сама с собой?
- Вы что-то говорили.
- Нет... Просто песня симпатичная - "Сельские леди и джентльмены".
- А-а... - Митяй повернул ключ зажигания, и машина заурчала. - Мне больше
ранний Гребень нравится. Но это дело вкуса... Что, поехали?
- Да. На "Пражскую", пожалуйста. Митяй хмыкнул и тронул машину с места.
- Не получится на "Пражскую".
- Почему? - глупо спросила я.
- Потому что сейчас едем на Якиманку. Там переночуете. Не знаю уж почему,
но шеф сказал. А слово шефа - закон. Так что извините.
- Знаете... Вас Митя зовут?
- Митяй.
- Знаете, Митяй, я, пожалуй, сама доберусь. Я, конечно, ценю расположение
Андрея Юрьевича, но... Не стоит так обо мне беспокоиться.
- Никакого беспокойства нет. Сейчас вы поедете со мной.
- Я не понимаю...
- Я тоже не в курсе, но лучше вам не дергаться. Чтобы избежать ненужных
эксцессов. - Что-то часто мне стали наступать на хвост в последнее время.
Услышав в словах Митяя скрытую угрозу, я сочла за лучшее промолчать.
Митяй вел машину по ночной Москве, я сосредоточенно смотрела на его
четкий, нагловатый профиль и предавалась безрадостным размышлениям: Кравчук,
похоже, взял с меня подписку о невыезде за пределы сферы его влияния. Ход
довольно неглупый, если учесть, что я для него темная лошадка. Интересно только,
как далеко заходят его притязания на мою жизнь?.. Может быть, слишком далеко?
Эта мысль неожиданно развеселила меня. Не к месту ли последнего упокоения везет
меня этот милый молодой человек?..
- А что там, на Якиманке? - невинным голосом монастырской послушницы
спросила я.
- Моя квартира.
- А домашние не будут против? - Господи, что за дурацкий тон я выбрала?!
- Да нет, я один живу. Две комнаты, все удобства. Не волнуйтесь.
...Квартиру Митяя можно было назвать квартирой лишь с известной долей
условности. Гораздо больше она напоминала маленький атлетический клуб: уже в
прихожей меня приветливо встретили оскалившиеся рамы тренажеров. Сходство с
клубом усиливалось от стойкого букета запахов: мужской пот, агрессивный аромат
какого-то терпкого одеколона, нежное дыхание хорошей кожи - то ли от множества
курток на вешалке, то ли от пирамиды мячей в углу: бессмысленный апофеоз
физического здоровья.
- Будете спать в большой комнате, - сразу взял быка за рога гостеприимный
Митяй, - там свежее белье, никто вас не побеспокоит.
- Может быть, выпьем кофе перед сном?
- Вполне. Только у меня кофе без кофеина. Конечно, мальчик, кофе без
кофеина, соевое мясо, непроросшие зерна пшеницы, протеиновые добавки, никаких
излишеств. Пить кофе без кофеина мне сразу расхотелось.
- Ванная справа по коридору, дверь рядом - туалет, - педантично заметил
Митяй, - просьба не курить в постели. И вообще не курить. Полотенце я вам сейчас
дам.
- Тронута.
Митяй деловито закрыл входную дверь на все замки и спрятал ключи в задний
карман джинсов.
- Излишняя предосторожность, - тотчас же поддела я его, - я никуда не
собираюсь убегать. И даже не собираюсь спускаться по простыням с шестого этажа.
У вас ведь шестой этаж?
Моя проницательность не произвела на молодого человека никакого
впечатления.
- Я делаю только то, что мне сказали, - кротко объяснил он.
- Вы всегда делаете то, что вам скажут?
- Всегда.
- А вы знаете, что рекомендовал Черчилль? Сигара по утрам, коньяк в любое
время суток и никакого спорта - вот единственный залог долголетия.
- А кто такой Черчилль? - невинно спросил Митяй, браво, мальчик, один -
ноль в твою пользу.
- Ладно, давайте полотенце, - вздохнула я, - пойду смывать дневные грехи.
Митяй проводил меня в вылизанную до блеска ванную, похожую на
дисциплинированный морг Военно-медицинской академии. Мне сразу же захотелось
измазать зеркала зубной пастой и сдвинуть в угол резиновый коврик, лежащий точно
посередине кафельного пола - ни сантиметром дальше от стены, ни сантиметром
ближе.
- Этот халат прошу не надевать. - Митяй кивнул в сторону толстого
махрового халата нежно-кофейного цвета.
- Что, вещичка вашей зазнобы?
- Это моя вещичка. А я не люблю, когда трогают мои вещи.
- Ничего, что я дышу в вашей квартире?
- С этим ещё как-то можно примириться.
- Спасибо, что не ударили.
Я вымылась, с наслаждением пнула коврик, и он улетел под ванну.
...И закурила сразу же, как только за мной закрылась дверь комнаты.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
...Митяй вез меня на студию, сохраняя гробовое молчание.
С утра мы уже успели корректно и ненавязчиво поругаться: всю ночь,
несмотря на предупреждение, я беспрерывно курила в его стерильной, как
неиспользованный презерватив, комнате. Я возненавидела её сразу же, как только
вошла: шведская стенка, милое семейство тренажеров "Кеттлер", растыканное по
углам, баскетбольное кольцо, вбитое в стену, свора спортивных кубков на полках.
Из книг - только пособия по рукопашному бою, карате, дзюдо, водному поло, просто
поло, сквошу и теннису, волейболу и прыжкам на батуте. Плюс "Шахматная азбука
для начинающих", широкий спектр интересов, ничего не скажешь... То же унылое
однообразие творилось и в видеокассетах: "Лучшие игры НБА", "Лучшие игры НХЛ",
"Лучшие игры чемпионата мира по футболу", "Экстремальные виды спорта", "Кубок
Англии по конкуру" и прочие холодящие кровь фильмы ужасов.
В комнате была только одна вещь, совершенно не вяжущаяся с обстановкой
футбольной раздевалки, - отлично выполненная копия одной из гравюр
"Апокалипсиса" Альбрехта Дюрера, я хорошо знала её ещё по лекциям "Истории
изобразительного искусства" во ВГИКе. Висевшая на стене гравюра не была
заводской штампованной репродукцией, слишком тонкая работа, - гравюру
прокатывали с настоящего листа.
Странное соседство. Остается только пожать плечами, засилье тренажеров -
это и есть Апокалипсис.
Добросовестно растыкивая окурки по кубкам Митяя, я ворочалась в кровати до
шести утра, пока не хлопнула входная дверь: судя по всему, дисциплинированный
щенок Митяй отправился на пробежку.
Мысль об убитой Александровой не оставляла меня ни на минуту. Даже не
столько о ней, сколько о том, что могло послужить причиной убийства. Она была
совершенно одинока (почему женщины, так блистательно начинающие свою карьеру,
как правило, остаются одинокими?), у неё не было ни наследства, ни наследников -
маленькая однокомнатная квартирка на окраине не в счет. Все её старые поклонники
либо умерли, либо доживали свой век в доме престарелых, Кравчук прав - так не
убивают, это не по правилам хорошего тона, если в убийстве вообще существует
хороший тон. Но если и были какие-то скрытые причины - почему это сделали на
студии, в гримерке, в которую в любой момент может войти любой человек? Почему
выбрано такое странное орудие убийства? Больше всего меня угнетало то, что я
участвую в довольно грязной и циничной игре. Если Кравчук действительно решит
выступить на стороне Братны и скрыть убийство - никто никогда не узнает правды.
Никто и искать не будет: кому интересна актриса, вышедшая в тираж сорок
лет назад?
От всех этих мыслей у меня разболелась голова. Как долго меня продержат
здесь, ведь я ещё более уязвима, чем старуха. У той хотя бы есть прошлое,
которое можно подтвердить любыми свидетельствами. У меня же нет ничего - ни
прошлого, ни будущего, одно сомнительное настоящее. Даже для Серьги я не более
чем фантом; не более чем голос, с которым он привык разговаривать в кромешной
темноте...
Серьга.
Только теперь я вспомнила о нем. Я не приехала ночевать, я вообще не
появилась - впервые за три месяца, что прожила у него. Надо хотя бы позвонить.
Я попыталась открыть дверь в коридор (еще сегодня ночью я заметила телефон
в прихожей), но не тут-то было: отчаливший на утреннюю пробежку Митяй,
оказывается, запер меня в комнате. Видимо, он действительно получил жесткие
инструкции на мой счет. Ну что ж, ничего нового. Меня уже запирали в клетках
разной конфигурации. Правда, теперь это выглядит почти фарсом.
...Хлопнула входная дверь - Митяй вернулся. Повадки всех спортивных
живчиков
одинаковы: сейчас он примет контрастный душ, выльет на себя полфлакона дорогого
одеколона и угнездится на кухне с тарелкой мюсли и чашкой кофе без кофеина...
Сигареты кончились. Как всегда, не вовремя. Я смяла пустую пачку и,
прицелившись, бросила её в баскетбольное кольцо (вот для чего оно необходимо в
этой комнатке с невысокими потолками, как мне не пришло в голову раньше!). Если
я попаду в него...
Я не попала, но в момент броска дверь открылась и на пороге нарисовался
Митяй. Он был босиком, в одних трусах и с полотенцем на шее. На мокрых темных
волосах повисли капли воды. У него была идеальная безликая фигура, идеальный
безликий загар (уж не солярий ли ты посещаешь в свободное от разбойных нападений
время, крошка?), идеально уложенный безликий член, контуры которого
просматривались достаточно ясно. Митяю и в голову не пришло стесняться; можно
только представить себе, как он меня воспринимает: седая баба неопрятных лет,
ровесница Ледового побоища. Смешно стесняться мумии фараона Рамзеса Второго.
Безлико-красивую физиономию Митяя исказила досадливая гримаса: эта сволочь
(я), несмотря на убедительные просьбы, прокурила его комнату, да ещё имела
наглость гасить окурки в спортивных кубках.
- Я же просил не курить! - сказал Митяй.
- Да? Я что-то запамятовала. У вас хорошая фигура. Вы, случайно, не
работаете моделью в журнале для гомосексуалистов?
- А кто такие гомосексуалисты? - невинно спросил Митяй, браво, мальчик,
два - ноль в твою пользу.
- Долго объяснять, - я даже не нашлась что ответить, - какие у нас планы
на сегодня?
- Как обычно. К двум везу вас на студию.
- И больше никаких инструкций на мой счет?
- Больше никаких.
- Завтрак входит в стоимость проживания?
- Да, конечно.
- Только договоримся сразу: никаких протеиновых добавок, никаких соевых
бифштексов, никакого кофе без кофеина. Я люблю натуральные продукты: яичница с
колбасой меня бы устроила. И хорошо заваренный кофе. Можно "Арабику", но лучше
"Мокко".
Митяй сразу поскучнел.
- Я могу выйти за сигаретами? - спросила я, решив окончательно добить
идеального спортсмена.
- Нет.
- Тогда купите мне две пачки "Житана". Белого.
- Что еще?
- Я могу сделать один звонок?
- Нет.
- А вы говорите, что больше не получали никаких инструкций на мой счет.
Между прочим, даже подозреваемым в преступлениях дается право на один телефонный
звонок.
- Мы не в Америке.
- Да? А у меня такое ощущение, что мы в Чикаго тридцатых годов. Только там
можно было безнаказанно заниматься киднеппингом.
- У вас устарелые сведения - везде можно безнаказанно заниматься
киднеппингом. - Идеально скроенная черепная коробка Митяя наконец-то проявила
тягу к философским обобщениям. - Так что я пока вас закрою и схожу за
сигаретами. Давайте деньги. Только этого не хватало!
- У меня нет денег. Так что придется за счет вашей многоуважаемой фирмы. И
оденьтесь, пожалуйста, не выходите на улицу в таком виде. Сейчас все-таки
декабрь месяц!
Митяй запоздало застеснялся и неловким жестом занавесил фасад полотенцем.
- Можно, я хотя бы приму душ? - спросила я.
- Тогда мне придется закрыть вас в ванной. Уж не взыщите.
- Черт с вами, делайте что хотите. В сопровождении Митяя я отправилась в
ванную, и он запер за мной дверь на щеколду.
- Послушайте, Митяй, - сказала я через дверь, - можно задать вам вопрос?
- Валяйте. - Он даже не удосужился открыть.
- Откуда у вас Дюрер?
- Что?
- Откуда у вас эта гравюра, из "Апокалипсиса"?..
- Это отец. Он увлекался графикой, это было его хобби. У него даже
маленькая мастерская имелась и станок. Еще вопросы будут?
- Нет. Не забудьте, "Житан Блондз".
Оставшись одна, я посмотрела на себя в маленькое зеркало: все правильно,
именно такой и должна быть реакция молодого цветущего человека на заезженную
седую клячу - мое лицо, уставшее от крови, брошенное мной на произвол судьбы,
стремительно превращалось в посмертную маску: оно подготовилось к финалу гораздо
более тщательно, чем я сама...
Стоя под струями воды, я поймала себя на мысли, что думаю не о
произошедшем ночью убийстве, а об этом самодостаточном нарциссе-спортсменчике
Митяе: хорошо подготовленный и натасканный на провокационные штучки
несостоявшийся агент спецслужб Анна Александрова все ещё жила во мне. Ее права
на меня сегодняшнюю были гораздо большими, чем права давно исчезнувшей
сценаристки Мыши. При известной доле изобретательности можно попытаться если не
перетянуть Митяя на свою сторону, то, во всяком случае, нейтрализовать его. При
условии, что в ближайшее время я не последую за старой актрисой, - от Андрея
Юрьевича Кравчука можно ожидать всего.
Я не смогу доказать Кравчуку свою лояльность, как бы ни старалась, я
всегда буду для него нежелательным свидетелем: меня нельзя проверить, потому что
меня не существует в природе. Невозможно собрать обо мне никаких сведений,
невозможно шантажировать меня при помощи каких бы то ни было документов и
материальных свидетельств. Мне можно верить только на слово, но мое слово ничего
не стоит.
И моя жизнь ничего не стоит. Так же как и жизнь старой актрисы. Кому же
все-таки понадобилось убивать ее?..
...Митяй оказался не в меру заботливым парнем. Он спутал сигареты (вместо
белого принес синий "Житан"), но к сигаретам приложил маленький презент,
купленный, очевидно, в ближайшей аптеке: антиникотиновый мундштук.
- Вот, возьмите, специально для вас, - он отдал мне мундштук за завтраком,
- отличная вещь, задерживает смолы и вообще здоровье укрепляет.
- Мне плевать на здоровье, - парировала я, - я курю очень много и часто.
Если собираетесь держать меня здесь долго, стоит подумать о кондиционере.
Играя на железных нервах Митяя, я действительно курила беспрерывно:
вперемешку с яичницей (он разорился и на яйца), вперемешку с хорошо прожаренными
(канцерогенными!) гренками, вперемешку с отлично заваренным кофе - как давно я
не варила себе кофе!
Аромат кофе забивал стерильный запах митяевской кухни, и парнишка начал
заметно нервничать. Бедный ты, бедный, даже кофе для тебя - искушение святого
Иеронима в Халкидской пустыне, запретный плод. К концу завтрака мы уже были
врагами: хорошо вымытый педант-боевичок и опустившаяся престарелая бабенка. Это
вполне устраивало меня: по незабытому (далеко не забытому, как оказалось!) опыту
общения с Костей Лапицким и его людьми из спецслужб я знала, что в близкие
отношения легче всего прыгать с самой нижней точки ненависти. Только ненависть
является самым лучшим удобрением для любви.
...А теперь Митяй вез меня на студию, и я даже не представляла себе, что
там
меня ждет.
...Мы появились в павильоне незадолго до двух часов - официального времени
начала съемки: почти вся группа была в сборе, никакого волнения, только
обыкновенный режим предсъемочного ожидания. Первым нас встретил дядя Федор:
несколько секунд ушло на оценку мезальянса (следуя полученным от Кравчука
неведомым мне инструкциям, Митяй жался ко мне, как ревнивый любовник). Потом
дядя Федор разразился обычной тирадой:
- Привет, старуха! Закадрила паренька? Я отделалась нечленораздельным
причмокиванием и односложным вопросом:
- А что?
- Ничего. Это не с вас незабвенный художник Пукирев писал свое незабвенное
полотнище "Неравный брак"?
Я пропустила шпильку мимо ушей. Собравшийся, как перед прыжком с
трамплина, Митяй настороженно смотрел на меня.
- Ну, что здесь новенького? - неестественным голосом сказала я. Нашла у
кого спрашивать! Пожалуй, самой свежей, самой убойной информацией обладают
только три человека: я, Братны и Кравчук.
- Что может быть новенького в похоронной конторе... В глазах у меня
потемнело, и в то же время я испытала чувство облегчения: Братны и директор
отказались от своей безумной идеи скрыть преступление, значит, я не буду
запачканной в сговоре с ними.
Но развеселый дядя Федор не дал моему чувству окрепнуть.
- ..Похоронной конторе высокого искусства, - закончил он. Значит, никто
ничего не знает, иначе на съемочной площадке все выглядело бы по-другому и её
наводняли бы совершенно другие лица...
- А где Братны? - осторожно спросила я.
- Да везде. Полчаса уже рвет и мечет.
- Что случилось?
- Старой клизмы до сих пор нет. И телефон не отвечает. Чудит бабулька,
должна была час как приехать, машину за ней послали. Сегодня у старушенции
последняя съемка, сложный грим. А вот нету. Уже сам маэстро Кравчук за ней
отправился.
- Может, в пробке застряли? - высказал предположение молчавший до этого
момента Митяй и упреждающе-цепко ухватил меня за локоть.
- Кравчук бы по мобильнику отзвонился. Вы же знаете, что с неистовым
Братны шутки плохи, голубки...
Значит, никто ничего не знает. Мне стало тошно от одной только мысли о
фарсе, который я должна разыгрывать перед дядей Федором. И не только перед ним,
судя по всему. Хотя черт её разберет, эту полуэкзотическую группу: быть может,
Бубякин врет мне сейчас так же старательно, как и я ему?
- Пойду поищу Братны, - устало сказала я.
- Давай-давай, он о тебе уже справлялся. И не только он. Андрей Юрьич тоже
расспрашивал. Я смотрю, ты пользуешься успехом у мужского поголовья. - Бубякин
выразительно посмотрел на подобравшегося Митяя.
- Расспрашивал?
- Ну, не волнуйся... Это его обычная практика... Верно я говорю, молодой
человек? - обратился Бубякин к Митяю с презрительным вызовом: людей Кравчука
считали в группе дуболомами, далекими от искусства, и исподтишка недолюбливали.
Митяй счел за лучшее промолчать.
- Он ведь у нас бывший шпион, Андрей Юрьич-то. Верно я говорю, молодой
человек? Тот ещё оперативничек. Зуд в крепких кагэбэшных руках, вот на всех
досье и собирает на досуге. Так что мы все под колпаком у Мюллера.
Вот оно, началось!
- И чем обычно интересуется? - Я попыталась придать голосу беспечность.
- Обычно - "не был, не состоял, не участвовал", статьи, по которым
привлекался фигурант, с кем живет, есть ли камни в почках и прочая лабуда.
Компромат то есть.
- И что ты сказал?
- А что я о тебе знаю? Так, мелочишка, слепой мазила при тебе, вот и все.
И больше никаких порочащих сведений. Но ты, я смотрю, на здоровенького
перескочила. - Болтовня дяди Федора показалась мне невыразимо пошлой.
- Заткнись, пожалуйста...
- А я думал - мы друзья.
- Мы не друзья. Вспомни наше теплое знакомство, - говорить с Бубякиным не
хотелось, но и бить его, как тогда, у административного корпуса, - тоже.
- Вовек не забуду. Этого тем же болевым приемом подцепила? - Бубякин попрежнему
надменно игнорировал Митяя. - Или были задействованы другие нервные
окончания?
- Пойду все-таки поищу Братны.
- Ну, давайте. Бывай, морячок! - нежно протянул Бубякин. - А я пока Вовану
помогу, он там картинки в декорациях вешает.
...Но искать Братны не пришлось. Я столкнулась с ним в дверях павильона -
как всегда, окруженного околокиношной свитой. Все сегодняшнее утро я пыталась
представить, как мы встретимся: два сообщника, связанные страшной тайной. Что я
увижу в его глазах - страх, что все может раскрыться в любую минуту; запоздалое
раскаяние оттого, что ничего не раскрылось... Но Анджей демонстрировал всем одну
из своих обычных моделей поведения. Она называлась "Меня подвели эти падлыактеры".
- Привет, Ева, - бросил он, не глядя на меня, - где ты шляешься? Могла бы
приехать раньше. У нас проблемы с Александровой.
У нас очень большие проблемы с Александровой. И, похоже, неразрешимые.
Глаза Анджея подталкивали меня к единственно правильной реакции на его реплику,
и я сказала именно то, что он хотел от меня услышать:
- Что случилось?
- Старуха не явилась на съемку. Ты, между прочим, за это тоже отвечаешь.
Ты ведь ассистент по актерам. Ты ведь вчера её отвозила домой?
Я даже опешила. Похоже, Братны на ходу менял и перекраивал сюжет вчерашней
ночи. Моя роль в нем была мне пока неясна.
- А что? - Это было самое нейтральное сочетание слов, ни "да", ни "нет", -
и оно вполне устроило Братны.
- А то, что её нет дома. Кравчук только что звонил. Вот старая карга,
срывает мне все планы. - Братны был довольно убедителен в своем неистовстве.
Настолько убедителен, что я даже исподтишка ущипнула себя за руку: а не
приснилась ли мне вчерашняя ночь, мне ведь иногда снятся мертвецы, если удается
заснуть... Но спокойное дыхание Митяя над моим ухом утверждало как раз обратное.
Я молчала. Я ждала, что Братны отзовет меня и попытается объясниться.
Но он не сделал ничего подобного. Целый час он бродил по площадке и весьма
натурально метал громы и молнии перед всеми Желающими. Неприезд ведущего актера
на съемку, когда заказаны павильон и смена, - событие из ряда вон выходящее, и
тут уж Анджей развернулся по полной программе. Отличный актер, ничего не
скажешь.
А спустя час приехал Кравчук с самыми неутешительными известиями, о чем и
было объявлено всей группе. История в изложении Кравчука выглядела примерно так:
он вместе с Сеней по просьбе режиссера отправился к старухе домой. Там его уже
ждал водитель Тема, которого послали за Александровой раньше: на телефонные
звонки старуха не отвечала и к двери не подходила. Накануне рано утром, около
пяти, Кравчук, вместе с тем же Сеней, сам отвез её домой после неудавшейся
ночной смены - Александровой нездоровилось. Памятуя об этом, Кравчук вызвал
слесаря из домоуправления, и они вскрыли дверь. В квартире Александровой не
оказалось, а подошедшая чуть позже дворничиха сказала, что видела "голубушку
Татьяну Петровну", выходящую из дома около одиннадцати часов утра с продуктовой
сумкой.
Спокойно сдержав натиск Братны, который вполне правдоподобно костерил
Александрову, шофера Тему, съемочную группу и самого Кравчука, директор заявил,
что отправляется звонить по больницам: Александрова была актрисой старой
закалки, она никогда не опаздывала и очень серьезно относилась к своим
профессиональным обязанностям: на съемку она явилась бы даже полумертвая.
Помешать приехать ей могли только чрезвычайные обстоятельства.
Съемочная группа разбилась на несколько подгрупп - в зависимости от
отношения к старой актрисе. А оно было разным - от откровенной иронии до
искреннего участия. Но все сходились в одном: с Александровой что-то случилось.
Особняком держался лишь Володя Чернышев: он имел обыкновение не замечать никого,
кроме своего обожаемого режиссера. Я старалась удержаться от яростных слез,
которые душили меня: похоже, всю правду, кроме Кравчука и Братны, знала только
я. А сегодняшней ложью, которую я так добросовестно покрыла, они убили старую
актрису ещё раз. Если бы не Митяй, верный цепной пес Кравчука, не отходивший от
меня ни на шаг, я бы ушла из павильона и разрыдалась где-нибудь в укромном
уголке.
Через полтора часа появился Кравчук - только для того, чтобы принести
неутешительные сведения: ни в одну из больниц, ни в один из моргов Александрова
не поступала. Он попросил группу не покидать пределы "Мосфильма" и не напиваться
вдрызг. При этом художник-постановщик Вован Трапезников иронически хмыкнул, а
нос оператора-постановщика Сереги Волошко застенчиво покраснел.
Смена прошла впустую, и ошалевшие от безделья люди устроили в её финале
грандиозную попойку. Я отказалась принимать в ней участие и в сопровождении
Митяя отправилась на поиски Братны. Он сидел в комнате группы и обрабатывал
очередного бундеса (по непонятным причинам Братны особенно неотразимо действовал
на добропорядочных, далеких от распутства руководителей крупных немецких фирм,
которые давали ему деньги на кино). Судя по всему, дело шло гладко: на лице
Братны сияла улыбка.
- Подожди, Ева, я сейчас закончу. Расправившись с немцем, Братны зазвал
меня в комнату. Судя по всему, он был в отличном расположении духа.
- У тебя, я смотрю, хорошее настроение, - мрачно сказала я.
- А что?
- Сияешь, как бычьи яйца.
- Выдоил из немчуры маленький кредитик под киношку... - сказал Братны и
погасил улыбку. - А вообще ты права, ничего утешительного нет. Вот, актриса
пропала, мать её. Придется брать другую. Месяц работы псу под хвост.
Я смотрела на Анджея так, как будто видела его впервые. Мы были в комнате
одни (Митяй остался за дверью) - зачем же ломать комедию?
- Ты с ума сошел, Анджей... Что ты говоришь? Мы ведь были вместе вчера
ночью...
- Это ещё не повод, чтобы жениться на тебе, - брякнул Братны, - извини,
конечно.
- Что с Александровой?
- Ты разве не знаешь? Пропала старушка.
- Что вы сделали с трупом?
Брови Анджея удивленно приподнялись:
- С каким трупом?
- Ты прекрасно знаешь, с каким. Александрову убили.
- А её убили? Откуда такие сведения? Я даже задохнулась от его цинизма:
- Ты принимаешь меня за дуру?
- Не хочу даже говорить об этом. У меня сорван съемочный период, это
единственное, что я знаю.
- Я в этой ситуации страдаю больше всех...
- Если ты считаешь, что я буду покрывать...
- Конечно. Мы все заодно, цеховая солидарность, рука руку моет, ты мне - я
тебе. И не вздумай меня шантажировать. Я все равно откуплюсь. И от своей
ассистентки по актерам, и от всех остальных. А тебе может не поздоровиться. -
Даже угроза в его устах звучала элегантно, она бродила вокруг меня на мягких
лапах и тыкалась мокрым носом в мои дрожащие от страха и негодования колени.
- Неужели ты думаешь, что тебе все сойдет с рук? - бессильным голосом
сказала я.
- А ты сомневаешься? Я ведь почти национальное достояние, каннский
триумфатор, русский стандарт, сумасшедший гений...
- Это правда. Ты сумасшедший.
- Мое слово против твоего. Сегодня в пять часов утра я лично - слышишь,
лично! - посадил старуху в машину, и её отвезли домой. Ее видели несколько
человек: какая-то безумная ранняя пташка с собакой и дворничиха. А дворничихам
всегда нужно доверять. - Братны хихикнул. - А в одиннадцать утра, когда она
выходила из дому по своим старушечьим делам, её видело втрое больше народу. Вот
так. Вопросы есть?
- Что вы сделали с трупом?
- А никакого трупа не было. Я закрываю тему. Давай не мучить друг друга
давно разрешенными проблемами. У нас много работы - нужно ещё найти новую
актрису. Я так подозреваю, что старая у нас больше не появится.
- Я думаю, ты будешь гореть в аду, Анджей Братны.
- Я думаю, ты составишь мне компанию. Я думаю, мы неплохо проведем там
время. - Он откровенно издевался надо мной. - А теперь извини, мне нужно утрясти
кое-какие вопросы. Сделать пару конфиденциальных звонков.
Я с трудом поднялась со стула, в глазах покачивалась серая пелена: я
ожидала от Братны всего, чего угодно, только не такого откровенного цинизма.
Когда я уже взялась за ручку двери, голос Братны остановил меня:
- Ева!
Сейчас он одумается, я обернусь и увижу в его наглых гипнотических глазах
обыкновенный мальчишеский страх и обыкновенное мальчишеское раскаяние.
- Ева, тебя искал Кравчук. Переговори с ним, пожалуйста.
Я пулей выскочила в коридор, чувствуя, что в комнате мне не хватает
воздуха. И сразу же попала в объятия Андрея Юрьевича.
- А я вас ищу, Ева, - радушно сказал Кравчук: вчерашнее ночное "ты"
уступило место вежливому "вы", иначе и быть не может, это соответствует моим
седым волосам и выслуге лет. - Нужно обсудить кое-какие вопросы. Приглашаю вас
на обед. Согласны?..
...Мы сидели в самой респектабельной кравчуковской вотчине - "Попугае
Флобере" уже два часа. Видимо, специально для меня Кравчук разработал целую
программу. Первым номером в ней шел расслабляющий обед, который состоял из блюд
национальной грузинской кухни. Тихие вышколенные официанты, все, как на подбор,
обладатели физиономий Джеймса Бонда при исполнении, не успевали менять тарелки.
Слушая Кравчука, я отстраненно думала о том, что такое меню привело бы в
восхищение моего погибшего Ивана, на четверть грузина (странное, почти
мистическое, стечение обстоятельств - Братны был на четверть поляком). Ивана,
единственного человека, которого я любила по-настоящему: чахохбили, сациви,
шашлык, грузинский шпинат... Если бы он остался жив тогда, уйму лет назад, я не
была бы сейчас такой запутавшейся и одинокой. Усилием воли я заставила себя не
думать об Иване и стала наблюдать за манипуляциями Кравчука: из плотных салфеток
он быстро складывал фигурки зверушек: руки Кравчука завораживали так же, как
глаза Братны. Перед директором группы выстроилась уже целая шеренга бумажных
тигров, жирафов, морских котиков: все салфеточные звери были очаровательными
альбиносами.
- Еще вина, Ева? Это, между прочим, настоящее "Цинандали", такого нет
нигде в Москве. Я привожу его из Грузии. А вы знаете, что все грузинские вина
пронумерованы?
- Понятия не имею.
- "Цинандали", например, - это номер 22. Забавно.
- Действительно, забавно.
- У вас нет никаких ассоциаций с номером 22? - Это был провокационный
вопрос. На дверях гримерки, в которой убили Александрову, были именно эти цифры
- 22.
- Никаких, - спокойно ответила я.
- Это хорошо. Я надеюсь, что эта комбинация цифр никогда больше не
всплывет в вашей памяти.
- Ну, если вы настаиваете.... Из уважения к вам... Я сегодня же вычеркну
из
календаря все двадцать вторые числа каждого месяца. Хотя совершенно не понимаю,
что вы имеете в виду.
- Понимаете, прекрасно понимаете... А знаете, Ева, как готовят ткемали? -
После молниеносного рейда в глубины моих страхов Кравчук был сама любезность.
- Просветите.
- Дикорастущую сливу отваривают, протирают, добавляют базилик, кинзу,
чеснок и красный молотый перец... Мой парнишка не очень вам докучает?
- По правде сказать, докучает. - Мы оставили Митяя на улице в машине, в
обществе Бориса Гребенщикова и ручного эспандера. Кравчуку даже в голову не
пришло бросить кость своему псу, хотя тот не ел с самого утра.
- Придется потерпеть.
- Сколько?
- Не так долго...
- Решаете, что со мной делать?
- Честно говоря, я ещё не решил, что с вами делать... Какое блюдо из вас
приготовить, - Кравчук добродушно хохотнул, - что-нибудь экзотическое, это уж
точно.
Кравчук не врал: он действительно не знал, как поступить со мной.
Максимум, чего он мог добиться, - это информации о том, что я живу у осевшего в
Москве слепого марийского художника Серьги Каныгина. Это должно подстегнуть
профессиональную гордость.
- Что, ничего не удалось выудить обо мне? - "Цинандали" действительно было
великолепно, я расслабилась и позволила себе мило похамить.
Кравчук внимательно посмотрел на меня. И сказал, тщательно подбирая слова:
- Почему же, кое-что есть...
- Это "кое-что" могла сообщить вам и я сама.
- Я не верю тому, что люди говорят о себе. Они обязательно выдадут
желаемое за действительное - из самых лучших побуждений. Или из природной
склонности к вранью. Постоянная ложь, даже когда она не нужна, ничем не
обоснована и не продиктована обстоятельствами, - это единственное, что отличает
человека от животных. - Кравчук выстроил всех своих бумажных зверушек в один
ряд: теперь их было десять.
- Да, сегодня на студии вы наглядно это продемонстрировали. - Проклятое
вино сыграло со мной злую шутку: я окончательно расслабилась.
Это была непозволительная вольность, и я сразу же поняла это. Директор
выбрал из своего зверинца три фигурки - морского котика, тигра и обезьяну - и
поставил их на чистую тарелку передо мной. Сейчас начнется психическая атака,
иначе и быть не может.
- Милые люди - японцы. Только они могли придумать такую модель мира.
Знаете, как это называется? - Он легонько щелкнул тигра по бумажному загривку и
испытующе посмотрел на меня.
- Оригами, кажется, так?
- Вы абсолютно правы. Бумага - совершенный материал. К сожалению, очень
хрупкий... Что вы выбираете для себя?
- Ну-у... На тигра я не претендую. Тигр - это вы. - Я продолжила в том же
духе, в котором и начала: мелкое хамство, завуалированное под такую же мелкую
лесть.
- Я тоже так думаю. Анджею оставим обезьяну, он у нас известный имитатор,
звукоподражатель и человек искусства. Так что вам остается только морской котик.
- Судя по всему.
- А морской котик - существо очень беззащитное. Вот так. - Кравчук
приподнял котика за хвост и мгновенно смял его в кулаке. А затем бросил его в
блюдце с костями и полил соусом ткемали.
Ну что ж, Андрей Юрьевич, мускулы вы продемонстрировали, псевдосамурайский
дух, больше похожий на дешевые приколы киношных мафиози, видимо, не дает вам
покоя.
- Очень убедительно. А теперь наезд камеры и стоп-кадр, - только и смогла
сказать я. - Но вы забываете одну вещь. Мы не втроем. И даже не вчетвером, если
учесть убитую вчера женщину... Есть кто-то еще. Кто-то, кто сделал это.
Я взяла оставшиеся фигурки животных и кольцом расставила их вокруг
тарелки:
- Как вы думаете, кто, Андрей Юрьевич? Может быть, жираф? Или мышь?
- Это не мышь, - поправил меня педантичный Кравчук, - это броненосец.
- Хорошо, пусть так. Неужели вам безразлично, кто сделал это и почему?
Неужели вы не хотите предпринять хотя бы попытку расследования? Ваш жираф может
быть опасен. Или броненосец... Или лягушка. Скрыв преступление, вы дали убийце
шанс остаться безнаказанным. А своей безнаказанности они не выносят и не
прощают.
- Откуда такие познания в психологии убийств? - заинтересованно спросил
Кравчук.
- У меня была возможность в этом убедиться.
- Не сомневаюсь. А может, это вы и сделали? - Он широко улыбнулся. - Вы
первой обнаружили тело, никто не знает точно, сколько вы там пробыли, старуха
вас знала, и вы не представляли для неё никакой опасности. Думаю, вы достойны
того, чтобы вами заинтересоваться. А в органах работают очень серьезные ребята,
уверяю вас. То мягкое.., скажем так.., м-м.., ограничение свободы, которое вы
имеете сейчас, не идет ни в какое сравнение с камерой предварительного
заключения. Если я захочу, то смогу предоставить сотню свидетелей, которые под
присягой подтвердят, что сами подавали вам шильце. Есть и другой вариант,
гораздо менее громоздкий: ваши показания, кому бы вы их ни давали, ничего не
будут значить, потому что старуху после её якобы "смерти" видели несколько
человек. И это уже не мои собственные свидетели, а совершенно не зависящие от
меня люди... В лучшем случае вам порекомендуют обследоваться у психиатра на
предмет навязчивых маний...
- Так почему же вы до сих пор не использовали ни одного из двух вариантов?
- Во-первых, вы с самого начала поступили мудро, не закатив никакой
истерики. Полагаю, у вас не было никаких особых причин поступать именно так, но
вы поступили - вот и все. Из страха, из каких-либо опасений за себя, из любви к
режиссеру, из изощренного цинизма - не берусь судить... Во-вторых, вы мне
нравитесь, Ева. - Кравчук осторожно подбирал слова. - Вы занятная дамочка и
далеко не простая. Я могу ответить на первую часть вашего вопроса, хотя на него
уже ответил наш уважаемый режиссер, - скандальная история с убийством может
серьезно повредить репутации фильма. Во всяком случае, это касается престижных
фестивалей. Все эти отборочные комиссии достаточно брезгливы... Братны - и вы не
будете этого отрицать - уже сейчас культовая кинематографическая фигура
наднационального масштаба. Не стоит ставить её на одну доску с жизненкой никому
не нужной, давно забытой актрисы. Поверьте, она не стоит того и никогда не
стоила. Впрочем, не буду вас уговаривать, вы и так прекрасно все понимаете. Если
честно, я с удовольствием познакомился бы с вами поближе.
- Не могу ответить вам тем же.
- А придется. Давайте расставим все точки над i. Вы вносите дополнительные
трудности в схему, хотя и оживляете её. Согласны? Я не могу доверять вам, так же
как и вы не можете доверять мне. Но я могу шантажировать вас так же, как и вы
можете шантажировать меня. Вся проблема заключается в том, кто из нас будет
молчать дольше или кто заговорит первым... Но у нас ещё будет время поворковать
об
этом. А сейчас извините, у меня много дел. Да и Митяй, должно быть, уже
заждался...
- Тогда последний вопрос. Что вы сделали с телом?
Я уже задавала его Братны...
- Не стоило докучать великому режиссеру такими пустяками... Да и вам не
стоит забивать этим голову. Я буду рад видеть вас в своем ресторанчике.
Наш разговор ничего не изменил, он даже не прояснил позиции сторон: мягкое
давление на меня продолжается, я по-прежнему являюсь призрачной пленницей
Кравчука. Я даже знаю, что произойдет через несколько минут: Кравчук церемонно
поцелует мне руку, не забыв продемонстрировать отменные резцы добермана, пара
официантов с физиономиями Джеймса Бонда при исполнении проводит меня до машины и
сдаст с рук на руки Митяю...
- Значит, я все ещё не могу быть свободной?
- Это временная мера. Не обижайтесь. Думаю, вы скоро распробуете этого
милого молодого человека из вашего эскорта и он вам понравится, - позволил себе
скабрезность Кравчук. - Надеюсь, это немного подсластит пилюлю...
Уж не в кровать ли женщине сомнительной красоты и сомнительного возраста
вы собираетесь подложить блестящего культуриста, Андрей Юрьевич? Хитрован
Кравчук, казалось, прочитал мои циничные необязательные мыслишки:
- Повторяю, он в полном вашем распоряжении.
- Я учту это. В общем, я неприхотлива, самая большая статья моих расходов
- это сигареты. Белый "Житан". А они сейчас стоят довольно дорого...
- Я увеличу вам ставку. В знак особого расположения. Сколько вы сейчас
получаете как ассистент?
- Самое удивительное - ненамного больше, чем в прокате. Вы с вашим
гениальным режиссером, снимая гениальное кино, проводите не самую удачную
финансовую политику.
Это было чистой правдой: из Братны, который не жалел огромных денег на
кинопроцесс, невозможно было выбить мало-мальски приличной зарплаты. Он не
платил и десятой доли того, что обещал. Самым удивительным было то, что люди не
разбегались, они все становились либо фанатиками его кинематографа, либо
заложниками его фантастического обаяния, либо тем и другим вместе...
- Все может быть. Но политику в съемочной группе определяю не я - это
вопрос свободного выбора каждого.
Я хмыкнула - ничего себе свободный выбор, особенно в моем теперешнем
положении.
- Допустим. Но вы должны знать... Я живу...
- Я в курсе. Вы живете со слепым художником. Сергей Каныгин, не так ли?
- Риторический вопрос. Я действительно живу у него. Но он не только слеп,
он беспомощен. У него сломан позвоночник, и он прикован к креслу.
- Боюсь, он уже не так беспомощен, как вам кажется, Ева, - двусмысленно
промурлыкал Кравчук.
- Вы вперлись и к нему? - с ненавистью сказала я.
- Зачем же так грубо? Просто навестили страдальца. Прикупили парочку
картин за очень хорошие деньги. Ему понадобятся деньги... Он был неплохим
художником, очень жаль, что с ним произошло это ужасное несчастье... Кстати, мои
ребята застали там очаровательную молодую кошечку. Вы только один день не
ночевали дома, и вот, пожалуйста... Похоже, ваш слепыш вам изменяет.
Я с трудом удержалась, чтобы не двинуть кулаком в лощеную физиономию
Кравчука.
- Мне нужно хотя бы сообщить ему... Мне нужно заехать домой...
- Я понимаю. Вы заедете к нему, если хотите, прямо сейчас. Скажете, что
уезжаете на выбор натуры. На некоторое время. Скажем, недели на две.
- Думаете, что решите проблему за две недели?
- Все может быть... - неопределенно сказал Кравчук.
- Я не могу его оставить.
- Можете. Идемте, Ева.
- Вот ещё что, Андрей Юрьевич... Я возьму несколько оригами... На память
об
этом обеде. Вы не возражаете?
- Берите все. - Кравчук был великодушен. К столу подошел метрдотель, и
Кравчук что-то шепнул ему на ухо: тот коротко кивнул и мгновенно исчез. Я
проводила его ироническим взглядом:
- Скажите, Андрей Юрьевич, у вас весь обслуживающий персонал похож на
резидентов советской разведки в "третьих странах" или есть счастливые
исключения?
- Весь, - улыбнулся Кравчук, - это ведь все отставники, профессионалы
высокого класса, которых государство выкинуло на помойку, как запаршивевших
котят. Очень неосмотрительно с его стороны...
- Пожалуй.
...В гардеробе ресторана нас уже ждал Митяй. Он по-прежнему гонял в руке
эспандер. Пока гардеробщик помогал мне справиться со стареньким пальто,
купленным два месяца назад на распродаже в Измайлове (на большее при скромной
зарплате работницы видеопроката рассчитывать было сложно), Кравчук о чем-то
шептался с Митяем. На лице молодого человека застыла взрывоопасная смесь
удивления, брезгливости и покорности судьбе. Бедный мальчик, тебя уговаривают ни
в чем не отказывать потасканной тетке, свалившейся на твою голову, не иначе. Не
очень захватывающая перспектива, что и говорить. Поймав на себе потемневший
взгляд Митяя, я широко ему улыбнулась. Похоже, нас ждут веселые расплюевские
дни.
- До завтра, Ева, - Кравчук был сама любезность, - будем надеяться, что
съемки не прервутся из-за отсутствия главной исполнительницы.
- Передавайте привет Анджею, - ещё более любезно сказала я.
- Вам понравился "Попугай Флобер"?
- Я в восторге. И кухня отменная.
- Жду вас в любой вечер, если, конечно, вам негде будет его провести. Я
отдам распоряжение своим людям. - Любезность Кравчука перешла в приторное
обожание, а лицо Митяя исказила такая гримаса, как будто его долбанули
электроразрядником для скота.
- Непременно буду. Спасибо за приглашение. Кравчук действительно поцеловал
мне руку на прощание - в этом я не ошиблась. Как не ошиблась и в своих
предположениях относительно Митяя. Пока мы шли к машине, его молчание стало ещё
более враждебным, чем обычно, и - ещё более рассеянным. Он искоса бросал на меня
полные глухой неприязни взгляды - очевидно, прикидывал, с какой стороны
взобраться на мою незавидную тушку, чтобы не стошнило раньше времени. Почему так
принято считать, что женщины, у которых нет никаких шансов понравиться мужчинам,
в душе - яростные нимфоманки?.. О, я знала об этом все, я могла бы даже прочесть
курс лекций на эту тему в каком-нибудь затрапезном Кембридже. Никто другой,
кроме меня, не мог судить так объективно, так отстраненно - за свою жизнь я
успела побыть и вызывающей уныние забитой дурнушкой, и вызывающей восторг
чувственной красоткой. Теперь же я была чем-то среднеарифметическим, я пребывала
в состоянии полной независимости - и от откровенной красоты, и от откровенной
некрасивости. По-другому это называлось наплевательством и объяснялось просто: я
так долго готовилась к смерти, что жизнь во всех её проявлениях больше меня не
волновала. Меня не волновали мужчины, разве что только те, кого я успела предать
- вольно или невольно. Но это не лежало в сфере секса, это относилось совсем к
другой области небес...
- Куда едем? - по-извозщицки коротко бросил Митяй, заводя машину.
- "Забыл добавить - "хозяйка", - не удержалась я, - на "Пражскую",
голубчик.
Мы добирались до "Пражской" больше часа - всему виной были чертовы пробки,
индустриальная отрыжка часа "пик". Я курила одну сигарету за другой, Митяй гонял
желваки по скулам, демонстративно опускал стекло и покашливал, но мне было
совершенно наплевать, что он обо мне думает: сиди и дыши дымом, послушный щенок,
если не хватает ума никому не подчиняться. Ты, конечно, чертовски красив, но
сейчас меня гораздо больше занимает твой умница-хозяин. Братны был мне абсолютно
ясен, вернее, были абсолютно ясны мотивы, по которым он решил скрыть убийство
Александровой: для него это лишь досадное препятствие на пути к очередному
триумфу, не больше. С тем же успехом и с тем же равнодушием он попытался бы
скрыть и более массовые преступления против человечества, включая резню армян в
Турции в 1915 году и атомную бомбардировку Хиросимы. Его кино, его
профессиональная деятельность действительно были его религией. И, как любая
религия, она была нетерпима к еретикам и отступникам, она выжигала каленым
железом то, что ей мешало. А смерть Александровой мешала Братны, в этом не было
никаких сомнений, Кравчук прав. Но что заставило самого Кравчука принять участие
в сокрытии преступления? Пойти на заведомый риск? Прикрыв глаза, я пыталась
вспомнить те фразы, которыми обменивались Кравчук и Братны в гримерке, - что-то
тогда насторожило меня. Но что? Давай, Ева, ты же можешь анализировать, тебя
натаскивали на это в свое время - и это было совсем недавно. Пришло время
доказать, что Костя Лапицкий и сонм его ангелов в погонах работали с тобой не
напрасно... Кажется, тогда Братны сказал:
"Огласка не нужна ни тебе, ни мне..." И я помню, как изменилось лицо
Кравчука. Скрыв убийство, он многим рискует, он профессионал, он сам долгое
время проработал в органах, он не может этого не понимать. Значит, для него
существует ещё больший риск. Такой риск, по сравнению с которым меркнет даже
случайное убийство - оно путает им все карты, понятно. Я попыталась
систематизировать все то, что успела узнать за месяц работы в группе о Братны и
Кравчуке. Возможно, они исподтишка приторговывают антиквариатом, я сама видела,
как изящно Братны вытаскивает его из рук доверчивого населения, возможно, они
поставили это дело на поток. Иконы, драгоценности, живопись. Не исключено, что
при гипнотических способностях Анджея этюд Ля-Гули кисти Тулуз-Лотрека в скором
времени окажется одним из лотов на аукционе Сотбис. Возможно, все иностранцы,
мелькающие в группе, - не только резко поглупевшие меценаты. И следственная
группа, которая завязнет в разбирательстве, сборе улик и очных ставках, вовсе не
входит в круг их сексуальных предпочтений... Но это только мои догадки.
Интересно,
посвящен ли Митяй в дела своего шефа?..
Я искоса посмотрела на молодого человека.
- Что? - спросил Митяй, не поворачивая головы - Любуюсь четкостью профиля.
Тебе говорили, что ты чертовски красив?
- Ты первая.
Мстительное "ты" звучало в его исполнении уничижительно я отвечаю тебе, я
разговариваю с тобой, я даже могу трахнуть тебя, наевшись предварительно кураги
и грецких орехов, но это только потому, что получил определенные инструкции на
твой счет. Это не задело меня, но где-то в самой глубине моей остывшей, покрытой
запекшейся кровавой коркой души вдруг возник крохотный росток интереса к этому
бездумно-красивому парню, едва уловимое желание помериться с ним силами и
попытаться приручить. На секунду я даже испугалась этого: безжалостная,
привыкшая всегда добиваться своего, сучка Анна Александрова все ещё жила во мне.
Или я все ещё была ею, ведь зло так привлекательно, а откровенный цинизм так
сексуален.. Но ведь и Ева - та Ева, которая была до Анны Александровой, - ей в
голову могли прийти сходные мысли. Все дело только в знаке, порок и добродетель
всего лишь сиамские близнецы, не более того.
- Ты проводишь меня? - спросила я Митяя, когда он остановил машину у
подъезда.
- А как ты думаешь?
- Думаю, что мне нужно быть готовой к тому, что, когда я в очередной раз
устроюсь на унитазе, ты будешь дышать мне в затылок.
- Правильно думаешь.
...Мы поднимались на лифте в полном молчании - маленькое пространство
кабины
ещё больше отдалило нас друг от друга; волны ненависти, исходящие от Митяя,
накрывали меня с головой. Но я не придавала этому никакого значения: в свое
время меня не только научили плавать, меня научили выплывать. Теперь я
совершенно бесстыдно разглядывала своего конвоира. Между седьмым и восьмым
этажами Митяй не выдержал:
- Ну что ты уставилась?
- Мне очень хочется спросить тебя об одной вещи.. Надеюсь, это не
запрещено?
- Спрашивай - Ты такой красивый мальчик... Такой самодостаточный... Такой
самодостаточно-красивый, что, наверное, сам себя трахаешь. И сам себе делаешь
минет. Правда?
Несколько секунд Митяй молчал, переваривая информацию.
- А что такое минет? - наконец спросил он. Я не выдержала и рассмеялась.
Это был нокаут, я лежала на ринге в синих атласных трусах и красной майке под
номером тринадцать, с безнадежно сломанным носом. Браво, мальчик Митяй, ты
увеличиваешь разрыв, три - один в твою пользу, придется использовать другую
тактику ведения ближнего боя...
...Я открывала дверь в квартиру Серьги со смутным, малознакомым мне
чувством
возвращения после долгих странствий. Мы с Серьгой не виделись чуть больше суток,
но за это время произошло убийство, успешно дебютировал щадящий вариант
киднеппинга, и я, как всегда, умудрилась влипнуть во все эти истории. Теперь мне
придется долго объяснять Серьге, почему я должна уехать - как раз накануне
второго понедельника, обычного банного дня, когда я купаю Серьгу в ванне. От
варианта с двухнедельным выбором натуры за версту несет липой, но ничего умнее
мне не приходит в голову. Я даже не смогу поговорить с ним толком, тень Митяя,
как тень отца Гамлета, будет незримо нависать надо мной. Это похоже на
предательство, на бегство с поля боя, и Серьга обязательно заметит фальшь в моем
голосе: слепые люди всегда замечают то, что не в силах почувствовать все
остальные...
Но с самого порога в нос мне шибанул резкий запах чужих, незнакомых духов
- это было что-то новенькое. Кто-то, должно быть, в сердцах разбил флакон -
настолько силен был запах: я чувствовала его, несмотря на безнадежно утраченное
из-за постоянного курения обоняние Гости. У нас гости. Не та ли кошечка, о
которой предупреждал меня Кравчук? И не они ли сами запустили кошечку в дом?..
Митяй протиснулся в квартиру следом за мной, и я приложила палец к губам. Не
стоит шуметь, мнительному Серьге совершенно необязательно знать о присутствии
рядом со мной мужчины.
Никто не встретил меня приветственным окриком, хотя Серьга работал со
своими самоубийцами только по ночам и время "Ч" ещё не наступило. Я тотчас же
обнаружила на вешалке в прихожей чужую женскую шкурку, от которой и разило
духами: старенькая дубленка, младшая сводная сестра моего старенького пальто,
заняла господствующие высоты. По её виду я поняла, что она решила расположиться
здесь навсегда.
Я пошла в комнату, на запах духов, не забыв постучать в предусмотрительно
закрытую дверь. За дверью едва слышно играла музыка - "Дублин в моих слезах"
Дейви Артура, серьезная заявка на перемены в жизни: Серьга ставил "Дублин..." в
исключительных случаях, это была его самая любимая и самая сокровенная вещь.
Любить ирландскую этническую музыку его научила ещё незабвенная Алена Гончарова.
- Ну, щто ты, Ева, с ума сошла, щто ли? - услышала я голос Серьги, такой
родной и такой далекий теперь, что на глаза у меня навернулись слезы. - Ну, щто
ты скребешься там, как в сортирной очереди... Входи, я тебя кое с кем
познакомлю.
- Останься здесь, - шепнула я Митяю и протиснулась в комнату.
Серьга орлом восседал в своем кресле, я даже не успела поразиться новому
выражению его лица: по нему бродили тени всех самцов мира, выигравших локальную
битву за самку. Рядом с ним, на стуле, в окружении каныгинских картин, сидела
девушка. За то время, что меня не было, комната неуловимо преобразилась: бутылка
шампанского на столе (бедный Серьга, судя по всему, тебе придется забыть о
ядреном марийском самогоне), остатки почти свадебного обеда, плавно переходящего
в ужин: с уныло-традиционным салатом "оливье" в качестве шафера и букетом
пролетарских гвоздик в качестве дружки.
Девушка с трудом оторвалась от Серьги и посмотрела на меня ревнивым
взглядом.
- Знакомься, Ева, это Елка. Час от часу не легче!
- Вообще-то мое полное имя - Эльвира, но для близких друзей - Ела. Или
Елка. Или Елик, - пояснила девушка, все так же пристально глядя на меня.
Никаких Елок в близких друзьях Серьги не числилось.
- Вот как? Вы давно знакомы с Серьгой? - спросила я. Девушка приподняла
белесые бровки и надула нижнюю маловыразительную губу маловыразительного цвета -
она готова была расплакаться, как образцовая пионерка, которую не включили в
образцовый отряд, заступающий в ближайшую среду на пост № I у Вечного огня.
- Давно, - ответил за девушку Серьга. - Ну, щто ты, в самом деле, Ева!
Вечно устраиваешь допросы с пристрастием, народ пугаешь. Да, Елка, это и есть та
самая Ева, о которой я тебе говорил.
- Ты забыл добавить, что я твой ангел-хранитель, - мстительно сказала я,
непонятно почему испытав легкий укол ревности.
Серьга сделал вид, что не расслышал меня, маленький слепой дружочек,
которому я читала Микки Спиллейна на ночь, которому я брила куцую китайскую
бороденку и которого купала в ванне во второй и четвертый понедельники месяца.
Серьга, единственный, кто ещё связывал меня с прошлым, скрашивал настоящее и не
давал никакой надежды на будущее. Серьга, безмолвный сторож кладбища моей души,
незыблемый, железобетонный аргумент в пользу жизни... Я почти физически ощущала,
как он стремительно уходил от меня - так же стремительно и безжалостно, как
уходят все мужчины, - я даже слышала сейчас, как тихонько поскрипывают колеса
его кресла...
- А у меня сегодня купили картины, - радостно сообщил Серьга; ещё
несколько дней назад, ещё сутки назад, до этой чертовой пионерки Елика, он
сказал бы "у нас".
- Что ты говоришь!
- Да-да, - подтвердила Елик, - и дали пятьсот долларов.
- Опять продешевил, Серьга. Я же говорила, ничего без меня не делай...
Ревность Елика материализовалась, сразу же превратившись в толстую усатую
дуэнью, угнездившуюся на галерке для просмотра трагифарса "Изгнание Евы из
коммунального рая"; она придала не очень выразительному, почти безбровому лицу
девушки пикантность и почти восточный колорит.
- Сергей - художник, он разбирается в этом лучше, чем вы, - с вызовом
сказала Елик.
- Сдаюсь.
- Ну, щто ты, в самом деле, Ева, - попытался примирить нас Серьга,
электрические разряды взаимной ревности, простреливающие пространство комнаты,
все-таки пробили его бесчувственный, как соски девственницы, позвоночник.
- Да нет, ничего. Я думаю...
- Ела, как там твой пирог? - Серьга ненавязчиво подталкивал своего
разлюбезного, но абсолютно бестактного Елика к кухне. - Еще не готов?
Пуленепробиваемая Елик наконец-то сообразила, что нам нужно поговорить, и
удалилась из комнаты, надменно неся впереди себя срезанный подбородок записной
неудачницы.
- Ну, ты и потаскун. Серьга, - только и смогла выговорить я, - стоило мне
только один раз не прийти ночевать, как ты тотчас же нашел мне замену.
- Ты не понимаешь, Ева, - попытался оправдаться Серьга, - это не замена.
Это серьезно.
- Кто это такая?
- Это Елик. - Серьга понизил голос. Наверняка он подумал сейчас о том же,
о чем подумала и я: Елик с откляченным ухом окопалась рядом с хлипкой дверью,
чтобы послушать, что говорят о ней мужественный инвалид и его стервозная
подружка. - Я тебе о ней рассказывал.
- Что-то не припомню этого волнующего интервью для колонки светской
хроники.
- Ты злишься?
- Нет. Я действительно не помню...
- Пудель, - Серьга понизил голос ещё больше, - про пуделя ты должна
вспомнить. Про пуделя и двух мужей-гомосеков...
Вот оно что! Я расхохоталась. Я хохотала так долго и так самозабвенно, что
у меня даже заломило в висках. Похоже, в своей телефонной службе помощи
самоубийцам Серьга нашел не только работу. Каких только породистых хряковпроизводителей
мясо-молочной породы не подкладывает человеку жизнь! Скабрезный
скетч, разыгранный по ночному телефону Серьги, обернулся для него романтической
историей в стиле позднего Стефана Цвейга. Даже в лучшие наши дни я никогда не
видела на лице Серьги такого покоя. Даже во времена бешеной страсти к Алене
Гончаровой его губы не были такими мягкими и такими мужественными одновременно.
Серьга стремительно мужал. Если так пойдет и дальше, то через пару недель на
месте его унизительной китайской щетинки вырастет и заколосится внушительная
душманская борода...
- Ела звонила мне все время... Мы разговаривали. А вчера она приехала. Мы
проговорили всю ночь...
- Серьга! А как же другие самоубийцы? Ты используешь свое служебное
положение.
- И весь сегодняшний день...
- И по совместительству эта мужененавистница, суфражистка и гомофобка
оказалась женщиной твоей мечты?
- Да, - промямлил Серьга, и его лицо приобрело мечтательное выражение.
- Но... Но ты же сказал ей, что ты тоже голубой.
- Пришлось доказывать обратное. Полдня на это убил.
- Серьга! Неужели ты ей запупырил? - не смогла сдержаться я.
Лицо Серьги пошло красными пятнами, я даже на секунду испугалась, что
Серьгу хватит апоплексический удар.
- Ева! Ты мой друг... Ты мой друг, и я прошу тебя не употреблять... - Это
было
что-то новенькое, ещё не так давно слово "запупырить" являлось краеугольным
камнем каныгинской любовной лексики, альфой и омегой его кондовой марийскосамогонной
куртуазное(tm).
- Прости, прости меня... Если это правда, я очень рада за тебя. Это дело
нужно вспрыснуть, мальчик мой!
- Ты думаешь?
- А ты?
В комнату вплыла Елик и подозрительно на нас посмотрела: ни дать ни взять
верная жена при исполнении.
- Пирог готов, - сказала она.
- С чем пирог?
- С грибами. - Эта бывшая пионерская активистка, любимица всех завучей по
внеклассной работе и всех освобожденных комсомольских секретарей, решила сразу
взять строптивого племенного бычка Серьгу за рога.
- С ума сойти! - вполне искренне сказала я. - Вы меня поражаете, Елка.
Ничего, если я тоже буду называть вас Елкой?
- Я буду рада. Друзья Сережи - мои друзья. Это сильный ход, Борис
Николаевич. Пришла, увидела, сварганила обед. Судя по всему, за пирогом с
грибами последует пирог с черникой, брусникой, мясом и черносливом, а также
неаполитанские потроха и печенье "Лепестки лотоса".
- Вы не купите шампанского, Елка? Это рядом, в соседнем универсаме.
- Да, конечно. Там, в прихожей... Там молодой человек. Я пригласила его,
но
он отказывается проходить...
Еще бы ему не отказаться. Верная дисциплинированная псинка Митяй стережет
телефон, который стоит в коридоре, и даже не знает, что в комнате у Серьги есть
ещё два, включая служебный "Панасоник". Нужно при случае попенять Андрею
Юрьевичу на несообразительность подопечных.
- Это мой коллега по работе. Мы сегодня уезжаем на выбор натуры, Серьга.
Меня не будет недели две, ты уж как-нибудь...
- Не волнуйтесь, я за ним присмотрю. - Наконец-то Елик поняла, что я не
представляю никакой опасности, вылинявшая сиделка, профессиональная чтица и
личный парикмахер, - и впервые посмотрела на меня с симпатией и благодарностью.
- Буду вам признательна.
- О чем вы говорите!
Да, говорить тут не о чем, она влюблена по уши, это видно. Я уже видела в
своей жизни тихую, но испепеляющую страсть некрасивых женщин, это похоже на
угли, едва тлеющие под ровным слоем пепла и золы: стоит только неосторожно сдуть
обманчивый верхний слой - и пожар гарантирован. Алена Гончарова, прекрасный
демон Серьги, шестикрылый серафим, ослепительная звезда его бестолковой жизни,
будет забыта в одночасье, в этом я не сомневалась ни секунды. Таков удел всех
роковых страстей: их бросают на полдороге, чтобы никогда больше к ним не
возвращаться...
- Сейчас я дам вам деньги...
Елик вспыхнула:
- Что вы! Это лишнее. Я скоро вернусь. - Она подошла к Серьге и осторожно
сжала его пальцы: я скоро вернусь, милый, береги себя, я буду скучать по тебе в
лифте, я буду думать о тебе возле отдела продажи спиртных напитков и из очереди
в кассу пошлю тебе воздушный поцелуй.
Митяй - тихий, как мышь, и ненавязчивый, как кактус на подоконнике, - все
ещё отирался в прихожей. Я обняла Серьгу за голову, невольно подумав: хорошо,
что нас не видит Елик, иначе она бы обязательно закатила ему сцену ревности.
- Вот видишь, - примирительно сказал мне Серьга.
- Да уж, вижу... Судя по всему, она будет жить здесь.
- Ты же уезжаешь. А за мной нужен уход, сама говорила. Расскажи мне, какая
она? Я вообще-то и сам знаю, но все-таки...
Вопрос застал меня врасплох - я все время забывала, что Серьга ослеп. Что
я могла сказать о Елике? Смиренная дурнушка и шеф-повар по совместительству,
подруга по переписке осужденных за разбой и хулиганство с особым цинизмом;
лакомый кусочек для бездомных каменщиков из Киргизии, китайская раскладная ширма
для застенчивых гомосексуалистов со стажем, завсегдатай Птичьего рынка и член
общества защиты животных...
- Она красивая? - с надеждой спросил Серьга, чертов мужской взгляд на мир,
в котором нет места неудачницам с кривыми ногами и двойным подбородком.
- Очень, - тихо сказала я.
- Как ты? - Серьга коснулся моей руки, невольно подразумевая совсем
другое, всплывшее из самых недр подсознания - "Как Алена?".
- Что ты! - Я была вполне искренна. - Она лучше.
- Как она выглядит?
Я принялась описывать Елика - губы, подбородок, кожу, разрез глаз, цвет
волос - и вдруг с ужасом обнаружила, что описываю Алену Гончарову: ту самую
роскошную сучку Алену, призрак которой так долго терзал нежное, покрытое
изумрудным марийским мхом каныгинское сердце. Копна непокорных волос, как же
иначе, идеальная линия бровей, как же иначе; глаза, темнеющие от запретных
страстей, как же иначе; чувственные губы с маленькими горьковатыми складками в
уголках, как же иначе; гордый нос потомственной амазонки, как же иначе; чистый
безмятежный лоб, как же иначе; надменный подбородок, который так сладко целовать
перед сном, как же иначе...
Серьга слушал меня, затаив дыхание, - этот лихой анатомический сюжетец был
покруче Спиллейна и всех его тупоумных геройчиков, вместе взятых.
- Она сказала, щто хочет остаться со мной, - наконец выдохнул он.
- Что ж, совет да любовь.
- Я... Я ж слепой, как кротяра... Никогда не буду видеть. Никогда не буду
ходить. Даже если бы я был нормальным... Я её не стою.
- Только ты её и стоишь, - я уже и сама поверила в святочный образ Елика,
нарисованный моей буйной фантазией, - ты самый лучший.
- Правда, у неё красивый голос? - Голос у Елика был такой же стертый, как
и внешность, в порыве ревности она может проглатывать окончания, а в порыве
страсти ("возьми меня сейчас же, любимый!") - подменять свистящие согласные
шипящими.
- Божественный.
- Я хочу, щтобы вы понравились друг другу. Что ж. Серьга, если тебе так
хочется, это вполне можно устроить.
- Я тоже этого хочу.
- Ты ведь мой самый близкий друг, Ева. Ближе нет никого. Ты им и
останешься.
Судя по всему, с квартиры придется съезжать, не мешать же каныгинскому
счастью с гарниром из пирогов с грибами. Мне было немножко грустно, но за Серьгу
стоило порадоваться: возможно, он нашел именно ту женщину, которую так долго
искал. А Елик будет ему преданной подругой - все дурнушки преданны, как ручные
хорьки, это их визитная карточка. Преданность заменяет им идеально вылепленное
лицо и идеально торчащие соски. Да и любовь, в конечном счете.
- Елка сказала, там какой-то парень тебя ждет в прихожей. - В голосе
Серьги, размякшего от неожиданно свалившегося на него любовного приключения,
прозвучала надежда на возможное устройство и моей личной жизни.
- Да. Давно нужно было сказать тебе...
- Федька, щто ли? Пролез-таки в щель, сукин сын!
- Ты какую щель имеешь в виду? - нагло переспросила я, и мы синхронно
рассмеялись.
- Пошлая ты женщина, Ева...
- Есть такое. Вообще-то его зовут Митяй. Знаешь, Серьга, я, наверное,
съеду... Переберусь к нему.
- Я понимаю. - Серьга не выказал никакого сожаления по такому прискорбному
поводу, и это снова задело меня: все-таки мы были рядом очень долго - только он
и я. И мы были по-настоящему привязаны друг к другу.
- Хороший парень?
- Шикарный.
- Запупыривать мастак? - Теперь, когда вопросы соития не касались его
обожаемой Елки, Серьга снова позволил себе простодушный деревенский цинизм.
- Еще какой!
- Зови его сюда, я познакомиться хочу. Сейчас посидим вчетвером, отметим.
- Если ты настаиваешь...
- Настаиваю.
Я вышла в коридор. Митяй стоял, прислонившись к телефонному столику, и
уныло жал эспандер.
- Заскучал поди? - тоном профессионального массовика-затейника спросила я.
- Ничего, я привычный. - Еще бы тебе не быть привычным, мелкая сошка на
подхвате, я сильно подозревала, что такие профессиональные бойцы-конвоиры
рекрутируются из тех незадачливых парнишек, которых на заре туманной юности
всегда динамят с любовными свиданиями.
- Знаешь, у моего приятеля есть гантели. Может быть, вручить их тебе для
разнообразия? Или скакалку? Мы на ней белье сушим.
- Гантели малофункциональны и задействуют не те группы мышц, которые нужно
задействовать на сегодняшний день, - назидательно сказал Митяй.
- Извини. Пойдем-ка в комнату, мальчик. Хозяин тебя приглашает.
Митяй отлепился от телефона и, вздохнув, последовал за мной Когда он
увидел Серьгу, сидящего в инвалидном кресле, то весь подобрался. Впервые за все
время знакомства я увидела в его лице слабый отблеск, далекую зарницу
человеческого чувства: то ли жалость, то ли раскаяние, то ли неловкость за свое
вопиющее, нагловатое, стопроцентное здоровье Серьга заработал колесами и лихо
подкатил к нам.
- Ну, поздоровайтесь, мальчики, - подтолкнула я к Серьге Митяя, шепнув ему
на ухо. - Он слепой, ничего не видит.
- Точно. Слепой, как летучая мышь, Гомер и Людвиг ван Бетховен, вместе
взятые, - почему-то развеселился Серьга и протянул руку в пространство перед
собой.
Митяй осторожно пожал её, а я педантично заметила:
- Людвиг ван Бетховен, к твоему сведению. Серьга, был глухим.
- Еще и глухим! - ужаснулся Серьга. - Бедняга. Ну, рассказывай, Ева, что
за парень, как выглядит. Ну, и вообще про намерения.
- Намерения самые серьезные, - весело начала я, и Митяя передернуло. - Не
могу сказать, чтобы он был божественно красив...Толстоват немного...
- Немного?
- Ладно, сдаюсь. Очень толстый. Но добрый. В детстве перенес оспу, так что
с лицом тоже не все в порядке. Сильно потеет, но это даже украшает мужчину.
Мужчина должен иметь свой собственный резкий запах, чтобы его всегда можно было
найти, если завалится за кровать.
- Что-то я не могу унюхать ничего такого, - уличил меня Серьга.
- Он просто сейчас находится в состоянии относительного покоя.
- А-а...
- Знаешь, Серьга, у Митяя только один недостаток.
- Брюхо волосатое, - с завистью предположил Серьга.
- Он не знает, что такое "минет".
- И ты его до сих пор не просветила?
- Артачится Предпочитает традиционный секс, дурашка.
Митяй слушал наш треп с легким недоумением, переходящим в смятение: этот
стиль общения при посторонних мы с Серьгой выбрали давно и довели его до
совершенства: он заключался в бесконечном обстебывании себя и других, в не
совсем пристойных провокациях и невинном отказе от них. Это был исконно
вгиковский стиль случайных компаний и случайного секса в случайных компаниях.
Стиль погибшего Ивана, стиль погибшего Нимотси, стиль погибшей Алены. Тогда он
не значил ничего, он просто был - и все. Теперь же он помогал Серьге справляться
с увечьем Этот стиль Серьга довольно часто практиковал в своем надомном
кризисном центре помощи самоубийцам - и самым поразительным было то, что он
срабатывал безотказно. За все то недолгое время, которое Серьга просидел на
"телефоне доверия", было всего лишь несколько случаев, когда он не
воспользовался им. Эти случаи Серьга называл "важняками" и относился к ним очень
серьезно. Последним из них по времени был телефонный роман с пожилой женщиной,
имени которой Серьга так и не узнал. А я не узнала её истории - Серьга так и не
рассказал её мне. Но, похоже, это было что-то из ряда вон выходящее, что-то понастоящему
его задевшее; Серьга сказал тогда: "Ну, щто такое, пощему люди
позволяют так обращаться с собой? Втягивать себя в дурацкое кино.. "Не входите в
старый дом, можно потеряться в нем..." У неё очень приличный голос, совсем не
старый . "Не входите в старый дом..." Ты когда-нибудь слышала такую песенку,
Ева?"
Фальшивым голосом Серьга напел мне первые такты песни, которой я никогда
не слышала.
Вот и я её не знаю, этой чертовой песни, пошутил Серьга, иначе мог бы
помочь старушке. Спели бы дуэтом...
Серьга так ничего и не рассказал мне об этой женщине, хотя всегда любил
пересказывать свои телефонные истории, - "я дал ей слово, что никто ничего не
узнает" Женщина довольно долго звонила ему, в ею же самой назначенное время, а
потом звонки прекратились. Серьга страшно переживал, что не знает ни её адреса,
ни телефона, что никак не может ей помочь. А потом появились другие "важняки", и
беспечный, как раненый кузнечик, Серьга забыл о ней. И я тоже забыла...
...Хлопнула входная дверь, и спустя минуту в комнате появилась Елик с
бутылкой самого дешевого шампанского. На меня и Митяя она даже не взглянула.
Под презрительные взгляды Митяя ("две страшилы и инвалид за распитием
выжимок из недозрелого винограда сорта "Алиготе", ну и картина, хуже не
придумаешь") Серьга откупорил пробку, и она с треском улетела в потолок.
Шампанское (самая обыкновенная, разбавленная спиртом шипучка) пролилось ему на
колени, и он остался этим страшно доволен.
Жизнь возвращалась к нему, она обещала упоительное путешествие по времени
с женщиной его мечты. Я даже почувствовала благодарность к Елику и впервые
посмотрела на неё каныгинскими слепыми глазами. Ты красавица, пусть будет так.
Сейчас я уйду из этого дома, а ты навсегда останешься в нем. Елик протянула мне
стакан с шампанским, я рассеянно взяла его. Митяй брезгливо отказался от пойла,
пробормотав нечленораздельное "я за рулем". Мы с Серьгой и Еликом чокнулись, и я
провозгласила тост:
- За вас, ребята. Плодитесь и размножайтесь.
- Прислушаемся к твоим пожеланиям, - серьезно сказал Серьга, - вы тоже не
задерживайтесь...
Митяй не удержался и хмыкнул, Елик засадила шампанское одним махом и
поставила стакан на журнальный столик: на краях стакана остались следы от её
помады, светло-лиловой, придающей и без того тонким губам девушки сходство с
губами мертвеца. Совсем недавно я уже видела следы от губной помады на
стакане...
В гримерке, где нашла труп Александровой.
Боже мой, там тоже было шампанское, там могло оказаться не только оно -
множество мелких вещей, безмолвных свидетелей убийства, безмолвных соучастников
убийства. Сегодня я была на студии и так и не удосужилась зайти в гримерку. Но
что я могла увидеть там? Андрей Юрьевич наверняка тщательно продезинфицировал
место преступления, он ведь профессионал. Он так и не сказал мне, что они
сделали с телом покойной актрисы. Глядя на Серьгу и широко улыбаясь Елику, я
дала себе слово завтра же внимательно осмотреть гримерку: мысль о том, что
жестокое бессмысленное убийство старухи прошло никем не замеченным, сводила меня
с ума. Оно прошло незамеченным, а ты стала соучастницей, ещё один прекрасный
повод для тоста под шампанское...
- Нам пора. Серьга, - сказала я, - пойду соберу вещи.
Я отправилась в свой угол, к продавленной раскладушке, которая помнила мои
накачанные фенобарбиталом ночные кошмары. Не так-то много у меня вещей - я
бежала от Лапицкого в джинсах и рубахе, за время, прошедшее после этого, мой
гардероб ненамного увеличился, он уместился бы в маленькой сумке или в большом
пакете с французской распродажи "Тати". Свитер с распущенными петлями, который
уступил мне великодушный Серьга; блузка для бдений в видеопрокате, две футболки,
пара носовых платков, теплые носки, связанные сестрой Серьги, умирающей от
лейкемии; отвратительного вида белье, купленное на мелкооптовом промтоварном
рынке в Ясеневе у молдавских цыганок, выдающих себя за румынок из Бухареста, -
никто не предполагал, что я подзадержусь на этом свете и встречу осень, и
застану самое начало зимы. Для того чтобы собраться, мне хватило двух минут,
хотя я рассчитывала на три. Ни записных книжек, ни старых писем, ни косметики,
ни жидкости для снятия лака, ни броши с выпавшими камнями, ни копеечного колечка
с фианитом - полное ничтожество без всякого намека на прошлое. Я сложила все это
подобие вещей в полиэтиленовый мешок, чувствуя спиной презрительный взгляд
Митяя: жалкая нищенка, невеста без места, существо среднего пола, даже твои
седые волосы тебя не оправдывают.
Что ж, чем хуже, тем лучше.
Я поцеловала Серьгу, быстро написала на бумажке телефон съемочной группы -
на всякий случай - и повернулась к Митяю:
- Я готова.
- Я давно готов.
- Заезжайте к нам, Ева, заезжайте вдвоем, я пирогов напеку. Мы будем очень
рады. Сережа так многим вам обязан, - церемонно сказала Елик, демонстрируя
жгучее желание чмокнуть меня в щеку.
Уже "к вам", очень мило, подумала я. Плевать я хотела на твои пироги. Ноги
моей здесь не будет.
Сопровождаемая Митяем, я отправилась в ванную собирать туалетные
принадлежности.
Портрет Алены Гончаровой уже не висел на стене, а скромно стоял в уголке,
прислоненный к умывальнику: мне было больно видеть его каждый день - каждый день
он напоминал мне о её трагической гибели. Чистить зубы и отмокать в ванне под
живым и насмешливым взглядом женщины, погибшей из-за меня, было невозможно. И я,
пользуясь слепотой Серьги, сняла его, на большее у меня не хватило сил. У Елика
сил хватит: как только она воцарится здесь, Алена будет отправлена за шкаф на
кухне, ко вгиковским папкам с рисунками. Ей даже в голову не придет спросить у
Серьги, кто это такая..
...Через десять минут мы уже сидели в машине. Судя по всему, я упала в
глазах Митяя на максимально возможную глубину, он даже не счел нужным скрыть
это.
- Бедновато живете. Нищенски, можно сказать.
- Так и есть, "Опера нищих", что же тут поделаешь. Благородная бедность.
Тяжелые времена. Великая депрессия.
- А райсобес не помогает?
- Самоустранился.
- Никак не могу понять, кто ты такая и почему шеф с тобой так возится.
- Еще поймешь, - вполне искренне пообещала я.
...Братны нашел актрису сразу - в его колоде оказался запасной червовый
туз,
а червы были козырями. Уже на следующий день из Дома ветеранов сцены была
выдернута Фаина Францевна Бергман, по странному стечению обстоятельств
оказавшаяся той самой "гадиной Фаиной", о которой некогда говорила мне Татьяна
Петровна. Если бы об этом узнала сама Александрова, она бы умерла во второй раз.
Но факт оставался фактом, последний в жизни забег выиграла именно Бергман,
опередив сошедшую с дистанции Александрову на целый корпус.
Бергман была точной, хотя и несколько уменьшенной копией Александровой,
даже состарились они одинаково некрасиво: тот же тип лица, те же обтянутые
пергаментной кожей скулы, тот же провал рта. Родные сестры, ничего не скажешь. Я
где-то видела это лицо, именно сегодняшнее, уже состарившееся, но где -
вспомнить не могла.
Братны форсировал события, актрису утвердили без проб. Это вызвало легкие
пересуды в группе: утверждая Бергман, Братны не оставлял пропавшей Александровой
никаких шансов. А ведь она могла объявиться в любое время - так, во всяком
случае, считало большинство. Прошло всего лишь два дня со дня исчезновения
Александровой, а режиссер не хотел ждать. Месяц съемок, месяц каторжного труда
выпал из жизни, а режиссеру, похоже, было на это наплевать.
Александровой для него больше не существовало. Этим озадачился даже обычно
глухой к нравственным проблемам дядя Федор.
- Что-то не понимаю я нашего гения, - сказал он мне в студийном буфете,
где мы сидели втроем: я, Бубякин и Митяй, - ну, загуляла наша мумия, вышла за
мороженой рыбой, а тут провал в памяти. Придет в себя, на студию потащится, а
здесь здрасьте вам, вы здесь больше не работаете... Не очень хорошо выглядит.
- Ты же знаешь, для Братны существует только то, что он делает, -
мужественно соврала я, - все остальное, включая людей, не имеет никакого
значения.
- Да я все понимаю. Только он ведет себя так, как будто точно знает, что
старухе карачун пришел. А старухи, они твари нежные, обидчивые, от такой
несправедливости действительно помереть могут. Столько вкалывали - и на тебе.
Слушай, ты никогда с ним не расстаешься? - Дяде Федору надоело пресное
морализаторство, и он перескочил на Митяя.
- Никогда.
- И в туалет вместе ходите?
- По настроению...
Когда мы вернулись в павильон, Бергман уже вовсю кокетничала с режиссером:
- Я же говорила вам, Анджей Валентинович, - "Валентинович", надо же, кто
бы мог подумать, - я же говорила вам. Я же говорила, что вы все равно придете ко
мне.
Только время зря потратили. Александрова с самого начала была неподходящей
кандидатурой. Вы и сейчас не хотите этого признать...
- Отчего же, признаю, признаю, - улыбнулся Анджей сытой улыбкой нильского
крокодила, - был не прав, ошибался.
- Вы ещё очень молодой человек, не знаете тонкостей работы с актерами...
- Согласен. Но вы, в случае чего, нам поможете... Интересно, что
заставляет
обычно неукротимого режиссера подыгрывать старухе?..
- Я же прочла сценарий, - Бергман широко улыбнулась, блеснув вставной
челюстью, - вы этого не знаете.
- Интересно, как он попал к вам? - равнодушно спросил Братны.
- О, это целая история... Не буду раскрывать карты. Как-нибудь потом
расскажу. Так вот, я прочла сценарий. Скажу даже больше - я знаю его наизусть. Я
сразу поняла, что это моя роль, только моя... Это роль всей моей жизни... Я не
могла
умереть, не сыграв ее... Я должна была получить ее... Помните, я приходила к
вам,
ещё перед пробами. Я тогда плакала, а мне плакать нельзя, у меня три
зарубцевавшиеся язвы... Говорила, отдайте мне ее... Я сделаю то, чего даже
Раневская
не делала в "Дальше - тишина", хоть мы и тезки!
- Да-да, я помню.
- И что? Взяли какую-то старую развалину, которая никогда толком и не
играла, только и хватало её в ревюшках ноги задирать. А ноги у неё и тогда не
ахти какие были, и голосишко глупый... А я - серьезная драматическая актриса.
Мой
покойный муж, генерал-майор Бергман... У него были колоссальные связи в
ГлавПУРе...
Молодой человек, вы знаете, что такое ГлавПУР?.. Главное политическое
управление. Так вот, он устраивал мне гастроли по частям округа, с концертной
бригадой... Я даже играла отрывки из "Норы" Ибсена. Бешеный успех, бешеный!
Я во все глаза смотрела на Бергман и никак не могла взять в толк, почему
же Братны выбрал именно её. В ней не было тихого благородства Александровой, её
прямой спины, её отрешенности от всего материального, скорее наоборот:
Фаина Францевна хищно хотела жить и получать все удовольствия, доступные
её возрасту. А главная роль в фильме Братны и была таким удовольствием. Бергман
уж точно не откажется от бриллиантовых колец, она даже позволит снимать крупным
планом свои пальцы, и Анджею придется серьезно повозиться, чтобы заставить
старуху смыть яркий девичий лак с ногтей...
- Нора - это серьезная роль, - заметил Братны. - Будем надеяться, что и в
нашей картине вам удастся достичь достоверности и глубокого психологизма.
- Глубокий психологизм - это мой конек. А покойная Александрова, она
ничего не смыслила в настоящем искусстве, пела куплетики фальшивой глоткой.
Вбила себе в голову, что у неё меццо-сопрано. А у самой только то и было, что
плохонькое контральто... С таким голосом, извините, даже в хор театра
музыкальной
комедии не берут...
Я видела, как побледнел Анджей, и только спустя несколько секунд поняла:
Бергман сказала "покойная Александрова".
- Почему вы сказали - "покойная"? - спросил Братны.
- Я сказала - "покойная"? - помолчав несколько секунд, переспросила
старуха.
- Да. Именно так вы и сказали.
- А что в этом удивительного? Как творческая личность она скончалась много
лет назад. А как актриса вообще никогда не рождалась. Она для меня давно
покойница. Пустое место, ничтожная склочница! Ее хватало только на то, чтобы
плести интриги, отнимать роли и отбивать чужих мужей! Вы знаете, как она их
добывала? Скакала по кроватям, ничего святого! - В голосе Бергман звучала
свежая, полная недюжинных сил, молодая ненависть. Это ненависть в отличие от
трех язв не зарубцевалась со временем. Они до сих пор сводят счеты, эти старухи,
кто бы мог подумать!
- Я не был бы так категоричен, но, возможно, вы и правы. Я не знал её так
хорошо, как вы, - подыграл её ненависти Братны.
- Вы очень талантливый молодой человек. Об этом все говорят... Скажу вам
по
секрету, многие считают, что вы гений. - Фаина Францевна даже приложила руки к
груди - Когда я прочла сценарий... И ещё кое-что, что о вас написано... Я
мечтала о
работе с вами.
- Спасибо. Я польщен.
- Я мечтала... Я должна была получить эту роль, я не могла умереть, не
получив ее... У меня даже есть собственное видение роли..
- Это излишне. Хватит и моего.
- Почему вы не отдали эту роль мне с самого начала? Многих трудностей
удалось бы избежать, вы не потеряли бы время... О, я отлично знаю, что значит
время в кино.
- Ну, хорошо, Фаина Францевна, теперь роль ваша, готовьтесь. Завтра ваш
первый рабочий день, съемки будут довольно утомительными, они потребуют много
сил, - прервал Бергман Анджей. - Вам скорее всего будет неудобно ездить на
студию из э-э... - Ему страшно не хотелось произносить вслух невинное
словосочетание "дом престарелых", это могло задеть отчаянно цепляющуюся за время
старую кокетку. Но Бергман сама пришла ему на помощь:
- Не очень удобно, вы правы.
- Наш директор снял вам квартиру рядом с "Мосфильмом", все удобства.
- Главное, чтобы были тепло и горячая вода. У нас, знаете, бывают перебои
с горячей водой...
- С этим все в порядке, уверяю вас. - Братны был сама любезность. -
Директор группы отвезет вас туда прямо сейчас...
Странно, что он поручил старуху Кравчуку, у которого и без того было
множество дел. Обычно актерами занималась я, но теперь Братны и Кравчук решили
мягко оградить меня от близких контактов с кем бы то ни было. Интересно,
насколько хватит их терпения? Насколько хватит моего терпения?..
- Ну, как ты, Ева? - спросил у меня Братны, как только вострая старушонка
удалилась.
- Могло быть и лучше. Я только хотела... Анджей предупредительно повел
подбородком не начинай разговора на темы, которые мне не нравятся - Как тебе
новая актриса?
- Никак. По-моему, это не совсем удачный выбор.
- Ты не понимаешь, это самый удачный выбор из всех возможных. Ты знаешь,
что они ненавидели друг друга лютой ненавистью? И всю жизнь соперничали, это был
бой не на жизнь, а на смерть. Никаких правил. Эта псевдо-Нора в конечном счете
победила. А победитель получает все, ты, я надеюсь, не будешь против этого
возражать? Теперь она из себя жилы вытянет.
- Но она... Она же совсем другая. В ней другое начало...
- Ты ненависть имеешь в виду? Есть ненависть, очищающая, как любовь, это
ещё у классиков сказано.
- Не очень-то это вяжется с твоей концепцией.
- Концепцию можно немного изменить, это же гибкая конструкция... Теперь я
вижу фильм чуть-чуть по-другому. А это "чуть-чуть" и есть наша новая актриса.
Потрясающий психофизический тип... Хрестоматийное проявление низменных
инстинктов,
энциклопедия мелких подлостей. Герой и героиня меняются местами, и жертва сама
становится палачом. Палач и жертва - самый занимательный сюжет, особенно если их
перепутали в родильном доме... Все просто: героиня не будет покорно угасать, она
уйдет только тогда, когда расставит дурачку-герою все ловушки, когда направит
его прямой дорожкой в ад. И ни один суд не признает её виновной. Смерть - это
лучшее алиби, правда, Ева?
Его бессвязные реплики соблазняли меня, затягивали меня в сердцевину
бессвязных и порочных мыслей: я почувствовала слабость в коленях - обычный
фанатизм Братны, сейчас он заразит им и меня...
- Да, черт возьми! - Братны тряхнул спутавшимися, моментально взмокшими от
напряжения волосами. - Именно так. Почему я не видел этого раньше, дурак... Я
мог
бы пройти мимо этого, так ничего и не понять, так ничего и не заметить.... Если
бы
Александрова...
- Что - если бы? - Я с трудом вырвалась из плена его спутанных волос, из
элегантного людоедства его построений.
- Если бы не произошло то, что произошло... Ее все равно нужно было бы
менять. Может быть, все к лучшему.
- Ты соображаешь, что ты говоришь?! Братны осекся и с яростью посмотрел на
меня:
- По-моему, ты позволяешь себе много лишнего, Ева.
Не забывай, что именно я взял тебя на работу. И на работе ты должна
заниматься тем, чем должна. Ты - одна из сотрудников.
- Нет. Теперь нет. После того, что случилось.
- Уж не шантажировать ли ты меня собираешься?
- Я просто хочу знать...
- Я сам ничего не знаю. Я заменил одну не справившуюся с ролью актрису
другой, только и всего. И прошу тебя больше к этому не возвращаться, займись
подбором массовки для эпизода в ночном клубе.
Разговаривать с ним было бесполезно. Татьяны Петровны Александровой, 1925
года рождения, для него больше не существовало, ему даже не пришлось долго
убеждать себя в этом.
- Хорошо, Анджей, я займусь этим.
- Только этим, и ничем больше. Только своими прямыми обязанностями. Ты
поняла меня?
- Да.
...В коридоре нас с Митяем, который, следуя инструкциям Кравчука, ни с кем
не оставлял меня наедине (исключение составляли лишь Братны и сам Кравчук),
перехватила Муза, выполнявшая при Братны роль секретаря, табельщицы, завотдела
кадрами и всех учеников Христа, вместе взятых.
- Ева, завтра у нас грандиозная попойка по случаю первого съемочного дня.
Сбрасываемся.
- У нас уже была попойка по поводу первого съемочного дня, - сухо заметила
я.
- Теперь же заново начинаем. С другой актрисой. Если не обмыть это дело,
удачи не будет.
Я выразительно посмотрела на Митяя, и он, вздохнув, полез за бумажником.
- Сколько? - спросил он.
- Сколько можешь. За двоих. Бойфренды наших очаровательных дам тоже
приглашаются. Митяй вытащил сто рублей.
- Не скупись, милый, это тебе не идет, - поддела его я. Митяй добавил ещё
сто.
- Вот и умница. - Я с трудом подавила желание потрепать его по холке.
- Хороший мальчик, - добавила Муза и развязно хихикнула:
- Ты представляешь, Ева, эта идиотка Ирэн обвинила меня в том, что я
украла какую-то её кассету, все настроение испортила, дура!
- Тебя? - Я похолодела.
- Не только. Она ко всем с этим дерьмом пристает, кассету, видите ли, у
неё стибрили. Да кому он нужен, Вуди Аллен, если у нас есть Анджей Братны. Она и
тебя донимать будет, готовься. Ну все, голубки, я побежала...
- Ты бы хоть раз обнял меня для приличия, - сказала я Митяю, провожая
глазами упорхнувшую Музу. - Хотя бы в целях конспирации нужно изредка
приближаться к моим губам. В противном случае ты выглядишь банальным
телохранителем, а все знают, что на телохранителей у меня денег нет. И на
альфонсиков тоже. Это подозрительно. Разве тебе не давали инструкций на этот
счет?
- Нет.
- А жаль. Нужно же просчитывать варианты. Всюду таскаться за женщиной и
даже не делать вид, что влюблен, - это извращение.
- Извращение - целоваться с тобой, - с наслаждением сказал Митяй, наконецто
он позволил своей ненависти ко мне прорваться, наконец-то он объявил мне
войну. Ну что ж, до этого момента я соблюдала вооруженный нейтралитет, он напал
на меня первым, теперь можно с легким сердцем начинать боевые действия.
- Не стоит так безапелляционно судить о том, чего не знаешь.
- Да пошла ты к черту!
- Очень хорошо. Уже иду.
Я резво затрусила по коридору, прибавляя шаг, и несчастный Митяй, несмотря
на всю свою неприязнь ко мне, был вынужден сделать то же самое.
...Подходя к гримерке, я молила Бога только об одном: чтобы никого там не
оказалось. Гримерка всегда была открыта - Ирэн славилась тем, что постоянно
теряла ключи от нее. Впрочем, "теряла" было не совсем точным словом: ключи
просто исчезали - из закрытых сумок Ирэн, из открытых пакетов, из знаменитого
баула с гримом, из целехоньких, без намека на дырку, карманов. Ирэн считала это
происками полтергейста, а студийным плотникам в конце концов надоело вскрывать
двери и врезать новые замки. Гримерку просто перестали закрывать, и замком можно
было воспользоваться только изнутри.
Перед самой дверью у меня упало сердце - я воочию увидела то, что
произошло здесь несколько дней назад. Но ты должна войти. Ты должна.
...Включив свет, я осмотрелась: никакого намека на преступление,
запущенная
идиллия, Кравчук сделал даже больше, чем я предполагала: он оставил все как
было. За исключением трупа актрисы. Теперь кресло было пустым.
На столике возле зеркала по-прежнему стояли стаканы, те же, что и в ночь
убийства, я хорошо их запомнила: два граненых и один тонкого стекла, унесенный
кем-то из студийного буфета. На одном из стаканов - так же, как и тогда, - были
явственно видны следы помады, за это время никому и в голову не пришло убраться.
Тара, из которой в ночь убийства Братны и Кравчук лакали шампанское, была
предусмотрительно убрана, а пустая бутылка из-под дорогого коллекционного
шампанского все ещё стояла под столом.
Ничто не напоминало о трагедии, которая произошла здесь Сумочка
Александровой исчезла вместе с телом. Больше здесь делать нечего. Я направилась
было к двери, чтобы выключить свет и навсегда закрыть за собой дверь гримерки
(почему-то я была уверена, что больше никогда не появлюсь здесь), но что-то
остановило меня.
Что-то в гримерке было не так. Не так, как в ночь убийства.
Что-то прибавилось или что-то убавилось, это было похоже на последнюю
страницу иллюстрированного журнала с невинной рубрикой "Ваш досуг" и двумя почти
одинаковыми картинками "Найди десять различий".
Вернувшись к столику с зеркалами, я нашла первое различие - прикрытая
грязными салфетками со следами использованного грима, на столе лежала
видеокассета Ирэн.
"Пурпурная роза Каира".
Она лежала здесь с ночи убийства, пыталась уговорить я себя, мы просто не
заметили её под салфетками... Возьми себя в руки.
Но, взяв себя в руки, я сразу же нашла и отличие номер два, Вуди Аллен,
вырезанный из "Советского экрана", красавчик сердцеед Жан Маре, интеллектуальная
стерва Бэтт Дэвис, заткнутые за край зеркальной створки. Теперь к этой компании
фотографических изображений прибавилось ещё одно, его не было той ночью. Неужели
у Ирэн появился новый кумир? Подумав, я сняла фотографию, чтобы лучше её
рассмотреть.
Это была не фотография даже, обыкновенная открытка с потрескавшимися
краями и облупившимся глянцем, открытка очень старая. Только девушка,
изображенная на ней, была вызывающе молодой: тщательно подбритые - по моде
начала пятидесятых - полоски бровей, взметнувшиеся над круглыми, восхитительно
наивными глазами, которые пережили страшную войну; рот сердечком; беспорядочные
кудряшки, выбивающиеся из-под мужской шляпы с мягкими полями, и - ретушь,
ретушь, ретушь... Подретушированная красотка, мечта коротко стриженных курсантов
политических училищ и спортсменов в сатиновых трусах; подретушированная
красотка, лишний повод для отчаянной мастурбации и нежных поллюций;
подретушированная красотка - Троянский конь масскульта, внедренный в непорочносоциалистический
лагерь. Подретушированная красотка, но все равно - красотка.
Я перевернула открытку и прочла надпись.
Буквы поплыли передо мной, но я заставила их сложиться в слова и
произнесла их вслух:
- "КЛЮЧИ ОТ КЕНИГСБЕРГА", в роли Шурочки - Т. Александрова".
Т. Александрова. Вот и надгробный камень, вот и эпитафия.
Я точно помнила, что этой фотографии не было здесь в ночь убийства. Не
было никаких фотографий и в сумочке Александровой. Кто оставил её здесь и
почему?
Кто и почему? Или это циничная шутка Андрея Юрьевича, который хотя бы
таким образом решил застолбить место убийства? Ни о ком другом я думать не
хотела. Ни о ком другом, у кого могла сохраниться эта фотография - слишком
редкая, слишком забытая, слишком не нужная никому теперь.
- Долго ещё будем здесь торчать? - Голос Митяя вернул меня к
действительности.
- Уже уходим, - срывающимся шепотом сказала я. Фотография жгла мне руки, я
по-настоящему испугалась её, испугалась настолько, что не решилась взять её с
собой. Водрузив её на место, я почти бежала из гримерки. Сердце мое колотилось,
оно выбивало ритм, понятный только мне: все не закончится так просто, все не
закончится так просто, все не закончится так просто...
...Фаина Францевна Бергман оказалась настоящей дьяволицей - за смену она
успела измотать группу, навязать ей свою собственную тактику. В словах Анджея
оказалось даже больше правды, чем я думала, - концепция фильма стремительно
менялась. Старуха с упоением играла вероломство и тонкий расчет; в её кажущейся
слабости было столько силы и коварства, что героя Володи Чернышева оставалось
только прижать к груди и пожалеть.
Бергман действительно знала сценарий наизусть, до последней реплики
последнего персонажа; она принесла с собой четкий и продуманный рисунок роли:
такой продуманный, что он иногда казался блестящей импровизацией.
Такого вдохновения никто в съемочной группе ещё не испытывал: не часто
приходится снимать зло в концентрированном виде, оставаясь при этом в полной
безопасности, под защитой юпитеров, светофильтров и жужжащей камеры.
Об Александровой больше никто не вспоминал, она казалась теперь пробным
шаром, жалким подобием первой платонической любви, которую напрочь смывает
первый, упоительно-бесстыдный опыт ночи с дешевой проституткой.
Братны два раза за смену менял рубашки - они насквозь промокали от пота.
Таким я не видела его ещё ни разу: он потел от блестяще складывающейся съемки,
как любой мужик потеет во время акта; впрочем, это и был любовный акт со всеми
его составляющими: ласками, сначала робкими, а потом яростными; сдерживаемой
страстью, несдерживаемой страстью и обязательным бурным финалом.
В коротком перерыве появился Кравчук с робким молодым очкариком, типичной
канцелярской крысой по виду Канцелярская крыса оказалась сотрудником районного
отделения милиции по месту жительства пропавшей Александровой, куда Андрей
Юрьевич оперативно подал заявление об исчезновении актрисы - никаких
родственников у неё не было.
Юная крыса была раздавлена происходящим: она впервые была на "Мосфильме",
она впервые видела настоящие съемки и даже успела поведать Кравчуку, что в
детстве мечтала быть звукооператором на студии научно-популярных фильмов. Именно
звукооператором и именно - на студии научно-популярных фильмов. Прихотливость
такого выбора крыса объяснить так и не смогла и потому ограничилась скучным
исполнением скучных профессиональных обязанностей: кто, когда и как, где и в
каком состоянии видел актрису в последний раз. В основном его интересовало
здоровье пропавшей, от этих старых актрис только головная боль, как я вас
понимаю, господа кинематографисты... Все синхронно и великодушно втолковали ему,
что Александрова в последний день съемок была утомлена, что съемки пришлось
отменить, а старуху на директорской машине отвезти домой. Оказалось, крыса
успела побеседовать с вахтершей, дежурившей той ночью, и она подтвердила, что
Александрова в сопровождении Кравчука и шофера отправилась домой в районе пяти
часов утра, выглядела не очень хорошо, хотя и перекинулась с вахтершей парой
слов.
Кравчук действительно подстраховался, он блестяще закрыл Братны и защитил
фильм от возможных неприятностей, я и сама была готова малодушно поверить, что
дело со старухой обстояло именно так, что не было никакого трупа, ведь и
вахтерша говорит то же самое... Но как, черт возьми, как он сумел это сделать?..
Покончив с формальностями, крыса осталась на площадке, и с ней тотчас же
произошел прискорбный инцидент. К ней, робко жавшейся в уголке павильона и с
упоением взирающей на таинство кино, подошли Вован Трапезников и ассистент по
съемочной технике Садыков. Оба тотчас же стали задирать очкастого опера,
особенно преуспел в этом шпанистый Садыков, который ненавидел чужаков на
съемочной площадке.
- Вован, ты только посмотри, - громко обратился он к Трапезникову, - какие
у нас тут посетители застенчивые, к стенке жмутся, а потом экспонометры
пропадают. И трансфокаторы. И рельсы для тележки, между прочим!
- Застенчивый, говоришь? Застенчивый - все равно что робкий, -
наставительно сказал Трапезников. - Робкий - все равно что несмелый, несмелый -
все равно что трус, трус - все равно что дезертир, дезертир - все равно что
мародер, мародер - все равно что преступник, преступник - все равно что
уголовник. Значит - наш человек. А наших людей обижать нельзя. Так что отстань
от Человека, а лучше - угости его косячком...
- Надо же! - восхитился классификации Вована Садыков. - И откуда ты только
это взял?
- В книжке прочел.
- В какой?
- Серия "Библиотечка "Крокодила", понял?
Крыса пропустила мимо ушей и издевательства Вована, и пассаж о косячке и
даже попыталась строить глазки Даше Костромеевой. А спустя полчаса была
выдавлена с площадки безжалостным Кравчуком: "Извините, наш режиссер не любит
посторонних в павильоне во время съемок..." - "Да-да, я понимаю, простите,
пожалуйста, как только что-нибудь выяснится, мы обязательно вам сообщим. Но
лучше, конечно, со временем подать в федеральный розыск..."
Напоследок подружка главного героя Даша Костромеева улыбнулась молодому
оперу улыбкой Татьяны Александровой с фотографии пятидесятилетней давности,
губки сердечком, мечта курсантов Высшей школы милиции и разведенных сотрудников
РУОПов. Но ведь кто-то же оставил фотографию в гримерке?.. Нужно обязательно
спросить о ней Кравчука... Если он вообще захочет говорить со мной на эту тему.
...Последние формальности с Александровой были улажены, её судьба не
волновала больше никого, кроме сердобольной Ирэн, вообще склонной к абстрактному
гуманизму; теперь об Александровой можно было благополучно забыть - в фильме
появилась новая звезда.
И в честь новой звезды в конце смены была устроена грандиозная попойка.
Не пили только трое: Братны, Кравчук и Митяй. Даже Фаина Францевна
опрокинула несколько стопок, предварив их витиеватым тостом во славу
киноискусства вообще и гениального режиссера Анджея Братны, - грубая лесть сошла
ей с рук и была встречена нестройными аплодисментами и лихим посвистом. "Вы
такие славные, такие молодые, я и сама чувствую себя рядом с вами помолодевшей,
вы такие талантливые, такие красивые", - вдохновенно врала старуха, по очереди
обводя глазами распаренные от выпитой водки, сомнительные рожи членов съемочной
группы.
"Звезда родилась! - провозгласил умиленный Вован Трапезников. - И не
просто звезда, а идеальная женщина. Женщина XXI века! Ур-ря!!!"
Ко мне подсела чрезвычайно довольная Ирэн:
- Ты не представляешь себе, Ева, это просто сюрреализм какой-то: все
обыскала, на всех собак спустила, а нашла её там же, где положила, - в
гримерке...
Полтергейст какой-то, сначала с ключами, а теперь вот...
- Поздравляю. - Эта чертова видеокассета не выходила у меня из головы все
это время.
Через час упирающуюся старуху уговорили уехать - вам нужно отдохнуть,
Фаина Францевна, съемки завтра с утра, - и пьянка покатилась по накатанной
колее. Впервые за время работы у Братны мне захотелось напиться вдрызг - давно
забытое ощущение, связанное со смертью и чувством вины.
- Смотри не нажрись, - шепотом посоветовал мне Митяй, - я тебя волочь на
своем горбу не собираюсь.
- А куда ты денешься? Еще как поволочешь, и в ванне помоешь, если будет
такая необходимость, - ласково потрепав его по щеке, сказала я. - А я тебе ещё и
квартиру облюю в знак особого расположения. Твой миленький атлетический
клубешник. Что скажешь?
- Сука!
- Ты тоже мне очень нравишься, милый. - Щеки было явно недостаточно, и я
взъерошила Митяю волосы.
- Убери лапы, - процедил он.
- И не подумаю... Не будь таким кретином, расслабься...
- Ты только посмотри на себя, старая шлюха!
- Милый мальчик.
- Потаскуха.
- Красавчик. Породистый кобелек.
- Тварь!
- Душка. Идеальный вариант для койки. - Мне стало весело.
- Стерва...
- Необъезженный жеребчик. Нужно серьезно тобой заняться.
- Дешевка!
- Лучшие яйца спортивного общества "Трудовые резервы".
- Курва киношная!
- Переходящий сексуальный кубок Международного олимпийского комитета.
- Ты... - на этом красноречие Митяя иссякло, - лучше дерьмо жрать, чем с
тобой трахаться.
- Поверь мне, не лучше. Твое здоровье, мальчик. Я подняла рюмку, но выпить
так и не успела: только теперь заметила, что за нами наблюдают, - это был
рассеянный и немного завистливый взгляд. А спустя минуту к нам подсела и
обладательница взгляда - сценаристка Братны Ксения Новотоцкая.
- Выпьем? - спросила она меня, не сводя глаз с Митяя.
- Можно.
Мы чокнулись: я своей наперсточной рюмкой, а Ксения - граненым стаканом с
налитой почти до краев водкой. Ксения пила по-мужски: громко и крупными
глотками, в этом был особый шик, и это удивительно шло ей. За все время съемок я
не заговорила с ней ни разу - она вообще не общалась ни с кем из группы, за
исключением разве что Братны и парочки молоденьких ассистентов оператора Сереги
Волошко и звукооператора Шуренка Вепрева. Братны полностью удовлетворял её
разбухшую от образов и символов душу, а ассистенты - разбухшее от жратвы и
выпивки тело.
- Пишу целыми днями, - абстрактно пожаловалась Ксения, - по пятнадцать
часов за чертовым компьютером.
После каннского триумфа "Танцующих теней" с Ксенией произошло то же, что и
со всеми, кто работал с Братны, - она стала модной. Модной сценаристкой. И
модной женщиной, что было уж совсем невероятно, учитывая её чрезмерно
расплывшуюся фигуру и задорный двойной подбородок. Она давала интервью
многочисленным безмозглым журнальчикам, позволяя себе философствовать на темы
Кафки и яблочных оладьев, выступала экспертом в многочисленных феминистских токшоу
и принимала живейшее участие в обсуждении вечных вопросов: "Мужские носки:
стирать или не стирать", "Оральный секс: удовольствие или унижение". Сейчас, по
заказу одного крупного издательства, Новотоцкая работала над книгой "Женщина в
мегаполисе: взгляд с двадцать первого этажа".
- Сочувствую, - проблеяла я.
- Не поверите, щиколотки опухают, ноги - как колоды, уже и в домашние
тапочки не влезаю... Не говоря уже о летних платьях. Пашу, как каторжная. Нет
времени на личную жизнь и тихое семейное счастье.
- Сочувствую. - Мои ресницы лживо задрожали. От Новотоцкой пахло водкой,
потом и агрессивными американскими духами (подарок ассоциации женщин-парфюмеров
штата Северная Каролина). Сочувствовать ей не хотелось, да и разговаривать особо
тоже.
- Как вам новая актриса? - спросила Новотоцкая.
- А вам?
- Блестящая находка. Правда, это не совсем то, что было в сценарии...
- Это лучше.
- Вы полагаете? - ревниво спросила Ксения.
- Не стоит сравнивать кино и сценарий, - ушла от ответа я.
- А ведь старухе понравился именно сценарий, - самодовольно сказала
Ксения, - он просто с ума её свел. Она ведь мне звонила, настаивала на встрече.
Я даже удивилась, как мог попасть рукописный вариант в Дом ветеранов сцены.
- Действительно, как? - Мне было совершенно наплевать, как старуха добыла
сценарий.
- Вы же знаете нашу гримершу, Ирэн. Ирэн замужем за Яшей Кляузером, он
работает в обувном цехе на студии... А Яша - племянник Бергманихи, сын покойной
сестры, она здесь тоже работала в пошивочном цехе, ещё при Пырьеве.
Кинематографическая семья, ничего не скажешь, - хихикнула Ксения, и её
подбородки заколыхались - Яша с Ирэн как-то ездили навещать старуху, и Ирэн
забыла сценарий у нее. Это провидение, что так все сложилось, хотя и прошло по
самому сложному варианту. Это как в писательстве, знаете?
- Понятия не имею. Я же не писатель. - Бывший корректор, а ныне
преуспевающая сценаристка даже не почувствовала в моем голосе иронии.
- Писатель приходит к тем же прописным истинам, к которым приходят и все
остальные. Вот только идет он кружным путем. И этот путь, его траектория, его
направление, - и есть самое интересное в писательстве. Это то, что определяет
суть профессии. Не что, а как.
Она говорила это, придвинувшись ко мне и подобрав подбородки - репетируешь
очередное интервью, толстая мартышка-капуцин, не иначе. И, судя по сдержанному
пафосу, это будет программа "Русский век". Только пусть Андрей Караулов
популярно объяснит тебе после съемки, что духи не должны быть такими
агрессивными, такими навязчиво-сексуальными. Те духи, которыми пахла шаль
мертвой актрисы, были совсем другими, едва уловимыми, в них было тихое отчаяние
отвергнутой любви.
Почему я подумала об этом?
Почему я вообще подумала об Александровой именно сейчас? Какая-то фраза из
долгого монолога Ксении заставила меня подумать о ней. Уже не прислушиваясь к
канареечному щебетанью сценаристки, я наконец-то обнаружила в своей памяти эту
ничем не примечательную фразу.
"Ирэн замужем за Яшей Кляузером, он работает в обувном цехе на студии... А
Яша - племянник Бергманихи..."
"Очень нетипичное орудие преступления..." "Женщина никогда не будет
убивать
шилом..."
"А если она - дочь сапожника?" - неудачно пошутил в ту ночь Кравчук.
Дочь сапожника - термин вполне опереточный, годящийся для одноактового
балета-миниатюры. Но вот тетя сапожника... Тетя сапожника - вполне реальный
персонаж. Вполне реальный персонаж, занявший место другого персонажа... Я
вспомнила кровоточащую, неистовую ненависть, которую питала Бергман к
Александровой, - эта ненависть может заставить пойти на все...
Абсурд.
- Почему же абсурд? - обиделась Новотоцкая. - Мне это не кажется абсурдом.
Черт возьми, я, кажется, начала разговаривать сама с собой, не хватало
только, чтобы сценаристка Братны вот так, походя, возненавидела меня.
- Нет-нет, это вовсе не касается того, о чем вы говорили, - поспешила
реабилитироваться я, - по-моему, это довольно неожиданный взгляд на мир....
- Можно кое о чем спросить вас? - Круглое, как луна, лицо Ксении нависло
надо мной, она прижалась жаркими водочными губами к моему уху.
- Да, конечно.
- Чем вы приманиваете такие молоденькие, такие аппетитные яички? -
скабрезно хихикнув, прошептала Новотоцкая, имея в виду Митяя. - Он же глаз с вас
не сводит.
- А вы? - точно так же хихикнув, прошептала я, имея в виду всех опущенных
толстой сценаристкой ассистентов сразу.
- Я их интригую.
Это ты-то? Я с сомнением осмотрела тумбообразную фигуру Новотоцкой, её
угрожающих размеров бюст и толстые пальцы, унизанные такими же толстыми
серебряными кольцами. Ей хочется немедленно наврать мне о своем фантастическом
сексуальном опыте - хроническая болезнь корректоров отдела художественной
литературы.
- И каким же образом?
- Полным несоответствием того, что я делаю, и себя самой. Я могу украсить
банальный трах любым потоком самых возвышенных ассоциаций. Я могу сравнить грудь
женщину с жареным арахисом, а мужской пах с кофейными зернами - и все сойдет мне
с рук. Я же писатель. И со мной спят как с писателем, а не как с женщиной...
Потому что женщина я никакая, сами видите... А все ищут - и во мне и в себе - и
этот самый пресловутый арахис, и кофейные зерна.
Мать твою, выругалась я про себя, ты опять за свое, теперь это похоже на
участие в программе "Про это", то-то радости будет Елене Ханге, всем её дружкамсексологам
и публике в зале. Нужно уносить ноги - подальше от внезапных
знаменитостей.
- Вы удивительная женщина, - промямлила я. Это было именно то, чего она
добивалась.
- А ваш друг как думает?
- А мой друг думает, что самая удивительная женщина - я. Правда, милый?
Митяй обхватил руками голову: глаза бы мои вас не видели, шлюхи,
эксгибиционистки проклятые.
- Нам пора, Ксения. Всего доброго.
- Вы не останетесь, молодой человек? - спросила Ксения Митяя. Она ещё
пыталась заигрывать с ним! Хотя почему бы и нет, у неё отличная кожа,
обаятельная улыбка отошедшей от дел бандерши и полное отсутствие всяких
комплексов...
- Оставайся, милый, узнаешь много нового о кофейных зернах. Тем более ты
так любишь кофе...
Только теперь я поняла, как опостылел мне павильон, как опостылели мне
съемки и сабантуи после смены. Невозможно делать вид, что ничего не произошло,
так я долго не продержусь. В куче шмоток я отыскала свое пальтишко, но надеть
его не успела. Кто-то молча вынул его из моих рук.
- Давай помогу.
Митяй, какая галантность, надо же.
- Какая галантность, надо же, Митяй! Чему обязана внезапно вспыхнувшим
чувством?
- Ничему. Судя по всему, ты не самый клинический случай.
- Это верно. В этой кунсткамере есть более устрашающие экспонаты.
Митяй помог мне надеть пальто, и я машинально сунула руки в карманы. И
тотчас же нащупала пачку "Жигана". Надо же, приятная неожиданность, я почему-то
думала, что сигареты у меня кончились. В пачке болталась одна-единственная
сигарета. Я достала её и уже подумывала смять пачку и швырнуть её в ящик,
приспособленный специально для мусора, но так и не сделала этого.
На пачке было что-то написано - шариковой ручкой, крупными печатными
буквами, отстоящими друг от друга на приличном расстоянии. Я прочла надпись на
сигаретной пачке дважды - и только тогда до меня дошел её смысл. "Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ
ЗНАЕТЕ. ЗАЧЕМ ВЫ СКРЫЛИ ТО, ЧТО ПРОИЗОШЛО? ЭТО НЕЧЕСТНО. ЭТО НЕ ПО ПРАВИЛАМ.
ЕСЛИ БУДЕТЕ МОЛЧАТЬ И ДАЛЬШЕ, ЭТО НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИТ, НО ПРИДЕТСЯ МЕНЯТЬ
ПРАВИЛА".
Черт.
Черт, черт, черт. Вот оно и началось.
Почувствовав слабость в коленях, я села прямо на сваленные в кучу вещи.
Нужно успокоиться, нужно взять себя в руки. "Я знаю, что вы знаете" - это
касается старой актрисы. "Зачем вы скрыли то, что произошло?" - это касается
убийства старой актрисы. "Это нечестно" - Господи, конечно, это нечестно, это
самая настоящая подлость, и я позволила себя в эту подлость втянуть, я позволила
остаться безнаказанным не только убийце, но и тем, кому наплевать на убитую...
"Это не по правилам" - да, это не по правилам, моралью и состраданием здесь даже
не пахнет... "Это ничего не изменит" - в моем случае, может быть. Я все равно
приговорена. Я стала забывать об этом только в последнее время.
Я старалась не думать о том, кто написал записку. Да ещё так
экстравагантно её передал. Она была написана - вот и все, все остальное не имеет
значения. Теперь я помнила точно, что никакой сигаретной пачки в моем кармане не
было, только немного мелочи и ключи от квартиры, которые я забыла отдать Серьге.
Нужно обязательно отдать ключи.
Господи, о чем я только думаю? Сначала нужно найти Кравчука и показать ему
записку. Хотя теперь, когда исчезновение старухи разыграно как по нотам (как же
им все-таки удалось ввести всех в заблуждение?), когда в районном отделении
лежит заявление об исчезновении актрисы Александровой, - поздно давать задний
ход. А то, что ещё можно сделать, выглядит теперь надругательством над мертвыми.
- Тебе плохо? - спросил Митяй без капли участия в голосе. - Я же говорил,
не нажирайся.
- Все в порядке. - Я все-таки прикурила злосчастную сигарету, интересно,
куда делись все остальные? Должно быть, человек, писавший записку, оставил их
себе. Интересно было бы на него посмотреть...
- Ну что, едем? - Господи, как ему не хотелось везти меня в свой
упорядоченный, вылизанный до блеска тренажерный зал!..
- Нет. Мне нужно увидеться с твоим боссом. Надеюсь, я его ещё застану.
...Я столкнулась с Кравчуком на полпути в съемочную группу, на площадке
между вторым и третьим этажами административного корпуса. Сопровождаемый Сеней,
он спускался вниз и направлялся в сторону павильона.
- Уже уходишь? - Кравчук посмотрел на меня испытующе.
- Хотела уйти, но появились кое-какие обстоятельства... Кравчук не дал мне
договорить. То, что произошло секундой спустя, не подчинялось ни логике, ни
здравому смыслу: он ударил меня.
Нет, не так. Он хотел меня ударить. Он занес руку, но я перехватила её,
провела молниеносный захват, и чистюля Кравчук, так ничего и не сообразив,
оказался на полу. Я тоже ничего не успела сообразить, кроме того, что ничего из
прошлого, которое я так яростно, так страстно пыталась забыть, не забылось. Как
не забылись изнуряющие тренировки в спортзале - с Лапицким и инструктором
Игнатом. Они хорошо подготовили меня тогда, черт возьми, они приучили мое тело к
автоматизму самозащиты - я даже представить себе не могла, что это мне когданибудь
пригодится в моей нынешней дикорастущей жизни. А через несколько секунд
на полу оказался и Сеня, бросившийся на выручку своему шефу, нужно все-таки
обучаться правилам ближнего боя, щенок...
Но щенок оказался хорошо экипированным - теперь на меня смотрело
пистолетное дуло. Пожалуй, это было уже излишеством.
Кравчук уже успел сесть и непонимающе тряс головой. Сеня, не опуская
пистолета, помог боссу подняться.
- Надеюсь, у тебя есть лицензия на ношение оружия? - спросила я Семена.
- Спрячь пушку, идиот, - посоветовал телохранителю Кравчук. Он явно был
недоволен - и собой, и подчиненным.
- Не мешало бы, - присоединилась к Кравчуку я, - извините, Андрей Юрьевич,
это только самозащита.
- Это не самозащита. - Кравчук, как всегда, осторожно, подбирал слова. -
Откуда ты знаешь этот захват?
- Обучалась на реабилитационных курсах жертв изнасилования.
- Интересно было бы посмотреть на преподавателей этих курсов. Не много
найдется людей, которые владеют этим комплексом приемов автоматически - Он
смотрел на меня совершенно другими глазами, я больше не была для него
ассистенткой режиссера, случайно оказавшейся с ним в одной упряжке. - Я хотел
поговорить с тобой, но теперь не знаю, стоит ли начинать разговор.
- По-моему, вы его уже начали. Очень своеобразно.
- Извини. Объявляю перемирие. И поднимемся в группу:
- Хорошо.
- На сегодня ты свободен, - через плечо сказал Кравчук Митяю, который все
это время маячил у меня за спиной с выражением неподдельного удивления на лице
Судя по всему, решение Кравчука было спонтанным, я даже не знала, что повлияло
на него...
- Я расконвоирована?
- Похоже, что да. Идем.
В полном молчании мы дошли до съемочной группы. Кравчук толкнул дверь и
пропустил меня вперед. Сеня, проводив меня полным бессильной ненависти взглядом,
остался сторожить ближние подступы.
В комнате нас уже ждал Братны.
Он сидел в кресле, спиной к двери, закинув ноги на подоконник, и рассеянно
смотрел в непроглядную темень окна. А затылок у тебя здорово зарос за время
съемок, Братны, не мешало бы постричься...
- Я привел её, - коротко сказал Кравчук, не вдаваясь в подробности нашей
встречи.
Братны, лениво качнувшись в кресле, повернулся к нам.
- Привет, Ева. Давно не виделись. А пока мы не виделись, кое-что
произошло.
Я села на стул и независимо закинула ногу на ногу. Кравчук остался стоять.
Страшно хотелось курить, но сигарет не было, в кармане лежала только пустая
пачка с угрожающими иероглифами, теперь придется сменить сигареты - "Житан
Блондз" всегда будут напоминать мне о том, что правила игры нужно менять.
- Я тоже думаю, что кое-что произошло, - согласилась с Братны я.
- Нет, - сказал Братны Кравчуку, внимательно разглядывая меня, - она не
шантажистка. Профессиональная карманница - да. Неглупая баба с крепкими нервами
- да. Но не шантажистка. Я знаю своих людей.
- О чем вы?
- Сегодня я получил странную записку, - спокойно начал Братны, - вернее,
не получил даже. Нашел в бумагах, она была написана на обратной стороне факса.
Позавчерашний факс из Лодзи, предлагают прочесть курс лекций по режиссуре в
киношколе. Точно такую же записку получил наш уважаемый директор. Ты знаешь, что
там было написано?
Конечно, я знала, что там было написано. Теперь - знала.
- Догадываюсь. - Я вытащила из кармана сигаретную пачку и, не поднимаясь
со стула, бросила её Братны. Режиссер взял пачку и принялся её изучать.
- Да, - наконец сказал он, - точно такая же. И точно такой же текст.
Он не отказал себе в удовольствии прочесть записку вслух, по-актерски
интонационно выделяя ключевые слова: озвученные хорошо поставленным голосом
Братны, фразы показались мне ещё более зловещими: "Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ЗНАЕТЕ. ЗАЧЕМ
ВЫ СКРЫЛИ ТО, ЧТО ПРОИЗОШЛО?
ЭТО НЕЧЕСТНО. ЭТО НЕ ПО ПРАВИЛАМ. ЕСЛИ БУДЕТЕ МОЛЧАТЬ И ДАЛЬШЕ, ЭТО НИЧЕГО
НЕ ИЗМЕНИТ, НО ПРИДЕТСЯ МЕНЯТЬ ПРАВИЛА ИГРЫ".
Несколько минут мы молчали. Только по лицу Кравчука проскользнула тень
досады.
- Что скажете, господа соучастники? - весело спросил Братны, сумасшедший
черт, он ничего не боялся.
- Я смотрю, для тебя это все игра. - Кравчука раздражала непонятная
веселость Братны, он находил ситуацию гораздо более серьезной.
- Конечно. Так же, как и для человека, который эту записку писал. Посмотри
на ситуацию с этой точки зрения: я получаю её на обратной стороне факса, потому
что факсы - это моя гнусная реальность. Ева получает её на сигаретной пачке,
потому что курит только "Житан"... Это её гнусная реальность... Я прав, Ева?
- Да. Очень любезно с твоей стороны, что ты это заметил.
- И курит, учти, так, что через полгода загнется от рака горла. А знаешь,
Ева, в каком виде эти опереточные угрозы дошли до нашего уважаемого директора?
Сообрази, и я прибавлю тебе зарплату.
Игра. Почему бы и нет?
Почему бы не принять сторону Братны, я ведь всегда принимаю его сторону...
А
если бы я была на стороне человека, написавшего записку...
- Пожалуй, тебе все-таки придется увеличить мне жалованье. Я думаю, это
было написано на фигурке из бумаги. Оригами, да?
- Браво! - Анджей сделал несколько ленивых хлопков в ладоши, а затем
вытащил бумажную птицу:
- Можешь посмотреть. Андрей Юрьевич обнаружил это у себя в машине. Она
была прикреплена к ветровому стеклу.
Я взяла фигурку в руки - должно быть, человек, который писал записку, не
имел ни малейшего представления об искусстве оригами и обучился этому на скорую
руку и специально для этого случая: несколько сгибов были неверными, птицу
несколько раз переделывали. Но текст был идентичен тексту на моей сигаретной
пачке, та же шариковая ручка, те же печатные буквы, слегка заваливающиеся друг
на друга.
- Интересно, кто ещё знает о твоем невинном хобби, Большой брат? -
насмешливо спросил Анджей у Кравчука - Все. Я же верчу их где ни попадя, раздаю
твоим культ-соскам... Привык, успокаивает нервы. - Весь кагэбистский лоск
Кравчука
куда-то исчез, даже всегда идеально выглядящий галстук сбился в сторону. -
Старый дурак.
- Я говорила, что вы зря все это затеяли. Я с самого начала была против.
- Что сделано, то сделано, - заметил Братны. - Теперь поздно давать задний
ход. Теперь у меня есть классная актриса. Классная актриса под классную новую
идею.
- И шантажист в группе, - заметил Кравчук. - Когда ты сказал, что труп не
видел никто, кроме нас троих, ты очень сильно ошибся. Была ещё какая-то
сволочь...
Может, этот твой парень... Почему только я пошел у тебя на поводу?
- Потому что все идут у меня на поводу.
- Но втравливать сюда этого...
Увлекшись обвинениями, Кравчук сказал что-то, не предназначенное для моих
ушей, и Братны тотчас же осадил его:
- Послушай, ты же веришь своему телохранителю...
- Это другое.
- Это одно и то же. Закроем тему.
- Самое время закрыть тему... - проворчал Кравчук. - Почему ты делаешь
вид,
что все нормально?
- Пока ничего страшного не произошло. Легкая дрожь пробежала по моему
позвоночнику - "ничего страшного не произошло", если не считать скрытого от всех
убийства женщины. Скрытого от всех. От всех ли?
- В любом случае это мало похоже на шантаж, - продолжил свои рассуждения
Братны.
- Почему ты так решил?
- Никаких требований, только легкое порицание за содеянное. Так не
шантажируют.
- Откуда ты знаешь, как шантажируют? - Кравчук начал терять терпение -
Могу предположить Не забывай - это кино. И ты работаешь в кино.
- Что ты предлагаешь делать?
- Ничего. - Братны снова закачался на кресле. - Ровным счетом ничего. Мы
все равно ничего не сможем сделать, даже если бы хотели. И потом - почитай
записку внимательно. Он... Человек, который её написал, он оставляет нам свободу
выбора. Смотри! - И Братны прочел нам то, что и без его напоминаний было уже
выучено наизусть:
- "ЕСЛИ БУДЕТЕ МОЛЧАТЬ И ДАЛЬШЕ, ЭТО НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИТ, НО ПРИДЕТСЯ МЕНЯТЬ
ПРАВИЛА ИГРЫ". Так что будем ждать. Ничего другого нам не остается.
- Чего мы будем ждать?
- Когда изменятся правила игры. А сейчас я должен снять кино. Чего бы мне
это ни стоило. Я должен. Я так этого хочу, что даже зубы забываю чистить по
утрам. Сейчас пошел крутой драйв, сейчас я могу все, ты понимаешь? Я должен
снять это кино.
- А я должен найти ту сволочь, которая играет у меня на нервах.
- Ничего не получится, Андрюша, - снисходительно сказал Братны.
- Почему?
- Судя по всему, это писал человек, связанный с кино, видишь, как он все
обставил... Типичный видеоприемчик - "Я знаю, что вы делали прошлым летом". А ты
-
не человек кино.
- Может быть, она - человек кино? - ревниво кивнул в мою сторону Кравчук.
- Может быть. - Братны нравилось сталкивать нас лбами.
- Может быть, записку написал тот, кто убил актрису, - неожиданно сказала
я. Еще несколько секунд назад я даже не думала об этом. - Ведь мы до сих не
знаем, кто это сделал и почему. Если бы тогда... Если бы тогда мы предали
убийство
огласке - этих посланий можно было бы избежать.
В комнате повисла тишина.
- Не могу сказать, чтобы эти послания как-то особенно повлияли на мой
аппетит. - Братны продолжал демонстрировать абсолютное спокойствие. - Но, зачем
человеку, который сделал это, обращать, на себя внимание таким экстравагантным
способом? Не сумасшедший же он, в самом деле.
- У тебя в группе полно уродов, - не согласился с режиссером Кравчук, -
наркоманы, пьянчуги, воришки со стажем.
- Алкогольная или наркотическая зависимость ещё не повод, чтобы
пригвождать к креслу ведущих актрис. Я думаю, здесь другие причины. Возможно,
личного характера.
- Убийство всегда совершается по причине личного характера. - Кравчука
злила беспечность Братны, но он ничего не мог с ней поделать. - У тебя есть
версии?
- Да. Скажем так - да. Я думал об этом.
- Но сейчас это неважно. И неопасно, поверьте мне. Я хочу спокойно доснять
кино. А насчет того, что записку написал убийца... - он широко улыбнулся мне, -
что ж, тем лучше. Круг посвященных уменьшается на одного человека.
- И что мы будем делать теперь? - спросил Кравчук.
- То же, что и раньше. Каждый занимается своим делом. Ты - группой, я -
кино, а Ева - актерами. Знаешь, Ева, наш уважаемый директор думал, что эти
записки - твоих рук дело. - Братны сдал Кравчука с потрохами.
- А ты?
- Я сказал, что ты поступила бы по-другому. - Он критически оглядел мой
затрапезный вид.
- Интересно, как же?
- Ты попросила бы денег. Ты не стала бы писать. Ты просто попросила бы
денег за молчание с самого начала, вот и все. Если бы попросила...
- Кассета Ирэн, - сказала я.
- А что - кассета Ирэн? - насторожился Кравчук.
- Она в конечном итоге нашла её там, где оставляла, - в гримерке. Кто-то
взял её, либо тот, кто совершил убийство, либо тот, кто написал записку. Я очень
хорошо запомнила стол в гримерке, когда зашла и увидела тело. В экстремальных
ситуациях визуальная память срабатывает, как фотоаппарат. Я помню стаканы, мятые
салфетки, но никакой кассеты. А потом кто-то подбросил её. Тот, кто увел
"Пурпурную розу Каира", был последним, видевшим старуху живой. Или первым,
видевшим старуху мертвой. И это может быть именно тот человек, который писал
записки...
- Слишком вычурно получается, - поморщился Кравчук.
- Это же площадка, ребята, почему нет? Это кино. - Братны даже, казалось,
обрадовали мои выкладки.
- Скажите мне, что вы сделали с телом? - в который раз безнадежно спросила
я. Спросила, зная, что они никогда не скажут мне этого.
- Это ещё одна игра. Пусть это тебя не волнует. Мы просто обезопасили
себя, а старухе уже все равно. Мертвые сраму не имут. - Братны снова широко
улыбнулся.
- Тебе нужно взять псевдоним, - сказала я.
- Какой же, посоветуй. Люцифера, Брэма Стокера "Автор книги "Граф
Дракула"" и Стивена Кинга я отметаю сразу.
- Как насчет Хичкока?
- Я лучше, чем Хичкок. У тебя будет возможность в этом убедиться. Андрюша,
ты не подбросишь меня в центр?
Все. Аудиенция закончена.
Я поднялась со стула, и уже у самой двери Братны окликнул меня:
- Ева! Советую тебе быть поосторожнее с Андреем Юрьевичем. По-моему, ты
нажила себе врага.
- Я этого не хотела.
- Ты здесь ни при чем. Мы поспорили с ним. Я сказал, что ты никогда не
написала бы подобных записок. Ты никогда не стала бы шантажировать нас. Я
слишком хорошо чувствую людей, которые со мной работают. Кто угодно, только не
ты... Он проиграл мне перстень Давида Строителя, а это девятый век.
Фантастическая
ценность.
- Я остаюсь при своем мнении. Никому нельзя доверять, - вклинился Кравчук.
- Возможно, эта милая дама и ни при чем. И вообще, нет у меня никакого перстня.
Это я так, прихвастнул.
- Очень некрасиво с твоей стороны, - поморщился Братны.
- Извини, - впервые за время разговора Кравчук улыбнулся, - если хочешь
ехать, то поехали сейчас, у меня ещё уйма дел... Почему не купишь себе машину,
Братны? С тех бабок, которые у тебя крутятся, давно можно было бы.
- Не могу. В целях национальной безопасности. Слишком большое искушение
наехать на зазевавшегося пешехода. И только для того, чтобы потом отследить
мизансцену. Смерть интересует меня во всех проявлениях.
- Пусти себе пулю в лоб, - вяло посоветовал Кравчук.
- Я не хочу быть участником, только сопровождающим. До дверей и обратно. Я
вас покину на несколько минут, друзья мои...
Подтянув штаны, Братны вышел из комнаты. Мы с Кравчуком остались вдвоем.
- Я больше не представляю опасности, Андрей Юрьевич? - спросила я.
- Представляете, - ему явно не хотелось говорить со мной, - все
представляют опасность, так или иначе. А вы особенно. Ничем не примечательная
ассистентка со знанием восточных единоборств...
- Вы же занимаетесь оригами в свободное от работы время? Тоже, между
прочим, искусство, пришедшее с Востока.
- ..и не просто восточных единоборств. Это экстракт из лучшего в них,
специальная методика. Откуда вы её знаете?
Не рассказывать же ему историю своей жизни, в самом деле!
- Я неопасна. Поверьте. Я гораздо менее опасна для вас, чем тот, кто пишет
эти записки. Вы хотели ударить меня - я защитилась. Вот и все.
- Вы ведь не имеете никакого отношения к кино.
- Почему же? Я пока справляюсь со своими обязанностями.
- Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю.
Пожалуй, только теперь мы попытались раскрыть карты.
- Я не работаю на спецслужбы, если это вас интересует.
- Меня это интересует, но я знаю, что вы не работаете на спецслужбы.
- Вот как?
- Если бы даже вы и работали, предположим на минуту, что это так... Они бы
снабдили вас куда более убедительной легендой. И документами - тоже гораздо
более убедительными, чем любые настоящие. Вас всегда можно было бы проверить. Но
я ничего не узнал о вас, как ни старался. А я профессиональный человек.
- Интересно, Андрей Юрьевич, что могут отслеживать гипотетические агенты
спецслужб в такой богадельне, как "Мосфильм"?
Я сказала это просто так, не вкладывая в слова никакого смысла, и лицо
Кравчука неожиданно закаменело:
- В любом случае я не верю вам.
- Тогда почему вы решили убрать своего мальчика? Он мне очень понравился.
- Я не узнавала себя, сейчас я разговаривала с Кравчуком, как разговаривала бы с
ним несостоявшийся агент по спецпоручениям Анна Александрова: та же вялая
ирония, то же ощущение собственной силы, та же готовность к рискованным играм,
тот же цинизм - и никаких моральных принципов. Месяцы подготовки в закрытой
конторе Кости Лапицкого не прошли бесследно, давно забытое ощущение веселой
ненависти к миру - в котором можно полагаться только на себя, но не верить даже
себе, - накрыло меня с головой. По тонкому льду идешь, девочка, так недолго и
сорваться. "Девочка", я уже давно так к себе не обращалась. "Девочка" относилось
к совершенно другому времени, в котором я была ослепительной красоткой,
роскошной сукой без принципов и моральных обязательств, дорогой шлюхой с парой
лишних козырей в кармане. Черт возьми, я действительно не узнавала себя.
А знала ли я себя когда-нибудь по-настоящему?
- В вашем случае он бесполезен. - Только теперь я наконец-то заметила, что
после инцидента на площадке между этажами он снова перешел на "вы". - Если бы вы
хотели - обставили бы его в два счета. Зачем попросту парня гонять?
- Пожалуй, вы правы.
- Вы постоянно удивляете меня, Ева. А я очень не люблю удивляться. Мне
противопоказаны сильные эмоции.
- Фигурки из бумаги входят в число медицинских показаний?
- Вы выбрали не тот тон разговора.
- Простите. - Мне действительно не хотелось лишний раз задевать попранное
самолюбие Кравчука.
- Я не могу относиться ко всему, что произошло, с той же легкостью, с
какой относится к этому Анджей. Он гениальный человек, но иногда путает кино с
жизнью. Это профессиональное заболевание. К тому же эти записки...
- У вас достаточно людей, чтобы найти анонимщика. Хотя начинать нужно было
не с этого, а с убийства актрисы.
- Вы тоже не проявили должных моральных качеств, - запоздало упрекнул меня
Кравчук.
- У меня не было выбора.
- Да, пожалуй. Хоть в этом мы союзники. Кстати, вы не знаете марку
пистолета моего телохранителя?
- "ЗИГ-зауэр", - машинально сказала я и тут же прикусила язык, совсем
потеряла контроль над собой, даже профурсетки с Плас-Пигаль ведут себя более
осторожно.
Кравчук удовлетворенно улыбнулся.
- Действительно, "ЗИГ-зауэр", швейцарская пушка, в России встречается
крайне редко. Ну, не мне вам объяснять. Это относится к области специальных
знаний. Или этому тоже обучали на реабилитационных курсах жертв изнасилованию.
- Повторяю, я для вас неопасна.
Он хотел поверить мне - я видела это; хотел и не мог.
- Знаете, чего бы я хотел больше всего? Чтобы на месте безобидной старухи
оказались бы вы. Так, для личного спокойствия. И хлопот было бы меньше. И
головных болей.
- Я польщена. Приглашение в ресторан не отменяется?
- Конечно же, нет. Я не смог узнать о вас ничего, и это, как ни странно,
мой козырь. Вы ничего не знаете обо мне - и это ваш козырь. Я предлагаю вам
заключить пакт о ненападении.
- Согласна.
Дверь открылась, и в неё протиснулась лохматая голова Братны:
- Не помешал вашему интиму?
- Нет, конечно. Тем более что мы уже закончили разговор. И, кажется,
пришли к взаимопониманию Не так ли, Ева? - Кравчук собрал со стола адресованные
нам записки и сунул их в карман.
- Безусловно.
- Рад, что вы подружились. Я же говорил, Андрюша, что у меня не люди, а
золото! С каждым можно договориться Поедем, я уже опаздываю, у меня пати у
французского посла. Вечеринка в стиле буги. Принимают деятелей культуры и
искусства.
- Уже едем. - Перед тем как уйти, Кравчук поцеловал мне руку.
Это был очень почтительный поцелуй.
...Теперь я была свободна, никто не дышал мне в затылок, некого было
изводить окурками в спортивных кубках и рубашками, развешанными на тренажерах:
отныне никаких Митяев, открытый доступ ко всем телефонам, включая "02". В
кармане пальто позвякивали ключи от квартиры Серьги, но я уже знала, что ни при
каких условиях не буду там жить, в лучшем случае переночую несколько ночей, пока
не сниму себе какое-нибудь жилье.
Пошел снег - впервые с начала зимы, мокрый городской снег, который когдато
я так любила. Подставив ему лицо, я рассеянно думала обо всем, что произошло.
Ты даже ещё не пыталась как следует анализировать происходящее, Ева, ясно только
одно: что-то не так, не в каждой съемочной группе убивают актрис, и не каждый
директор картины может похвастаться оперативным прошлым и весьма туманным
настоящим. Не каждый режиссер с весельем и отвагой пойдет на сокрытие серьезного
преступления.
Почему это происходит со мной?
Я миновала проходную, слегка кивнув вахтерше (не той ли, которая
разговаривала с Александровой спустя час после того, как актриса была мертва), и
вышла на улицу. Возвращаться к влюбленному Серьге, так легко от меня
отказавшемуся, мне не хотелось, а ехать было решительно некуда.
Ты получила то, что хотела, Ева, - полную свободу от настоящего и
будущего, у тебя есть только твое прошлое...
И ещё старуха, смерть которой не дает мне покоя.
За моей спиной посигналили. Еще один полоумный искатель приключений,
наугад, только по силуэту спины, выбирающий дамочек для нескучного
времяпрепровождения. Когда-то, ещё во ВГИКе, незабытый, совсем не забытый Иван
любил говаривать: "Сзади полюбят - спереди привыкнут". А автомобильным
сексуальным террористам даже привыкать не придется, автомобильный секс на скорую
руку - самый демократичный в мире, внешность не имеет никакого значения...
Автомобильный секс, почему бы и нет, даже твои седые волосы и запущенное
лицо этому не помеха. У тебя давно никого не было, Ева. Почему бы и нет, во
всяком случае, не будет никаких смехотворных потуг на видимость романа. Не будет
никаких нудных философствований и жалоб на "эту-суку-мать-ее-климактеричку-жену,
уехавшую с этим-козлом-мать-его-любовником в эту зашморганную-мать-ее-Канаду".
Никаких цитат из Маркеса, Борхеса и Кортасара, "у вас бесстыдные губы, и вы
должны любить Генри Миллера" "Американский писатель, автор книг "Тропик Рака" и
др.", "у вас тяжелые веки, и вы должны любить Обри Бердслея" "Английский
художник-график.", "в вас есть трагический излом, давайте займемся сексом"...
Машина продолжала сигналить. Под её деликатный гудок я добралась до
троллейбусной остановки рядом с "Мосфильмом" и только тогда независимо
обернулась. Никакого автомобильного секса. За мной плелся на своей "девятке"
Митяй. Открыв дверцу, он махнул мне рукой - давай подвезу! Я не заставила себя
долго ждать. Привычно усевшись на переднее сиденье, я накинула ремень.
- Ты испортил мне замечательно начавшийся вечер, - весело сказала я.
- Разве?
- Как раз сейчас я готова была сесть в любую машину и потрахаться с первым
попавшимся плешивым любителем острых ощущений.
- Можешь не продолжать. Я и так знаю, что ты дешевка.
- Я рада, что отношения между нами предельно ясны.
- Проститутка-неудачница, - процедил сквозь зубы Митяй.
- Почему же - неудачница?
- Потому что до сих пор не накопила денег даже на приличную одежду.
- Деньги для меня не главное. Кстати, как ты относишься к автомобильному
сексу?
- Примерно так же, как и к тебе.
- Понятно. Тебя от него тошнит. Ты его ненавидишь настолько, что никогда
не подвозишь женщин моложе семидесяти лет, и то, если они страдают подагрой.
- Именно.
- В таком случае куда мы едем? Некоторое время Митяй молчал.
- Домой, - наконец сказал он.
- Ко мне? - удивилась я. Видимо, он действительно ненавидит меня, если
решил отвезти в такую даль: так, с глаз подальше, увозят из дому опостылевших
домашних животных.
- Ко мне. - Я ждала чего угодно, только не этого.
- По-моему, шеф сказал тебе, что можно снять внешнюю охрану. Ты же получил
инструкции на мой счет. Ты больше не обязан...
- У меня твои вещи, - хмуро сказал Митяй.
- Ах, да. Кое-что я действительно у тебя оставила. Но это не к спеху.
Некоторое время я могу продержаться без лишней пары лифчиков, поверь мне.
- Ну, хорошо. Ехать к тебе на "Пражскую"?
- Если тебя не затруднит.
- Я думаю, тебе не очень будут там рады. Сломаешь молодоженам весь кайф от
медового месяца.
- А, может быть, наоборот - добавлю ему пикантности? Он едва не бросил
руль.
- Ну почему, почему ты ведешь себя, как последняя шлюха?
- А тебя это задевает?
- Нет, - Митяй снова взял себя в руки, - мне просто противно.
- Тогда зачем ты тащишь меня к себе?
Ему все ещё хотелось выглядеть благородным, но я уже почувствовала за
всеми его хмурыми и неловкими хлопотами самый обыкновенный шкурный интерес. Вот
только чем я могла заинтересовать этого мальчика, эту двадцать пятую копию
"Дискобола", эту ходячую глянцевую обложку журнала для гомосексуалистов:
маленькая аккуратная задница, мощные ключицы, крутой подбородок и полное
отсутствие оригинальности в недрах идеального черепа... С такими внешними
данными
даже в бадминтон не играют, чтобы избежать случайных травм и не попортить
вывеску. Не говоря уже о более экстремальных видах спорта, фигурном катании,
например, или вольной борьбе...
Стоп.
Я вдруг поняла, чего он хочет от меня добиться, а когда поняла -
рассмеялась.
- Ты чего? - не понял Митяй.
- Я согласна, - просто сказала я.
- С чем? - Он посмотрел на меня подозрительно. Ну, конечно, все обстоит не
просто, а очень просто: потирающий ушибленное плечо Кравчук, Сеня с беспомощным
пистолетом - Митяй хочет знать прием, которым я в две секунды уложила на
каменный пол двух здоровых, хорошо обученных мужиков. И возможно, другие приемы
- если повезет. Никакой романтики, один тупой фанатизм провинциального
спортсмена-любителя.
- Я научу тебя этому приему, если тебе хочется. Тебе ведь этого хочется?
Митяй резко затормозил, едва не ткнувшись задом в передний бампер идущего
позади нас дряхлого "москвичка".
- Как... Как ты узнала?
- Очень просто. Именно это страстное желание написано на твоей примитивной
физиономии.
- Ты правда научишь? Потренируешь меня?
- Все будет зависеть от того, насколько ты обучаем.
- Я очень хорошо обучаем.
Он на секунду показался мне мальчишкой, которому пообещали велосипед за
отсутствие троек в четверти; я даже позавидовала его неподдельной радости. Но, с
другой стороны, я тоже извлекаю из этого неожиданного предложения Митяя свои
выгоды. Я могу - хотя бы несколько дней - перекантоваться у этого спортсменчика
и спокойно обдумать все происшедшее за последнее время. Он не будет докучать мне
ничем, кроме тренировок, теперь я знала это точно. Никакого намека на флирт,
потные подмышки к этому отнюдь не располагают. Никакого намека на флирт, лишь
тень сожаления - молодой красивый мужчина может рассматривать тебя только с
точки зрения играющего тренера.
...В соседнем супермаркете Митяй затарился разнузданной калорийной едой
(для
меня), а в соседней аптеке набрал витаминных комплексов, биологических добавок и
пшеничные хлопья в фабричной упаковке (для себя). Соседний же ларек облегчился
ровно на один блок "Житана" - сильно же тебе хочется стать суперменом, щеночек,
так можно и хвост потерять. Хвост, которым ты так усердно передо мной виляешь.
- Послушай, ты когда-нибудь спишь с женщинами? - спросила я Митяя, когда
мы поднимались в лифте.
- Это входит в программу обучения?
- В теоретический курс перед тренировками.
- Да, - немного помявшись, сказал он, - у меня есть девушка.
- Вот как. - Я внимательно рассматривала Митяя: никаких следов,
свидетельствующих о постоянной любовнице, в его квартире не было: ни зубной
щетки, ни халата, ни случайно забытой губной помады.
- Очень хорошо воспитанная, не то что...
- Не то что я, понятно. Она тоже вегетарианка?
- Она следит за своим здоровьем, - осторожно сказал Митяй.
- Вы вместе посещаете бассейн и встречаетесь на утренних пробежках.
- Слушай, какое тебе дело?
- А спите друг с другом два раза в месяц, чтобы не перенапрягать организм
лишний раз. В стиле финского легкоатлетического порно. Противозачаточные пилюли
с её стороны и презервативы "Маскулин" с твоей. Я права?
- Во всяком случае, это лучше, чем ложиться под первого попавшегося мужика
и получать сомнительное удовольствие.
- Да. Удовольствие не должно быть сомнительным, ты прав, бедный мальчик.
- Прекрати так со мной разговаривать.
- Я разговариваю так, как считаю нужным.
...Весь остаток вечера Митяй изнывал - ему не терпелось приступить к
тренировке. Он ждал её, как ждут любимую женщину: нервно посматривая на часы и
хрустя пальцами. Я не торопилась. Это было похоже на прелюдию к любовным играм -
сначала нужно разогреть партнера томительным ожиданием и только потом браться за
дело.
Сначала я долго возилась с вырезкой и в результате соорудила себе целую
сковородку мяса. Мясо одуряюще пахло полнотой жизни и почти примирило меня с
унылым ландшафтом митяевской квартиры. Митяй толокся тут же, на кухне, и готовил
себе куда более скромный ужин: обезжиренный творог и стакан какой-то адской
смеси, лишь по недоразумению называемый "Напиток "Здоровье".
Мы ужинали, сидя друг против друга: я с наслаждением проглатывала хорошо
прожаренные куски мяса, покуривала и рассматривала Митяя. Нет, все-таки он так
же чертовски хорош, как и скучен. Все-таки отказ от излишеств и болезненное
внимание к своему здоровью наложили на него неизгладимый отпечаток: ни одного
изъяна в лице, утомительное совершенство, глазу не за что зацепиться. Если глаза
- то обязательно уныло-голубые, если масть - то обязательно тривиальнобрюнетистая,
если нос - то обязательно беспардонно-римский, если подбородок - то
обязательно бесхитростно-раздвоенный... Кравчук прав, таким красавчикам остается
только наружное наблюдение.
За ужином я продолжила прервавшуюся беседу:
- Сколько тебе лет, Митяй?
- Двадцать семь. - Черт возьми, мы почти ровесники, но я для него
безнадежно стара.
- И давно ты на подхвате у Кравчука?
- Мне бы не хотелось обсуждать это с тобой, - его даже не обидело мое
уничижительное "на подхвате".
- Как хочешь... Чем ты вообще занимаешься?
- Я работаю инструктором в атлетическом клубе "Аякс", если это о чемнибудь
тебе говорит. - Можно было даже не задавать подобный вопрос: конечно же,
атлетический клуб и, конечно, - мускулистый "Аякс"; не "Каллиопа" "Каллчопа -
муза эпической поэзии." же, в самом деле...
- Ни о чем не говорит.
Здесь я слукавила, я видела вывеску атлетического клуба "Аякс" недалеко от
входа в ресторан "Попугай Флобер": должно быть, клуб тоже принадлежит
вездесущему Андрею Юрьевичу и там качают мускулы все его мальчики.
- А ты? - проявил бледное подобие любопытства Митяй. - Ты что делала до
этих съемок?
Действительно, что я делала до этих съемок? Не смогла похоронить погибших
друзей, но успела похоронить единственную любовь; провалялась три месяца в коме,
потеряла так и не родившегося ребенка, научилась убивать, разбираться в ядах,
оружии и психологических типах людей; предала тех, кто научил меня быть слепым
орудием в достижении сомнительных целей... И оставила после себя горы трупов...
- Ничего особенного. Работала в видеопрокате.
- Теперь все понятно. Насмотрелась всякого порнографического дерьма, всех
этих эмансипированных алкоголичек - и теперь куражишься.
- Именно.
- А откуда ты знаешь.., эти единоборства?
- Оттуда же. Насмотрелась всяких ниндзя и тибетских монахов - и теперь
куражусь.
- Ладно, извини. Потренируемся?
- Мне не во что переодеться.
- Придумаем что-нибудь. У меня есть спортивный костюм.
- Хорошо. Только я после мяса тяжеловата. Чуть попозже, ладно?
- Ладно. Когда скажешь, - вздохнул Митяй. Я тебя понимаю, мальчик: все,
что тебе нужно, - научиться красиво реагировать на опасность, эффектно
заламывать руки противнику и бросать его через плечо. Как только ты обучишься,
ты наподдашь мне пинком под зад.
Еще полтора часа я изводила себя и Митяя сигаретным дымом и кондовым урапатриотическим
детективом по телевизору, а потом мы отправились в маленькую
комнату - выбирать мне костюм. Все то время, что я провела у Митяя, я спала в
зале, на узком диване: о другом посадочном месте не могло быть и речи - все
пространство занимали тренажеры.
Нечто подобное ждало меня и в комнате, которую временно занял Митяй. Здесь
была только беговая дорожка: никакой спортивной разнузданности, полный аскетизм.
Но и обитель Митяя не отличалась особым комфортом: такой же узкий топчан или
кушетка, накрытая пледом; легкие жалюзи на окнах (никаких мещанских штор,
собирающих пыль), узкий платяной шкаф-купе с зеркалами вместо створок. Ни
настольной лампы, ни ночника. Хорош был только палас, покрывающий весь пол
комнаты. По нему хотелось пройтись босиком.
Интересно, где занимаются любовью Митяй и его благовоспитанная девушка?
- Н-да... - сказала я, - никакой романтики, никаких полутонов. Вы на этой
кушетке предаетесь утехам страсти? Или на велотренажере?
- Оставь в покое меня и мою девушку.
- Кстати, как её зовут?
- Валентина.
- Так я и думала. С таким именем сам Бог велел бегать стометровку за
девять секунд. Ну, показывай. Что у тебя есть из экипировки.
Митяй раздвинул створки шкафа: идеальный порядок, полотенце к полотенцу,
футболка к футболке, костюм "Адидас" к костюму "Пума", даже кроссовки внизу
стоят аккуратно: пятки вместе, носки врозь. Только внизу стоял небольшой, но
громоздкий, потемневший от времени ящик. Интересно, что заставляет чистоплотного
Митяя держать в шкафу такие вещи?..
- Ты зануда, - сказала я Митяю, - представляю, как ты невыносим в постели.
"Милая, ты бы не могла поправить простыню, что-то она сбилась..."
- А ты сексуально озабоченная старая дева, - выдал наконец Митяй. - Старая
дева-провокаторша. Плевать я хотел на твои подколки.
- Это разумно. Ну, что ты мне предложишь из своего восхитительного
гардероба?
Следующие десять минут мы выбирали для меня костюм. Но все они оказались
велики мне. Тогда, подумав, я решила ограничиться своей собственной футболкой и
спортивными трусами неопределенного пола. Эти шелковые трусы пролежали в
митяевском гардеробе уйму лет и принадлежали мальчику Митяю, выигравшему
районные соревнования по спортивному ориентированию.
- Где будем тренироваться? - деловито спросил Митяй.
- В большой комнате, конечно. Мне необходимо пространство, чтобы вволю
попинать тебя. Только нужно сдвинуть все тренажеры.
- Хорошо.
Еще двадцать минут мы убили на подготовку плацдарма. Митяй под моим
руководством терпеливо сдвигал тренажеры к стене, стараясь расположить их строго
параллельно или строго перпендикулярно плоскостям комнаты. Я путалась у него под
ногами, давала бесполезные советы и роняла сигаретный пепел на такой же, как и в
комнате Митяя, палас.
- Ну, ты готов? - спросила я, когда комната наконец приобрела вид
импровизированного татами.
- Да. - Митяй стоял передо мной, раздувая ноздри, в предвкушении новых
ощущений.
Теперь я даже залюбовалась им: роскошное тело, собранное, как перед
прыжком, каждая кость вправлена, каждый мускул на месте. Широко расставленные
босые ноги, почти безволосые и напрягшиеся икры, влажные глаза...
Чертов вегетарианец!..
- Ну, давай, нападай на меня. Только делай это внезапно. Можешь применять
ту технику, которую знаешь, - скомандовала я.
Он действительно кое-что знал.
Я поняла это сразу, как только оказалась на полу, - ему ничего не стоило
завалить меня, и он этим сразу же воспользовался. Мощный, хорошо тренированный
мужик, он мстил мне за мой снисходительный тон, за все те унижения, которым
подвергался все это время. Его аргументы были убедительными, даже чересчур
убедительными, - я не могла этого не признать, когда почувствовала во рту легкий
привкус крови.
- Ну, что же ты? - подзадоривал меня Митяй. - Где твои хваленые
приемчики?!
Я ничего, ничего не могла ему противопоставить. То, что сработало с ничего
не подозревавшим, отяжелевшим от сытой жизни Кравчуком, сейчас не проходило.
Злость добавила мне азарта, но не добавила силы - я слишком давно не
тренировалась. А то, что я умела, Лапицкий вколачивал в меня силой, я не
годилась для петушиных боев по определению.
Но сдаться сейчас вот так просто было бы безумием. Митяй мстил мне, мстил
за сигареты, за окурки, за протеиновые добавки, за унижения, которым
подвергался; за реплики, на которые не мог ответить. Только теперь я поняла это
по-настоящему, он мстил единственным способом, которым мог отомстить, - своим
безупречным телом.
Его приемы были злыми и ироничными, иногда - оскорбительными; шаг за шагом
он повторил недолгую историю наших отношений.
Очередной раз, отлетая к стене, я готова была запросить пощады, но
понимала, что это безумие. Он никогда не простит мне слабости, и последнее слово
останется за ним. Лучше сжать зубы, которые вполне могут вылететь от одного
неосторожного (или осторожного) движения его мощного корпуса, - и дождаться
логического конца.
Дождаться того момента, когда он посчитает себя отомщенным.
Но этого конца не было видно - здорово же я успела насолить ему за
несколько дней!
- Ну, что же вы, сенсей! - В нем вдруг прорезался юмор. - Преподайте урок
ученикам, они этого так ждут.
Черт, я же умела это делать, почему у меня ничего не получается сейчас? Я
злилась яа себя, ещё несколько минут - и я отползу в сторону и разрыдаюсь...
- Или перенесем тренировку на завтра? - Он решил добить меня окончательно.
Я молчала. Молчать было так же бессмысленно, как и говорить что-то, самое
лучшее в моем случае - попытаться сосредоточиться и найти лазейку в его
безупречной железобетонной обороне.
- Отчего же, продолжим.
- Слово сенсея закон для ученика. - Господи, сейчас все начнется сначала,
он просто ждет, когда я запрошу пощады...
И все снова пошло по кругу: он наскакивал на меня - и я снова оказывалась
на ковре. Это выглядело совсем уж неприлично. Я никогда не испытывала к нему
ненависти, но теперь возненавидела его.
И тогда мне это удалось. Мне удалось провести тот самый захват, который
опрокинул на пол Кравчука. То же самое произошло и с Митяем: это была
случайность, он легко вышел из ситуации, но я на мгновение ощутила запах его
волос.
Запах его волос, вдруг неожиданно прорезавшийся, потерявший всякую
стерильность, - оказывается, волосы у Митяя пахнут, и сам он пахнет; это не
дорогой одеколон, и не терпкий пот, а что-то совсем другое...
Теперь он поменял тактику, он уже не бросал меня через голову, он
практиковал долгие захваты. Он накрывал меня, и я вдруг поразилась тому, как
идеально встраивается в его тело мое собственное, поражаясь тому, как он
перестает ломать меня и так же слушает мои руки, как и я - его... Обманные
маневры, я знаю эти обманные маневры, стоит ему только ослабить хватку, и я
сумею вывернуться и уйти на противоположный конец комнаты. Но тогда исчезнут все
запахи - и те, которые я успела почувствовать, и те, которые не успела.
Неужели это так волнует меня? Волнует настолько, что я готова терпеть эти
бои без правил сколь угодно долго?
Да, да, да...
В какой-то момент - когда его кожа была особенно близко, - я вдруг вообще
перестала сопротивляться, и Митяй легко опрокинул меня на обе лопатки; его тело
накрыло мое, и я увидела его лицо совсем близко. Оно вдруг потеряло чистоту и
совершенство линий и стало таким восхитительно асимметричным, что у меня упало
сердце.
Он играл не по правилам. Он тоже ослабил хватку - теперь легко было
вывернуться, провести болевой прием и хоть как-то реабилитировать себя. Но я не
сделала этого, я лежала, поверженная, и слушала, как тяжелеет его тело. Митяй
осторожно высвободил руку и коснулся моего лица.
Его глаза оказались совсем не голубыми - гамма цветов была гораздо более
сложной.
Гораздо более сложной.
Все оказалось сложнее, чем я предполагала.
- Черт возьми, - сказал Митяй прерывающимся голосом, - черт возьми, у тебя
молодое лицо. У тебя совсем нет морщин... Ничего не понимаю.
Нужно ответить ему, нужно сказать что-нибудь подходящее случаю, упростить
ситуацию, заменить мелодраму более низким жанром.
- Я даже не мог представить, какое у тебя молодое лицо... Я никогда не
видел
его так близко.
Слишком близко. В опасной близости, я уже и сама забыла, что значит чужое
дыхание, остановившееся, замершее в нерешительности у моих таких же замерших
губ.
- Почему я этого не видел?..
Нужно приходить в себя, Ева, слишком далеко может зайти это избиение
младенцев, слишком податливо его тело, слишком податливо твое собственное.
Если сейчас он поцелует меня - я отвечу.
- Сколько тебе лет? - спросил Митяй.
- Ты же сам сказал, я старая дева. Закончим на сегодня. Ты указал мне мое
настоящее место. Ты выиграл.
- Почему же ты не смогла защититься? - Он все ещё не выпускал меня. Он
даже прикрыл глаза, чтобы не выпустить меня. - Я же видел, там, на студии. Это
было элегантно.
- Это была экстремальная ситуация.
- А сейчас - не экстремальная?
- Сейчас нет. - Я едва открыла рот, наполненный кровью.
Этого оказалось достаточно - я легко выскользнула из-под него, и он не
препятствовал мне. Несколько минут мы смотрели друг на друга. Сейчас высохнет
пот, и все станет на свои места.
- Н-да, - я попыталась взять себя в руки, - отличный урок.
- Ты думаешь?
- Это очевидно. Иногда полезно ставить людей на место.
- Но приему ты так меня и не научила. - Думаю, теперь это излишне.
- Нет, - серьезно сказал он, нехотя поднялся и вышел из комнаты.
- Я первая иду в душ, - крикнула я ему вдогонку.
...Закрывшись в ванной, я сбросила с себя влажную от пота одежду и робко
подошла к зеркалу, висевшему над умывальником: интересно, что такого увидел во
мне Митяй сегодня, подойдя так близко? Неужели седина, так тщательно скрывающая
меня, делавшая неуязвимой для любых проявлений чувства, устала держать оборону?
Неужели лицо, такое равнодушное ко всему, проявило каплю интереса к этому
мальчику и захотело понравиться ему?..
Нет, ничего экстраординарного в зеркале я не увидела - во всяком случае,
того, что разглядел во мне Митяй. Нужно заканчивать эти игры, иначе это может
кончиться...
Чем все это может кончиться?
Кончится тем, что я захочу с ним переспать, жестко сказала я себе,
растянув губы в иронической улыбке, и это будет банальный пересып без всяких
далеко идущих последствий: Митяй вспомнит обрывки инструкций, которыми снабжал
его Андрей Юрьевич и на которые он намекал мне:
"Повторяю, он в полном вашем распоряжении".
Господи, как это пошло.
Но не пошлее, чем сесть в первый попавшийся автомобиль и снять первого
попавшегося мужика, в самом деле! Во всяком случае, чистота и порядок
гарантированы, о чем ты только думаешь. Боже мой... Я вдруг вспомнила людей
Лапицкого - Александра и Александру, своих сексуальных кураторов, специалистов
по сексуальным единоборствам, и все то, чему они обучали меня. Это тоже были
тренировки и уважительное отношение друг к другу: никто не рассматривал меня с
точки зрения наличия или отсутствия морщин, меня просто натаскивали, мне тоже
показывали определенный комплекс захватов и подсечек - только для того, чтобы
довести до исступления любого сексуального партнера. И я была очень старательной
ученицей, никакого личностного фактора, никакой самодеятельности, универсальный
набор приемов, доведенных до классического совершенства. Это не может называться
любовью.
И то, что я почувствовала в отяжелевшем теле Митяя, тоже не может
называться любовью, фанатичная любовь к какому бы то ни было спорту и есть для
него эротизм. Интересно было бы взглянуть на его девушку, она наверняка работает
инструкторшей в каком-нибудь процветающем фитнесс-центре "Артемида", они
наверняка идеально подходят друг Другу - парочка инструкторов. Не стоит идти
дальше, Ева, иначе возникнет искушение соорудить какую-нибудь шаткую
конструкцию, что-то вроде любовного треугольника.
Тебе это ни к чему, тебе сейчас нужно подумать совсем о другом, выстроить
картину происшедшего и попытаться дойти до сути...
Когда я открыла дверь ванной, Митяй отскочил от нее, как нашкодивший кот.
- Я не слишком долго? Не задержала тебя? - весело спросила я.
- Нет-нет, все в порядке. Извини меня.
- Это ты меня извини.
Он все ещё оставался в спортивном костюме, и я вспомнила первое утро в его
квартире, когда он зашел ко мне в одних трусах и с полотенцем на плече. Теперьто
он наверняка не рискнет больше дефилировать в одном исподнем, чтобы не
вводить меня в искушение: что-то изменилось в наших легких и прозрачных от
ненависти отношениях.
- Я иду спать. Спокойной ночи, Митяй.
- Да-да, конечно... Хочешь кофе? Это что-то новенькое, кофе в час ночи,
даже
без кофеина, - это нарушение режима.
- Нет. Это нарушение режима, Митяй. Вопиющая бестактность по отношению к
твоему организму. - Я медленно приходила в себя.
- Да, конечно. Прости... Спокойной ночи. Я только хотел спросить тебя...
Ты
вся седая...
- Странно, что ты заметил это только сейчас.
- Я давно заметил, мне просто не приходило в голову...
- Это всего лишь нарушенная пигментация, не больше, бич всей моей жизни.
Твое любопытство удовлетворено?
- Да. Извини.
Почему же он все время извиняется? Лучше не думать об этом. И вообще не
думать о Митяе. У тебя есть о чем подумать.
- У меня к тебе просьба, - сказала я.
- Слушаю.
- Мне нужна бумага. - Этот старый, ещё вгиковский прием никогда не
подводил меня. Бумага помогала мне думать, расписанные на ней мысли выглядели
стройнее, они приводили меня к определенным выводам, упорядочивали факты и
подсказывали решения. А сейчас мне было необходимо упорядочить факты, слишком
много накопилось их за последние несколько дней.
- Бумага?
- Ну, пара листков из блокнота или записной книжки. - Ручка у меня была -
"Паркер", презентованный добродушным ворюгой Анджеем Братны.
- Боюсь, с этим будут проблемы, - лицо Митяя сморщилось, он искренне хотел
услужить мне, - я ничего не пишу.
После десяти минут совместных поисков подходящего материала я
удовлетворилась еженедельником Митяя (огромная жертва с его стороны!) и, в
очередной раз пожелав ему спокойной ночи, отправилась к себе. Еженедельник был
почти полностью забит давно прошедшими встречами и подробными физическими
характеристиками его унылого бытия: "30 августа: бег - 10 км, отжимания - 120
р., приседания - 100 р., пульс - 65"; "5 октября: бег - 15 км, отжимания - 150
р., приседания с грузом - 120 р., пульс - 60". Господи, нужно быть полной
идиоткой, чтобы на полном серьезе думать, что его можно чему-то научить...
"Вернуть Валентине два "лимона" за кроссовки", "понедельник, 21 - Валентина",
"понедельник, 12 - Валентина", "понедельник, 9 - Валентина, купить презерв." -
трогательная история всепоглощающей страсти, ничего не скажешь.
Мне вдруг стало смешно.
В еженедельнике были и другие записи, выдающие напряженную умственную
деятельность Митяя: "Воля к порядку - единственный в мире порядок. Ж. Дюамель",
"Если благородные и мудрые управляют глупыми и низкими, то царит порядок. Если
же глупые и низкие управляют благородными и мудрыми, то будет смута. Мо-Цзы",
"Поддержка здоровья есть долг. Немногие, по-видимому, сознают еще, что есть
нечто такое, что можно было бы назвать физической нравственностью..., всякое
неповиновение законам здоровья есть грех. Г. Спенсер", "Здоровье заключается в
труде, и нет к нему столбовой дороги, кроме как через кропотливый труд. У.
Филлипс", "Здоровье до того перевешивает все остальные блага жизни, что поистине
здоровый нищий счастливее больного короля. А. Шопенгауэр". Должно быть, он
добросовестно проштудировал "Энциклопедию афоризмов" в свободное от тренажеров
время.
Мне вдруг захотелось разрушить упорядоченное существование Митяя, надавать
по морде его "физической нравственности", заставить забыть о пунктуальных
примечаниях "купить презерв.". Это желание было таким сильным, что я едва
сдержалась, чтобы тотчас же не отправиться в его келью, чтобы не коснуться
губами его груди... Он может быть совсем другим, я же видела его глаза, меняющие
цвет, его волосы, спутавшиеся от нашего бесплодного противостояния.
Нехорошо читать чужие ежедневники, Ева. А разве ты всегда поступала
хорошо?
А впрочем, такие записи даже интимными не назовешь, никакого интереса они
не представляют. Ничего интригующего. Только на одной из последних страниц я
нашла странную запись: "Стерлинг-армалайт" - 3, "паркер-хейл" - 3, "энфилд-5,
56" - 1, уж не тренажеры ли он закупает для своего клуба "Аякс"? Первое слово в
ряду мне что-то смутно напоминало, наверняка фунты стерлингов, которые я никогда
не видела в глаза...
В ежедневнике было только несколько чистых страниц. Я без сожаления
вырвала их и только тут поняла, что они мне совершенно не годятся. Серьезная
девушка Ева привыкла мыслить масштабно, для её выкладок не подходит такое куцее
пространство.
Я осмотрела комнату, неужели, кроме чертовых кубков и баскетбольного
кольца, здесь нет ничего, что свидетельствовало о наличии у хозяина хотя бы
среднего образования. А потом, наплевав на все условности, я распотрошила
тумбочку под телевизором и за видеокассетами, кажется, нашла то, что мне было
нужно.
Старые спортивные грамоты Митяя.
Замечательный глянец, девственно-чистая обратная сторона, признание заслуг
и достижений на районном, областном и республиканском уровне. Первое место по
спортивному ориентированию, первое место по стендовой стрельбе, третье место по
настольному теннису (подкачал, подкачал, Митяй!), волейбол (сборная института
физкультуры, все-таки начатки высшего образования у тебя имеются, ничего не
скажешь!), баскетбол (снова институт), ручной мяч...
Я улеглась животом на пол, обложилась сигаретами, пепельницей (кубок за
победу в соревнованиях по стендовой стрельбе, мой любимый), ворохом митяевских
грамот. "Паркер" был идеальным оружием для этого поля битвы - он сразу же легко
заскользил по глянцу. Он был рожден для того, чтобы вывести на гладкой
поверхности одно-единственное слово "УБИЙСТВО". Аккуратно заштрихованное,
подчеркнутое двумя строгими линиями, оно выглядело вполне миролюбиво.
Оно не было опасным.
Но сначала необходимо восстановить хронологию ночи убийства. В ту ночь я
не следила за временем и могла судить о нем лишь приблизительно. Спустя полчаса
один из листов был заполнен. В моем изложении все события выглядели следующим
образом:
1. Во время ночной смены (приблизительно около часа ночи) Александровой
становится плохо. Съемку останавливают, и в гримерку вместе с ней отправляются:
а) Анджей Братны, режиссер; б) Ева, ассистент режиссера; в) Леночка Ганькевич,
художница по костюмам (ее присутствие в гримерке совершенно необязательно).
2. В гримерке происходит дикая сцена между Братны, Леночкой и старой
актрисой. Братны спонтанно выгоняет из группы Леночку, а та обещает "устроить
ему кино".
3. Старуха просит оставить её и говорит, что вернется на площадку сама.
Через двадцать минут. Братны и Ева уходят. Ганькевич ушла ещё раньше.
4. Братны и Ева возвращаются на площадку к съемочной группе. Там
практически никого нет.
5. Братны устраивает скандал и уходит собирать группу (в районе половины
второго ночи).
6. Примерно в это самое время Ирэн хочет забрать забытую в гримерке
кассету. Дверь закрыта изнутри. Ирэн слышит голоса за дверью (убийца и жертва?).
7. Все возвращаются на площадку. Последним приходит режиссер.
8. Александрова не приходит ни через двадцать минут, ни через полчаса.
Братны отправляет свою ассистентку Еву за актрисой.
9. Ева приходит в гримерку и обнаруживает старуху мертвой.
10. Ева приходит на площадку и сообщает о случившемся режиссеру. Вместе
они возвращаются к трупу. Кассеты, о которой говорила Ирэн, на столике нет. Взял
убийца? Взял случайный свидетель? Взял автор записок? Или это одно лицо?
(Подумать.) 11. Режиссер распускает съемочную группу (уже после двух, точнее
определить время пока не представляется возможным).
12. Когда Ева возвращается на место преступления, она застает там Братны и
директора съемочной группы Кравчука.
13. Ева, Братны и Кравчук становятся сообщниками в сокрытии преступления.
Еву под конвоем отправляют к Митяю. Остаток ночи Кравчук и Братны инсценируют
уход старой актрисы со студии (как?!).
14. Братны сразу же берет новую актрису.
15. В гримерке Ева находит фотографию Александровой и кассету "Пурпурная
роза Каира". Связаны ли фотография и кассета между собой? Связаны ли они с
записками, которые синхронно получили Ева, Братны и Кравчук?..
Я перечитала все пятнадцать пунктов и в третий раз подчеркнула слово
"УБИЙСТВО". Оно по-прежнему не выглядело опасным, всего лишь игра, о которой
говорил Анджей. С Анджея я и начну.
Я выделила Анджею отдельный лист (грамота по стендовой стрельбе).
Отдельный лист получил также Андрей Юрьевич Кравчук (грамота по спортивному
ориентированию, в чутье ему не откажешь) и покойная Татьяна Петровна
Александрова (грамота по настольному теннису). Все остальные вполне уместились
на одном листе и шли в том порядке, в котором я успела узнать их:
СЕРГЕЙ ВОЛОШКО - главный оператор;
ВОВАН ТРАПЕЗНИКОВ - главный художник;
ЛЕНОЧКА ГАНЬКЕВИЧ - художница по костюмам;
ДЯДЯ ФЕДОР - ассистент художника по реквизиту;
БОГОМИЛ СТОЯНОВ - композитор;
ИРЭН - гримерша;
САДЫКОВ - съемочная техника;
АНТОША КУЗЬМИН - ассистент оператора.
Подумав, я приписала себя:
ЕВА - ассистент режиссера по работе с актерами.
Это был довольно безобидный список, напоминающий титры к ещё не снятому
фильму. Все, что произошло, так или иначе вертится вокруг съемочной группы, и,
видимо, убийцу нужно искать именно здесь. И дело не в том, что старуху убили во
время ночной смены, в течение каких-нибудь двадцати минут, когда в павильоне нет
и не может быть посторонних, а если они и есть, то вряд ли посвящены в график
работы. Двадцать минут - слишком маленький срок для убийства, нужно знать
наверняка, что не проколешься. Нужно знать наверняка, что гримерка закрывается
только изнутри, что гримерша Ирэн непосредственно во время съемок ею не
пользуется, а все делает в маленьком закутке павильона. И что ключей от нес
просто не существует...
И потом - записка.
Текст, предназначенный мне, был написан на пачке сигарет; текст,
предназначенный Братны, - на факсе; текст, предназначенный Кравчуку, - на
бумажной фигурке оригами. Это пижонство чистой воды, до такой феньки мог
додуматься только киношник. Никого из посторонних на площадке не было, кроме
залетного опера, но не станет же он подкладывать подметные письма, в самом деле.
Нужно вспомнить, когда я в последний раз лезла в карман, ну да, дядя Федор
попросил у меня десятку перед самой попойкой, и пачки там не было... И все это
время куча вещей, где валялось и мое пальто, была у меня перед глазами...
И потом, кассета Ирэн. "Пурпурная роза Каира".
Она занимает слишком уж много места. Но сейчас не стоит на ней
зацикливаться, у меня ещё будет время. Сейчас главное - люди. Кратко и в двух
словах, как тебя учили незабвенные вгиковские мастера: есть деталь - есть кино.
Нет детали - кина не будет.
Что я, в сущности, знаю о них?
Что бы я ни знала, ни у кого из этих людей не было повода убивать старуху.
Ни единого. Значит, единственный вердикт - не виновны.
Откровенно ненавидела Александрову только Леночка. Ее изводила ревность
столь же банальная, сколь и патологическая. Но нужно быть полной идиоткой, чтобы
всерьез думать о том, что старуха может составить реальную конкуренцию в борьбе
за сердце Братны. В этой ситуации для Леночки гораздо опаснее Муза, которая тоже
имеет кое-какие виды на Анджея. Даже если допустить, что темпераментная,
сошедшая с ума от любви Леночка способна на преступление из-за страсти, она
никогда не будет хладнокровно убивать. А Александрову убили хладнокровно, точным
и хорошо рассчитанным ударом, я сама это видела. Нужно долго тренироваться,
чтобы действовать так безошибочно. Нужно долго к этому готовиться...
Мотив.
Мне нужен мотив. Как только я нащупаю мотив, все сразу упростится.
Я перевернулась на спину, забросила руки за голову и закрыла глаза.
Ревность. Ревность и ненависть - ничего более оригинального в голову не
приходит. Ревность - это замечательный мотив. Но ревность может сопутствовать не
только любви. Есть ревность к карьере, к успеху... Боже мой, какой успех, какая
карьера - Александрову забыли ещё сорок лет назад, и ровно столько же лет она
прожила в безвестности.
Так же, как и Бергман.
Бергман - фигура занятная. Она стоит того, чтобы выделить ей ещё один
лист.
Я взяла "Паркер" и написала на новом листе:
ФАИНА ФРАНЦЕВНА БЕРГМАН.
1. Знала Александрову много лет и ровно столько же лет ненавидела.
Александрова обошла её в актерской карьере, а такое не прощается. У болезненно
самолюбивой Бергман не было и нет срока давности. Она ненавидит Александрову так
же, как и сорок лет назад, и даже ещё сильнее. Даже полученная в конце концов
роль не сделала её снисходительнее.
2. Она назвала Александрову "покойная" и смутилась, когда Братны поправил
её.
3. Она была реальной претенденткой на роль, но Александрова и здесь
перебежала ей дорогу.
4. Она выучила весь сценарий наизусть (если верить Ксении Новотоцкой).
Зачем это делать, если заведомо знаешь, что роль отдана другой актрисе? А если
все-таки надеешься получить ее? Если уверена, что получишь?
5. Сценарий попал к Бергман через гримершу Ирэн.
6. Ирэн замужем за Яшей Кляузером, Яша - племянник Бергман.
7. Яша работает в обувном цехе студии. Александрова была заколота сапожным
шилом. Слишком экзотический инструмент. И слишком специфический. Никто не станет
специально покупать шило и специально затачивать его, чтобы совершить при его
помощи преступление. Скорее всего возьмет то, что просто оказалось под рукой.
Шило - удобный инструмент, оно вполне укладывается в те полчаса, за которые
произошло убийство. Никакой крови, не нужно даже мыть руки. Но почему все-таки
шило?..
8. Александрова знала убийцу.
9. Смерть Александровой выгодна только Бергман. Она получает роль. Она
получает все и сводит счеты с ненавистной соперницей.
10. Фотография в углу зеркала в гримерке. Эту фотографию хранили долго,
вся съемочная группа (за исключением Вована Трапезникова) намного моложе этой
фотографии. Это вполне может быть театральным жестом, от которого не удержалась
Бергман.
Теперь все выглядит довольно стройно, во всяком случае, правдоподобно.
Есть, правда, узкие места, например, как мог очень пожилой человек нанести такой
точный удар убойной силы? Но это легко можно объяснить: Бергман - крепкая
старуха, то, что она делает на площадке, вызывает уважение. Она фанатична, так
же фанатична, как и Братны. А у фанатиков, как правило, руки не дрожат. И потом
- как Бергман могла оказаться на студии во время ночной смены, кто провел её,
кто заказал пропуск, почему она осталась незамеченной - при условии, что это
действительно была она?
Но это уже детали, которые вполне можно выяснить.
Я была почти уверена в том, что именно Бергман расправилась с гнусной
конкуренткой. Но, странное дело, я не испытывала ни ненависти, ни даже неприязни
к Фаине Францевне Бергман. Как актриса именно на эту роль она была гораздо
сильнее Александровой, она просто свела счеты с той, которая отравила ей всю
жизнь, которая увела от неё мужа, оставив после себя только три зарубцевавшиеся
язвы. В этом извращенном служении искусству была своя извращенная логика Но
совершенно нелогичными выглядели последующие действия Братны и Кравчука. Они не
нашли ничего умнее, чем скрыть убийство и инсценировать уход актрисы со студии
(как? как?! как?!). Значит, существует ещё что-то, гораздо более серьезное, чтото
такое, что оправдывало бы этот гнусный поступок. Что-то такое, что заставило
их рисковать карьерой и вполне осознанно идти под статью, если все раскроется. А
вместе с ними иду под статью и я.
Я вернулась к двум основным листам: "КРАВЧУК" и "БРАТНЫ".
Сначала Братны.
1 Гений.
2. Гений.
3. ГЕНИЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ!!!
4 Гений, который позволяет себе такую низость натуры, которая даже не
снилась нормальному, обремененному моральными принципами человеку. Обкрадывает
всех, кого только можно обокрасть, выманивает у населения антиквариат (что
происходит с антиквариатом потом - неизвестно), постоянно принимает у себя
иностранцев, через его группу проходят огромные, немыслимые для современного
кино суммы денег.
5. В какой-то мере смерть Александровой выгодна Братны - Бергман заметно
укрепила позиции фильма. Он тотчас же забыл об убийстве, люди существуют для
него только в контексте кинопленки и смены кадров. Промежуточный вывод, не
касающийся убийства: Братны сам может убрать кого угодно, если этот кто-то будет
задевать его профессиональные интересы. Он полностью лишен сострадания,
человеческое участие для него пустой звук.
6. Братны мотивирует сокрытие преступления тем, что это может отразиться
на работе над фильмом. Как ни безумен этот вариант, он является истиной.
7. Братны обладает ярко выраженными гипнотическими (экстрасенсорными?)
способностями и довольно часто их применяет (испытано на себе).
8. Братны может заставить кого угодно сделать что угодно (испытано на
себе).
9 Братны - прекрасный повод для любого преступления. Теперь Кравчук:
1 Отставной чекист, неглупый и влиятельный человек.
2. К кино не имеет никакого отношения, но работает директором картины.
3. Между ним и Братны существуют дела, не связанные напрямую с кино
(мальчики Кравчука, которых я видела в павильоне во время погрузки ящиков в
грузовичок) 4. Братны имеет рычаги влияния на Кравчука (разговор в гримерке о
том, что никому не нужна огласка). Тогда Кравчук по-настоящему забеспокоился.
5. Кравчук мотивирует сокрытие преступления тем же, что и Братны. Никаких
оригинальных идей по этому поводу у него нет.
6. Кравчук был по-настоящему взволнован записками, посчитал их шантажом, в
то время как Братны оставался совершенно спокоен. Возможно, Кравчук играет в
более рискованную игру, чем Братны. Или менее защищен.
7. Чем, помимо кино, занимается Кравчук?
8. Что они сделали с телом Александровой? ..Поставив точку, я снова
перевернулась на спину и снова закинула руки за голову. В общих чертах
вырисовывается довольно достоверная картина. Неясно только одно: кто и почему
подбрасывает письма. Я бы не удивилась, если бы это был сам Братны, это как раз
в его ключе - писать записки самого неожиданного содержания.
Остается только одна мелочь, незначительная деталь, которая слегка
размывает фундамент возведенного мной здания.
Бутылка дорогого коллекционного шампанского. Когда мы с Братны покидали
Александрову, никакого шампанского не было и в помине. Не было и стаканов с
отпечатками губной помады. Его пили именно в те двадцать минут или полчаса,
когда произошло преступление.
Вряд ли Александрова стала бы распивать шампанское со "старой перечницей"
Бергман. Старухи слишком ненавидят друг друга. А когда ненавидишь по-настоящему,
тебе вряд ли придет в голову пить на брудершафт со своим классовым врагом -
здесь уже включается брезгливое подсознание.
Есть над чем подумать.
Есть над чем подумать, но почему я так уверена в том, что
последовательность событий была именно такой? Что все вещи были расставлены
именно так, что бутылка шампанского возникла именно тогда, когда она возникла, а
не раньше и не позже? Разве я могу доверять своей памяти, которую так долго
загоняла в угол, которой так долго хотела лишиться? И лишиться навсегда.
Зачем я делаю все это? Для удовлетворения собственного любопытства? Или
чтобы оправдать свою собственную, не совсем приглядную роль в этом деле?
Оправдать, дождаться, когда обвиняемый будет освобожден из-под стражи прямо в
зале суда. И закрыть судебное заседание. Интересно, сколько людей хранит в себе
память о нераскрытых преступлениях. О преступлениях, которые так и остались
никем не узнанными, никем не опознанными? Тысяча? Десятки, сотни тысяч? Впору
открывать клуб друзей по переписке на подобные темы. Учитывая мое прошлое, я
смогла бы даже возглавить какой-нибудь из районных филиалов клуба...
Зачем я делаю это?
Покарать убийцу невозможно, противостоять Братны невозможно, противостоять
Кравчуку невозможно, невозможно, невозможно. Мой смутный намек на расследование
так и останется смутным намеком... Но почему никто не видел Бергман на студии,
на
площадке до дня, предшествовавшего убийству? Ведь для того, чтобы действовать
так решительно и так безупречно, нужно хорошо изучить обстановку. Непонятно...
А если есть ещё один мотив, о котором не знает никто, кроме убитой и
убийцы?.. Или о котором не знаю я - ведь лист с надписью "Александрова" так и
остался пустым.
Нельзя убивать стариков. Нельзя убивать стариков ни при каких
обстоятельствах...
Я собрала листы и сложила их себе в сумку. Если Митяй узнает, что я
сделала с его реликвиями, он просто не переживет. А он совсем не так плох, как
мне показалось с самого начала.
...Я проснулась от тупой, протяжной боли во всем теле, а потом ещё
несколько
минут лежала, восстанавливая в памяти события вчерашнего вечера. Происхождение
боли достаточно ясно - после той небольшой разминки, которую устроил мне Митяй,
трудно рассчитывать на что-либо другое... Если он возьмет это за правило, я
долго
не продержусь. Я и так не продержусь долго, нужно потребовать у Братны денег и
снять какую-нибудь комнату... Мелкий нахрапистый шантаж может развеселить его.
Нужно поближе познакомиться с Кравчуком, нужно убедить его в том, что я
действительно неопасна, он наверняка поможет мне с документами...
Поймав себя на этой куцей предательской мыслишке, я хмыкнула: да, девочка,
желание жить во что бы то ни стало в тебе неистребимо. И это после всего, что с
тобой произошло... Но я ведь не виновата, что осталась жива.
Ты жива. Жива настолько, что...
Я спустила ноги с дивана (Господи, как все-таки ноет тело!) и отправилась
на кухню. Там ещё должно оставаться мясо. Запустив руку в сковороду, я вытащила
приличный кусок. И почти сразу же услышала, как хлопнула входная дверь, -
дисциплинированный Митяй вернулся с утренней пробежки. Спустя минуту он уже
опирался на кухонный косяк, скрестив руки на груди, и иронически смотрел на
меня.
- Уже ешь?
- Да. Завтракаю. Присоединяйся. - Должно быть, умилительное впечатление я
произвожу: всклокоченные волосы, заспанное лицо, мятая футболка, шкодливая рука
с куском мяса, никакого намека на вилку.
- Спасибо, я завтракаю позже. - Митяй благоразумно воздержался от
комментариев.
- Как хочешь.
- Как себя чувствуешь?
- А как ты думаешь?
- Думаю - неважнецки.
- В десятку. Все тело болит.
- Извини меня за вчерашнее...
- Теперь я могу быть свободна?
- В смысле?
- Ты преподал мне урок, поставил на место глупую самоуверенную шлюху,
показал, кто является хозяином положения. Ты сделал это в неподражаемой манере,
я это оценила.
- Ты.., ты хочешь уйти? - спросил он неожиданно тихим голосом.
- Как будто ты хочешь другого.
- Ты можешь пока остаться здесь. Пока не утрясешь проблемы с жильем. Я же
знаю, что у тебя проблемы...
- Это мои проблемы. Они не могут быть интересны такому мальчику, как ты.
- Не называй меня мальчиком! - вспылил он.
- Хорошо. Молодой человек, так звучит лучше?
- Ненамного. И потом, я так и не понял, как ты смогла свалить с ног босса?
Ведь ты свалила его, ты не будешь этого отрицать. Ты сделала это так здорово. Я
оценил красоту. Я умею ценить красоту.
Конечно, умеешь, кто же спорит. Красоту подачи в теннисе, красоту гладких
мышц, красоту поперечно-полосатых мышц, красоту бега на пятнадцать километров...
- Я понимаю. Но, боюсь, не могу быть тебе полезной. Если я что-то и знала
когда-то, что-то и умела, то теперь забыла напрочь. Зачем тебе все это?
- Не знаю. - Я ожидала чего угодно, только не этого. - Ты совсем другая.
Не такая, как я...
- Конечно, не такая. Я выкуриваю две пачки сигарет в день и ем мясо руками
вместо того, что почистить зубы.
- Вижу. Ты можешь пожить здесь, - упрямо сказал он. Упрямство тоже шло
ему.
- А что скажет твоя девушка?
- А почему она должна что-то сказать?
Конечно, почему она должна что-то сказать, Ева? Вот тебя и поставили на
место, кому придет в голову ревновать своего роскошного жеребца в крупных
яблоках к седой опустившейся бабе с парой теплых носков и единственным свитером?
Я вдруг почувствовала ненависть и к Митяю, и к его Валентине, интересно, какие
записи ведет в своем еженедельнике она - "бег - 10 км, отжимание - 78 р "?
Наверняка что-либо подобное...
- Может быть, ей будет неприятно, - высказала осторожное предположение я.
- Вообще-то её сейчас нет. Она в Лиссабоне, со сборной по легкой атлетике
Она профессиональная спортивная массажистка.
Естественно, только это и можно предположить, если не фитнесс-центр, то
спортивный массаж. Подобное ищет подобное, им есть о чем поговорить в постели.
- Ты собираешься жениться на ней? - Ну зачем я это спрашиваю, да ещё с
интонациями какой-нибудь двоюродной тети из города Трубчевска Брянской области,
большой специалистки по засолу грибов... Как будто мне действительно интересно,
женится ли Митяй на спортивной массажистке Валентине, или на инструкторе по
аэробике Агриппине, или на специалистке по калланетике "Популярный
гимнастический комплекс для женщин." Пульхерии...
- Я не думал об этом. Со временем, наверное, - убийственная откровенность.
Я наконец-то доела свой кусок мяса и вытерла губы тыльной стороной ладони
- Слушай, Митяй, зачем тебе нужно, чтобы я осталась?
- Ты волнуешь меня. Ты волнуешь меня по-настоящему, - просто сказал он. Он
совершенно не умеет лукавить, надо же, какое хорошее и какое забытое
человеческое качество... Реликтовое образование, сохранившееся только в
трицепсах
у спортивных инструкторов.
- ?
- Нет, это совсем не то, что ты подумала... Спасибо, Митяй, ты умеешь
делать
комплименты женщинам, ничего не скажешь...
- Ты забавная, ты совсем другая, ты такая живая... Мне даже кажется, что
это
и есть настоящее... Я бы хотел знать о тебе хоть что-то.... Я не умею говорить,
но...
- Забавная, вот как.
- Ты обиделась?
- Нет, я польщена. Ты тоже очень забавный, особенно тебе удался подкат, я
чуть не растеряла остатки зубов...
- Прости меня за вчерашний вечер.
- Нет, это ты прости за все предыдущие дни. Так что будем считать, что с
любезностями покончено.
- Когда ты едешь на студию?
- К двенадцати. Сегодня первый просмотр рабочего материала.
- Они успели так быстро?
- Конечно, Братны торопится и потому платит проявщикам бешеные деньги в
отличие от нас, грешных...
- Я через час еду в клуб и не смогу забросить тебя на студию, извини. -
Митяй вытащил из кармана ключи и осторожно положил их на стол, рядом со
сковородкой. - Это от квартиры, возьми, пожалуйста. Приезжай после работы...
Брелок на ключах был точно таким же, как я и предполагала, точно таким же,
каким он и должен быть у мальчиков, подобных Митяю, - маленький футбольный мяч и
галльский петух последнего чемпионата мира...
...Совершенно сбивший меня с ног своими неожиданными признаниями Митяй
уехал.
Оставшись одна, я бесцельно прошлась по квартире - ещё одно случайное
пристанище в моей жизни, ещё один перевалочный пункт, и это, похоже, никогда не
кончится... Почему он сказал мне то, что сказал? Я не могу волновать его как
женщина, я вообще не волную его, - скорее его волнует та растленная часть
человечества, которую я, по его мнению, достойно представляю. Мир запретных
удовольствий и таких же запретных неприятностей, мир, где легко можно
воспользоваться неудобными словами, где от них можно ждать только провокаций. И
в то же время они не значат ничего. В этом - моем, как ему кажется, - мире
никого нельзя оскорбить и никого нельзя возвысить.
Забавная. Он именно так и сказал - "забавная".
Странно, ещё никто не называл меня так. Еще никто не рассматривал меня с
точки зрения забавности плюшевого мишки или презерватива со звуковой
микросхемой, который начинает наигрывать "Естедей" во время эякуляции...
Я толкнула дверь в комнату Митяя - как всегда, идеальный порядок, посолдатски
заправленный топчан, подметенный палас, вылизанный до блеска пол. На
велотренажере ни пылинки, похоже, он одержим манией чистоты, есть и такой вид
маньяков, серийные убийцы хлебных крошек на столе и морщин на простынях. И это
самый тяжелый случай.
В зеркальных створках шкафа отразился мой силуэт - Боже мой, как давно я
не видела себя в зеркалах, как давно не хотела видеть!
...Мой силуэт - силуэт забавной женщины, жизнерадостной шлюхи, сексуально
озабоченного коверного клоуна. Я подошла поближе и коснулась поверхности зеркала
рукой - там, где было мое лицо. Мое изменившееся лицо.
Впрочем, не так сильно оно изменилось, просто ушло в глубокое подполье,
прожило там какую-то жизнь и привыкло обходиться без света. И эта седина - она
действительно старит меня... Даже не старит, нет, она уничтожает меня, забивает
все поры, делает черты расплывчатыми. Он сказал вчера - "у тебя совсем нет
морщин". У меня нет морщин, но и жизни в глазах тоже нет, есть только ожидание
близкого конца, и в этом я становлюсь похожей на убитую Александрову.
Не отрываясь от зеркала, я сняла длинную футболку, которая по
совместительству вот уже несколько месяцев выполняла функции ночной рубашки.
Зачем я это делаю, зачем провожу смотр уже давно погибших, увязших в болотах
войск? Неужели только для того, чтобы объективно взвесить свои шансы у Митяя?
Именно для этого, девочка, именно для этого. Тебе просто хочется переспать с
ним, вот и все. Вот и все, фигура ничуть не изменилась, я по-прежнему легко могу
обходиться без лифчиков, я немного усохла в бедрах, а возле паха появилась
маленькая новая родинка - с правой стороны. Странно, я даже не заметила, когда
она появилась. Когда я ещё была Евой или когда стала безжалостной сучкой Анной
Александровой? Или когда снова стала Евой?..
Быть может, мои мышцы не столь развиты, как у неизвестной мне Валентины, и
икры не так накачаны, но... Я вплотную подошла к зеркалу и взглянула себе в
лицо.
Похоже, оно начало меняться, оно ещё может измениться, стоит только заняться
собой, заново подобрать макияж (так, как учил меня фээсбэшный педик-стилист
Стасик). Стоит только потратиться на хорошую краску и вернуть волосам их прежний
цвет (темно-каштановый, светло-русый с медным отливом, глубокий платиновый -
каким ещё он был?). Неделя интенсивной терапии, хороший крем, хорошая косметика
- и я могу стать прежней сногсшибательной красоткой.
Стоп. Ты этого никогда не сделаешь.
Стать прежней - это значит попытаться вернуться в прошлое, в котором у
тебя было так много грехов; это значит снова стать похожей на Анну... Это значит
вспомнить то самое лицо, которое было соучастником стольких смертей. Этого ты
никогда не сделаешь. Никогда.
Конечно, никогда не сделаю, тем более что у него уже есть женщина,
возможно, дальние отголоски её присутствия обнаружатся в шкафу: платья, халаты,
нижнее белье, прокладки: все то, чем женщина метит территорию принадлежащего ей
мужчины... Я раздвинула дверцы шкафа - так же, как вчера это сделал Митяй. И
снова
- никакого намека на длительную связь. Только внизу по-прежнему торчал ящик:
унылое бельмо на глазу жизнерадостного, хорошо промытого глаза.
Я не могла удержаться от искушения - незабвенный Лапицкий назвал бы это
поиском скелета в шкафу в самом примитивном, самом сниженном варианте.
Я легко открыла замки, чтобы так же легко разочароваться: это был набор
резцов для гравюры, набор профессиональный. Резцов было множество, но все равно
некоторые гнезда оставались пустыми. Они тускло блестели, они были в идеальном
состоянии. Они что-то смутно напомнили мне что-то, что я видела совсем недавно.
Покопавшись в памяти, я вдруг поняла, что рукоятки резцов сильно смахивают на ту
единственную рукоять, которая была воткнута под сердце Александровой. Я даже
тряхнула головой, стараясь сбросить наваждение. То ли нервы у тебя не в порядке,
то ли ты действительно так сильно потрясена случившимся. Еще один шаг в этом
направлении - и ты предположишь, что старуху по указке Кравчука заколол
педантичный Митяй. Да ещё таким экстравагантным способом. Я попыталась
представить себе эту картину. Она получилась такой нелепой, что я даже
рассмеялась.
Уйми свое воображение, Ева, иначе это плохо кончится.
Я вспомнила, что Митяй что-то говорил мне о своем отце в контексте Дюрера,
висевшего на стене, - кажется, он увлекался гравюрой и имел мастерскую. Это было
его хобби, Митяй так и сказал - "хобби", интересно, чем вообще занимался его
отец и где он сейчас?..
Я закрыла ящик, сунула его на место, а потом подняла с пола футболку и
вышла из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.
...К двенадцати я опоздала.
Я впервые добиралась с Якиманки на студию сама, без Митяя, и просто не
рассчитала времени. Когда я тихонько просочилась в просмотровый зал, Братны
заканчивал отсматривать первые дубли с новой актрисой. Композиция кадра попрежнему
была безупречна, задний план построен идеально, крупные планы Бергман
просто великолепны, но что-то изменилось в самой атмосфере. Вместо тихого и
благородного угасания Александровой на экране царило совершенно другое угасание
- яростное и мстительное, как будто бы героиня Бергман решила прихватить с собой
в могилу весь мир... Тонкая психологическая драма трансформировалась в такой же
тонкий психологический триллер, полный ожидания конца света. Видимо, это и была
новая концепция Братны, завораживает, ничего не скажешь...
Во время просмотра последнего по времени дубля меня пронзило острое
чувство уже виденного: это была проходная мизансцена, и Бергман по отношению к
камере была в том же ракурсе, что и Александрова. Я видела материал с
Александровой пару недель назад, после дубля Братны устроил склоку из-за того,
что на заднем плане мелькнуло и, исчезло чье-то лицо.
Тогда Братны наорал на Волошко: "Почему посторонние в кадре?"
Теперь женщина с заднего плана не была посторонней, теперь она играла
главную роль.
Тогда в кадре мелькнуло лицо Фаины Францевны Бергман, и теперь я поняла,
почему при первой встрече оно показалось мне смутно знакомым.
Бергман отиралась на съемочной площадке ещё тогда, когда Александрова была
жива. Нужно только попросить у механиков найти рабочий материал с Александровой
и убедиться в этом окончательно.
Зачем она приходила в павильон? Чтобы лишний раз посмотреть на неожиданный
триумф ненавистной соперницы и заработать очередную язву желудка, которая вполне
может приблизить её к могиле? Бергман мало похожа на самоубийцу, её жизненной
энергии можно только позавидовать. Нет, даже если убийство совершила именно она,
я все равно не испытываю к ней ненависти...
...Никакого рабочего материала по первым съемкам мне достать не удалось.
Студийный механик, молодой человек, неуловимо похожий на английского актера
Мальколма Макдауэлла, радостно сообщил мне, что пленки с Александровой уже
смыты. Я была к этому готова - Братны стремительно избавлялся от прошлого, он
больше не хотел иметь ничего общего с погибшей актрисой По дороге в павильон
меня посетила вполне здравая мысль: если уж ты начала свое жалкое подобие
расследования, можно нанести визит и Яше Кляузеру, "племяннику Бергманихи", как
назвала его сценаристка Ксения Новотоцкая. Он работает в обувном цеху, возможно,
там же мне удастся рассмотреть поближе младших братьев шила, которым была
заколота Александрова.
"А, если она - дочь сапожника?" - не выходила у меня из головы фраза,
оброненная Кравчуком.
Мы с Яшей не были представлены друг другу, я знала о нем только от Ирэн,
да ещё пару раз он заходил в группу, забрать жену после вечерней смены. Для того
чтобы вот так просто прийти к нему, необходим был повод.
И повод нашелся.
Покуривая сигарету и глядя на свои единственные, но ещё добротные ботинки
(гуманитарная помощь сирийца Тамби, однокурсника Серьги по ВГИКу, а ныне
процветающего московского бизнесмена, женатого на каныгинской же однокурснице
Гале Жуковой. В самом начале осени Тамби и Галя посетили слепого Серьгу и
принесли с собой ворох вещей - у Тамби было несколько секонд-хэндов по всей
Москве. Из всех вещей мне достались именно эти ботинки - у нас с маленьким
Серьгой был один размер обуви), я решила ими пожертвовать. В конце концов, можно
прийти в цех с оторванной подметкой и попросить Яшу водрузить эту подметку на
место. Так делают все.
Закрывшись в туалете и сняв правый ботинок, я попыталась оторвать от него
подошву.
Не тут-то было!
Проклятая рифленая капиталистическая подошва с американским орлом была
намертво пришита к такому же самодостаточному верху вощеными нитками.
Провозившись с ботинком полчаса и обломав и без того короткие ногти, я решила
оставить эту бесперспективную затею. В конце концов визит к Яше можно отложить,
а вечером запастись у Митяя какими-нибудь ненужными, требующими ремонта
кроссовками.
Итак, с первым походом к Яше Кляузеру мне не повезло.
Куда больше мне повезло с его женой Ирэн.
В последнее время у нас с ней сложились приятельские отношения. Я была
одной из немногих, кто мог выносить её канареечное щебетание о Вуди Аллене. Даже
на съемках она старалась сесть поближе ко мне. Теперь её доброе отношение можно
было использовать. Нужно только найти подходящий момент, чтобы аккуратно вывести
Ирэн на тетку мужа.
Особо стараться не пришлось. Ирэн была готова болтать сколько угодно и с
кем угодно. Наблюдая за старухой на площадке, я шепнула ей на ухо:
- Мощная актриса!
- Что ты, - сразу же оживилась гримерша, - я даже представить себе не
могла, что она может так играть!
- А ты давно её знаешь?
- Ну-у... Не так давно Можешь себе представить, мы ведь с ней
родственники...
- Что ты говоришь! - удивленно восхитилась я - Правда, это совсем недавняя
история.. Мой нынешний муж; Яшка, он ведь её родной племянник. У Яшки, кроме
нее, никаких родственников, он её обожает.
- Есть за что - Это спорный вопрос. У неё совершенно несносный характер.
Она ведь живет в Доме ветеранов сцены, там у неё комнатка, отдельная. Раньше
делила её с какой-то отставной балериной из Перми, так что ты думаешь произошло?
- Что?
- Выжила эту бывшую балерину за неделю. Сказала:
"Мне нужен полный покой, у меня заслуги перед театром и кинематографом, я
известная актриса, и муж мой был генералом, Героем Советского Союза, и я имею
право на отдельную комнату, поскольку государству сдала отдельную квартиру,
выплаченный однокомнатный кооператив. Я коренная москвичка, а тут ко мне
подселяют пришлых с Урала, как будто у них там своих богаделен нет..."
- Надо же! - односложно восхитилась я.
- А талантливые актрисы все стервы. Вот возьми, к примеру, Миа Фарроу...
Что
она устроила Аллену и этой своей приемной дочке...
О Господи, если сейчас начнется ещё один пассаж об Аллене, я не выдержу.
- А как Братны её вычислил? - беспардонно перебила я Ирэн.
- Он её вычислил, как же, держи карман шире! Это он меня благодарить
должен, крестную маму кинопроекта. Я взяла в группе сценарий почитать, я всегда
это делаю. Это ещё до тебя было... Ну да. Я взяла сценарий как раз в пятницу, а
в
субботу мы ездили к старухе в богадельню, знакомиться. Яшка тогда меня первый
раз представил как свою жену, он очень патриархальный тип, даже синагогу иногда
посещает. Я-то вообще не люблю этих ортодоксальных дел, он, конечно, тоже не
хасид какой-нибудь, не подумай... Между прочим, община ему очень помогает, это
правда... Так вот, поехали мы к старухе знакомиться. Ну, поскольку я свежий
человек, она на меня набросилась и давай историю своей жизни рассказывать: и
затирали ее-де, и роли не давали, и интриги плели, и карьеру зарубили на корню.
Она ведь никогда не была красивой, очень хорошей характерной актрисой - да... Но
почему-то вбила себе в голову, что она - лирическая героиня. И ничего с ней
поделать было невозможно. В общем, целый день просидела с заткнутым ртом, все её
старческие бредни выслушивала...
Бедная Ирэн, при её характере просидеть целый день с заткнутым ртом
равносильно гильотинированию, четвертованию и вытягиванию костей на дыбе!..
- Как ты только не умерла? - посочувствовала я Ирэн.
- Сама себе удивляюсь... И так она мне голову заморочила, что мы когда
уезжали, я там сумку забыла. А в сумке у меня все - и косметика, и пинцетикдля
бровей, я без него никуда, и новый крем израильский, от морщин, совершенно
изумительный... Изумительный, Ева! Если хочешь, могу и тебе достать...
Ирэн, как всегда, пробуксовывает, но "пинцетик для бровей" заметно
утепляет сюжет.
- Он дорогой, этот крем? - спросила я.
- Не дешевый, но того стоит, это тебе не какой-то там дурацкий пилинг, не
люблю я все это надругательство над кожей... А после этого крема и поры
сужаются,
и...
- Так ты его оставила у старухи?
- Представь себе! Так старушка мало того что влезла в мою сумку - она ещё
там все перетряхнула. Совершенно аморальное существо. Мы приезжаем на следующие
выходные, а полбанки крема уже нет, все на себя вымазала, старая дура! - ласково
сказала Ирэн. - Пинцетик пропал, а он у меня до этого лет семь держался. В
общем, постаралась.... Так вот, в сумке ещё и сценарий был. Приезжаем, а наша
разлюбезная Фаина Францевна прямо трясется. Я, говорит, должна играть эту роль,
это моя роль, свезите меня к режиссеру, я должна его убедить.
- И что?
- Свезли. У неё же хватка, как у бультерьера, не мытьем так катаньем...
Встретилась она с Братны...
- Неужели он с самого начала...
- С самого начала он её и слушать не стал, сказал, что она слишком хороша
для его концепции, что совершенно не тот психологический тип. Она его умоляла
только попробоваться и так и эдак донимала. Но ведь на Анджея давить бесполезно,
ты знаешь.
- Да уж.
- Она очень тяжело это пережила. Мы потом ещё несколько раз приезжали, Яша
ведь очень патриархальный тип...
Ты это уже говорила, Ирэн! Не повторяйся!
- ..Так вот, она каждый раз интересовалась, найдена ли актриса, каждый раз
говорила, что это только её роль, единственная роль в жизни. А когда я ей сдуру
сказала, что утвердили Александрову... - Ирэн тяжело вздохнула.
- Случилось что-то экстраординарное? - подстегнула её я.
- Господи, если это можно назвать экстраординарным! Я думала, она просто
умрет, что с ней было, ты не представляешь! Она кричала, топала ногами, плакала,
волосы на себе рвала. Полдома стариков сбежалось. Пришлось даже "Скорую"
вызывать, так её прихватило. Чуть не окочурилась.
- Господи, что за неадекватная реакция!
- Можешь себе представить, оказывается, Александрова - это главное зло её
жизни, такой себе маленький персональный ад, синоним всех несчастий. Они ещё с
молодости друг друга ненавидят. Из-за ролей, понятное дело. Оказывается,
Александрова пару раз отбирала у неё главные роли А потом и мужа увела.
- Господи, что за страсти!
- Я понимаю, это выглядит смешно...
- Нет, как раз напротив.
- Самое удивительное, что эта ненависть до сих пор жива. Причем она такая
сильная... Она вообще в жизни не очень яркая, наша Фаина-то. И темперамент к
старости подрастеряла, но когда она говорит о несчастной старухе... Кстати,
никаких новостей нет? Ужасно, ужасно... Вышла из дому и не вернулась. - На
глазах
Ирэн показались слезы.
- Нам сразу же сообщат, если что-нибудь прояснится, - мужественно солгала
я.
- Ты знаешь, она ведь даже не удивилась, когда Александрова пропала, даже
не радовалась, а я уж подумала, что она от радости должна стулья ломать. Только
говорила все время: "Так тебе и надо, старая карга, получила то, что
заслуживала".
- Это жестоко.
- Знаешь, старики смыслят в жестокости не больше, чем дети, сострадание -
это первое, что они забывают с возрастом.
Я и подумать не могла, что Ирэн склонна к таким философским обобщениям.
Но, во всяком случае, все, что она до сих пор говорила, только подкрепляет мою
версию.
- Но в любом случае для Фаины все закончилось счастливо. Она добилась
того, чего хотела, она получила эту роль.
- Да, конечно - Я услышала от Ирэн все, что хотела, но напоследок она
преподнесла мне ещё один сюрприз, да такой, которого я даже не ожидала.
- Как твоя "Пурпурная роза..."? Больше не терялась, слава Богу? - спросила
я
Ирэн только для того, чтобы сделать ей приятное: сама того не ведая, она хорошо
на меня поработала и теперь нуждалась в поощрении.
- Да нет, все в порядке. Но полтергейст все равно нас преследует...
- "Нас"?
- Ты не поверишь, Ева, но теперь не только мои ключи пропадают... И не
только кассеты. Кассета нашлась, но все мои аномальные приключения теперь и на
Яшку перешли. Вот уж, воистину, муж и жена - одна сатана.
- А что случилось?
- У него стали инструменты пропадать, прямо в цеху. Он теперь на меня
бочку катит, говорит, что до женитьбы ничего такого с ним не случалось. А стоило
мне появиться в его жизни - и пожалуйста...
- Инструменты? - Я даже затаила дыхание. - Уже и на "Мосфильме" крадут?
- В том-то все и дело, что нормальному человеку они понадобиться не могут.
Я ещё понимаю, когда костюмерные обносят, там можно хорошенькими шмотками
разжиться, эксклюзивным балахончиком Екатерины Второй, например, там золотая
тесьма изумительная, - Ирэн хихикнула, - но что можно стянуть, извини меня, в
сапожной мастерской? Какая-то дурацкая дратва, гвоздодеры, шила какие-то...
Копеечный набор.
- А что, Яша как-то особенно переживал?
- Убивался! Он, видите ли, педант, он, видите ли, привык только к своему
инструменту, он, видите ли, много лет одним и тем же пользуется, он, видите ли,
специально его затачивает и ставит личное клеймо... Уж эта мне еврейская
обстоятельность! Ты меня не слушаешь, Ева?
- Нет, что ты!
- Господи, я тебя заговорила совсем... Так я принесу тебе крем. Вечером
мажешься, а с утра не узнаешь собственной кожи. Этот милый младенчик в зеркале,
эта первоклассница - неужели это я? Я не преувеличиваю, именно такой эффект тебя
ждет. В нашем возрасте уже необходимо серьезно думать о коже и обо всем
остальном. Этот крем - просто спасение! Всего лишь сто пятьдесят рублей, для
эликсира молодости сущие копейки...
В нашем возрасте. В нашем возрасте есть масса других проблем, кроме
собственной кожи и крема от морщин. Нераскрытое убийство, например.
...Все сошлось. Все сошлось, говорила я себе, трясясь в переполненном
троллейбусе. Все сошлось, говорила я себе, спускаясь по эскалатору в метро. Все
сошлось, потому что не могло не сойтись. Я выбрала правильный цвет фигур, мой
дебют был добротно-традиционным, я не забыла сделать рокировку, я удачно
перевела партию в эндшпиль, и моя пешка проскочила в ферзи. Я выиграла. Я
выиграла в закрытом чемпионате, но мой успех никогда и никем не будет
подтвержден. Я не смогу наказать злодейство, но я знаю, кто его совершил.
Я получила подтверждение всему.
Оставались маленькие раздражающие нестыковки, но на них можно закрыть
глаза. На нестыковках может играть адвокат, третируя ими суд присяжных: моя
подзащитная не совершала этого преступления, господа, она не стала бы оставлять
фотографию на месте преступления, она не стала бы писать записки, у неё больное
сердце, она страдает тахикардией и рассеянным склерозом. Посмотрите на её руки,
господа присяжные, они распухли в суставах, это артрит, неизменный атрибут
преклонного возраста... Эти руки вряд ли нанесли бы удар такой силы... Даже
учитывая
неприязненные отношения между моей подзащитной и потерпевшей. А почему бы нам не
учесть логику этих отношений? Представить, что две женщины, всю жизнь люто
ненавидевшие друг Друга, вот так распивают шампанское? Представить, что
эмоциональный человек - а моя подзащитная эмоциональный человек - отставит бокал
и нанесет удар прямо в сердце жертве? Это из области фантастики, господа...
Несчастные старухи.
Одна из них убита. Вторую будет медленно убивать совершенное убийство. И
никому из них уже не поможешь.
Совершив это, Фаина Францевна подписала себе смертный приговор. Не нужно
глубоко знать психологию, чтобы понять источник её жизненной силы.
Ненависть.
Ненависть к более удачливой сопернице. Вот что поддерживало её все эти
годы, вот что давало ей силы жить, вот что было её стержнем. Лишившись этого
источника, она умрет от жажды, она больше не сможет найти другой, такой же
сильной эмоции. Это так похоже на страсть - ведь ненависть и есть страсть. А
страстям противопоказаны воспоминания.
Я не могу быть обвинителем. Нет, не могу.
Прислонившись к вагонному стеклу, я пыталась вспомнить лицо Александровой
- и не могла. Оно сливалось в моем воображении с лицом Фаины Францевны Бергман,
они были неотделимы друг от друга, они были одним целым, сестрами-близнецами,
орлом и решкой, двумя сторонами одной медали.
Я возвращалась к Митяю совершенно измотанной этими своими мыслями. Я даже
не могу посвятить его в то, что произошло, - как бы я к нему ни относилась. Как
бы я к нему ни относилась, он все равно остается человеком Кравчука, не самым
последним, если ему с самого начала поручили деликатную миссию присматривать за
такой паршивой овцой, как я.
Мне не с кем поговорить о том, что произошло, - и это суровая реальность
сегодняшнего дня. С тех пор, как на площадке появилась Бергман, Братны
старательно избегает меня. И это не потому, что я была свидетельницей
преступления и - в какой-то мере - его соучастницей. И не потому, что он хочет
поскорее забыть о том, что произошло, а одно мое присутствие напоминает ему о
рукояти шила под сердцем старой актрисы. Он забыл об этом сразу же, без всяких
внутренних усилий, - как забывает обо всем, что не затрагивает сферы его
интересов.
Сейчас он одержим новой актрисой. Сейчас все сложилось идеально, сейчас он
попал в самую сердцевину, сейчас он понял замысел фильма до конца. Сейчас ему не
нужен никто - ни чтобы поддержать его, ни чтобы возразить ему.
...Все закончилось так, как и должно было закончиться, банальный, давно
апробированный мною способ ухода от всех проблем: я купила в ларьке дагестанский
коньяк, от которого за километр несло фальшивкой, и выпила полбутылки на лавочке
возле митяевского дома.
Легче от этого мне не стало. И подкрашенный спирт, под завязку
нашпигованный дубильными веществами, не согрел меня. Неужели я никогда не смогу
по-настоящему напиться?..
...Я оставила недопитый коньяк возле мусоропровода и, подбросив на руке
ключи, все-таки решилась позвонить.
Митяй открыл сразу же.
- Ты задерживаешься, - без всякого выражения в голосе сказал он. Это чтото
новенькое.
- А ты уже успел соскучиться?
- Ненавижу беспорядок и распущенность.
- Ты разрешишь мне войти или так и будем стоять на пороге? - Чертов коньяк
запоздало начал проводить воспитательную работу в организме - меня качнуло.
Митяй поддержал меня - все-таки справедливости ради нужно отметить, что
реакция у него отменная.
- Да ты уже набраться успела! - сказал он брезгливо. - Раздевайся и иди
проспись.
- У меня другое предложение, гораздо более продуктивное... Поехали куданибудь.
Я тебя приглашаю. - Черт знает что, откуда возникла эта бредовая идея,
уж не коньячные ли пары её навеяли?
- Господи, куда ты можешь меня пригласить? - Митяй критически осмотрел мой
нищенский прикид, подстреленное пальтецо и добротные тяжелые ботинки, годящиеся
разве что для недолгих вылазок в Швейцарские Альпы.
Внутренности не лучше, их можно даже не комментировать: потертые джинсики
и свитерок с барского плеча Серьги Каныгина. И голое тельце под свитерком, милый
чистенький мальчик, тебе даже в голову не придет до него добраться...
- Я знаю одно милое местечко...
- Распивочная у Курского вокзала? - Это было уже слишком. Откровенный
вызов в память об уехавшей в Лиссабон противозачаточной пилюле с дипломом
спортивного массажиста.
- Зачем же так? Это ресторан с хорошей кухней. Его держит один мой близкий
приятель.
- Автомобилист? - прищурившись, спросил Митяй, он, оказывается, ничего не
забывает, ценное качество.
- В некотором роде. Ты согласен? - Я была уверена, что он не согласится.
Но он согласился. Сегодняшний день продолжает преподносить мне сюрпризы,
очень мило с его стороны.
- Ты переоденешься? - осторожно спросил Митяй.
- Это очень демократическое место. Никаких смокингов не нужно.
- Хорошо. Я буду готов через пятнадцать минут...Спустя час мы уже
подъезжали
к "Попугаю Флоберу". За несколько кварталов до ресторана Митяй начал
беспокоиться.
- А как называется этот кабачок? - аккуратно спросил он.
- Знаешь, у меня очень плохая память на названия. Визуально помню, а вот
со всем остальным туговато. Сейчас свернешь налево, и выйдем прямо на цель.
...Парковка перед "Попугаем Флобером" была отдана на откуп крутым
иномаркам.
Вполне приличная "девятка" Митяя выглядела здесь инородным телом, бедной
телятницей из совхоза, приехавшей в город к своим дальним зажиточным
родственникам.
Не доезжая до парковки, Митяй остановился, бросил руль и повернулся ко
мне: ноздри его раздувались.
- Так и знал, что ты меня подставишь! - прошипел он. - Говорил же сто раз,
не стоит доверять такой бабе, как ты!
- А в Чем, собственно, проблема, милый?
- Это кабак моего шефа.
- Ну и что?
- А то, что есть такое понятие - субординация.
- Что ты говоришь! Это когда дворня должна сидеть в людской и жрать за
печкой картофельные очистки? И дальше гардероба - ни-ни?
- Ты просто дура! При чем здесь картофельные очистки? При чем здесь
гардероб? Просто в этот кабак мы не ходим.
- Именно в этот?
- Да.
- Отчего же? Было письменное распоряжение? Циркуляр? Вас выстроили и перед
строем зачитали приказ?
Митяй растерялся. Он не мог сказать мне ничего вразумительного.
- Ну, нет, конечно. Просто это не принято, и все.
- А ты знаешь, что все, что не запрещено, - разрешено? Меня пригласил сам
Кравчук, и ты это слышал. Меня пригласил он, а я приглашаю тебя. Или ты находишь
это противоестественным? Конечно, есть такая вещь, как дешевое холуйство...
- Ладно, только ты иди вперед.
- А ты? Зайдешь пописать в ближайшую подворотню?
- А я посмотрю, как тебя вышвырнут отсюда. Это доставит мне большое
удовольствие.
...В роскошном холле "Попугая Флобера" меня встретил швейцар с лицом бойца
отряда специального назначения, прошедшего все горячие точки, включая Абхазию и
Приднестровье. Должно быть, и сейчас при желании у него под униформой можно
легко обнаружить установку "Град".
Швейцар критически осмотрел мой затрапезный наряд:
- Чего надо?
- Метрдотеля, - лаконично ответила я.
- А Папу Римского? Топай отсюда.
- Тогда к метрдотелю добавьте ещё и книгу жалоб.
- Чего-чего?
- Не думаю, что Андрей Юрьевич останется доволен тем, как принимают его
гостей.
Имя Кравчука произвело магическое впечатление на швейцара. Он моментально
исчез и появился спустя несколько минут уже с метрдотелем, тем самым, которого я
уже видела, - скромный резидент под дипломатическим прикрытием, наш человек в
Гаване, вышедший в отставку Джеймс Бонд.
- Слушаю вас, - обратился ко мне Джеймс Бонд.
- Вы не узнаете меня? Я как-то обедала у вас с Андреем Юрьевичем...
- Да-да, конечно. Прошу вас. - Ни один мускул не дрогнул на лица
метрдотеля, именно с такой физиономией и нужно вербовать нечистых на руку
специалистов по стратегической оборонной инициативе. Кравчук отлично вышколил
своих людей, нужно отдать ему должное.
- Одну минутку.
Я вернулась к машине.
- Ну что? - заинтересованно спросил Митяй.
- Путь свободен.
- Сошло с рук?
- Мне все всегда сходит с рук. Идем, нас ждут. Всю ответственность я беру
на себя.
...Сказав, что в "Попугае Флобере" царят демократические нравы, я сильно
погрешила против истины. Это был элитный кабак, где по вечерам собиралась
дорогая публика. Холеные грузины, давно отошедшие от продажи мандаринов и
перескочившие на шоу-бизнес; молодые банкиры с лицами профессоров математики из
Беркли; нефтяные царьки из северных провинций, страдающие зудом траты денег.
Несколько легко узнаваемых телевизионных морд в обществе таких же узнаваемых
супермоделей, похожих на изысканные торшеры; жены и любовницы в декольте и
бриллиантах, с открытыми спинами и голыми руками, все, через одну, женщины-вамп
и рафинированные стервы. И никакого кафешантана, никакой развязной попсы, только
струнный оркестр с неизменными Гайдном и Альбинони.
Что ж, очень изысканно. Чин чинарем.
- Ничего, что он без галстука? - кивнув на Митяя, спросила я у Джеймса
Бонда.
Митяй залился краской (бедный мальчик!), а метрдотель только хмыкнул
(старая закалка!).
- Ваш столик. Прошу. Сейчас подадут вино. - Он любезно отодвинул тяжелый
стул, и я тотчас же угнездилась на нем. - Меню, пожалуйста.
- Спасибо. Садись, милый, - цыкнула я на Митяя, с лица которого ещё не
сошел смущенный румянец.
- Мать твою, мы выглядим как идиоты, - прошипел он, как только метрдотель
нас покинул.
- Отчего же?
- Посмотри на себя. Ты как будто со строек народного хозяйства приперлась.
И я не лучше! - Здесь Митяй явно преувеличивал: он выглядел вполне сносно -
отглаженные брючата, джемпер и свежая сорочка.
- Тебя это смущает?
- Откровенно говоря, да.
- Да наплюй ты на все. Слушай музыку, пей вино и наслаждайся жизнью.
- Вообще-то я не пью...
- Ты хоть раз можешь отступить от своих правил?
- Ну, хорошо, - нехотя согласился Митяй. И я подозревала, что он сделал
это только для того, чтобы избавиться от смущения.
- Что ты будешь есть? - спросила я, углубившись в меню.
- Не знаю... Мне все равно.
- Вот, например, шашлык по-карски...
- Я не ем мяса.
- Извини, протертого молочного супа в меню нет. Ладно, не злись, сейчас
подыщу тебе компромиссный вариант.... Салат из кинзы и свежих помидоров тебя
устроит? И сулугуни?
- Да.
- Господи, какой же ты скучный человек! Неужели хотя бы раз в жизни нельзя
наплевать на правила? - Я откинулась на спинку и поставила ногу на стул.
- Зато с тобой не соскучишься... Ты бы ещё с ботинками на скатерть влезла,
-
укорил меня Митяй.
- Еще не время, - туманно пообещала я. Я заказала подошедшему официанту
множество блюд с потешными и трудно произносимыми грузинскими названиями и две
бутылки "Цинандали" - в память о первом визите в "Попугай Флобер". Официант
разлил вино, и, когда он удалился, я подняла бокал:
- Хочу выпить за тебя, Митяй. Ты милый.
- Не очень-то ты разнообразна в эпитетах.
- Да нет, просто ничего, кроме этого, я в тебе не нахожу. Прости.
- А я не нахожу в тебе даже этого.
Боже мой, только сегодня утром я позволила жалкой мысли о том, что я хочу
его, уютно устроиться на груди. А ещё вчера его тело, так безжалостно и так
нежно касавшееся меня, казалось мне таким привлекательным... Он не будет спать с
тобой, а ты не будешь спать с ним. Это невозможно...
Как жаль, что это невозможно. Я грустно посмотрела на Митяя и, не говоря
ни слова, выпила вино.
- Симпатичная музыка, - виновато сказал Митяй. Музыку можно было назвать
какой угодно, только не симпатичной.
- Это Дебюсси. "Послеполуденный отдых фавна". - Больше всего я боялась,
что Митяй спросит "а кто такой Дебюсси?". Но он не спросил, и мне даже
захотелось поцеловать его за это.
Еда была вкусной, а вино легким - легким и смущающим душу одновременно.
Под Дебюсси между нами начали рушиться все барьеры, Гайдн ускорил этот процесс,
а третья бутылка "Цинандали" довершила дело. Глаза Митяя снова перестали быть
уныло голубыми, в них появилась глубина и оттенки всех цветов сразу. Спустя два
часа я уже знала о нем все. Он выговаривался так, как будто никто и никогда до
этого не давал ему шанса быть услышанным.
- Черт его знает, почему я все это тебе рассказываю, - иногда пытался
оправдаться он.
В его жизни не было ничего примечательного, это была самая обыкновенная
жизнь, не заполненная ни особыми привязанностями, ни особой любовью. Даже особой
морали у него не было, только афоризмы в еженедельнике. Он два раза ломал правую
руку, три раза ему вправляли вывихнутое плечо; он перенес сложную операцию на
голеностопе и только потому не стал профессиональным спортсменом. Все, что
мучило его, ограничивалось мениском и растяжением связок. Ему нравился порядок и
темное белье, ему нравились натуральные блондинки с маленькой грудью, это часто
не совпадало, потому что все блондинки в его жизни носили пятый размер лифчика.
- А Валентина? - не удержалась я.
- Мне не хотелось бы обсуждать это с тобой.
- Прости, пожалуйста...
Интересно, чем такой парень мог привлечь Кравчука?
И все же в Митяе было что-то такое, что по-настоящему волновало меня. Не
голая же физиология, в самом деле!..
Его отец был крупным чиновником в Спорткомитете, а мать одно время
тренировала юношескую сборную страны по спортивной гимнастике. Митяй боготворил
их. Но тринадцать лет назад они погибли в автомобильной катастрофе. На следующий
день после катастрофы четырнадцатилетний Митяй возвращался в Москву из
пионерского лагеря. И в метро, уткнувшись в газету "Советский спорт", которую
бегло просматривал сосед, он прочел сообщение о гибели своих родителей.
- Ты не представляешь, что это такое... Летний день, и метро битком набито
людьми, все сверкают потными подмышками и утираются платками размером с
наволочку. А рядом со мной сидит лысый хрен и читает "Советский спорт"... Я до
сих
пор помню его ухо... И родимое пятно на щеке. Я просто хотел посмотреть, как
сыграл "Спартак", а увидел эту черную рамку: "Вчера, в автомобильной катастрофе
погибли... Национальный олимпийский комитет скорбит..." И потом - они. Ты
знаешь,
что это такое, узнать о смерти близких из дурацкой газеты в метро? Когда
невозможно ни закричать, ни заплакать, только вцепиться в сиденье и думать, что
у тебя ещё переход с "Белорусской" - кольцевой на "Белорусскую" - радиальную...
Ты
знаешь, что это такое? Я больше никогда не читал "Советский спорт", я вообще
больше ничего не читал. Почти ничего... Как будто мог увидеть эту рамку ещё
раз...
Я протянула руку и осторожно сжала ладонь Митяя.
- Что ты... Все в порядке.
Митяй и его старшая сестра разменяли огромную четырехкомнатную квартиру
родителей на Тверской-Ямской, и Митяю досталась Якиманка. И спортивные кубки
матери, в которые я стряхивала пепел. Прости меня, Митяй...
- Пора уходить, - наконец сказала я.
- Да, наверное. Спасибо за вечер.
- Ну что ты...
Когда официант принес счет, все очарование вечера сошло на нет, а
"Цинандали" мгновенно выветрилось из головы: в запредельном кабаке и цены были
запредельными. Но я была готова к этому. Митяй выдержал ценовой удар спокойно,
он вообще привык держать стойку.
- Я заплачу, - сказал он.
- Нет. Сюда мы приехали по моему приглашению. Так что плачу я.
Митяй с сомнением посмотрел на меня: околачиваясь на студии, в группе
Кравчука, он не мог не знать, сколько я зарабатываю. Для того чтобы вот так
посидеть с мальчиком в симпатичном кабаке пару-тройку часов, я должна была бы
горбатиться три месяца.
- Интересно, чем? - наконец не выдержал он.
- Момент.
Пора было вспомнить вылазки в навороченные бутики и плебейские универмаги.
Украденный у Братны "Паркер" вселял в меня уверенность. Внимательно осмотрев
внутренности ресторана, я наконец нашла то, что искала, - разудалая компашка
нуворишей, потные рожи, запотевшие бутылки с водкой, поросенок, фаршированный
икрой.
- Я сейчас приду.
- Ты куда? - почуял неладное Митяй.
- Сиди смирно. Экспроприация экспроприаторов.
- Ты что задумала?.. - Но он уже не успел меня удержать.
Я подошла к столу с компашкой, выбрала жертву и невинно попросила у неё
закурить. Жертва посмотрела на меня мутным глазом, но прикурить дала. Через пять
минут я уже сидела за своим столиком и на глазах у изумленного Митяя потрошила
бумажник: триста долларов и распухшее отделение с рублями. От неожиданности
Митяй потерял дар речи.
- Ты.., ты что это сделала?
- Пошерстила буржуа. А что? - Я была абсолютно спокойна. - Не обеднеет.
- Ты воровка?
- Ага. Воровка на доверии.
- На каком, к черту, доверии? Самая банальная карманница!
- Хочешь позвать милицию? Или эту, как её, - я щелкнула пальцами, -
секьюрити?
- Ну, ты и!.. - однако возмущение Митяя куда-то испарилось. - Ты просто
меня поражаешь! И часто ты проделываешь такие штучки?
- Не часто. Сегодня - специально для тебя. Показательные выступления.
Главное, чтобы тебя не стошнило от твоей же собственной нравственности. Ну что,
двинули?
- Да, не стоит здесь задерживаться.
- Очень милое портмоне, - я поднесла кошелек к глазам, - тебе такие не
нравятся?
- Спрячь, - сквозь зубы процедил Митяй, - что ты как цыганка на вещевом
рынке?
- И кожа отличная, - не унималась я, - произведет большое впечатление на
твою невесту. Ничего, что упоминаю всуе её имя?
- Расплачиваемся и уходим. - Он не злился, наоборот, я ещё никогда не
видела его таким веселым.
...Возвращаясь к машине, мы хохотали до упаду. Я беспечно выбросила
бумажник
с остатками денег в первую попавшуюся урну, чем удивила Митяя ещё больше.
- Ты чего это?
- Краденые деньги всегда жгут мне руки, мальчик. Я беру ровно столько,
сколько мне необходимо. Как и всякое разумное животное.
Он надолго замолк и посмотрел на меня так, как будто видел впервые. Я
взъерошила его волосы и поцеловала в щеку.
- Поехали отсюда. Спать хочу.
В машине Митяй долго и сосредоточенно молчал, прежде чем начать со мной
разговор. Трогательное единение осталось на дне бокалов с недопитым "Цинандали",
беспричинное веселье тоже прошло, все становилось на свои места.
- Лихо это у тебя получилось. - Прелюдия не предвещала ничего хорошего.
- Лихо получается, когда затаскиваешь в постель красивую женщину,
предназначенную вовсе не для тебя. Так сказал мне однажды один человек. - Я
откинулась на спинку и закрыла глаза.
Когда-то эту фразу произнес майор ФСБ Олег Мари-лов, погибший на стылом
декабрьском шоссе. Я бы могла погибнуть тогда вместе с ним, но осталась жива.
Вот и теперь я жива, а рядом со мной сидит совсем другой мужчина...
- А что с ним потом случилось? С этим человеком?
- Он погиб. - Почему простые слова звучат так мелодраматично: "он погиб",
"он спас мне жизнь", "он любил меня" - почему сейчас все это вызывает
неловкость, как будто меня уличили в чем-то, как будто бы я воспользовалась
чужой смертью для того, чтобы возвыситься самой: вот она сидит, седая и не очень
хорошо одетая, но в её жизни что-то было.
Черт возьми, в моей жизни действительно что-то было, но это не сюжет для
необязательного разговора с Митяем.
- Прости, - запоздало сказал он, - ты любила этого человека? Ты очень его
любила?
Я так и знала! Я нравлюсь ему, я действительно нравлюсь ему, но как
примириться с моим свитером, с моим неухоженным лицом, со всем тем, что вызывает
раздражение? У меня должно быть что-то, что оправдывает и меня самое, и интерес
Митяя ко мне: роковое стечение обстоятельств, роковая страсть или полтора года
за кражу в колонии общего режима, например.
- Нет, я не любила его. Просто это был знакомый человек. И все.
Мне не хотелось больше разговаривать, оказывается, я хорошо помню Олега
Васильевича, я не забыла его лицо, как не забыла всех остальных лиц. Их уже нет.
Они все давно мертвы.
- Понятно. А ты вообще когда-нибудь кого-нибудь любила?
- Почему ты об этом спрашиваешь?
- Ну, ты же спрашиваешь у меня о Валентине.
- Я только спросила, спишь ли ты с девушками, вот и все. А на остальное
мне плевать. Впрочем, мне и на это наплевать.
- Ты очень странный человек. Если честно, я с подобными женщинами
сталкиваюсь впервые.
- С проститутками-неудачницами? Митяй бросил руль:
- Ну что ты за человек?! Все же было хорошо...
- Что - хорошо?
- Провели симпатичный вечер... Я думал... Господи, что я делаю в этой
машине,
с этим человеком, что я вообще делаю, что я собираюсь делать? Еще несколько
месяцев назад, когда была надежда, что люди Лапицкого найдут меня сразу, я ни о
чем не беспокоилась. Но теперь... Теперь тоже не стоит беспокоиться, вдруг
сказала
я себе; обычный для глубокой ночи приступ отчаяния прошел (хоть с этим я
научилась справляться). В конце концов, сейчас ты сидишь в "девятке" в качестве
подружки "шестерки". А босс "шестерки" почтительно целует тебе руку, он, должно
быть, удачливый респектабельный гангстер. И в крайнем случае его можно
шантажировать...
От этой мысли мне стало весело. Пора возвращаться к покинутому Митяю:
- И что же ты думал?
- Я думал... Мы лучше поймем друг друга.
- Зачем?
- Я же говорил. Ты ужасно мне интересна...
- Только и всего? Я думала, ты предложишь мне что-то более оригинальное.
- Я не могу предложить тебе ничего оригинального. Я сам неоригинален.
Что правда, то правда, Митяй. И я снова коснулась его волос:
- Это тебя не портит.
- Я просто хочу понять, кто ты? - Он действительно старался понять - и не
мог.
- ..Ну а теперь расскажи мне, кто я?
- Ты? Ты воришка. Ты украла кошелек, я сам это видел... Что ещё ты
крадешь?
Машины, мотороллеры, побрякушки в Алмазном фонде, апельсины с лотка... Нужно
проверить дом. - Он смеется и целует меня в грудь, в несколько шрамов под
ключицами, оставшихся от той части жизни, которую я так страстно хотела забыть.
- Это неполный список. Может быть, придумаешь что-нибудь еще? - Я смеюсь и
целую его в переносицу.
- Я не знаю... Картины, премьер-министров, фирменные бокалы в кабаке,
кодовые замки...
- Почему кодовые замки?
- У нас в подъезде все время пропадают кодовые замки. Еще можно стянуть
миндальное пирожное в булочной и сожрать его, пока стоишь в очереди... Я сам это
проделывал в детстве.
- Ты?!
- Однажды меня поймали и оттягали за ухо.
- И с тех пор...
- С тех пор я берегу уши.
- Ты поэт, кто бы мог подумать... Это мысли приходят тебе в голову, когда
ты
бегаешь пятнадцать километров?
- Нет, когда я отжимаюсь...
- Я даже не представляю, что ещё можно украсть...
- Все. Украсть можно все. - Неужели это говорю я? Неужели это я лежу
сейчас на ковре, едва застеленном смятой темной простынью, он любит темное
белье, он говорил мне об этом...
- Да. Я могу себе это представить. Ты не уйдешь?
- Куда же я пойду ночью? Главное, не заснуть с сигаретой, иначе я сожгу
твой дом.
- Я не дам тебе заснуть...
Он целует меня, и все начинается сначала. Мне кажется, что я знала его
тело всегда, я как будто вернулась домой после двадцатилетнего отсутствия и
нашла все вещи на своих местах: те же надраенные до блеска, лоснящиеся от пота
ключицы в углу кухни; тот же плоский живот на полу в гостиной; тот же подбородок
в золоченой рамке на каминной полке... Жесткий подбородок с уже пробивающейся
щетиной - он так ждал, так хотел меня, - ему даже в голову не пришло
побриться...
Если я близко подойду к камину - в этом доме его тела, который я знаю тысячу
лет, - я сожгу себе ресницы, я обязательно сожгу себе ресницы... Они никогда не
были особенно длинными, они никогда не были особенно короткими, но это
единственное, что ещё не сожжено, - ведь вся моя душа выгорела дотла. Я никогда,
никогда не скажу об этом милому мальчику, неожиданно страстному мальчику,
сколько бы ни длилась наша ночь - день, два, пять... И даже если она закончится
через десять минут, я все равно ничего не скажу. Но он и не будет слушать, он
ничего не слышит и сейчас, слепоглухонемой от страсти, уничтоженный собственным,
хорошо натренированным телом.
Никто и никогда не брал меня так, как он, споткнувшись в самом начале
невинной фразы: "Я просто сентиментальный дурак, я рыдал, когда Сидни Марш
погорел на допинг-контроле...", так и не повернув ключ в замке; я не знаю, что
со
мной происходит, Ева, я ничего не могу объяснить себе, но все это время ты
искушаешь меня, своим именем, своими сигаретами, своим лицом, я не могу
рассмотреть его, как бы ни пытался, всем тем, как ты в грош меня не ставишь;
все, что ты делаешь, - не правильно, все, что ты делаешь, - из рук вон, ты
стряхиваешь пепел во что угодно, ты прокурила мне всю квартиру, ты вечно
оставляешь зубную пасту открытой, ты ешь мясо руками, вытаскиваешь его из
сковородки и ешь; ты, должно быть, вытираешь губы занавеской, ты даже не
красишься, тебе наплевать на это - почему тебе на это наплевать? Тебе ничего не
стоит назвать себя шлюхой, ты никогда не протираешь пол в ванной после душа,
вечно там лужи стоят, можно я тебя потрогаю?
Можно я потрогаю тебя?
Можно?., что за идиотская привычка надевать свитер на голое тело, ты даже
лифчиков не носишь, не нужно ничего говорить, пожалуйста, не прогоняй меня, я
так давно этого хотел, не прогоняй меня, не прогоняй меня...
Мы даже не добрались до комнаты, мы даже толком не разделись, сложнее
всего было с ботинками, страсть - его, моя (неужели - моя?!) не оставляла
никакого времени на шнурки, мы путались в вещах, мы путались в телах, мы
путались друг в друге, мы хотели привыкнуть друг к Другу, мы хотели бегло
осмотреть поле боя и оставить себе время на изучение деталей. Общая картина,
госпитализация, история болезни, анамнез, диагноз: "я хочу тебя, Боже мой, как я
тебя хочу" - "нет, - это я хочу тебя" - "нет-нет, это я хочу тебя, я сказал об
этом первый...".
Это было самое начало, неутоленное начало, он продолжает хотеть меня,
когда расшнуровывает ботинки - мои и свои собственные; он продолжает хотеть
меня, когда яростно растаскивает тренажеры по углам, - никакого порядка, никакой
симметрии; когда бросает простыню на ковер... Он продолжает хотеть меня, а я
продолжаю хотеть его...
- Иди сюда, Ева, иди ко мне, я хочу любить тебя... Я никогда и ничего так
не
хотел...
- Только никаких записей в еженедельнике.
- Никаких записей... С тобой у меня просто не будет на них времени... Иди
сюда...
...И я иду к нему, я иду к нему только для того, чтобы он сам вошел в
меня,
чтобы он входил в меня снова.
Он устает первым - мужчина и должен уставать первым, он просит пощады, но
только для того, чтобы получше рассмотреть меня:
- Какая ты красивая.... Почему же я раньше этого не замечал? Я могу
смотреть
на тебя очень долго.
- Как долго?
- Не знаю. Я ничего не знаю... Ты останешься со мной?
- Остаться с тобой? У тебя же есть девушка.
- Да, теперь у меня есть девушка. Моя девушка - это ты... Только молчи,
пожалуйста, ничего не говори.
- Я должна сказать что-то, что тебе не понравится?
- Я даже знаю - что. Нам было замечательно вдвоем, но это ещё не повод...
Я обнимаю его, мельком подумав о том, каким же совершенным может быть
человеческое тело:
- Нам было замечательно вдвоем. И это повод...
- Ты правда так думаешь?
- Да...
Я действительно так думаю, его тело может быть разным, оно дразнит и
утешает одновременно, в нем можно спрятаться, в нем можно переждать сильный
дождь; сейчас оно полно запахов и звуков, оно завораживает меня. Я так устала, я
так долго была одна. Я больше никого не предам.
"Я больше никого не предам", - последнее, о чем я думаю, проваливаясь в
сон.
Его грудь с маленьким соском - последнее, что я вижу, проваливаясь в
сон...
...Я проснулась одна. Никакого просвета за шторами - утро или ночь? Скорее
всего утро, ночь была восхитительной, моя кожа все ещё хранит запах его
поцелуев. Я потянулась и легко вскочила с пола, мы занимались любовью на полу, и
простыни сбиты в бесформенный ком, бедный Митяй, это не по правилам... Сейчас ты
подойдешь к зеркалу и увидишь...
Я подошла к зеркалу и увидела там себя - женщину, которую я ненавидела и
от которой напрочь отвыкла. Похоже, моя нынешняя безликость готова предать меня,
проклятые, нестерпимо яркие, нестерпимо счастливые глаза все портят. Или я
смотрю в свои глаза глазами Митяя.
Я улыбнулась себе и отправилась на кухню.
То, что я увидела там, повергло меня в изумление: холодильник был открыт,
сковородка с мясом, которое я готовила для себя вчера, вытащена и поставлена на
пол. Перед ней на корточках сидел голый Митяй и пожирал большие куски.
Увидев меня, он чуть не подавился.
- Ты проснулась? - безуспешно пытаясь прожевать кусок, спросил он.
- Нет, все ещё лежу в постели. Решила сказать тебе, что все было
замечательно...
- А я хотел вернуться в комнату, чтобы сказать тебе то же самое.
- Который час?
- Половина восьмого.
- Ты не на пробежке?
- Ну её к черту.
- И ешь мясо? Ты же его терпеть не можешь.
- Я его обожаю. Я так хочу жрать, ты даже не представляешь себе. - Он
счастливо рассмеялся и поднял на меня влажные блестящие глаза. - Не стой так
передо мной.
- А что я должна делать?
- Ты же не хочешь, чтобы я набросился на тебя с жирными руками?
- Хочу, - совершенно серьезно сказала я.
- Я тоже хочу. Я с ума схожу, так я тебя хочу...
- По этому поводу ты сегодня не бежишь пятнадцать километров?
- Именно по этому.
- Большая жертва с твоей стороны.
- Я жду ответного хода.
- В смысле?
- Ты сейчас звонишь кому-нибудь из вашей группы и говоришь, что не
выходишь на работу.
- Как это - не выходишь на работу? Братны меня уволит.
- Придумай что-нибудь. Что ты заболела, что к тебе приехали родственники,
что твоему двоюродному племяннику проломили башку и ты всю ночь просидела у его
постели. Нет, не так... Скажи правду. Скажи, что ты занимаешься любовью и просто
не можешь приехать. Скажи, что ты встретила мужчину твоей жизни и собираешься не
вылезать из постели ближайшие два дня.
- Всего лишь два дня? - иронически спросила я.
- Через два дня придумаем что-нибудь другое. Я была согласна. Возвращаться
на площадку, где произошло убийство, видеть освещенное юпитерами лицо убийцы
было выше моих сил. Я как-нибудь справлюсь, как-нибудь подумаю об этом - потом,
но не сейчас, не сейчас...
Митяй уж снял телефонную трубку и протянул её мне. Я набрала номер дяди
Федора - единственный номер, который я помнила наизусть. Долгие гудки -
полминуты, минута, полторы, - и только потом Бубякин снял трубку. Я услышала его
недовольный, хриплый от сна голос:
- Ну, блин, кого несет?
- Дядя Федор, привет, это я, Ева.
- Мать твою, Ева, который час?
- Начало девятого. - Я накинула полчаса, чтобы разочарование дяди Федора
не было таким сильным.
- Ева, ты сука, я в шесть лег, голова раскалывается, на съемку только к
двенадцати, мог бы ещё два часа поспать с чистой совестью... Какого хрена тебе
нужно?
- Я сегодня не приду. Не могу... Предупреди, пожалуйста, Братны.
- Братны плевать хотел на твои предупреждения... А что случилось-то?
Митяй уже стоял сзади меня и легонько дул в волосы на затылке. "Хочу тебя,
хочу тебя, хочу тебя", - шептали его губы.
- Куда пропала? - вернул меня к реальности голос дяди Федора.
- Я здесь.
- Что случилось, спрашиваю...
- Федя, я встретила мужчину своей жизни...
- И что? Он заразил тебя триппером?
- Федор. - Я не выдержала и засмеялась.
- Неужели проказой? Слушай, у меня есть знакомый дерматовенеролог, он от
всего лечит, даже от гонконгского гриппа. И от описторхоза, так что имей в виду.
- Все обстоит гораздо серьезнее...
- Если синдром приобретенного иммунодефицита, тогда я пас... А я еще,
дурак,
с тобой целовался, коньячок попивал, даже клык в тебя хотел вонзить с бодунищи,
хоть ты и старая карга.
- Я встретила мужчину своей мечты и не собираюсь ближайшие два дня
вылезать из постели. Так что придумай для Братны что-нибудь убедительнее этого.
У меня воображения не хватает.
- Господи, что может быть убедительнее этого?! А ты вообще как к
групповому сексу относишься?
- А что?
- А то, что Братны с Кравчуком будут коллективно сношать тебя за прогулы.
И трудодней не начислят, не говоря уже о зерне и битой птице... Так что
готовься,
дщерь моя.
- Дядя Федор!
- Ладно, бутылка мартини с тебя. И привет любовничку, смотри, не заезди
его... Не тот ли морячок, который глаз с тебя не сводил?
- Ты проницателен...
- Кой черт проницателен, старая извращенка...
- Я тебя обожаю.
- Да, вот ещё что... Ты телефон-то оставь на всякий случай. Мало ли...
Я продиктовала дяде Федору телефон, и он отключился.
- Ну? - нетерпеливо спросил Митяй, когда я положила трубку.
- Все в порядке.
- Хорошо, что разрешилось бескровно. Я бы тебя все равно не выпустил.
- Ты просто какой-то сексуальный экстремист.
- Нет, нет, неужели ты до сих пор не поняла... Я хочу быть с тобой.
Он поднял меня на руки и понес в комнату. Я не сопротивлялась, я не хотела
сопротивляться. Я отпустила себя, я позволила Митяю изучать себя так, как когдато
сама изучала тело моего по-настоящему первого мужчины - убийцы моих друзей. И
его взмокший от желания затылок всегда оказывался у меня под рукой, как
священная птица Ибис под рукой бога Тога "Древнеегипетский бог мудрости."...
- Я ничего не хочу знать о тебе, - сказал он, прижимаясь всем лицом к моей
медленно остывающей после любви коже.
- Странное заявление для моего парня, - я подняла его голову и поцеловала
Митяя в подбородок, - я ведь и не...
- Нет, ты не поняла. Я сказал: "Я ничего не хочу знать о тебе", потому что
во всем, что бы ты ни рассказала, не будет всей правды до конца...
Я даже вздрогнула от такой наивной, испепеляющей проницательности:
возможно, он хотел сказать совсем другое, возможно - он и сказал что-то другое.
Но я услышала только то, что давно хотела услышать о себе: ни в чем не будет
всей правды до конца.
- Ты понимаешь? - Он все ещё пытался объясниться, он все ещё пытался
объяснить. - Я хочу разгадывать тебя, я буду придумывать самые невероятные
истории...
Бедный Митяй, все самые невероятные истории уже придуманы, все роли
сыграны, все амплуа перепутаны, все может закончиться гораздо раньше, чем ты
думаешь.
- Мне нравится твое лицо... Нет, я не так сказал - оно завораживает
меня... Мы
ведь ровесники, да? Я же вижу, я же чувствую, как пахнет кожа... Но почему,
почему?!. Ты как будто хочешь скрыть его, ты как будто не хочешь иметь с ним
ничего общего, ты как будто бросила его на произвол судьбы, и оно медленно
умирает .
Да, да, все правильно, Митяй, все больше, чем правильно, все именно так, я
сама говорю себе об этом каждый день.
- Я не хочу, чтобы это было так, Ева. Я знаю. Я хочу рассказать тебе... Я
никогда и никому об этом не рассказывал... Поцелуй меня, пожалуйста...
Я поцеловала его, и впервые за последние двенадцать часов это был
целомудренный и легкий поцелуй.
- Знаешь, я очень любил своих родителей... Я их просто боготворил. Они
были
такие красивые, настоящие люди Возрождения, это отец так говорил... И моя
старшая
сестра, она тоже была удивительная красавица, она занималась спортивной
гимнастикой, мама её тренировала. Красивая семья красивых людей, был только один
урод, жутко толстый, такой толстый, что до четырнадцати лет просидел дома,
потому что все его дразнили, все его ненавидели... И родители, они его
стеснялись,
они не хотели иметь с ним ничего общего, мама даже никогда не целовала его на
ночь. А он так хотел, так хотел, чтобы его любили... Ты понимаешь, Ева? - Митяй
так сдавил меня в объятиях, что у меня зазвенел позвоночник. - Он... Я. Я так
хотел, чтобы меня любили. Я даже не ходил никуда в гости с родителями, они брали
только Ирину, Ирина была красавицей, на неё было приятно смотреть, не то что на
жирного урода с поросячьими глазками и женской грудью... Сначала они таскали
меня
по врачам, говорили, что-то с обменом веществ, ничего нельзя было сделать... А
потом мама сказала отцу... Они думали, что я сплю, но я не спал и все слышал...
Мама
сказала отцу: "Знаешь, у меня такое ощущение, что нам в роддоме подменили
ребенка, он не может быть нашим сыном..." Что тогда со мной было! Я плакал всю
ночь, и все это текло по моим жирным подбородкам, откуда столько слез взялось, я
уже устал, а они все текли и текли... Больше всего я боялся, что они услышат, -
рыдающий жиртрест, жирняй, сало, свинтус, порос - не очень-то приятное
зрелище...
Я бил себя по животу, по ногам, по рукам, как будто это что-то могло изменить. Я
не хотел жить. Если бы я знал тогда, что можно убивать себя, - я бы убил себя.
Но если бы я умер, мой гроб бы тащило двадцать человек, и все бы говорили - вон
подох жирняй, бедные-бедные люди, тащат, надрываются... Тогда я уехал в лагерь -
первый раз в жизни. Но все равно сбежал оттуда - там тоже ненавидели жирняев,
там всем жирняям, всем сорокопудам сыпали соль в компот, сыпали тараканов в
кровать, и все жирняй визжали, когда давили тараканов своими тушами и бегали
вокруг кровати, тряся животами. А все остальные ржали, всем остальным было
весело... Я сбежал, и в метро прочел про родителей, про то, что они погибли в
автокатастрофе, я говорил тебе. Я все равно знал, знал, что я их сын. И тогда я
взбунтовался, я решил измениться, я больше ничего так не хотел, я подыхал, но
заставлял себя бегать кросс. Ты не знаешь, что это такое - волочь за собой сто
тридцать кило, когда сердце отказывается работать и в глазах кровавый туман...
Ты
не знаешь, что такое ничего не жрать неделями, а потом позволять себе два дня
брюссельской капусты... И снова не жрать. Ты не знаешь, что такое отжиматься,
отжиматься, качать пресс, качать пресс, подтягиваться на перекладине, бегать со
свинцом на ногах и на руках, с центнером на горбу. И это - каждый день, на
протяжении трех лет. Зато потом - потом, когда и в голову никому не приходило
назвать меня жиртрестом, я каждый вечер говорил им - посмотрите, я ваш сын!
Видите эти руки, эти ноги, этот живот - я ваш, ваш сын... Я был первым на всех
соревнованиях, я все умел, я за все брался. Я просто хотел доказать. А потом у
меня совсем крыша поехала - меня без экзаменов взяли в институт физкультуры. Я
учился, а вечерами работал в морге. Это была безумная мысль, безумная, но тогда
она казалась мне единственно правильной: я потрошил покойников и думал о своих
родителях. Я почему-то вбил себе в голову, что, если... Что, если я смогу
отразиться в зрачках мертвеца, что, если отложусь на сетчатке, родители
обязательно увидят, каким я стал, ведь царство Божие существует, правда? Я
говорил каждому покойнику, я верил, что души покойников бродят где-то
неподалеку, я говорил: посмотрите на меня и скажите им, каким я стал...
Обязательно передайте Я просто мозгами двинулся.
Я зажала рот рукой - только бы не сломаться, только бы не рассказать ему
все, что произошло со мной за последние годы. Я была готова это сделать сейчас,
такая откровенность, которую позволил себе Митяй, не может не остаться
вознагражденной. Я была готова, но вовремя вспомнила, что за любую неосторожную
правду предают. Только один человек знал обо мне все до конца, только один, - и
он предал меня.
Дан Сикора, компьютерный бог, муй омбре "Настоящий мужчина (исп.).",
афисьонадо "Человек, разбирающийся в бое быков.", наркоделец, вероломный
матадор, похитивший мое сердце. Единственный, кто заставлял мое сердце падать и
разбиваться о скалы. Единственный, кто заставлял меня умирать от любви...
Митяй, Митяй, как хорошо, что ты сказал: "Я ничего не хочу знать о
тебе..."
- А потом? - тихо спросила я.
- А потом все прошло. Внезапно. Я даже помню день, пятнадцатое октября, я
проснулся и сказал себе: я больше не пойду в морг. Меня тошнит от покойников. И
больше я там ни разу не был. Должно быть, кто-то все-таки им передал. Просто
пятнадцатого октября, когда я проснулся, был покой, и все.
- А потом? - Я отстранилась, но только для того, чтобы посмотреть на
мальчика, который так долго страдал, на его совершенное тело, на мощный разворот
ключиц, на идеально подогнанные друг к другу мускулы, на гордый нос и крутой
подбородок.
- Потом?
- Да.
- Потом появилась ты. Вот и все. Жирняю повезло, его полюбила самая
красивая девушка, самая не правильная девушка...
- Самая седая девушка, ты забыл добавить.
- Знаешь, я никогда и никому об этом не рассказывал... Я даже себе об этом
не рассказывал. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты осталась со мной.
- Ты завалишь бег и жим правой рукой.
- Я люблю тебя....
- Ты предашь свои не проросшие зерна пшеницы, и они тебе этого не
простят...
- Я люблю тебя...
- Тебе придется все время подтирать лужи в ванной, а я никогда не откажусь
от сигарет.
- Я люблю тебя.
Он снова был близко, он снова искушал меня, а я снова искушала его -
только для того, чтобы закрыть глаза и увидеть над собой его крутой подбородок.
...Лишь иногда мы поднимались с простыней и ходили друг за другом по
квартире, мы оставили в ванной на полу целое озеро воды, мы забыли выключить
чайник, и он сгорел, мы забыли закрыть холодильник, и он потек, но нам было
наплевать, нужно просто вернуться в комнату, только и всего...
...Почему Митяй не отключил телефон?..
Этот звонок синхронно вполз в наши затуманенные головы, он преследовал нас
у открытой пропасти близкого финала, он жужжал, как муха в паутине, он кричал,
как брошенный ребенок, он не хотел отступать, он хотел во что бы то ни стало
добиться своего.
- Митяй, нужно взять трубку, - шептала я Митяю, не выпуская его из рук.
- Я тоже думаю, что нужно взять трубку, - шептал мне Митяй, не выпуская
меня из рук.
- Пойди и возьми.
- Да, сейчас. Поцелуй меня, иначе не возьму.
- Ты шантажист.
- А ты воришка. Поцелуй меня. Я поцеловала его, это заняло несколько
минут. Звонки прекратились, потом возобновились снова.
- Кто-то домогается тебя, - ревниво сказала я Митяю.
- Кто-то домогается тебя, - ревниво сказал мне Митяй. - Люди, которых я
знаю, не такие бестактные.
Он все-таки поднялся и пошел к телефону. Это был короткий односложный
разговор, но я не прислушивалась к нему. Может быть, у нас что-нибудь получится,
Митяй? Во всяком случае, мне хорошо с тобой...
Он вернулся в комнату и остановился в дверном проеме.
- Кто это был? - спросила я.
- Ева... Боюсь, тебе... Нам придется ехать на студию, Ева.
- Что-то срочное?
- Звонил твой приятель.
- Дядя Федор? Я же договорилась с ним... Что-то случилось?
- Боюсь, что да. Убили вашу актрису.
Я похолодела, сидя в самой середине жаркой постели, я едва не потеряла
сознание, нет ничего тайного, что не стало бы явным. Я не испытала чувства
облегчения от этого, я представила себе сухой неистовый профиль Бергман: столько
ненависти впустую, столько усилий напрасно - и все для того, чтобы обнаженный
молодой человек сказал обнаженной женщине в квартире где-то на Якиманке: "Убили
вашу актрису".
- Ее тело все-таки нашли? - бесцветным голосом спросила я.
- Ты.., ты говоришь об этом так, как будто все знаешь. - Митяй во все
глаза смотрел на меня.
- Да, я знаю. Нужно было рассказать тебе... Я знала об этом с самого
начала.
Наверное, я первой обнаружила труп.
- О чем ты говоришь, Ева?! - крикнул он. Сейчас я все расскажу ему.
Господи, какое счастье наконец-то выговориться. То, что смерть актрисы скрыли,
то, что она прошла незамеченной, как и большая часть её жизни, - в этом была
величайшая несправедливость. Теперь хоть это можно исправить.
- Я говорю об Александровой.
- Ну при чем здесь Александрова? Речь идет об убийстве.
- Ну да.
- Речь идет об убийстве, и ты не можешь об этом знать. Ты просто не
можешь, не можешь знать об этом.
- Я сама видела тело.
- Да что с тобой, Ева?! Как ты могла видеть её тело? Ты могла видеть
только мое тело, только мое, слышишь. Ничего другого. Потому что её убили сорок
минут назад.
- Кого?!
- Бергман. Сорок минут назад убили Фаину Францевну Бергман. Прямо на
съемках, в перерыве.
Вцепившись в край простыни, я смотрела на Митяя и не слышала, что он
говорит. Бергман нельзя убить, потому что это именно она заколола свою
конкурентку.
- Как - "убили"? Этого не может быть!
- Твой приятель ничего вразумительного не сказал. Он твердил, что ты
должна приехать. Я поеду с тобой, Ева.
...Когда мы уже собрались уходить, раздался ещё один телефонный звонок,
гораздо более короткий, чем предыдущий. Митяй не принимал деятельного участия в
разговоре, лишь в финале ограничился двумя односложными "да" и фразой "я
постараюсь".
- Думаю, тебе не стоит ехать, Ева, - сказал он мне, положив трубку.
- Федор наплел тебе с три короба. - На минуту я даже перевела дух, ну,
конечно же, дитя порока дядя Федор решил разыграть меня, никакого убийства нет и
в помине. Но почему такая странная шутка? Должно быть, флюиды не отомщенного
убийства носятся в воздухе и с ними нужно быть поосторожней, их можно легко
подцепить при пожатии рук или легком покашливании.
- Нет. К несчастью, твой приятель сказал правду. Звонил босс, он
подтвердил это. И просил меня - если я, конечно, тебя увижу, пока не появляться
на студии... Пока все не уладится.
Значит, это правда, никакой надежды на жестокую шутку.
- Я поеду. Мне нужно.
- Нет, лучше тебе не ехать.
- Неужели?
- Хорошо. Я прошу тебя не ехать, иначе...
- Иначе - что? Применишь силу к дамочке, с которой переспал?
- К женщине, которую люблю, - с отчаянием в голосе поправил Митяй. - Но я
не применю силу. Если ты хочешь....
- Мне нужно.
- Тогда едем...
...Вот и все. Ни единой мысли в пустой голове, кроме навязчивого рефрена -
"этого не может быть, этого не может быть, этого не может быть", впору подобрать
какой-нибудь популярный мотивчик. Вот и все, господа присяжные заседатели,
защите стали известны новые обстоятельства дела, которые полностью снимают вину
с обвиняемой: она убита так же, как и жертва. Заседание окончено, вердикт
вынесен.
Невиновна.
Подсудимую освободить из-под стражи в зале суда.
- Этого не может быть, - твердила я Митяю все время, пока мы добирались до
студии, - этого не может быть.
Но если это правда - все твои аналитические записки на глянцевых грамотах
гроша ломаного не стоят; реальной остается только одна: "Я ЗНАЮ, ЧТО ВЫ ЗНАЕТЕ.
ЗАЧЕМ ВЫ СКРЫЛИ ТО, ЧТО ПРОИЗОШЛО..."
Мне стало не по себе.
То, первое, убийство ещё можно было как-то объяснить, она выглядело почти
домашним, почти уютным, с вполне убедительным мотивом. Такое убийство под силу
раскрыть даже практиканту отдела по расследованию тяжких преступлений, никаких
экстраординарных следственных действий - ищи, кому выгодно.
- Может быть, дядя Федор ошибся, - вслух пыталась убедить я себя. И Митяя
заодно, - дядя Федор известный паникер. Или ты чего-то не понял, Митяй. Может
быть, это ещё одна его дурацкая шутка. - Я не хотела верить в очевидное, и эта
спасительная мысль случайно забрела мне в голову, а я тотчас же уцепилась за
нее:
- Может быть, он просто хотел выманить меня, он обожает такие штучки.
- Я не думаю, что дело обстоит именно так, - сказал Митяй. - Кравчук
подтвердил, что это правда. Что это произошло на самом деле.
- Ты просто не знаешь Федора. - Я совсем не слушала Митяя.
- Во всяком случае, голос у него был достаточно серьезным. И потом: шутить
такими вещами - это законченное скотство. Я просто слышал, как он говорил. Так
не разыгрывают. Тем более я не думаю, что они решили разыграть тебя на пару с
боссом. Послушай меня, я все понял правильно. Твой друг так и пролепетал:
"Полчаса назад убили Бергман". Убили в перерыве между съемками, что-то там у них
случилось с оборудованием, и поэтому был перерыв. Это во-первых. Потом позвонил
босс. И сказал то же самое. Это во-вторых.
- Может быть... Это самоубийство? Господи, о чем мы говорим!
- Они ясно сказали, что её убили. И только что приехала следственная
группа. Сейчас всех допрашивают. Во всяком случае, у тебя есть алиби.
Я посмотрела на Митяя с изумлением:
- Алиби? Почему ты заговорил об алиби?
- А о чем ещё я должен говорить? Ее убили во время съемок, там сейчас из
всех тянут жилы. Ты же понимаешь, всем будут задавать один и тот же вопрос: где
вы были между таким-то промежутком времени, когда вы видели её живой последний
раз и прочие протокольные формальности. Ежу понятно, что это кто-то из съемочной
группы постарался, кто-то сводил счеты.
Я зажала рукой рот: кто-то сводил счеты... Тот, кто мог бы свести счеты с
Бергман, мертв уже несколько дней. Почему Митяю пришла в голову мысль об алиби?
И почему он ни разу не заговорил со мной об Александровой, почему не попросил
объясниться? Или счел мои откровения внезапным помутнением рассудка, бредом
впечатлительной дамочки? Или просто решил терпеливо ждать, пока я все расскажу
ему сама... Самый предпочтительный вариант.
Все это правда. Я поняла это уже на проходной "Мосфильма" - мы
почувствовали немного экзальтированную, мрачно-истеричную атмосферу,
сопутствующую любому преступлению. Она была разлита в воздухе и обволакивала
группки людей, о чем-то яростно шепчущих друг другу: убийство, убийство,
убийство, никто не произносил это слово вслух, но оно стояло последним в очереди
в бюро пропусков.
У тебя просто разыгралось воображение, Ева.
...Все подступы к павильону были блокированы. Еще можно было повернуться и
уйти, в конце концов, у тебя есть алиби - хотя бы на сегодняшний день, - Митяй
прав. Но я не сделала этого. Какая-то неведомая сила влекла меня к павильону, я
хотела во всем убедиться сама, я так до конца в это и не поверила.
Не поверила я и тогда, когда меня остановил молоденький сержант.
- Туда нельзя, - строго сказал он, - там работает следственная бригада.
Значит, это действительно произошло.
- Я выходила. Я работаю в съемочной группе... В съемочной группе, в
которой
это все случилось. - Я сунула ему пропуск, и сержант долго рассматривал его.
- Проходите, - наконец сказал он, - а этот парень? Митяй умоляюще
посмотрел на меня.
- Да-да, он тоже со мной. Ассистент оператора.
- Проходите.
Легко пробив оборону доблестного сержанта, мы оказались в широком и темном
коридоре перед павильоном. Почему я никогда не замечала, как здесь мрачно, даже
банальный пожарный щит кажется филиалом готической пыточной. Уходящие вверх
стены не прибавили мне оптимизма, и вся моя решимость куда-то улетучилась. Я
тихо поздоровалась со сбившейся в кучу группой; она встретила мое появление с
ревнивой завистью: только у меня хватило ума, наплевав на деспотичного Братны,
прогулять сегодняшнюю смену. А значит, не придется выдерживать унизительной
борьбы за алиби.
У самых дверей павильона околачивался телохранитель Кравчука Сеня.
Легонько пожав мне руку, Митяй сразу направился к нему.
В уголке, возле окна, тихо плакала Ирэн: её лицо, мертвенно-бледное и
остановившееся, казалось ритуальной маской скорби. Черные от туши слезы пробили
тонкие бороздки в густом слое тонального крема и пудры. Вокруг Ирэн кольцом
расположилась группа сочувствующих: они явно не знали, что делать. Время от
времени кто-то из сердобольных ассистенток гладил Ирэн по плечу, а личная
секретарша Братны Муза держала наготове стакан с водой.
Мужчины нервно курили.
Особенно отличился Серега Волошко: он, как всегда, где-то разжился водкой
и теперь потреблял её прямо из горла вместе с Шуренком Вепревым и ассистентом по
съемочной технике Садыковым.
- Я все понимаю, - вполголоса причитал Серега, - я человек широких
взглядов, но чтобы безобидную старуху мочить в павильоне в пятиминутный перерыв
- это перебор. Хорошо кино начинается. Сначала одна пропадает к ядреной фене,
потом другую убивают... Нет, надо с этой нетленки ноги делать, пока самого не
удавили пленкой "Кодак"...
- Точно-точно, - вторил ему любитель выпить и потрахаться на дармовщинку
съемочный техник Садыков, - не будет кина, это и коню понятно. Никто играть не
согласится. Кому это надо? Сегодня же сваливаю...
- Черт возьми, никогда на студии такого не было, - поддержал тему Шуренок,
- я больше в эти игры не играю, и денег мне никаких не нужно, чтобы в
результате, как старуху, пришпилили... Это просто Боженька говорит: стоп,
ребята,
задний ход, не будет фарта.
Боже мой. Как Братны все просчитал, как хорошо он знает эту киношную
трусость и эти киношные суеверия, как табу, связывающие всех по рукам и ногам...
Дядя Федор чуть не сбил меня с ног:
- Ты приехала? Слава Богу, меня колотит всего... Это ещё ничего, а
Володьку
Чернышева вообще в медпункт снесли, так ему плохо стало. Пришлось даже у Сереги
водки хряпнуть, а ты же знаешь, не пью я без акцизных марок... Ты единственный
среди нас здравомыслящий человек. Ты единственное здоровое начало... Здесь
просто
абсурд творится.
- Господи, дядя Федор, что здесь произошло? Что здесь происходит?
Дядя Федор попытался взять себя в руки и связно изложить происшедшее. В
его интерпретации это выглядело так.
Съемки начались ровно в двенадцать (ты же знаешь нашего тирана!). Сегодня
Братны был особенно в ударе, да и старуха работала как надо, даже лучше, чем
обычно, её просто перло (ты даже представить себе не можешь, Ева, как её перло)!
Первый перерыв объявили около трех, когда старуха отработала два часа на крупных
планах, - полетел один из юпитеров (тиран рвал и метал, он сам устанавливал этот
юпитер, сам выбирал ракурс освещения, даже Сереге не доверил!). С этим довольно
легко справились, съемки продолжили, а ещё через час полетели все юпитеры. И
весь свет заодно. Вован Трапезников ломанулся к распределительному щиту, чтобы
посмотреть, не вышибло ли пробки (взял у меня мою "Зиппо", хрен, мой любимый
"зипарь", и весь бензин спалил, сволочь, а сейчас бензин фирменный сама знаешь
сколько стоит!). Отправить к распределительному щиту Трапезникова было
непростительной ошибкой: как всегда, обдолбанный наркотиками художник долго не
мог взять в толк, что к чему, по этому поводу Братны орал лишних пять минут, а
группа лишних пять минут отпускала шуточки. Особенно старуха старалась, рот у
неё не закрывался, разухабистая бабулька, ничего не скажешь... Вован орал, что
он
боится темноты и что он в лампочку Ильича не нанимался... И что его сейчас током
долбанет, а если током долбанет, то запасы гашиша можно будет найти на
антресолях, а ключи от дома у него в куртке... И все это таким противным голосом
(ты же знаешь Вована по обкурке, Ева, какую он пургу метет!)... Потом на помощь
Вовану отправили Садыкова, и все разрешилось в несколько секунд. Садыков врубил
пробки, только и всего, - оказывается, пробки вышибло... Старуха к тому времени
заткнулась, но тогда на это никто внимание не обратил.
А когда врубился свет, оказалось, что старуха умерла. То есть сначала не
поняли, что к чему, суетились, Серега Волошко все проверил, переустановили один
из юпитеров на контражур... А потом поняли, что-то не так. А не так было то, что
старуха уже ни на что не реагировала. Ирэн тогда так страшно закричала - когда
Братны подошел. Все думали, что она просто умерла, а потом оказалось, что ей
всадили нож - сзади и под сердце. Она ведь на венском стуле сидела, а там спинка
вся дырявая...
- Нож? - одними губами переспросила я дядю Федора.
- Ну а что же еще? Правда, никто не вынимал, побоялись. И вообще никакой
крови не было. И все было тихо-тихо... Ну, сразу же со всеми истерика. Только
Братны молчал. Ну, он-то понятно. В прострации человек, сидел и бубнил все
время: "Я должен был предположить, что все так просто не закончится, я должен
был это предположить..." Ну, и всякие оскорбления в адрес покойной и всех нас,
козлов безрогих. Ты же знаешь его, Ева... Понять-то, в общем, нетрудно: одна
актриса без вести пропала, с другой вот тоже неприятность... Хорошо, к тому
времени уже Кравчук появился, он на начало опоздал, а когда свет вырубился,
только в павильон вошел. Орать сразу начал - что это, мол, у вас там, ни на
минуту нельзя группу оставить.... Он ведь, когда это случилось.... Когда все
выяснилось, очень правильно все организовал, старая оперативная крыса. Место
преступления оцепил, и прочие мелочи. Всех проверил, устроил личный досмотр...
Никому даже в голову не пришло обидеться. Идиотизм, надругательство над здравым
смыслом.... А ведь какое кино могло бы быть. А теперь - ни кина, ни группы.
Затаскают.
- Почему - "затаскают"? - глупо спросила я.
- А ты не понимаешь? - Жалко сморщившись, дядя Федор посмотрел на меня. -
Ведь убил кто-то из съемочной группы. Нас всех можно заподозрить. И мы друг
друга можем заподозрить. В чем угодно.
- Это просто бред, дядя Федор! - Возможно, мой голос не прозвучал так
убедительно, как хотелось бы Бубякину, и он посмотрел на меня почти с
ненавистью.
- Почему же бред? Там и табличка горела над павильоном: "ТИХО! ИДЕТ
СЪЕМКА", никого из посторонних не было. Все свои, все родные и близкие, как
вождь мировой революции в имении Горки.
- Федя, успокойся!
- Да я спокоен. Чего мне волноваться? Некоторые вот умно поступили: чем на
работу ездить, потрахаться решили лишний раз. И почему у меня с утра ни на кого
не стоит, тоже ведь мог бы тогда в постели кувыркаться... Сейчас все в другом
месте кувыркаться будем. С подпиской о невыезде в зубах!
Теперь я начинала понимать, почему Бубякин так настойчиво вызывал меня на
студию. Из всей съемочной группы пофартило только мне, я одна осмелилась
прогулять смену, наплевав на жесткие инструкции деспота Братны. Такие штучки с
фанатиком-режиссером не проходили: любой, кто не встраивался в рабочий график,
изгонялся из группы с таким треском, что изгнание из рая Адама и Евы выглядело
легким променадом, детским лепетом на лужайке. А теперь дядя Федор страстно
хотел приобщить, подколоть к делу канцелярской скрепкой и меня. Он хотел
разделить ответственность на всех.
- Ты драматизируешь ситуацию, дядя Федор! - Я попыталась успокоить его.
- Ни черта себе! В пятидесяти метрах на венском стульчике отдыхает труп, а
я драматизирую ситуацию! Ее убили, ты понимаешь? Убили, когда в павильоне была
уйма народу! Ты хоть это понимаешь?!
Это я понимала. Это я понимала, лежа под обломками своей собственной,
идеально выстроенной версии. Бергман не была замешана в убийстве Александровой,
она привела убедительные доказательства своей невиновности. Но если не Бергман -
то кто? Кто с таким маниакальным упорством убивает актрис? Актрис одного
режиссера, Анджея Братны, каннского триумфатора, новой любимой игрушки мирового
кино. Кто-то из людей Братны, которых отбирал он сам, по каким-то только ему
одному известным критериям, пользуясь только своей извращенной интуицией, следуя
только своим правилам игры.
Правила игры, вот оно что.
Стоит только вспомнить продолжение записки: "...ЕСЛИ ВЫ БУДЕТЕ МОЛЧАТЬ И
ДАЛЬШЕ, ЭТО НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИТ, НО ПРИДЕТСЯ МЕНЯТЬ ПРАВИЛА ИГРЫ". Для Анджея это
тоже было игрой, только игрой, он не отнесся к этому опереточному шантажу
серьезно. Он вообще не посчитал это шантажом, скорее - ещё одним намеком на
соучастие ещё одного человека, дружеским приветом, посланием к коринфянам. Тогда
легко было подумать, что правила игры относятся только к формам шантажа, что в
следующий раз он получит послание не в виде записки на факсе из лодзинской
киношколы, а в виде гравировки на пальмовой ветви.
Возможно, я ближе всех подошла к истине, когда сказала, что записку мог
написать и убийца, - и тогда правила игры относились к убийству.
Мы молчали, и правила игры были изменены.
Александрову убили в пустой гримерке, в полном одиночестве среди
зеркальных створок. При включенных лампах дневного света. Бергман убили в
павильоне, битком набитом людьми. В полной темноте, или в относительной темноте,
- её хватило, чтобы нанести точный удар. Возможно, Александрову действительно
закололи шилом, но ей нанесли удар в грудь. Я не знаю, чем убили Бергман, но она
получила удар в спину.
Правила изменены, но они являются зеркальным отражением друг друга. Так
же, как Бергман и Александрова являются зеркальным отражением друг друга. Это не
было похоже на почерк человека, скорее на руку провидения, которое решило
примирить двух женщин таким жестоким, таким варварским способом.
- ..Ева! Что с тобой, Ева?! - Вот уже несколько минут дядя Федор что-то
орал мне в лицо.
- Ничего... Все в порядке.
- Ты думаешь, что все в порядке? Ты юмористка! Все в порядке... Я не
убивал
её, Ева, слышишь, ну подумай сама, зачем мне убивать, зачем мне светиться, ведь
я же сижу на годе условно, меня Братны отмазал... Я не убивал, ты мне веришь? -
Дядя Федор не мог остановиться.
- Будь мужиком, возьми себя в руки, - сказал подошедший во время
страстного монолога дяди Федора Митяй. Я даже забыла о его существовании.
- Возьми в руки свой член, морячок! - окрысился дядя Федор. - Господи, что
теперь будет, что будет?..
- Будет расследование, - спокойно сказал Митяй, - думаю, они быстро
разберутся. Ограниченное пространство, ограниченный круг людей. Довольно
сомнительных людей. И трусливых, как я посмотрю. Будете колоться, как грецкие
орехи. Как арахис в сахаре.
- Ева, уйми его! Уйми своего морячка! Я за себя не отвечаю! - не мог
успокоиться Бубякин.
- Я никогда не служил во флоте. Это во-первых, так что морячком не являюсь
по определению. И если ты не прекратишь вой и хипеж, придется дать тебе в рыло.
Это во-вторых. Устраивает такой расклад?
Но дядя Федор не успокоился, он продолжал поскуливать и хватать меня за
руки.
- Ева, ты пойми, у меня судимость, год условно, они начнут проверять и
вычислят... Это же как два пальца об асфальт. И никакой Братны больше не
отмажет,
он сам в дерьме. Ты же знаешь, эти суки, им же главное - отчитаться, а кого
первым за задницу возьмут? Кто небезупречен, с их гунявой правоохранительной
точки зрения.
- Ну, тогда нужно полгруппы пересажать, - резонно заметила я, вспомнив все
махинаций с камнями и антиквариатом самого Братны, героиновые посиделки Вована
Трапезникова и постоянные дорожно-транспортные происшествия Антоши Кузьмина. А
кроткий звукооператор Шуренок Вепрев, как выяснилось совсем недавно, оттрубил
пятилетку в колонии общего режима за убийство по неосторожности (он совершенно
хладнокровно размозжил голову любовника своей жены сковородой). За талантливого
звукооператора вступился Союз кинематографистов, и дело завершилось всего лишь
пятью годами.
- Режиссер ещё там? - деловито спросил Митяй.
- Они все ещё там - и Братны, и Кравчук. Еще какого-то члена ждут,
крупного спеца. Должен подъехать.
Братны и Кравчук никогда и никому не расскажут о первом убийстве.
Рассказать об этом сейчас, когда на то, чтобы скрыть его, положено столько
усилий, - это значит признаться в соучастии, подставить себя под удар. Если
следовать логике, то напрашивается вполне закономерный вывод: вы по каким-то
причинам скрыли первое убийство, и нет гарантии, что вы по тем же причинам не
могли сами совершить второе... До сегодняшнего дня мы были призрачными
союзниками,
теперь можем стать друг для друга опасными свидетелями...
Нет, не так. Сейчас для них самый опасный свидетель - я, темная лошадка,
засланный казачок, сомнительная дамочка с сомнительным прошлым. А что, если
нервишки у меня начнут сдавать и я явлюсь с повинной и расскажу обо всем, что
знаю? Директор съемочной группы не дурак, он должен был просчитать и этот
вариант. И он наверняка просчитал его. Кравчук не даст загнать себя в угол, он
будет обороняться, он найдет способ защитить себя.
Я посмотрела на Митяя: мой собственный мальчик был человеком Кравчука, и
был не самым последним человеком, стоит только вспомнить обстоятельства нашего
знакомства. Вполне возможен классический вариант развития сюжета: конфликт между
чувством и долгом, спасительный круг индийской мелодрамы.
Вместо того чтобы спать с ним, вместо того чтобы без продыху заниматься с
ним любовью, можно было бы попытаться объясниться с ним, перетащить его на свою
сторону.
Но ты не виновата. У тебя не было времени перетаскивать его на свою
сторону, у тебя вообще не было времени ни на что, кроме этой внезапной,
совершенно обезумевшей страсти.
Теперь это время появилось, отстранение подумала я. Нужно все рассказать
ему. Рассказать сегодня же. Я приблизилась к Митяю и взяла его за руку.
И он тотчас же ответил мне, он как будто только и ждал этого. Он обнял
меня за плечи и зарылся лицом в моих волосах. Я уже знала, что он скажет, что
шепнет мне на ухо.
И он сказал:
- Черт возьми, я понимаю, не самая подходящая ситуация, но я страшно тебя
хочу. Смертельно.
"Смертельно", это именно то слово, которое необходимо, что же со мной
делают его губы, его руки, бесстыдно залезшие под свитер, нежно и требовательно
касающиеся моего позвоночника, животная страсть, ничего больше. Животная
страсть, из которой не выбраться. Сейчас его руки доберутся до сосков, и круг
замкнется. Хорошо, что я в пальто, иначе это выглядело бы совсем уж
неприлично...
- Вы что, ребята? - Только теперь я заметила, что дядя Федор смотрит на
нас округлившимися глазами, к нему на минуту даже вернулся его грубоватый юмор.
- Вы что, совсем охренели? Я им про убийство толкую, а они что делают? Вы бы ещё
здесь под пожарным щитом раскорячились. Или вон в павильончик попросились... На
глазах у старушки покойницы потрахаться, а также понятых и судмедэкспертов.
Ничего, блин, святого!..
- О чем ты, дядя Федор? - фальшивым голосом спросила я.
- Господи, о ваших мордах, а также ручонках, которые не там находятся, где
им надлежит быть в такой скорбный момент. Неужели дома не натрахались, а,
морячок?
Митяй осторожно разжал руки, и я отпустила его с сожалением. С сожалением
- кто бы мог подумать!..
Дверь павильона открылась, и из неё вывалился потный Вован Трапезников.
Вся группа взирала на Вована с почтительным ужасом.
- Ну, чего там? - спросил Серега Волошко.
- Чего-чего... Роются, как свиньи под дубом. Сейчас всех доставать начнут,
показания снимать. Там хряк один есть, и свинья при нем, следователи, мать их.
Через пять минут наверх потащатся, в съемочную группу. Так что готовьтесь,
господа подозреваемые, начнут вас по одному выдергивать, как морковь. А до этого
предлагаю упорядочить наши показания, то есть устроить сговор!
Вован Трапезников вернулся к двери павильона, приоткрыл её и зычно крикнул
- видимо, для того, чтобы быть услышанным "хряком и свиньей при нем":
- Устроить сговор!
Сразу же удовлетворившись, Трапезников отполз к окну, облокотил тушу о
подоконник и, достав из портсигара огромную козью ногу с первоклассной анашой,
закурил. По коридору тотчас же поплыл её сладковатый запах.
- Ты совсем с катушек съехал, Вован! - прошипела Муза, сразу же
отклеившаяся от плачущей невменяемой Ирэн. - Ты бы ещё всем шприцы роздал! Здесь
же ментов полно, соображать надо! Устроился тут, всех подставляешь. Скажут,
коллективно кольнулись и порешили старуху! Сегодня анашу курят, а завтра пол"Мосфильма"
в расход пустят, что ещё ожидать от такого бардака!
- Не вижу связи, рыбка моя, - промурлыкал Вован. - Они меня как сковороду
начищали в Судный день, нужно же нервы успокоить...
- Ты что, козел, не понимаешь, - не унималась Муза, видимо, от волнения
перейдя на не свойственный ей жаргон, - сейчас за наркоту статья корячится.
Соображалку, что ли, потерял?
- А мне монопенисуально, что там корячится, - беспечно сказал Вован.
- Чего?
- Однохерственно. Я заслуженный художник России, последователь Рериха и
любимый ученик академика Юона Константина Федоровича. Меня и пальцем не тронут.
- Так он же умер в 1958 году, - сказал дядя Федор.
- Кто? - удивился Вован.
- Академик Юон. Я сам читал в Энциклопедическом словаре. Как ты можешь
быть его любимым учеником, если он уже сорок лет как в могиле? - дожимал
Трапезникова Бубякин.
- Ты смотри, умер старик, а я и не знал. Нужно позвонить, семье
соболезнования передать... Надо же, несчастье какое...
- Ладно, кончайте ваш балаган, - в отсутствие Братны Муза задалась целью
сплотить группу, - а ты, Вован, если уж так душа горит, сходил бы куда-нибудь в
ватерклозет, там бы и курил, зачем же правоохранительные органы на дыбы ставить?
- А я бы тоже сейчас пыхнул, - мечтательно сказал ассистент по съемочной
технике Садыков, - тощища такая... Дай-ка мне косячок, Вован.
- Лучше водки выпей, - ревниво сказал Серега Волошко. Он ненавидел, когда
его предают собутыльники.
- Водка мозги засирает, а хорошая трава - очищает. - Трапезников
наставительно поднял палец.
- Это кто же такое сказал? Уж не Иисус ли Христос?
- Не Христос, а Ибн Сина, он же Авиценна. В своем философском трактате
"Книга указаний и наставлений", а также в своем другом философском трактате -
"Книге исцеления".
- Вован, что там было-то? - наконец догадался спросить дядя Федор.
- Да ничего такого. Ползают, улики собирают, мать их, думаю, что, после
того как всех допросят, обратно сюда вернемся. Кто где стоял, кто на кого
наезжал, ну и вообще картина, предшествующая преступлению. Они из нас всю душу
вынут. Говорят - киношники вообще экзальтированное дерьмо, а не люди, и
свидетели никакие... В общем, бочку покатили, принюхиваются, странные, мол, дела
у
вас в группе творятся, одна актриса без вести пропала, другую прямо на съемочной
площадке замочили. Вынесли Кравчуку устную благодарность за правильно
проведенные доследственные мероприятия. Вот и все, собственно.
- Ну а ты-то, Вован, с программной речью выступил, поставил ментов на
место? - Садыков вынул из рук Вована косячок и шумно затянулся.
- А то. Вы же меня знаете!
Вован Трапезников, отличавшийся свинским нравом, всегда наплевательски
относился к любым авторитетам, властям предержащим вкупе с ними, а также к
нормам социалистического общежития. Каждому, не по делу интересующемуся его
героиновым образом жизни, он откровенно хамил. Хамил он и просто так, но хамил
изысканно и с религиозной подоплекой. Так, всего несколько недель назад в
Краснопресненском суде он выиграл судебный процесс по иску о нанесении
морального ущерба. Истцом выступил известный в прошлом режиссер Глеб Снесарев,
которого предварительно обкурившийся Трапезников обозвал "елдой". "Елда"
прозвучала с высокой трибуны пленума Союза кинематографистов и потому была
особенно оскорбительна. Снесарев подал в суд, но в суде Вован как дважды два
доказал, что употребил слово "елда" "не в том пошлом значении, в котором
воспринял его не отличающийся особыми знаниями и интеллектом истец", а совсем в
другом. Что, назвав истца "елдой", он, Трапезников, оказывается, даже польстил
последнему, потому что Елда в чеченской мифологии - имя владыки подземного мира
мертвых, бога мудрого и обладающего даром предвидения, а документики и отчеты
экспертов прилагаются, вот так-то, граждане судьи. А через пять дней Вовану
предстояло ещё одно разбирательство, теперь уже в районном суде "Мневники"; и
снова Трапезников выступал ответчиком в деле кинокритика Гелены Пробер, которую
на протяжении долгого времени ласково называл "ты ж моя крошка, тласольтеотль".
У впечатлительной бальзаковской дамы Пробер даже развилось к Вовану нечто вроде
слабого сексуального влечения, пока добрая душа из группы Братны (кажется, это
был хорошо подкованный в вопросах культурологии дядя Федор) не сообщила ей, что
"тласольтеотль" в переводе с какого-то из мексоамериканских языков -
"пожирательница экскрементов"...
- Так что ты там в уши ментам надудел? - Было видно, что больше всего
Садыков жалеет о том, что сам не присутствовал при очередном хамстве Вована.
- Ну, я думаю, на пару-тройку исков о защите чести и достоинства хватит...
Группа дружно захихикала, и разговор незаметно перетек в плоскости, не
касающиеся убитой актрисы. Смертельно испугавшись в первый момент, все как будто
разом решили перестать верить в происходящее, воспринимать случившееся как ещё
один, безнадежно испорченный, безнадежно запоротый дубль. А пленку нужно смыть и
приступить к новым съемкам. Только теперь я вдруг остро почувствовала, какую
группу набрал себе Братны: веселые сумасшедшие, настоящие и будущие утонченные
уголовники, любители сомнительных удовольствий, отвязные наркоманы,
демонстрирующие полное отсутствие моральных принципов. Именно с ними Братны
собирался делать великое кино. И самым парадоксальным было то, что именно с ними
он бы его и сделал.
Теперь не будет никакого фильма.
"Забыть Монтсеррат", именно таким было его рабочее название. Теперь о
Монтсеррат действительно придется забыть.
После всего того, что произошло, никто не даст Братны снимать, а если и
дадут, то очень не скоро. Отборочная комиссия Каннского фестиваля будет вне
себя. Да и сама группа разбежится, Анджей прав: люди, снимающие кино, суеверны,
они легко впадают в мистику, они, как никто, умеют проводить дьявольские
параллели. Сейчас вся эта свора неофитов выстроится в очередь, чтобы взасос
поцеловать своего Мессию поцелуем Иуды. Дешевое благородство, скорее всего они
даже откажутся от тридцати сребреников...
Мне стало невыносимо тяжело и захотелось уйти отсюда.
Мне захотелось уйти отсюда, и я уйду. Я - ни к чему не причастная, ни в
чем не запачканная, не стоявшая возле венского стула с убитой старухой, не
стоявшая возле распределительного шита... Я, серафим и херувим, великомученица,
святая Урсула, мать твою...
- Пойдем отсюда, - сказала я Митяю.
- Я же говорил, не стоит тебе ехать... А теперь нужно ждать босса. Он для
этого меня и вызвал. - Вот ты и начал предавать меня, мальчик.
- Пойдем, я прошу тебя.
Так и есть, конфликт чувства и долга, индийская мелодрама, что и следовало
доказать. На лице Митяя были написаны все муки Страшного суда.
- Ты как хочешь, а я ухожу.
- Хорошо. Я с тобой. - По-моему, он серьезно ко мне относится, если
решился наплевать на телефонный звонок Кравчука. - Я провожу тебя, подождешь
меня в кафе, хорошо? Или в машине. Не думаю, что задержусь надолго...
Вот как. Серьезность его намерений распространяется только до его
потасканной "девятки".
- Я не буду тебя ждать, - это прозвучало совсем уж глупо.
- Ева, ну, пожалуйста, не будь ребенком. - Он ухватил меня за локоть и
попытался прижать к стене. - Я понимаю, ситуация неприятная, у всех нервы на
пределе. Но мы-то ни при чем!
"Мы" выглядело в устах Митяя убедительно, я действительно веду себя как
идиотка, нужно взять себя в руки.
- Хорошо, прости меня. Я подожду в машине. Дядя Федор, который до этого
пасся в эпицентре группы, резко отделился от неё и засеменил в нашу сторону.
- А куда это ты собралась, Ева?
- Мое присутствие необязательно, правда? Меня не было сегодня на работе, я
ничего не видела. Думаю, я не являюсь свидетелем номер один. Или меня вызвал
Братны? Или Андрей Юрьевич Кравчук, не к ночи будет сказано...
На лице дяди Федора отразилась борьба чувств, и наконец врожденная любовь
к пороку победила. Он сунул руки в карманы и независимо сказал:
- Вызывал. Я ведь потому и звонил. Всех сейчас вызывают. А ты бы могла
остаться, поддержать группу, побыть с товарищами в роковой час уголовного
преступления. Ты ведь тоже во всем этом участвовала, черт возьми.
По непонятным мне причинам дядя Федор откровенно лгал: мое сегодняшнее
отсутствие на площадке было для двух моих соучастников неожиданным подарком. Я -
единственная из них, кто мог сразу же, ещё на первом допросе, сообщить им об
убийстве Александровой. Хотя я и не давала им поводов так думать, но совсем
исключать этот вариант они тоже не должны. Предусмотрительный Андрей Юрьевич
Кравчук даже позвонил Митяю и мягко попросил его меня попридержать, он не мог не
знать, что вчера мы с Митяем посетили "Попугай Флобер". А возможно, он попросил,
и жестко (скорее всего именно так все и было), вот только Митяй максимально
смягчил удар и принял его на себя. Ведь Кравчуку и в голову не могло прийти, что
человек, приставленный к затрапезной ассистентке, вдруг проникнется к ней
страстью... И что затрапезная ассистентка проникнется страстью тоже...
Тоже... Тебя волнует этот человек, его тело, его руки, ты готова спать с
ним
когда угодно и где угодно. Это животная страсть к двадцатисемилетнему красавцу
Митяю, которого так просто полюбить; это тихое сострадание к четырнадцатилетнему
жирняю Митяю, которому так нужна была любовь.
...Двери павильона открылись, и трое молодых людей выкатили носилки с
трупом
Бергман в черном мешке. Какая же все-таки она была маленькая, гораздо меньше
Александровой. Как мне могла прийти в голову мысль, что у Бергман хватило сил
убить конкурентку?..
Тело в черном мешке. Три зарубцевавшиеся язвы в теле. Вот и все, что
осталось от актрисы-неудачницы Фаины Францевны Бергман, которую похоронят за
счет государства на кладбище подмосковного Дома ветеранов сцены. Никаких особых
слез, никаких особых эмоций, после похорон престарелая балерина из Перми снова
водрузится в комнате. Во всяком случае, у Бергман хотя бы будет место последнего
успокоения...
Завтра вся эта история обязательно появится в "Хронике происшествий", её
выделят как преступление недели и отведут ей два абзаца, а если повезет - то и
три. А впрочем, я могу ошибаться, и убийству уделят гораздо больше внимания -
личность Братны к этому располагает, на нем выспятся все кому не лень, он
переплюнет всех Фассбиндеров "Немецкий кинорежиссер." и Тарантино, вместе
взятых, он войдет в историю кино как гений, убивающий всех своих актрис.
Фигурально выражаясь.
Пока я предавалась всем этим не очень веселым размышлениям, милицейский
кордон оказался прорванным, смятым, как бумажная салфетка, и коридор перед
павильоном заполнили сразу три телевизионные группы. Ну, конечно же, иначе и
быть не должно, убийство на ведущей киностудии страны случается не каждый день,
все самые модные криминальные репортеры должны отметиться и попозировать на фоне
черного мешка с трупом. Всех их я видела много раз и по разным каналам: я даже
помнила их имена - плохо выбритый Виктор Лавникович, специалист по солидным и
помпезно обставленным заказным убийствам; хорошо выбритый, но лысый Александр
Островский, специалист по серийным убийцам и маньякам; бритый наголо во всех
местах Евгений Шустов, специалист по международному терроризму. Если у следствия
будет столько версий убийства, за него остается только порадоваться...
Три съемочные группы синхронно попросили молодых людей, сопровождающих
каталку с трупом, вернуться к дверям павильона и повторить проезд. На пленке все
должно выглядеть эффектно. Еще один штрих, превращающий человеческую трагедию в
телевизионный фарс.
В ожидании следственной группы репортеры беседовали со всеми, кто оказался
под рукой, зацепили они и дядю Федора, который со скорбным выражением лица
сделал дополнительную рекламу фильму Братны.
Возможно, фильм и не закроют, подумала я. Глупо закрывать картину, на
съемках которой произошло убийство, это добавит ей пикантности и вызовет
дополнительный интерес. Люди обожают страшные истории, особенно если эти истории
случаются не с ними, они души в них не чают - так же, как и в умерших
возлюбленных. А погруженная в кокон слухов и сплетен ещё не снятая картина
благополучно перезимует и выползет к Каннскому фестивалю прелестной бабочкой.
Крушинницей Клеопатрой, Странствующей Данаидой, Мрачной Белянкой, все эти
имена можно прочесть в энциклопедии насекомых. Имя Братны тоже можно будет
прочитать. Со временем. В энциклопедии кино или на страницах уголовного дела,
если очень повезет...
Только о твоем имени нигде и никогда не будет упомянуто, Ева.
- Пойдем, - снова попросила я Митяя, - телевизионщики действуют мне на
нервы. Пойдем, проводишь меня, а я подожду тебя в машине.
...В лифте он снова захотел меня. А я снова захотела его. Это не имело
ничего общего с любовью, что бы ни говорил мне мальчик Митяй. Это было больше,
чем любовь, потому что не хотело ждать, потому что требовало выхода здесь и
сейчас. Паскудный лифт, несмотря на относительно малую этажность главного
корпуса, останавливался три раза, поочередно впуская и выпуская руководителя
киноконцерна "Слово" Валентина Черныха, актрису Елену Яковлеву и любимого
оператора Тарковского Гошу Рерберга - никакой личной жизни, черт возьми!
- Я тебя так хочу, просто крыша едет, - шептал мне на ухо Митяй, бесстыдно
ворочаясь у меня под свитером и глядя остекленевшими глазами на руководителя
киноконцерна "Слово", - ты же знаешь студию, есть же места.... Придумай чтонибудь,
иначе я просто взорвусь...
- Потерпи, пожалуйста, - шептала я, бесстыдно ворочаясь под курткой Митяя
и глядя остекленевшими глазами на актрису Елену Яковлеву, - я сейчас придумаю
что-нибудь...
И я придумала, хотя для этого - полный идиотизм - нам пришлось вернуться к
павильонам и найти подходящее место в одном из них. Нам повезло - ещё несколько
часов назад здесь снимали клип и ещё не успели разобрать декорации: целая тонна
мелкого, ослепительно белого песка в емкости, стилизованной под старую баржу.
- Я ещё не любил тебя в песке, - бессвязно говорил Митяй, судорожно
освобождаясь от одежды, - хреновы шнурки, хреновы ботинки, завтра же куплю
сапоги...
- Ты ещё нигде меня не любил...
- Я придумаю что-нибудь потрясающее, обещаю, тебе понравится, у нас уйма
времени впереди...
...Я даже подумать не могла, что песок может быть таким жестким, что он
забьется во все поры тела и измордует губы, заставит мелкие песчинки трепетать и
кровоточить. Я не знала, что песок может быть таким мягким, что он накроет нас с
головой, что он повторит все изгибы наших тел и добавит новые, что он будет
направлять, подсказывать, перетекать в нас, как мы перетекали друг в друга. Я не
знала, что песок может быть таким влажным от желания. Что песок, специально
привезенный для фальшивого припевчика фальшивой песенки фальшивой певички, может
быть таким настоящим.
Я не знала, сколько прошло времени.
Я не знала. Я даже не успела подумать об этом, потому что отяжелевший
Митяй рухнул в меня и победительно застонал.
А спустя несколько секунд раздались редкие аплодисменты...
Я запрокинула голову. И увидела то, чего так тщетно ждала все эти месяцы.
Совсем недалеко, на маленькой, специально созданной дизайнерами дюне,
сидел человек. Зарыв в песок босые ноги, он весело смотрел на нас. Я сразу
узнала его.
Это был Костик.
Капитан Константин Лапицкий.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
...Капитан Константин Лапицкий.
Ну что ж, он сам решил сделать это. Никаких "шестерок", никаких вторых рук
с пальцами на спусковом крючке нигде не учтенных "Макаровых". Это благородный
жест, это признание моих прошлых заслуг в качестве агента влияния. Видимо, я
все-таки кое-что сделала для спецслужб, если они так уважительно собираются
отправить меня на тот свет.
Ну что ж, я почти готова, песок - не самая плохая почва для мертвых. А
кровь и песок - очень поэтично, даже Братны по достоинству оценил бы эту
цветовую гамму.
Я почти готова, нужно только немножко подождать, пока высохнет любовный
пот, - если он даст тебе время, Ева. Мне даже в голову не пришло прикрыться,
только песок хоть как-то скрадывал линии моего тела. Неужели он будет стрелять в
обнаженных людей? Еще как будет, ты же хорошо его изучила.
- Привет, - сказал Костик совершенно не изменившимся голосом.
- Привет. Ты опоздал, по крайней мере, месяцев на пять, - ну, давай,
засовывай руку в карман, Константин Лапицкий.
- А ты ждала и успела соскучиться?
- Я ждала. - Это было правдой, я ждала с тех самых пор, как бежала от
него, с тех самых пор, как он пообещал мне быстрый финал: в ведомстве капитана
Лапицкого не прощают отступников.
- Теперь уже не ждет, - вклинился Митяй, он и сам только сейчас начал
соображать, - сказали же тебе, что ты опоздал на полгода. Вали отсюда, пока я не
вышел из себя. Это во-первых...
Несмотря на безнадежность ситуации, я улыбнулась:
Митяй истолковал ситуацию по-своему, для него Лапицкий сразу же стал моим
вчерашним любовником, не более того.
- Не стану ждать, что будет во-вторых. Это точно, ждать ты не станешь.
- Это твой знакомый, Ева? - спросил Митяй, переводя глаза с меня на
Лапицкого.
- Да.
- Что ему нужно?
- Пусть он уйдет, - сказала я Лапицкому, понимая, что прошу о невозможном:
никто и никогда не оставляет свидетелей в таких щекотливых делах, - пусть он
уйдет.
- Ева! О чем ты говоришь?! - Митяю и в голову не приходило одеться - так
же, как и мне.
- Пусть, - неожиданно легко согласился Лапицкий.
- Одевайся и уходи, - с тихой яростью бросила я Митяю.
- Нет, - его лицо исказила гримаса боли, - я никуда не уйду.
- Уходи, я прошу тебя. - Я умоляюще коснулась плеч Митяя, за которые
держалась мертвой хваткой так недавно.
- Нет.
- Ты ничего не понимаешь. Мне нужно поговорить с этим человеком. Я умоляй
тебя, мальчик, милый...
- Хорошо, - нехотя согласился он, - я уйду. Я буду здесь, рядом..
- Пожалуйста..
- Почему ты хочешь, чтобы я ушел? - Его упрямство путало мне все карты, не
хватало, чтобы Лапицкий передумал, но ведь он мог и соврать мне. И тогда уход
Митяя ничего не меняет...
- Так нужно, клянусь тебе, мне необходимо поговорить.
- Хорошо, - наконец согласился он, - только прошу, оденься, пожалуйста. Я
не хочу, чтобы он видел тебя голой...
- Я сейчас оденусь, да... Можешь не волноваться. Митяй быстро собрал вещи,
натянул джинсы прямо на голое тело, взял в охапку рубашку, джемпер и ботинки. Но
не ушел: ждал, пока я оденусь, дурачок. И, когда я это наконец-то сделала,
нехотя спустился вниз.
- Уходи! - снова крикнула я Митяю.
Сгорбившись, он побрел к выходу из павильона. Прошла целая вечность,
прежде чем он исчез за дверью.
И я тотчас же забыла о Нем. Сидя на песке, я не отрываясь смотрела на
Лапицкого.
- Мне очень понравилось, - сказал он со змеиной улыбкой на лице - Что?
- Как ты это делаешь. Завидный темперамент. Я и предполагал что-то
подобное. И вообще - получил большое удовольствие.
- Рада, что смогла тебе его доставить.
- Ты очень изменилась, - Лапицкий подпер голову рукой и задумчиво
посмотрел на меня, - Анна.
- Меня больше не зовут Анной.
- Прости-прости... Все время забываю. Из головы вон.
- Ну? - не выдержав, спросила я - Завидный у тебя кобелек. Должно быть, из
рук ест и хвостом при этом виляет. Смотрю, пользуешься на практике
приобретенными сексуальными знаниями.
Теперь ситуация выглядела совсем уж глупой. Кажется, он вовсе не собирался
меня убивать. Пользуясь этим, я медленно вытряхнула из ботинок песок и надела
их.
- Ты очень изменилась, - снова повторил Лапицкий, - но я бы все равно тебя
узнал.
- А ты и узнал. Что дальше?
- Как ты живешь?
- Ты и дальше намерен вести со мной светскую беседу?
- Почему бы и нет? Я о тебе часто вспоминал.
- Наверное, не чаще, чем я.
- Звучит как признание. Зря ты не осталась тогда. - Вот и все, сейчас он
зачитает обвинительный приговор и отдаст команду "пли!".
- Я так не думаю.
- Мы могли бы работать вместе. Мы могли бы сделать массу дел, полезных для
этой страны. Я не удержалась и хмыкнула.
- Если ты такая праведница... Я хочу спросить - если ты такая
праведница..,
не снится ли тебе убитый тобой Меньших Михаил Юрьевич? По кличке Лещ, если я не
ошибаюсь.
- Ты подонок..
- Пышные были похороны... Я на них присутствовал. Я не говорил тебе об
этом?
Сколько трогательных речей произносили... Как-нибудь расскажу тебе в
подробностях.
А его секретарша, Зоя, если ты помнишь...
- Прекрати!
- Нет-нет, с ней ничего не случилось. Она даже не покончила с собой.
Просто удивительно. Зато теперь мы отслеживаем несколько каналов с
альфафэтапротеином. И все благодаря тебе. Зря ты не осталась.
- Ты здесь только для того, чтобы сказать мне об этом?
- Нет. А ты, я смотрю, по-настоящему испугалась. Ну конечно. Только теперь
я поняла, что боюсь. Я так долго ждала этой встречи, я так готовилась к ней - я
не думала, что буду так бояться. Произойди она ещё несколько месяцев назад - я
бы выглядела более достойно. Но сейчас, после той бешеной жажды жизни, которой
заразил меня Братны, после той бешеной жажды жизни, которую оставил в самой
глубине моего измученного тела Митяй, - сейчас я действительно боялась.
- Да, - честно сказала я.
- Ты все-таки так и не стала такой, какой я хотел тебя видеть. Но и такой
ты мне нравишься. Ты мне нравишься такой даже больше. Тебе идет седина.
Я молчала. А потом выдала совсем уже невероятную вещь:
- Не ври!
Лапицкий широко улыбнулся:
- Да-а. Женщину в тебе убить невозможно.
- Ты ведь за этим сюда пришел. - Вот я и сказала, вот я и произнесла это
вслух. И мне сразу стало легче, свобода выбора теперь принадлежала не мне.
- Ты очень удивишься, но совсем не за этим... Хотя мне стоило больших
трудов
замять историю с тобой. Очень больших. И больших потерь. Ты знаешь, как я к тебе
относился... Ты была моим лучшим творением, я говорил тебе. Ты была моим самым
серьезным оправданием... То, что я чувствовал, когда лепил тебя, - такого я не
испытывал никогда в жизни. И я благодарен тебе за это до сих пор... Но ты
сыграла
не по правилам.
"...ЭТО НИЧЕГО НЕ ИЗМЕНИТ, НО ПРИДЕТСЯ МЕНЯТЬ ПРАВИЛА ИГРЫ", - вдруг тупо
подумала я словами, нацарапанными на пачке из-под "Житан Блондз". Похоже, что
эту записку действительно писал убийца. Кто же все-таки убил Александрову? И
Бергман. Был ли это один человек? Если да - зачем он сделал это?
- Ты что-то поскучнела, - заметил Лапицкий.
- Когда-то я сказала тебе, что никогда не буду играть по правилам.
- Нет, ты не помнишь. Это сказала не ты. Это сказала Анюта, Анна
Александрова, быть которой ты не захотела.
Анна Александрова. Татьяна Петровна Александрова, 1925 года рождения...
"ЗАЧЕМ ВЫ СКРЫЛИ ТО, ЧТО ПРОИЗОШЛО..."
- Ты до сих пор не можешь простить мне этого. - Я принялась зашнуровывать
ботинки.
- Ты, я смотрю, тоже не можешь простить себе этого. - Лапицкий внимательно
посмотрел на меня. - Хочешь избавиться от себя прежней?
- Уже избавилась.
- Я вижу. Совсем себя запустила. Интересно, сколько тебе понадобилось
времени, чтобы так... Чтобы так выглядеть?
- Нисколько не понадобилось. Все произошло само собой.
- Тогда один совет.
- Я помню твои советы...
- Этого я тебе не давал. Если ты окончательно решила убить свое лицо, не
занимайся ни с кем любовью - это снова делает его красивым. Поверь, со стороны
виднее. Я наблюдал замечательную картину. Мне стоило только посмотреть, чтобы
окончательно убедиться, что это ты... И вообще - следи за своим лицом. Иногда
оно
тебя выдает.
- Я учту.
- Думаю, этот кобелек тебя раскусил и теперь не отстанет. Надеюсь, с твоей
стороны все обстоит не так серьезно?
- Что я должна сказать?
- Можешь ничего не говорить. Оголтелый секс, и ничего больше. Я не прав?
- Не знаю. Странно, что мы разговариваем с тобой как приятели. С тобой,
которого я ждала все это время. Вместе с пулей в затылок.
- Ну, зачем же драматизировать ситуацию? Хочу пригласить тебя на кофе.
- Боюсь, Митяю это не понравится.
- Значит, кобелька зовут Митяй.
- Не смей так его называть.
- Будешь штрафовать меня так же, как когда-то штрафовала за "суку"? - Это
был запрещенный прием, это была часть нашего недолгого общего прошлого.
Прошлого, в котором мы безбожно врали друг другу, безбожно ненавидели друг
друга, безбожно не могли друг без друга существовать. Костя Лапицкий не сделал
из меня совершенное орудие для убийства, но привязал к себе гораздо крепче, чем
я могла представить.
Я даже не подозревала об этом до сегодняшнего дня. До сегодняшнего дня, в
котором он должен был наконец-то избавиться от меня. Вот только он и не думал от
меня избавляться.
Приятный сюрприз, хотя и немного сентиментальный.
- Хорошо. Если.., если тебе не нужно сводить со мной счеты. Тогда для чего
ты здесь?
- А ты не догадываешься? У вас здесь актрис убивают.
А где же ещё быть скромному ангелу возмездия, как не в горячих точках?
- Я не думала, что убийство старой актрисы - это компетенция особого
подразделения спецслужб.
- А кто тебе сказал, что этим занимаются спецслужбы? Это компетенция
уголовного розыска.
Рядовое расследование!.. Я достала из кармана пальто сигареты и закурила.
- "Житан Блондз", - задумчиво сказал Лапицкий, - любимые сигареты Анны
Александровой. Трудно отказаться от прошлого, правда?
Он все ещё хотел убедить, что я осталась прежней, - и меня, и себя.
- С прошлым покончено. - Я перевела тему, вспомнив, что говорил дядя Федор
о каком-то крупном спеце. - Не тебя ли там так трепетно ждала вся следственная
бригада?
- Нет, - просто сказал Лапицкий, - я там был с самого начала. Рядовой
сотрудник.
Рядовой сотрудник, это что-то новенькое. Неужели история со мной все-таки
вылезла Косте Лапицкому боком?
- Вот как? Тебя понизили в должности? Перевели на низкооплачиваемую работу
как не справившегося?
- Только не обольщайся на свой счет, - он, как всегда, читал мои мысли, -
кроме тебя, была ещё масса обстоятельств.
- Прими соболезнования.
- Ты ничуть не изменилась. Вообще-то когда я увидел тебя у павильона, я
сразу понял, что ты работаешь в этой безумной группе. Если происходит что-то
экстраординарное, что-то из рук вон, - нужно обязательно искать тебя поблизости.
Преступления - твоя визитная карточка. Ты обязательно в них светишься, как
Хичкок в своих фильмах Хоть на заднем плане, но непременно выскочишь.
Это была ещё одна провокация, ещё одно напоминание об "Анне
Александровой"; по легенде, которую мне сразу же после амнезии всучил Костя,
Хичкок был её любимым режиссером. Я решила пропустить это мимо ушей.
- Кем ты здесь работаешь?
- Ассистентом режиссера, - врать или отпираться было бессмысленно - Ты
профессионально занимаешься кино? Не знал. А впрочем, я ведь ничего не знаю о
твоей прошлой жизни.
- Что ты думаешь обо всем этом? - спросила я. Мне не хотелось обсуждать с
капитаном мою прошлую жизнь.
- Пока ничего. Тухлое дело и, главное, совершенно бессмысленное. А ты? Ты
ведь столько времени провела здесь... Ты всех знаешь. Ты все знаешь.
- Я знаю даже больше, чем ты можешь себе представить. Но ты не можешь
представить себе, насколько тухлое это дело.
Я со стыдом вспомнила все свои психологические построения.
- Может быть, я все-таки угощу тебя кофе.
- Нет, - твердо сказала я, - как-нибудь потом.
- Когда ты бросишь своего кобелька? Извини, я даже готов заплатить штраф,
но он действительно кобелек. У тебя не очень-то хороший вкус.
- Я не брошу его. - Непонятно почему я сказала именно то, чего больше
всего не хотел услышать Лапицкий Я это видела.
- Легкая атлетика ещё успеет тебе надоесть, - поморщившись, сказал он.
- Когда она мне надоест, я тебе перезвоню.
- Не забыла мой телефон?
- Как ни странно - нет.
- Отчего же не звонила так долго? Я бы мог помочь тебе деньгами. Не чужие
ведь люди, стольких на тот свет отправили... Прикупила бы что-нибудь приличное
из
одежки. Жан-Поль Готье, Ив Сен-Лоран, Армани... Опять же, краску для волос...
- Думаю, на твою нынешнюю зарплату рядового сотрудника уголовного розыска
не купишь приличную краску для волос. Не говоря уже об Армани.
- Как знаешь. Думаю, мы ещё встретимся в ходе следствия. На сегодняшний
день тебе повезло - тебя не было на месте преступления. Но, как ты понимаешь,
вскрывать будут все и трясти будут всех. Убийство на "Мосфильме" - это из ряда
вон, сама понимаешь.
- Да, я понимаю. До встречи. Костя.
- Передавай привет кобельку, - грустно сказал Лапицкий.
- И не подумаю...
Я легко поднялась с песка и спустилась вниз. Каждый шаг давался мне с
трудом, я едва сдерживала себя, чтобы не побежать, а до спасительной двери
павильона ещё так далеко... Да и будет ли она спасительной, эта дверь? Неужели
ты
все ещё ждешь выстрела в голову, Ева?
Жду, жду, жду, я жду выстрела в голову, я жду от Кости всего, чего угодно.
Я знаю эти приемчики, я сама их использовала. В нашем благодушном и таком милом
разговоре не было ни одной фальшивой ноты, и это настораживало меня больше
всего. В любых отношениях должна быть хотя бы крупица фальши, хотя бы легкий
намек на игру, иначе они не будут искренними до конца.
До конца. До того, как он всадит мне пулю, капитан Костя Лапицкий. Я не
верила в нашу случайную встречу, я не верила в неё даже тогда, когда взялась за
ручку двери.
Я ждала выстрела.
Но он так и не выстрелил.
...Митяя нигде не было.
Я вернулась к павильону, где произошло убийство. Милицейский кордон был
снят, а сам павильон опечатан. Видимо, первоначальные следственные действия были
проведены, и теперь арена боев сместилась в сторону съемочной группы. Не было и
телевизионщиков: отсняв все, что нужно, они отправились монтировать сюжеты,
чтобы мрачноватое убийство в стиле Агаты Кристи стало гвоздем вечерних
криминальных новостей.
Слишком много времени прошло. С Митяем я действительно теряю ему счет,
милый мальчик. Но почему он не подождал меня?.. Сунув руку в карман, я достала
ключи от его квартиры: симпатичный галльский петух тихонько звякнул гребешком,
чертовы французы, они умеют подать все, что угодно. Даже убийство двух старых
актрис в их интерпретации выглядело бы элегантно. Хотя они и были совершены
элегантно, во всяком случае, первое: все чистенько, никакой крови, только легкое
удивление в застывших, уже ничего не видящих глазах... Ключ от верхнего замка,
ключ от нижнего замка, ключ от почтового ящика, ещё два ключа, неужели от сердца
Митяя и от сейфа в одном из швейцарских банков? Не успев озадачиться, я тут же
сообразила, что это ключи от митяевской "девятки". Его хваленый педантизм и
здесь взял свое: ключей должен быть полный комплект...
Мне не хотелось больше оставаться на студии, но, проходя мимо студийного
кафе, я увидела там дядю Федора. Дядя Федор сидел за столиком один, перед массой
тарелок, и энергично поглощал еду.
- Ева! - крикнул он мне с набитым ртом и приветственно поднял руку.
Я подошла к дяде Федору и присела рядом.
- Извини, жор напал. - Бубякин как будто извинялся за разгул
гастрономических страстей на столе. - Я, когда переживаю, жру как ненормальный.
Жру и жру, жру и жру. В медицине это называется... Забыл, как называется. Этим
ещё
покойная принцесса Диана Уэльская страдала, царствие ей небесное... Ну да Бог с
ним... Будешь чего-нибудь?
- Нет, спасибо.
- Слушай, тебя твой морячок искал. Сильно нервничал, сказал, что будет
тебя в машине ждать и что, если я тебя увижу, должен это передать. Так что
попутного ветра в горбатую спину.
- И что?
- Все. Он просил - я передал.
- А... Там что?
- Терзают. Где был во время, в какой позе стоял, в каких отношениях
находился, знал ли раньше покойную, кто знал покойную ещё раньше меня, не
замечал ли вокруг каких-то подозрительных людей и тэ дэ. Всю душу вытрясли.
- А Братны как?
- Братны в коме, - коротко сказал дядя Федор. - Со второй актрисой лажа,
сама должна понимать. Кино срывается к чертовой матери. Совсем ополоумел и в
ступор впал.
- Да, я понимаю...
- Интересно, что теперь со съемками будет?
- Не знаю.
- Половина-то слабонервных решила из группы свалить, неважнецки пахнет,
говорят.
- А ты?
- Еще не знаю. Знаю только, что лучше нигде не будет. Это было здорово,
это была настоящая жизнь... Жалко, если все кончится вот так.
- Братны выплывет, - уверенно сказала я. - Ладно, поеду домой.
- Они предупредили, что будут всех обзванивать. Сегодня же была только
предварительная беседа, все прелести начнутся позже.
- Я учту. - Интересно, что я могу учесть? Во всяком случае, на присутствие
Кости Лапицкого я рассчитывать никак не могла.
Я нагнулась, чтобы поцеловать дядю Федора, и почти тотчас отстранилась. И
даже закрыла глаза, чтобы проверить свои ощущения. Я не могла ошибиться: от его
щеки, от его волос исходил едва слышный, нежный и изменчивый запах. Я уже знала
этот запах, он ассоциировался у меня со смертью. И больше ни с чем.
Этими едва слышными духами пахла шаль мертвой Александровой.
- Ты чего это ко мне приклеилась? - запоздало удивился дядя Федор. - У
тебя же свой морячок есть. Или одного не хватает для тренировок на свежем
воздухе?
- Ты хорошо пахнешь, - едва сдерживая волнение, сказала я.
- Ты на что намекаешь? К серьезным отношениям я не готов, предупреждаю
сразу.
- Даже не знала, что женские духи в мужских волосах выглядят так пикантно.
- Ты на что это намекаешь? - подозрительно спросил Бубякин.
- Ни на что. Давно искала такой запах. Мои духи. Как называются? - как
можно беспечнее спросила я.
- Да какие духи-то? Не пользуюсь я духами.
- Значит, твоя любовница пользуется.
- Я сейчас временно свободен. Но ты не в моем вкусе, я тебе об этом уже
говорил.
- Ты тоже не в моем, а вот твои духи - в моем.
- Хочешь сказать, что я пользуюсь женскими духами?
- Необязательно женскими... Это называется - "уни-секс". - Когда-то мы
разговаривали на эту тему с Костей Лапицким. Господи, как давно это было, целая
жизнь прошла.
Я снова прижалась щекой к голове дяди Федора - это был именно этот запах,
слабый, неуловимый, постоянно меняющийся, - именно так и должна пахнуть смерть.
- Да вы все с ума посходили, девки, вешаетесь на меня. - Это был новый
поворот, и я насторожилась.
- Кто-то ещё вешается?
- А как же! Недавно костюмерша наша на груди у меня рыдала.
- Леночка?
- Ну, мать ее! Обняла, лепечет: "Дядя Федор, дядя Федор..." Вечно так: как
гнездом трясти, так Садыков с Темой, а как поплакаться, так туда же, всем
романтического Бубякина подавай... Ты бы её видела, Ева! Вся осунулась, глаза
безумные, говорит, только что узнала об актрисе. В общем, новости по Москве
распространяются, как стадная мароккская саранча, даже удивительно. Все Братны
интересовалась, как да что, что делать собирается после всего этого кошмара на
улице Вязов. Знаешь, Ева, по-моему, у неё от любви крыша поехала. Несчастная
женщина. Зря её Братны уволил.
- А сейчас она где?
- Да не знаю...
Но и этого было достаточно: как я могла не понять, что этот очень дорогой
запах может принадлежать только очень дорогой женщине? Очень дорогой и очень
изысканной. Очень дорогие платья, очень дорогие сигареты; бутылка очень дорогого
коллекционного шампанского, стоявшего рядом со старухой, встраивается в эту
самодостаточную систему идеально.
И запах.
Я не могла различить его, находясь на некотором расстоянии от Леночки - в
курилке или в павильоне за кофе, - пагубная страсть к двум пачкам "Житан Блондз"
В день отбила мне все начатки обоняния. Но вот близко, рядом, с кожей, с
волосами, - я все же кое-что ощущала.
Ощущала опосредованно, улавливая лишь дальние отблески, лишь хвост кометы,
- через дядю Федора, через мертвую Александрову...
Почему же Митяй все-таки не дождался меня у павильона? Слишком ревнив и
слишком горд, чтобы быть свидетелем чужих объяснений. Нужно просто успокоить
его: тебе ничего не угрожает, твое тело не сравнится ни с чьим другим. Ни с чьим
другим - это была правда только сегодняшнего дня.
Мне стало немножко грустно. Духи Леночки Ганькевич тоже были грустными -
как мимолетная встреча без всякой надежды на длительную связь, без всякой
надежды на ужин в семейном кругу и маленького пса, которого нужно выгуливать
сырыми вечерами... Она знала толк в себе, она знала, чем все закончится, - эта
преуспевающая модельерша, безумно влюбившаяся в сумасшедшего гения Братны: без
всякой надежды.
Идя длинными переходами "Мосфильма", я старалась не думать о Леночке, я
старалась не строить никаких предположений. Слишком нелепой, слишком тяжелой
выглядела общая картина. Один раз я уже безнадежно ошиблась, заподозрив в
убийстве Александровой Фаину Францевну Бергман. Чем правдоподобнее выглядит
версия, тем она бесперспективнее, теперь я убедилась в этом на практике.
Леночка, конечно, сошла с ума от любви, она даже позволила себе сказать самому
Братны: "Я тебе ещё устрою кино!" - но не понимать же это так буквально. И чем
объяснить то, что одна женщина, смертельно оскорбившая другую, спустя пятнадцать
минут распивает с ней шампанское?..
Теперь тебя ничего не должно волновать.
Лапицкий, конечно, врет, что его разжаловали... Но что он делает здесь на
самом деле?
И эти духи. Их аромат, подсмотренный в волосах дяди Федора, преследовал
меня. Он становился все сильнее, он оглушал меня, он проявлялся, как древние
тексты проявляются сквозь вновь написанные. Одни и те же духи в сочетании с
разной кожей дают разный эффект. Господи, как легко было это предположить...
Леночка пометила ими Татьяну Петровну Александрову, зарезанную в пустой
гримерке.
И, коснувшись увядшей кожи, они стали проводником смерти.
Они и были смертью.
Леночка, такая тонкая, такая изысканная, несовместимая с кровью... Но ведь
и
крови никакой не было.
Это было тонкое убийство.
Уже выходя со студии, я нашла недостающее слово.
Это не было убийством. Это был ритуал.
...Митяй ждал меня около машины, бледный и собранный. Он действительно
переживает, бедняжка.
- Все в порядке, - сказала я и поцеловала его в щеку. Он остался
безучастным, он даже не потянулся к моим губам, как сделал бы это ещё час назад.
Похоже на самую настоящую ревность, я улыбнулась и сказала про себя: "Пока
твое тело со мной, тебе ничего не угрожает, милый, ни о ком другом не может быть
и речи".
Тем более о капитане Лапицком. Он заслуживает только страстной ненависти,
так же как и ты заслуживаешь только страстной любви.
- Садись, - сказал Митяй и почему-то распахнул заднюю дверцу. А я так
привыкла ездить рядом с ним...
Я поняла - почему - сразу же, как только села в дальний угол салона. Кроме
меня и Митяя, в "девятке" был ещё и телохранитель Кравчука Сеня. А рядом со мной
тотчас же устроился ещё один из ребят Кравчука, выполнявший в группе
расплывчатые функции водителя, - Бадри, обладатель вальяжного грузинского имени
и совершенно обычной, интернационально-европейской морды.
Я не испугалась такому расширенному составу делегации, лишь слегка
удивилась.
- Куда едем? - стараясь быть беспечной, спросила я и, не вытаскивая из
сумочки всю пачку, нащупала в ней сигарету и достала её. Бадри, сидевший рядом
со мной, галантно поднес зажигалку, демонстрируя отработанные до автоматизма
навыки официанта. Должно быть, перед тем как впихнуться в съемочную группу, он
проходил стажировку в "Попугае Флобере".
- На похороны, - вместо Митяя, к которому я обращалась, сказал Сеня В его
устах это прозвучало зловеще.
- На похороны? - переспросила я.
- Сегодня хоронят Александрову, - не дав мне по-настоящему испугаться,
продолжил телохранитель Кравчука, - все должно быть по-человечески. Раз уж так
случилось. У Юрьевича знакомый директор кладбища. Он и за могилой будет
присматривать. Известная же была актриса... Шеф тоже подъедет.
Еще один посвященный, но, судя по всему, здесь все посвящены в происшедшее
с актрисой, включая Митяя. Как же мало я тебя знаю, мальчик, мой собственный
мальчик. А ведь я была почти согласна остаться с тобой, я была почти согласна
сказать тебе "да". "Да, да, да, - говорило мне мое собственное тело, замиравшее
в предчувствии его тела, оно и сейчас говорило то же самое, несмотря на
присутствие двух угрюмых свидетелей. - Да, почему нет? Ведь ты же хочешь его?"
Иначе хотя бы сейчас ты не думала бы о его руках, напряженных и легких, как
ветви деревьев, о его икрах, сильных, как греческие колонны, о его груди,
утыканной двумя очаровательными факелами сосков, о том, о чем я даже мысленно
боюсь произнести вслух без того, чтобы у меня не подкашивались ноги и не
становилось пусто в животе. Все ясно, сказал бы сукин сын Лапицкий, фаллос,
пенис, член, дальше по списку, ты просто ополоумела от долгого воздержания; или
ты просто ополоумела от этого кобелька, так идеально тебе подходящего... Или ты
просто открыла для себя оголтелый, ничем не прикрытый секс, ничего не поделаешь,
издержки позднего развития...
Так и есть, пока существует это безудержное влечение, ему невозможно
противостоять, даже если на самом его дне нет никакого осадка романтической
любви.
Странно, что Сеня поехал с нами, а не с Кравчуком, мельком подумала я и
тотчас же забыла об этом, представив, куда мы едем. И тут же устыдилась своих
крамольных фантазий, связанных с Митяем, его затылок и сейчас покачивался у меня
перед глазами. Во всяком случае, её хотя бы похоронят по-человечески, такого
милосердия и сострадания я даже не ожидала от Кравчука. Возможно, он пошел на
определенный риск, решив официально похоронить старуху на одном из кладбищ. Или
его приятель директор сделает это неофициально и кладбище обогатится ещё одной
заросшей могилой с деревянной табличкой "Неизвестная"?..
Никто в салоне не разговаривал. Сеня даже включил магнитолу, чтобы тишина
не была такой тягостной. От нечего делать он стал крутить ручки настройки,
бездумно перескакивая со станции на станцию, - и ни на чем не мог остановиться.
Наконец он поймал "Барселону". Фредди Меркьюри и Монтсеррат Кабалье.
- О, оставь педрилу, классно поет, - вступился за Меркьюри Бадри. И Сеня
успокоился.
В голове у меня царил полный хаос. Барселона, Испания, Дан Сикора, моя
любовь к нему совсем не похожа на то острое, почти звериное чувство, которое я
испытываю к Митяю... Монтсеррат Кабалье, "Забыть Монтсеррат", рабочее название
фильма, Анджей Братны, две его актрисы, так странно погибшие, на тайные похороны
одной из них я еду Почему Кравчук позвал меня? Чтобы я убедилась, что тело будет
предано земле по христианскому обычаю, и успокоилась? Я ведь столько раз
спрашивала у него об Александровой... И почему Сеня сказал, что и сам Кравчук
будет на похоронах? При нынешней ситуации, при том, что случилось сегодня на
съемках, это слишком рискованный шаг, нет никакой гарантии, что группу не начнут
шерстить. А светиться сейчас с какими-то полулегальными похоронами ему нет
никакого резона. Да и сам Кравчук не похож на доблестного рыцаря Айвенго. И на
какое кладбище мы едем?.
Все это смущало меня, не вызывало паники, нет, просто смущало. Но я видела
перед собой спокойный, коротко стриженный затылок Митяя.
С ним я всегда буду в безопасности.
...На выезде с Варшавки на Кольцевую машина неожиданно чихнула и затихла.
- Что случилось? - недовольно спросил Сеня.
- Черт его знает... Карбюратор барахлит. Две недели как. Все собирался
посмотреть, да руки не доходили - Ну да, зато к другому они у тебя доходили! -
Сеня обернулся, посмотрел на меня и выразительно хмыкнул. Я не осталась в долгу
и так же светски ему улыбнулась.
"И чем ты взяла паренька, профура старая?" - прочла я в его выцветших
рыжеватых глазах.
"Чем и все, дурашка", - ответила я ему таким же наглым взглядом и
выпустила струю дыма прямо в лицо.
Митяй вылез из машины, поднял капот и почти наполовину увяз во
внутренностях "девятки".
- Много курите, мамаша, - попенял мне Сеня, - так и загнуться недолго.
Сегодня живы, а завтра нет. Одни хлопоты.
- Ну, у нашего уважаемого директора, как только что выяснилось, есть
знакомый директор кладбища. Без крыши над головой не останусь, - парировала я.
- Бойкая женщина, - одобрительно сказал Сеня.
- Очень бойкая, - подтвердил Бадри.
- Повезло нашему парню, - подвел итог Сеня. Этот пустой разговор стал уже
надоедать мне, когда появился Митяй. Он обошел машину и открыл дверцу с моей
стороны. И тотчас же Бадри положил мне руку на колено, нежный прикус, непонятное
телодвижение, но очень по-грузински, в стиле продавцов подмерзшего винограда -
"Дэвишка, ай, красавица...". Только этого не хватало. Хорошо, что в салоне
темно.
Я попыталась отстраниться, но цепкая рука Бадри сжала мое колено ещё больнее -
это мало походило на бесстыдный флирт. Лучше затихнуть и переждать угрозу в
пальцах...
- Чего там? - недовольно спросил Сеня.
- Жиклеры прочистить надо, - терпеливо объяснил Митяй, - у меня в аптечке
игла.
- Все у тебя не слава Богу.
- Можешь идти пешком, - отбрил Сеню Митяй и углубился в аптечку. Его рука
незаметно нашла мою руку, и от этого легкого касания по моему телу снова
пробежала дрожь. Когда же я привыкну к его прикосновениям?.. Но решить, когда же
я привыкну, я просто не успела - в мою ладонь лег маленький кусочек бумаги.
Ничего себе, любовные записки!.. Его рука снова незаметно пожала мою - теперь в
ней была только настойчивость и какое-то отчаяние.
Ты должна прочитать, сказало мне его пожатие. Найди способ, чтобы
прочесть. Я подняла глаза и увидела над собой замерзший подбородок Митяя, он все
ещё искал иглу.
- Черт, не могу найти...
- Свет включи, дурила! - нетерпеливо посоветовал Митяю Сеня. - Теряем
время.
Митяй щелкнул выключателем, и в салоне зажегся тусклый свет.
- Пригнись, - односложно бросил мне Митяй, занятый поисками, - куда же я
её сунул?..
Я пригнулась - совершенно естественно - и осторожно развернула крохотный
клочок промасленной бумаги. Свет был тусклым, света было мало, но я прочла все,
что он написал. Митяй написал это только что, торопливо и неровно, толстыми
буквами, очевидно - маслом. В записке было только одно слово: "БЕГИ".
Беги.
От этого слова у меня похолодело в груди, а Митяй как ни в чем не бывало
вытащил из аптечки иглу для каких-то одному ему ведомых жиклеров, снова отчаянно
коснулся меня всем телом и захлопнул дверь. Бадри моментально убрал руку с моего
колена.
Беги.
Я откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Значит, случилось что-то
серьезное, если Митяй прибегнул к такому способу передачи информации. Все
нестыковки этой поездки мгновенно выстроились в одну стройную логическую
цепочку. Сеня, никогда не расстававшийся с боссом, вдруг бросает его в самый
ответственный момент и едет со мной на какие-то мифические похороны. Сеня
утверждает, что сам босс будет присутствовать на похоронах Александровой, хотя
более неподходящего момента и придумать невозможно. Скорее всего, когда группа
обложена и когда на Братны свалились такие неприятности, он сам может оказаться
под пристальным вниманием органов - и Кравчук, бывший чекист, не может этого не
понимать.
Все дело во мне.
За Братны можно быть спокойным - он никому не скажет о первом убийстве, с
самого начала они бегут в одной упряжке. Я же - темная лошадка, которая движется
аллюром сама по себе. Он заключил со мной пакт о ненападении, но кто и когда в
мировой истории соблюдал пакты о ненападении? И потом - в тот момент была
совершенно иная ситуация. Теперь она осложнилась, более того, второе убийство
сделало её критической, спутало все карты.
Кравчуку есть что скрывать.
И я для него - нежелательный свидетель. И нет гарантии, что я не начну
давать показания "Почему вы не заявили о первом убийстве? Какую цель
преследовали вы, скрыв первое убийство? Кому охота отвечать на подобные вопросы?
А тем более имея вполне респектабельный бизнес и занимая вполне респектабельный
особнячок в районе подмосковного пансионата "Лесные дали". А если копнуть
поглубже, могут всплыть самые невероятные подробности, о которых я даже
предположить не могу.
И предполагать не стоит.
"Беги", - написал мне Митяй.
Женщина без документов - кто хватится женщины без документов? Женщина без
всякого права на жизнь, облезшая марийская футболка "Фестиваль финно-угорской
культуры" и теплые носки не в счет. И пальто, купленное за копейки, тоже.
Сомнительный пропуск на "Мосфильм" - даже без фотографии - вот и все, что хоть
как-то может подтвердить её существование. Никто не хватится её, когда она
исчезнет. Ее даже нельзя объявить в федеральный розыск, никому и в голову не
придет это сделать.
Я столько раз умирала - пора бы умереть окончательно.
Именно поэтому я здесь. Именно поэтому они здесь.
Вот только Митяй... Пятая колонна в хорошо отрепетированном государстве
Кравчука, пятый элемент в моей собственной жизни. Я могла представить, что
заставило его написать эту отчаянную записку, - могла, но боялась этого больше
всего. Неужели он вот так, с лету, ради седой стареющей женщины, с которой
провел всего лишь несколько ничем не примечательных дней и одну безумную ночь,
решился сломать свою жизнь? Ведь если это произойдет - у него ничего не
останется. И, может статься, не останется его самого. Отступники, даже
влюбленные отступники, - самая уязвимая мишень...
Бедный мой, бедный...
Я почувствовала к Митяю запоздалую и потому особенно острую нежность. У
меня даже заломило в висках и задрожал подбородок.
Беги.
Я вдруг отчетливо поняла, что останусь с ним, здесь, в машине, что бы ни
произошло.
Прошла вечность, и он вернулся.
- Ну что? - нетерпеливо спросил Сеня.
- Все в порядке.
- Двинули?
- Ага, - односложно ответил Митяй, но так и не включил зажигание. Он так и
не включил его...
То, что произошло потом, за считанные мгновения объяснило и без того ясный
смысл торопливой записки Митяя. Он с ходу развернулся и заехал гаечным ключом,
который до этого держал в левой, опущенной руке, прямо в переносицу Бадри. Это
был мощный удар, может быть, чуть смазанный, ведь Митяй не был левшой.
Кровь Бадри брызнула мне в лицо, на затылок Сени, на сиденья, на стекло...
Казалось, она залила весь салон.
- Беги! - заорал мне Митяй, пока опешивший Сеня терял секунды. - Беги!..
- Ах ты, сука! - Он все-таки обладал отменной реакцией, этот
телохранитель, и, несмотря на то, что Митяй навалился на него всем телом, всетаки
сумел вытащить свой пистолет.
"ЗИГ-зауэр", я хорошо это помнила по "Мосфильму".
- Беги! - Теперь Митяй уже хрипел, клубку тел было тесно в заляпанном
кровью салоне.
Ломая ногти, я все-таки открыла дверцу и выскочила на шоссе. Но, не
пробежав и десяти метров, остановилась. Морозный воздух сразу же отрезвил меня.
Что же я сделала?! Я оставила его одного, я чуть не предала человека, который
захотел спасти мою жизнь, может быть, ценой своей...
Я бросилась обратно к машине, но пистолетный выстрел, прогремевший сквозь
открытую дверцу в мою сторону, заставил меня броситься на жесткий наст обочины.
Была ещё пара выстрелов, видимо, Митяй и Сеня обладали приблизительно равными
возможностями и физической силой.
Мимо проносились машины, они не шли сплошным потоком, но возникали в поле
моего зрения довольно часто. Сейчас ты поднимешься, сейчас ты должна
подняться...
Рядом со мной завизжали тормоза, видимо, какой-то сентиментальный водитель
заметил меня - черную на белом. Это придало мне сил, и я подняла голову, а потом
и села.
В "девятке", ещё несколько секунд назад сотрясаемой борьбой, было тихо.
Митяй или Сеня?.. Кто из двоих?
Но теперь мне было все равно, теперь меня не остановил бы даже выстрел. Я
рванулась было к машине, но "девятка", замигав габаритными огнями и завизжав
протекторами, резко взяла с места.
Через минуту она уже скрылась в надвигающихся сумерках. Я упала на колени.
Господи, я вся в крови, Митяй, Митяй...
Ко мне уже подбегал водитель остановившейся машины, пожилой мужчина в
коротком облезлом тулупчике. Он нагнулся надо мной и внимательно заглянул мне в
лицо. Только сейчас я заметила в его руке монтировку, отчаянный старик, ничего
не скажешь.
- Что с вами, женщина? - с хриплым состраданием спросил он. - Вы в
порядке?
Я молчала. Если бы это был Митяй, он не уехал бы, он сдал бы назад, он не
испугался бы остановившейся машины в зеркале заднего вида, он подобрал бы меня,
расхристанную, перепачканную в крови ублюдка Бадри, чуть было не предавшую
его...
Он подобрал бы меня, и вместе мы решили бы, что делать. Я уткнулась в колени и
сухо зарыдала.
- Да вы вся в крови! - Старик попытался поднять меня, но я не поддавалась,
цепляясь коленями за окаменевший грязный снег. - Вставайте! Вставайте же!..
- Да...
- Вставайте, я отвезу вас до ближайшего поста, вам нельзя здесь
оставаться...
- Да...
- Вы не запомнили номер машины? Темнеет, а я не сообразил... Вы не
запомнили?
А ведь я даже не знаю номера митяевской машины. Я вообще ничего не знаю о
нем. Господи ты Боже мой... Мне не хотелось думать о том, что произошло в
машине,
может быть, Митяй жив, Сеня просто вырубил его и рванул подальше от греха и
случайных свидетелей... Он наверняка жив, невозможно убить человека вот так, тем
более если находишься с ним в приятельских отношениях. Если работаешь в одной
команде. Но ведь Митяй ни секунды не раздумывал, прежде чем опустить гаечный
ключ на переносицу Бадри, и эта записка, он хотел, чтобы я сосредоточилась,
чтобы была готовой, чтобы не потеряла головы... Зачем только я выскочила из этой
проклятой машины?.. Ведь в те несколько секунд, которые у меня были, я могла
помочь ему.
- Вставайте же... Вы простудитесь. - Он все ещё не уходил, этот старик.
- Да, конечно.
- Они... Они хотели изнасиловать вас? - осторожно спросил он.
Я молчала. Боль в руках заставила меня очнуться. Я здорово содрала ногти,
пока открывала проклятую дверь.
- Все в порядке, - одними губами сказала я. Господи, чего мне только
стоила эта фраза!..
- Тогда идемте. У меня есть кофе в термосе... Старик помог мне подняться
и,
поддерживая меня, довел до своей машины.
Старенький ушастый "Запорожец", вот какого нежелательного свидетеля
испугался Сеня! Напряжение было столь велико, что я начала истерически хохотать.
Я смеялась до тех пор, пока интеллигентный старик так же интеллигентно не смазал
меня по щеке.
- У вас шок, женщина, - терпеливо объяснил он мне, - нужно ехать.
- Отвезите меня в Москву, - жалобно попросила я.
- Конечно, конечно... Только заедемте на ближайший пост, нужно сообщить,
чтобы машину перехватили... По-моему, это была "девятка"? Или "восьмерка"? Я не
очень хорошо вижу, у меня зрение минус три.
- Я не знаю.
Я впервые посмотрела на спасшего меня старика. Добродушное лицо, очки в
дешевенькой пластмассовой оправе, венчик седых волос, воинственно вздыбившийся
над лысиной. Весь его сусальный вид плохо вязался с монтировкой в худых пальцах.
- Спасибо вам, - запоздало сказала я, с тоской глядя в сторону давно
скрывшейся из вида митяевской "девятки".
- Тогда поедемте.
- Только я прошу вас... Не нужно никаких постов. - Если уж он принял меня
за
жертву изнасилования, пусть так и будет.
Так будет легче. Изнасилование, шок, полная прострация. Мне даже не
придется врать.
Старик заботливо усадил меня в свою колымагу и накинул на плечо ремень
безопасности. Потом вернулся к обочине и поднял забытую мной вытертую сумку.
- Вот, возьмите. - Уложив сумку мне на колени, он захлопнул дверцу и,
спустя несколько секунд плюхнулся на кресло рядом со мной.
- Спасибо, - ещё раз тупо повторила я.
- Выпейте кофе. - Он ловко отвинтил крышку термоса, налил в неё кофе и
почти насильно сунул мне в руки. Кофе отвратительно пах пробкой и цикорием, но
все же я отважно сделала несколько глотков.
- Спасибо.
- Сейчас мы развернемся и поедем в Москву. Куда вы скажете, - ласково
сказал старик. - Но, думаю, вам лучше всего обратиться в больницу. Или в
кризисный центр, сейчас существуют такие службы, я знаю...
- Нет-нет... Ничего не нужно. - Я прижалась лбом к стеклу и заплакала.
...Его звали Григорий Петрович.
Он представился мне с самого начала, мягкие успокаивающие имя и отчество
должны были убедить меня: никакой опасности больше нет, вам ничто не угрожает.
Григорий Петрович вел себя удивительно тактично и больше не приставал - ни с
вопросами, ни с утешением. Я пребывала в полубессознательном состоянии и
машинально слизывала кровь с пальцев.
Кровь никак не останавливалась, но это мало занимало меня.
Я даже не отреагировала на то, что старик остановился, совершил короткий
рейд в глубины своего "Запорожца" и вернулся ко мне с перекисью водорода и
бинтами. Он сам обработал мне руки перекисью и обвязал бинтами саднящие ногти.
- Вы живы, а это главное, - кротко сказал он мне и пожал локоть.
Слишком мягкий, слишком тихий человек с извиняющимся голосом - что могло
заставить его выбежать на стылое шоссе из машины, под выстрелы (а он не мог не
слышать выстрелы), с одной монтировкой?
На своем чихающем и фыркающем "запорике" он подвез меня именно туда, куда
я просила, - к метро "Семеновская".
- Если вы позволите, я провожу вас, сдам с рук на руки... Мужу или родным.
- Нет-нет, спасибо, вы столько для меня сделали. - Я с трудом выговаривала
слова, он столько для меня сделал, Григорий Петрович, совершенно чужой мне
человек. А вот я для Митяя не сделала ничего...
- Но, может быть... - Он не настаивал, но и не уходил.
- Все в порядке. Еще раз спасибо.
- Я бы на вашем месте заявил в милицию. Я молчала, и тогда он сказал:
- Знаете, с моей племянницей произошла.., произошла такая же страшная
вещь. Четверо подонков втянули её в машину... И не было никого, кто защитил бы
её,
а у самой не хватило сил. Они ведь где-то живут, эти подонки. А Али-ночки больше
нет... Она покончила с собой после всего этого кошмара, она была очень
впечатлительная девочка, писала стихи, её даже публиковали два раза в
"Московском комсомольце", Алина Войнаровская. Может быть, слышали? Нет-нет,
конечно, я понимаю, вы не могли слышать это имя, а ей обещали большое будущее...
Это было десять лет назад, только не зимой, а летом... Летом, что ещё ужаснее...
Может быть, я все-таки провожу вас?
- Нет. Я сама. Спасибо за все. И простите меня...
- Это вы простите, - тихо сказал Григорий Петрович.
Я стояла и смотрела ему вслед, пока крошечный нелепый "Запорожец" не
скрылся из виду.
...Соберись. Того, что случилось, уже не исправить. Соберись, соберись.
Кажется, это здесь. Я не была на "Семеновской" больше полугода, но этот
двенадцатиэтажный дом запомнила навсегда. Даже в страшном сне я не могла себе
представить, что вернусь сюда по собственной воле.
Что это будет единственным местом, куда я смогу вернуться.
...Лифт не работал. Мне придется идти на двенадцатый этаж пешком. Это в
его
стиле - жить в доме с неработающим лифтом.
Между седьмым и восьмым этажами я села на холодные каменные ступеньки
черного хода и заплакала. Я все ещё боялась думать о том, что произошло с
Митяем. Почему меня всегда окружает столько смертей или колея, в которую я
попала - колея с бабочками над жирной землей и подсохшими цветами,
передавленными цветами, - ведет в царство мертвых?..
Меня нужно запереть в клетку, возить по городам и выпускать на арену перед
тиграми какого-нибудь Мстислава Запашного и после дуэта эксцентриковэквилибристов
каких-нибудь братьев-близнецов Немировичей: вот женщина, которая
притягивает убийства как магнит. Слабонервных просим удалиться...
Вставай, Ева, нужно идти, ещё пять этажей.
Перед дверью на двенадцатом этаже я постаралась отдышаться, чтобы не
выглядеть совсем уж унизительно. Да, дверь именно эта, я была здесь всего лишь
несколько раз (два? три?), но хорошо запомнила её. Набрав в легкие воздуха, я
ждала, пока сердце прекратит выпрыгивать из груди.
Ничего не получится, оно гулко билось о пустую сердечную сумку, оно ничего
не хотело знать. Я не стала уговаривать его, я просто подняла руку и позвонила в
дверь.
Только бы он был дома. Если его нет - я просто не сдвинусь с места, я
просижу несколько лет на балкончике черного хода с панорамой безлико-окраинной
Москвы в кармане, а потом состарюсь и умру. Но он открыл ещё до того, как я
успела состариться и умереть.
Капитан Костик Лапицкий в жалком тренировочном костюме с вытянутыми
коленями.
Он совсем не удивился мне. Или сделал вид, что не удивился. Стоило ли
столько месяцев ненавидеть его, считать абсолютным злом, чтобы в результате
прийти к нему домой и обнаружить эти вытянутые трикотажные колени...
- Привет, - сказал Костя, что-то торопливо прожевывая, - что ж с утра не
предупредила, что придешь? Я бы подготовился.
- С утра были другие планы. - Я спрятала руки за спину, чтобы он не увидел
перебинтованных пальцев. Я совсем забыла, что мое пальто залито кровью Бадри.
Хорошо еще, что добрейший Григорий Петрович отмыл мне лицо водой из пластиковой
бутылки.
Лапицкий внимательно рассматривал меня, как птица, склонив голову набок.
- Я вижу. Повздорили с кобельком, кому быть вверху, а кому внизу? Это чья
кровь - твоя или его?
- Третьего лица. - Я не хотела, но он все-таки втянул меня в свой циничнообыденный
треп.
- Ты в своем репертуаре, смуглая леди сонетов, как я посмотрю. Занимаешься
профессиональной деятельностью и уверенно влияешь на численность человеческой
популяции.
- Может быть, впустишь меня?
- Что ты хочешь мне сказать?
- Если это тебя все ещё интересует, ото произошло не одно убийство, а два.
....Я сидела в ободранной и разгильдяйской ванне Лапицкого - разительный
контраст с вылизанным домом Митяя. Я сравнивала совершенно невольно - и снова
приходила в глубокое отчаяние. Я была почти уверена, что Митяя нет в живых, что
больше никто так, как он, не коснется моего тела и не зажжет в нем огонь.
Набирая мне ванну. Костя не пожалел какой-то дешевой польской пены,
которая выдавала себя за немецкую, но и её хватило, чтобы укрыть меня от
равнодушно-цепких глаз Лапицкого. Он сидел на полу против меня с чашкой кофе и
прихлебывал его маленькими глотками. Рядом со мной же, на скользком краю ванны,
стояла початая бутылка водки. Я выпила добрых три четверти и даже не захмелела.
- Может быть, закусь принести? - в который раз спросил Лапицкий. - У меня
сало есть.
Я вспомнила свой первый визит к Лапицкому - тогда тоже было сало.
- Не нужно.
- Смотри, а то надерешься.
- Я не пьянею. Ты же сам меня учил.
- Да, я многому тебя учил. А ты хорошо меня отблагодарила.
- Не стоит говорить об этом. Ты был нечестен со мной с самого начала.
Неужели ты действительно думал, что тебе удастся слепить из меня законченную
суку?
- Самое смешное, что я и сейчас так думаю. Тебе же нравилось делать то,
что ты делала, я помню это. Ни у кого из людей, с которыми я работал, не было
такой по-настоящему сучьей сути, такого огня в крови. Такого презрения к
общепринятой морали. Ведь это была ты, правда?
Неубиенная карта, он прав, то ощущение полноты власти над людьми сводило
меня с ума, я помню эту почти животную страсть к вероломной игре, которой я
отдавалась целиком. Будь ты проклят. Костя Лапицкий, ты до сих пор не хочешь
отступиться.
- Нет. Я не такая. - Он все-таки спровоцировал меня, и я добавила пошлым
голосом затрапезной чтицы из затрапезного клуба:
- Я не такая, я жду трамвая, ты любишь толстых, а я худая.
- Ты жива только потому, что я хотел этого. Ты жива только потому, что я
тебя прикрыл.
- Напрасно ты меня прикрыл. Я этого не стоила.
- Стоила. Зачем убивать породистое животное, если им можно любоваться в
свободное от работы время? А если повезет, то и случить его с кем-нибудь
подходящим для улучшения породы.
- Я уже давно не породистое животное. Разве ты не видишь?
- Твои обычные уловки, - уверенно сказал Лапицкий. Неужели он всерьез
решил соблазнить меня прошлой жизнью?
- Я пришла к тебе не за этим.
- В этом тоже вся ты. Иметь наглость явиться ко мне после всего, что
произошло...
- Я честно отработала на тебя, - сказала я с невесть откуда взявшимся
цинизмом, - ведь Леща в свое время вы получили только с моей помощью. И
альфафэтапротеин.
- Ну, Лещ нас всех обставил. Чиркнул плавниками и уплыл в небытие. Не без
твоей помощи, я так думаю. Скользкий тип, я всегда это подозревал.
- Ты мне нужен. Раз уж ты появился. Эти убийства - мое личное дело.
- Не сомневаюсь, все убийства - твое личное дело. В них ты всегда
преуспеваешь.
Я вытащила руку из воды, взяла бутылку водки и сделала несколько крупных
глотков.
- Мылом занюхай, - посоветовал мне Лапицкий, - очень хорошее вкусовое
сочетание.
- Ты мне нужен. И знаешь почему?
- Догадываюсь.
- Тебе наплевать на то, будет ли доведено расследование до конца или нет.
У тебя свой интерес. Ты можешь запросто скрыть от вялого правосудия кое-какие
факты, если тебе будет нужно. Ты можешь использовать запрещенные приемы. У тебя
что-то есть на Кравчука?
По лицу Лапицкого пробежала тень.
- Нет. С чего ты взяла? Он проходит по делу как свидетель. Все остальные -
тоже. Пока.
- Тогда что там делаешь ты?
- Я теперь рядовой оперативный сотрудник, я же говорил тебе. История с
тобой вылезла мне боком.
- Оставляю твою ложь на твоей же совести. Я предлагаю тебе сделку.
- Ты - мне? - Лапицкий расхохотался. - Да кем ты себя мнишь? А за сделку с
работником правоохранительных органов - сама знаешь.
- Породистым животным, - просто сказала я. - Сейчас у меня есть выход на
Кравчука. Рискованный, но есть.
Ведь именно он тебе нужен? И если бы этого убийства актрисы не было, его
бы стоило придумать, правда? Может быть, ты его и организовал, чтобы вскрыть
группу изнутри?
Видишь, Костик, я тоже не разучилась провоцировать, Анна Александрова,
вскормленная тобой, все ещё живет во мне...
- С чего ты взяла, что мне нужен Именно он?
- Он бывший чекист. Довольно состоятельный человек. Зачем состоятельному
человеку идти директором съемочной группы, пусть даже и такого сногсшибательного
режиссера, как Братны. Сплошная головная боль. И потом, он ничего не смыслит в
кино, Братны сам везет этот воз.
- Двужильный парень, - заочно одобрил Братны Лапицкий, - и вообще занятная
личность. Так окучил наших ребят, что они, бедняги, сами не понимали, что
творят. И это серьезные следователи со стажем... Если бы он сказал им, что
старуха
сама воткнула нож себе в спину или сделала себе харакири, - они бы подтвердили
это документально. И сами бы подобрали недостающие улики. Кино его попутало,
ясно. Похоже, он и вправду гений, мать его. Во всяком случае, с людьми он может
делать все, что угодно.
Я вспомнила магнетические глаза Братны, они могли бы заставить меня
сделать что угодно. Они и заставили меня сделать это. Ева отнеслась к этому
совершенно безропотно, но вот сучка Анна Александрова - она бы взбунтовалась.
Она приревновала бы мир к этому надменному гению.
- Ну, положим, не со всеми. - И я нынешняя не смогла скрыть ревности, её
нотки проскользнули в моем голосе.
- Да ты никак его ревнуешь? - умилился Лапицкий.
- Только в общечеловеческом смысле, - ушла от ответа я.
- А говоришь, что изменилась, - тотчас же уличил меня капитан, - это и
есть честолюбивый сучизм в чистом виде.
- Мне наплевать на то, что ты обо мне думаешь.
- Конечно, тебе всегда и на все было наплевать.
- Не всегда, - тихо сказала я и тотчас же вспомнила аккуратно стриженный
затылок Митяя в машине. - Сейчас мне не наплевать.
- Что, пепел кобелька стучит в твое сердце? Хотел бы я, чтобы меня так
любили.
- Тебя невозможно любить, Лапицкий. Ты поможешь мне?
- Хочешь обменяться информацией? - Он сдался.
- Да. Я рассказываю тебе все, что знаю, а ты - все, что посчитаешь нужным.
Потом сложим наши знания. Такой расклад устраивает?
- Допустим.
И я рассказала Лапицкому о первом убийстве, свидетельницей которого была,
и о том, как странно повели себя Братны с Кравчуком, как они сделали все, чтобы
скрыть следы преступления...
- Ни Братны, ни Кравчук этого не совершали, - я смыла пену с головы и
допила остатки водки, - и не могли совершить по определению. Это невыгодно ни
тому, ни другому. С Братны все более или менее понятно, главное для него - снять
фильм. Но вот Кравчук, что толкнуло его на этот подвиг? Это не дурачкикиношники,
готовые жрать идеи Братны в виде салатов, арбузных корок в сахаре и
запеканки из телячьих почек. Здесь, как ты говоришь, "магнетизм Братны"
пробуксовывает. Здесь у Кравчука свой собственный шкурный интерес. Когда я
говорю "здесь" - я имею в виду студию. У меня есть кое-какие предположения на
этот счет...
- Конечно же, девочка, у тебя есть предположения на этот счет, кто же
сомневается. - Лапицкий почти влюбленно смотрел на меня - сейчас он назовет меня
Анной, я поняла это за секунду до того, как он произнес это, и подняла руку,
защищаясь:
- Меня зовут Ева. Прошу тебя не забывать об этом.
- Главное, чтобы ты сама помнила, - туманно сказал Лапицкий.
- Я помню, как бы тебе этого ни хотелось.
- А что с убийствами? - наконец-то поинтересовался он.
- Я не думаю, чтобы они были как-то связаны с дражайшим Андреем Юрьевичем.
Здесь мы с ним скорее союзники... Ничто не было так невыгодно ему, как чертово
необъяснимое убийство. Оно как горящая палка, воткнутая в термитник, оно может
все разворошить и заставить мигрировать на новое место...
- Два, - задумчиво поправил меня Лапицкий, - два убийства, не забывай.
- Да.
- Два убийства - это уже многосерийный телефильм. Что ты думаешь по этому
поводу, девочка?
- Ничего. То есть я думала, я даже начала связывать концы. С первым было
как-то проще, хотя бы потому, что просматривался мотив. Очень зыбкий, скорее из
области психиатрии... Сейчас и близко ничего нет...
И я рассказала Лапицкому о своих жалких построениях, о том, как вполне
серьезно подозревала в преступлении убитую несколькими днями позже Фаину
Францевну Бергман, и о том, что сейчас почва выбита у меня из-под ног...
- Боюсь, что следствие столкнется с теми же проблемами, что и ты, -
потеребив подбородок, нахмурился Лапицкий. - Пока не всплывет мотив, оно не
двинется с места...
- И никаких улик? - обреченно спросила я. - Я имею в виду - убийство
Бергман.
- Никаких.
- Наш эксперт, Арсений Ардальонович Зайцев, сыто отрыгнув после обеда,
называет такие убийства интеллектуальными.
- Вы восстановили картину того, что произошло? - О том, что случилось в
павильоне, я уже слышала от дяди Федора, но его почти истеричное изложение
ничего не стоит по сравнению с четким анализом, который может провести Костик
Лапицкий.
- Кой черт, восстановили, - неожиданно выругался капитан, - ты же
понимаешь, чем больше псевдосвидетелей, тем больше головных болей.
- А я думала, все обстоит как раз наоборот...
- Ты просто дилетантка. Оптимальный вариант - это когда два или три
человека при свете дня видят, как несмышленого ребенка сбивает автомобиль марки
"Москвич" - каблук вишневого цвета с надписью "Хлебозавод № I" с номерным знаком
"ОТ 675 М" и скрывается с места происшествия. Кто-то из них запомнил марку
машины, кто-то - надпись, кто-то, особенно глазастый, - часть номера. Все это
складывается, и получается общая картина. Если свидетелей будет больше, то
"Москвич-412" вполне может стать "БМВ", и пойди докажи, что это не так.
Коллективные свидетельства - это как коллективный выброс китов на скалы:
никакого проку, только загрязнение акватории. И потом, эти твои киношники...
Дряннее ничего и придумать нельзя. - Лапицкий поморщился.
- Что так?
- Пустоголовые какие-то. Никто ничего не помнит, никто ничего не может
сказать толком, все кивают друг на друга, все легко поддаются внушению. Какойнибудь
черт говорит, что другой черт, когда выключили свет, стоял там-то и тамто.
Ты ему пеняешь: "Как же так, господин первый черт, вот ваш товарищ - третий
черт говорит, что искомый второй черт стоял не там-то и там-то, а сям-то и сямто".
- "Так и говорит?" - спрашивает. "Именно так и говорит". - "А кто ещё так
говорит?" Ну, и склоняется на сторону большинства. Инстинкт коллективного
бессознательного, истина там, где роются все...
- Неужели так безнадежно?
- Пока никакого просвета. Дамы рыдают. Я вспомнила плачущую Ирэн у окна.
- Это Ирэн, гримерша, она родственница покойной Бергман.
- Да знаю я... К сожалению, борьба за наследство отпадает, у старухи было
только двенадцать квадратных метров в богадельне. А жаль. Такой милый, такой
благовоспитанный повод, любо-дорого взглянуть...
- Что будет с фильмом?
- Не знаю. Это не компетенция следствия. Естественно, на какое-то время
съемки придется приостановить. Пока не снимут все показания, не допросят
свидетелей... По вашему Братны очередной Каннский фестиваль, говорят, сохнет?
- Что-то вроде того... А сколько человек вообще было в павильоне?
- Пятнадцать, включая группу, актеров и обслуживающий персонал.
- И никто не входил и не выходил? Хоть это-то установить удалось?
- К сожалению, нет. У вас же бардак, как в публичном доме в Амстердаме:
заходи - не бойся, выходи - не плачь. Но нужно отдать должное Андрею Юрьевичу
Кравчуку, он оперативно организовал площадку после убийства и к трупу никого не
подпустил. Старая закалка.
- Он один?
- Нет, там была пара его мальчиков.
Пара его мальчиков, я даже знаю, кто это был. Сеня и Бадри, хотевшие убить
меня. И бедный Митяй, хотевший, чтобы я осталась с ним... Мысль о Митяе снова
острой иглой прошила сердце, и мне стало холодно в Костиной горячей ванне...
- У тебя ещё есть водка? - спросила я.
- Тебе хватит.
- Я же не пьянею.
- Это ещё хуже. Перевод натурального зернового продукта.
- Ладно, черт с тобой. Чем её убили? Ты сказал - "нож в спину".
- Ну, это фигурально выражаясь. Вообще-то это было специально заточенное
шило.
- Так же, как и в случае Александровой... - Я нырнула в ванну и тотчас же
выскочила, отплевываясь. - Почему шило?
- Я сказал, специально заточенное шило. Редкий экземпляр, достойный
украсить музей криминалистики. Во-первых, очень длинное и очень острое, я такого
не видел вообще никогда. Во-вторых, тонкие насечки. По отношению к рукоятке эти
насечки расположены под определенным углом, они создают эффект желобков.
Человечек падает замертво, но никакой крови.
- Так же, как и в случае с Александровой, - снова повторила я, - и,
конечно же, никаких отпечатков пальцев.
- Отчего же, имеются пальчики министра рейхспропаганды Геббельса, Че
Гевары и Элеоноры Рузвельт, - ухмыльнулся Лапицкий.
- Ладно тебе... Я всегда догадывалась, что Элеонора Рузвельт - женщина
твоей
мечты...
- Женщина моей мечты - это ты. Обожаю циничных сук, способных отправить к
праотцам кого угодно. Вот только ты кобенишься... Не хочешь поглубже в себя
заглянуть. Никогда не надо бояться самого дна, девочка, только так можно обрести
почву под ногами...
Конечно же, он знал меня именно такой - циничной сукой. И именно такой я
всегда для него и была. Он вложил в меня максимум веселой ярости к миру, на
которую был способен сам, и я только один раз дала ему повод думать иначе... То,
что он сказал мне сейчас, было каким-то извращенным признанием в извращенной
любви, это была страсть наизнанку, не знающая иного выражения. Если так будет
продолжаться и дальше, я действительно могу получить пулю в голову. И только
потому, что он так и не сможет согласиться с нынешней трактовкой моего образа...
Не стоит забывать, что добродушный капитан, сидящий сейчас на полу в вытянутых
трико и с чашкой дешевого псевдобразильского кофе, без всякой жалости отправил
на тот свет не один десяток человек. Не один десяток, если того требовали
интересы дела, которому он фанатично служил. Только на моей памяти их было трое.
Еще троих убрала я сама.
Хороша парочка - баран да ярочка. Славная пара - гусь да гагара. Милый
дуэт - альт да кларнет. На каждый горшочек - своя крышечка...
- А что с её вещами? - спросила я только для того, чтобы не думать о нашей
мистической связи, о пуповине, которая нас соединила и которую не так-то просто
перегрызть.
- А что с вещами? Обыкновенная старушечья сумка. Обыкновенные старушечьи
вещи. Пудреница, носовой платок, тушь для ресниц "Ленинград" 1977 года выпуска,
валидол - пять таблеток, но-шпа - семь таблеток, пенсионное удостоверение,
фотография...
- Фотография? Какая фотография?
- Да её фотография.
- С родственниками на фоне Фонтана слез в Бахчисарае?
- У тебя извращенные представления. Ну, не совсем фотография...
- Открытка, - сказала я.
- Точно. Открытка. Ты права. Откуда знаешь?
- Не просто открытка. Очень старая открытка. Год эдак пятьдесят первый. -
Я уже не слушала Лапицкого.
- Пятьдесят второй, если уж быть совсем точным.
- Как назывался фильм, в котором она играла? Ведь там кадр из фильма, да?
- Не ставь в тупик старика Лапицкого. Там кадр из фильма, точно. Как же он
назывался?.. То ли "Крым в дыму", то ли "Дым в Крыму"... Ага, "Выстрел в лесной
чаще", что-то вроде этого. В роли патриотки Наденьки Гвоздевой - арт. Ф.
Бергман. А что?
- Дело в том, что в гримерке, где убили Александрову, кто-то заткнул за
угол зеркала одну старую фотографию с молодой Александровой. Там тоже был кадр
из фильма, совсем из другого - он назывался "Ключи от Кенигсберга". И там
главную роль играла Татьяна Петровна Александрова.
- Ну, это просто бред какой-то. Или мы имеем дело с маньяком-эстетом,
который из любви к этому... - Лапицкий щелкнул пальцами.
- Антониони.
- Да нет...
- Феллини...
- Нет.
- Эльдар Рязанов...
- Еще называй!
- Братья Васильевы, братья Маркс "Семья американских комиков.", братья
Микки и Акки Каурисмякки "Финские режиссеры.", Радж Капур, Акира Куросава,
Френсис Форд Коппола, Чарли Чаплин, Лукино Висконти, Вуди Аллен...
- О! Вроде он. Маньяк-эстет из любви к высокому искусству Вуди Аллена
убивает представительниц низкого жанра, старых шлюх со стажем. Чем не мотив? На
свете до черта людей с протекающей крышей.
- А почему Вуди Аллена? - медленно спросила я.
- Просто так, к примеру.
- Странно. Ты телепат?
- Да я ни одного его фильма не видел. Прочел как-то в программке название
- "Все, что вы хотели знать о сексе, но боялись спросить", очень порадовался.
Фильмец как раз по тому каналу шел, который у меня не ловится.
- Знаешь, а ведь Вуди Аллен - любимый режиссер нашей гримерши Ирэн.
- Ну и на здоровье.
- И в ту ночь... В ту ночь, когда убили Александрову, она оставила кассету
в
гримерке, как раз с его фильмом. И кассета исчезла.
- Да ладно тебе, исчезла. Какая-то тварь сперла, только и всего.
- Она исчезла, но потом снова появилась. Вместе с фотографией молодой
Александровой.
- И ты придаешь этому большое значение?
- Да нет, так просто. К слову.
- Ну, понятно. Долго ещё в ванне валяться собираешься?
- Жду, пока ты выйдешь.
- Стесняешься? - Капитан прищурил глаза и потянулся. - С каких это пор ты
начала стесняться? Что-то на тебя не похоже...
- Принеси мне, пожалуйста, сигареты. Они в сумке.
- Ладно.
В этом был наивный расчет: сейчас капитан выйдет, и я успею вылезти из
ванны и облачиться хотя бы в его халат... Или завернуться в полотенце. Мне
страшно
не хотелось остаться перед ним унизительно голой, мне хватило и того, что он без
стука вперся в ванную, едва я только начала мыться. Странная мысль вдруг
посетила меня: Лапицкий ведет себя со мной так же, как вела себя с несчастным
целомудренным Митяем я сама: он постоянно провоцирует меня. Но делает это ещё
более нагло, ещё более бесцеремонно. Костик Лапицкий был обаятельным моральным
уродом, а я была его порождением, он слишком много вложил в меня, яблочко от
яблоньки недалеко падает. Теперь я окончательно поняла, откуда появились во мне
все эти развеселые ухваты провинциальной шлюхи.
- Они в боковом кармане, - запоздало добавила я. Костя ухмыльнулся и вышел
из ванной, прихватив по дороге не только мои вещички, но и свой сомнительной
чистоты халат и огромное полотенце с пальмами "Хэппи Саммер", на которое я было
нацелилась. Так и есть, он выжидает, он снова хочет вызвать к жизни Анну, для
которой нагота не значила ничего и которая так бесстыже и так профессионально
умела ею пользоваться - почти как тем самым остро заточенным шилом, самым
экзотическим орудием убийства.
Ну и черт с тобой. Не зубной же щеткой срам прикрывать, в самом деле.
И я сдалась.
...Когда он вернулся, волоча за собой мою сумку, я сидела голая в пустой
ванне, заложив ногу на ногу.
- Выбей мне сигарету. У меня руки мокрые, - независимо сказала я,
прикрывая руками грудь.
- Они у тебя не только мокрые, - сочувствие Лапицкого относилась к моим
израненным пальцам.
Он вытащил сигарету и вопросительно посмотрел на меня.
- Не прикуришь?
- Куда денусь. - Он прикурил сигарету и вставил её мне в губы. Я с
наслаждением затянулась.
- Тело у тебя не изменилось, - сказал он. - Хоть это радует. И вообще ты
хорошо это делаешь. Любо-дорого смотреть.
Он специально напомнил мне нашу вчерашнюю встречу на барже с песком в
павильоне "Мосфильма", он долго следил, как мы с Митяем занимаемся любовью. И он
снова хотел уколоть меня этим. Никакого стыда. Чем не девиз для вуайериста со
стажем...
- Я рада, что тебе понравилось, - сказала я, с ужасом улавливая в своем
голосе интонации ненавистной мне Анны.
- Вот теперь ты становишься похожей на себя. - Он присел на корточки и
бесцеремонно вытряхнул содержимое моей сумки на пол. И принялся копаться в нем.
- Эй! Я пока ещё не умерла. И моя сумка ещё не стала вещественным
доказательством. Оставь её в покое. Но он не слушал меня. И не слышал.
- Если хочешь понять, что в голове женщины, - залезь к ней в сумку, -
наставительно сказал он, - хреново же ты жила в последнее время.
В сумке действительно не было ничего выдающегося: несколько пачек
"Житана", копеечная одноразовая зажигалка, купленная за два рубля в киоске возле
дома Митяя, простецкий ключ от квартиры Серьги на "Пражской", пластмассовая
щетка для волос и мелкие мятые купюры. И несколько фигурок оригами, которые я
взяла у Кравчука во время своего первого визита в "Попугай Флобер".
Мосфильмовский пропуск лежал в кармане моего пальто. И больше ничего.
- Да-а, - крякнул Лапицкий, - ты из тех, кому можно сделать контрольный
выстрелов голову совершенно безнаказанно. И по сводкам будешь проходить под
кодовым названием "труп неизвестной". До сих пор без документов шастаешь, а?
- Тебе какое дело?
- Переживаю. Говорил же тебе, не чужие люди... - Его иезуитство
становилось
невыносимым.
- Я смотрю, слава Великого Инквизитора тебе спать не дает, - показала зубы
я.
- А тебе слава Ларошфуко. - Лапицкий взял одну из пачек "Житан Блондз" и с
выражением прочел:
- "ИЗМЕНИТЬ ПРАВИЛА - НЕ ЗНАЧИТ ИЗМЕНИТЬ ИГРУ", тоже мне, изобретательница
афоризмов. Монтень, "Опыты".
- Ну-ка, дай сюда! - Совершенно забыв о голой груди, я выскочила из ванны
и протянула руку к пачке.
Так и есть. Те же печатные буквы, далеко отстоящие друг от друга, та же
шариковая ручка: "ИЗМЕНИТЬ ПРАВИЛА - НЕ ЗНАЧИТ ИЗМЕНИТЬ ИГРУ". Эта коротенькая
фраза выглядела гораздо более безобидной, чем первое послание на сигаретной
пачке. Она действительно напоминала доморощенный афоризм, Лапицкий прав. И все
же от четких печатных букв исходила угроза. К чему она относилась, я не знала.
Как не знала и того, получили ли аналогичную записку Братны и Кравчук, или
неизвестный мне автор выбрал для странной переписки именно меня.
Еще один привет от человека, который знает об убийствах, по крайней мере,
не меньше меня. Я намеренно не рассказала о записках Лапицкому. В них было чтото
кокетливо-ненастоящее, как будто человек, писавший их, старался привлечь к
себе внимание. Братны прав, вести такую опереточную игру может только тип,
работающий в кино. Не очень-то я поверила в случайно оброненную Костей фразу о
маньяке - хотя бы потому, что их маниакальность просматривалась чересчур явно.
Они не были совершены, они были хорошо обставлены. Ведь только маньяков
привлекают ритуальные убийства, как бы говорило каждое из совершенных злодеяний.
Да и сами убийства не несут в себе ничего, кроме бессмысленности. Какие
комплексы может удовлетворить смерть старых женщин: все удивительно стерильно,
никаких надругательств над трупами, никакой крови, тишь, гладь и Божья
благодать.
И почему убивают актрис, работающих только у одного режиссера? Это похоже
на спланированную акцию.
"ИЗМЕНИТЬ ПРАВИЛА - НЕ ЗНАЧИТ ИЗМЕНИТЬ ИГРУ", мне снова подбросили привет
из Зазеркалья, где уже находились две актрисы. "...НЕ ЗНАЧИТ ИЗМЕНИТЬ ИГРУ"
означает только то, что игра может быть продолжена.
А если фильм закроют?
- Ты, я смотрю, стала увлекаться традиционными японскими ремеслами, -
вытащил меня из куцых размышлений голос Лапицкого, - сад камней ещё не завела?
Он выстроил вокруг себя фигурки оригами и задумчиво смотрел на них. От
натекшей на пол воды фигурки стремительно портились, скоро бумага полностью
пропитается водой, и оригами потеряют всякую привлекательность.
- Эти фигурки делает один наш общий знакомый - Андрей Юрьевич Кравчук, -
сказала я.
- Надо же, какой глубокий человек, какой разносторонний человек. С утра
над куском бумаги упражняется, а вечером беззащитных женщин заказывает...
Едва приехав к Лапицкому, я рассказала ему обо всем случившемся у
Кольцевой дороги.
- Я хочу одеться. - Я вспомнила о своем внешнем виде только тогда, когда
почувствовала легкий озноб, идущий от просохшей кожи и влажных волос.
- Сообразила наконец, эксгибиционистка! - довольно засмеялся Лапицкий. -
Идем в комнату, я тебе уже постелил.
Мы вернулись в комнату, которая ничуть не изменилась со времени моего
последнего визита: те же разваленные полки с книгами по криминалистике, тот же
уголок любителя альпийского слалома, те же горнолыжные ботинки над диваном,
похожие на болиды "Формулы-1".
Костя постелил мне на полу, ничего другого и ожидать не приходится при его
хамском гостеприимстве: два видавших виды спальных мешка и продранная простыня
между ними.
- Извини, работы по горло, некогда в Давос съездить, на лыжах покататься,
не то что комплект белья купить.
- Ничего, переживу. Работы, говоришь, много?
- Завались! Выборы же на носу, Госдума, президент и прочие прелести
демократии, пока на всех компромат соберешь - умаешься. Непаханая целина, море
разливанное... Ты ж знаешь, что мы по коррупции на пятом месте с конца в мире,
после нас только Камерун.
- Ты же теперь рядовой сотрудник рядового отделения милиции.
- Ай, поймала, сучка! Сдаюсь, сдаюсь. Давай хоть лапки тебе обработаю,
смотреть больно, как ты на свободу рвалась.
Костя сходил на кухню и принес какую-то мазь и бинты.
- Это ещё что за дерьмо? - спросила я: мазь отвратительно пахла клопами.
- Не дерьмо, а последнее достижение медицины. Изготавливается из мандибул
насекомых, заживляет влет. Мне её один чинуша из Министерства здравоохранения
поставляет.
- На взятках погорел? - иронически спросила я.
- На поставках просроченных медикаментов. Сиди смирно, сейчас я тебя
обработаю.
Костя быстро смазал мои пальцы сомнительного вида бурой вязкой массой и
наложил бинты.
- Спасибо. Ты просто Флоренс Найтингейл "Медсестра, создатель системы
подготовки кадров младшего медперсонала (англ.)" какая-то.
- Это ещё кто, героиня мексиканского телесериала?
- Что-то вроде того.
- Вот только не дави на меня интеллектом, пожалуйста.
- Хорошо. Не буду - Тогда я выключаю свет.
Я вытянулась на спальном мешке и закинула руки за голову. Еще вчера в это
же время подо мной были совсем другие простыни, смятые от страсти; ещё вчера
человек, которого я так хотела, был восхитительно жив, ещё вчера была жива Фаина
Францевна Бергман, ещё вчера я снисходительно подозревала её в убийстве
конкурентки... Еще вчера я даже представить не могла, что следующую ночь проведу
в
запущенной берлоге Кости Лапицкого, человека, научившего меня осознанно убивать.
Человека, встреча с которым означала бы для меня смертный приговор.
Впрочем, смертный приговор был и так подписан. Видимо, я действительно
представляю определенную опасность для Кравчука, если он решился убрать меня. Он
так и не поверил мне. А я не привела убедительных аргументов, чтобы он мне
поверил.
Но у меня ещё есть шанс.
Мое собственное, очнувшееся от долгой спячки тело не хотело верить в
смерть Митяя, но здравый смысл говорил о другом: ты должна смириться. Никто и
никогда не прощает отступников. Даже если он остался жив в машине на шоссе, с
ним расправятся позже.
Я совсем не знала его. Я не знала ничего, кроме слепого влечения к нему.
Как жаль, что только теперь я узнала его по-настоящему. Теперь, когда уже ничего
нельзя исправить.
"Пепел кобелька стучит в твое сердце", - сказал мне Лапицкий.
Ну что ж, если отбросить оголтелый цинизм фразы, он прав. Свой личный счет
к Кравчуку я уже открыла. И мне есть что положить на депонент.
- Что ты думаешь делать? - вдруг спросил Лапицкий таким серьезным, таким
несонным голосом, что я даже вздрогнула.
- Ехать на студию. Встречаться с Кравчуком. Завтра с утра.
- Ты охренела, - после некоторого молчания сказал он мне со сдержанным
уважением.
- Почему же?
- После сегодняшней кровосмесительной истории?
- Именно после сегодняшней. Не стоит долго оставлять его в неведении
относительно своей судьбы. А то еще, чего доброго, он предположит, что я на него
стуканула в ближайшую контору ФСБ. А он предположит обязательно. Поставь себя на
место любого человека, который чудом избежал смерти и прекрасно знает своих
заказчиков. Я ведь простая ассистентка режиссера. Даже косметикой не пользуюсь.
Конечно, мои слова могут и гроша ломаного не стоить, он не дурак, он попытался
навести обо мне справки, но так ничего и не выяснил. Нечего было выяснять. Ты же
сам сказал - "труп неизвестной". Но в любом случае, если остается хоть малейшее
сомнение, - он замрет. Он ляжет на дно. Профессионалу ничего не стоит элегантно
замести следы. А так - я просто облегчу тебе задачу, вот и все. Тебе ведь нужен
этот парняга с оригами?
- Есть на него кое-что... - задумчиво сказал Костя.
- Можешь не продолжать. Я же сказала: я расскажу тебе все, что знаю. А ты
мне - все, что посчитаешь нужным.
- Хорошо. На этом и остановимся.
- Это связано с антиквариатом? С иностранцами?
- На этом и остановимся. - Костя снова продемонстрировал свою хватку.
- А ведь убийство актрис тебе на руку, правда?
- Да. - Все-таки он циничен до невозможности.
- Как это ты говоришь? "Если бы их не было, их стоило бы придумать".
Верно?
- Верно. Теперь можно без суеты подобраться поближе и покопаться в ваших
кинематографических головах. А старыми каргами пусть уголовка занимается, от них
же за версту тухляком несет. Пускай ребятки покорячатся, им полезно. Это то, что
нужно для милицейской задницы.
- Я так и знала.
- Ты всегда все знаешь. Ты умная девочка. - Еще ни разу за весь вечер и
добрую часть ночи он не обратился ко мне по имени. Возможно, он все-таки признал
за мной право выбора. - Ты хорошо подумала насчет завтрашнего дня?
- Не очень. Но это ничего не меняет. Я поеду на студию.
- Я не смогу тебя подстраховать, сама понимаешь.
- Я тоже. Каждый - сам за себя.
- Знаешь, я думаю, что это большая удача, что мы не пустили тебя в расход.
- Может быть, это было лучшим вариантом для нас для всех. Я что-то
подустала жить.
- Ты очень оригинально это демонстрируешь. Пальцы не болят?
- Нет, - машинально сказала я и с удивлением обнаружила, что саднящая боль
в руках действительно прошла.
- Я же говорил тебе. Значит, не обманул Гиппократ...
...Я шла по студии.
Внешне ничего не изменилось, но призрак бессмысленного убийства уже
распростер над ней свои крыла. Даже в коридоре, куда выходили двери нашей
съемочной группы, народу было больше, чем обычно. Чрезвычайные происшествия
сплачивают людей, это один из немногих поводов, чтобы объединиться.
...В комнате группы, возле телефонов, одиноко полировала ногти на ногах
гашишница Светик. В другом её конце сидели шофер Тема, Келли и ещё один
осветитель, имени которого я не помнила. Все трое играли в "подкидного дурака".
Вот что значит отсутствие жесткой руки - в любое другое время всеми тремя здесь
даже бы и не пахло: Братны терпеть не мог, когда низшие чины посещали Валхаллу,
в которой томились его многочисленные кинопризы, дорогие ковры, тяжелые занавеси
и широкие, убийственно мягкие кресла. Маленькая прихоть крупного мастера.
- Привет! - сказала я Светику.
- Виделись недавно. - Светик оторвалась от педикюра и посмотрела сквозь
меня.
- Кто-нибудь из начальства есть?
- Кравчук где-то бегает. Братны в Госкино. Половина на Петровке, половина
в буфете, - томно сказала Светик.
- Половина сидит - половина трясется, - ввернул шофер Тема и радостно
заржал. - А ты чего не в общих рядах?
- Уже вливаюсь.
- Здравствуйте, Ева, - приветливо поздоровался Келли, единственный человек
из всех присутствующих, который был мне симпатичен. - Это ужасно. Насильственная
смерть старого человека - это всегда так ужасно...
- А насильственная смерть молодого человека - это всегда так прекрасно.
Это просто зашибись, как здорово, - снова вклинился Тема и снова радостно
заржал.
- Вы действительно так думаете, Артем? - с осуждением спросил тишайший
интеллигент Келли.
- Я вообще ни о чем не думаю, а ты дурак снова. Кто не умеет работать
головой, пусть работает руками. - Тема собрал колоду и передал её Келли. - Ни
хрена, ребята, не боись, чем хуже - тем лучше, пробьемся касками!
- Ты-то точно пробьешься. Как ширнешься - так и пробьешься, - ядовито
сказала Светик, она терпеть не могла Тему.
Уже давно герринщик Тема шастал к гашишнице Светику, которая всем
наркотикам, предпочитала аристократический кокаин. Тема любил играть на нервах
Светика, особенно когда был под кайфом. Несмотря на запрет Братны, он регулярно
появлялся в группе, когда Светик находилась там одна, в обществе телефонов,
кокаина и собственных безупречных ногтей, и ширялся на глазах у утонченного
Светика обглоданными одноразовыми шприцами. По Теме это называлось "дурий
эксгибиционизм" или "герин приветик". При особенно яростных посещениях иглы
выскакивали из шприцов и втыкались не в Темины буйные вены, а в занавеси из
гобеленовой ткани и персидский ковер под ногами. Обожавшая ходить босиком Светик
несколько раз получала незначительные производственные травмы, а один раз
пострадала особенно сильно: обколовшемуся Теме удалось стащить с закрытой
стеклянной полки Золотую пальмовую ветвь Братны и безнаказанно вынести её за
пределы съемочной группы. Он попался тогда, когда хотел продать приз директору
киностудии, которого ошибочно принял за иностранца, слоняющегося без дела.
Разразился скандал, хранительница пальмы Светик едва не лишилась места так
же, как и Тема. Их спасло только то, что сам Братны отнесся к этой истории со
здоровым юмором. И даже прибавил Теме (единственному в группе) зарплату, чтобы
избежать в дальнейшем подобных эксцессов...
- Что у вас с руками, Ева? - неожиданно спросил Келли. По его лицу
пробежала сочувственная гримаса.
- Ерунда. Открывала стекло и слегка ногти сорвала. Пройдет...
Зажужжал факс. Светик томно приняла его и углубилась в изучение.
- О, - сказала наконец она, - из Праги. Еще одна соискательница на главную
роль. Прыгают на Братны, как белки-летяги. Вот ведь дуры! Ты их в дверь, а они в
окно этажом выше. Пишет, прочла сценарий в журнале, понимаю, что опоздала,
мечтаю работать с вами. И так далее.
- Да кто пишет-то?
- Актрисуля погорелого театра... - резюмировала Светик, - с Братны не
соскучишься.
- Это точно, с Братны не соскучишься. - Я катала пустые, ничего не
значащие фразы, как бильярдные шары. - Светик, если появится Кравчук, скажите,
что я его искала. Я буду в студийном кафе.
- Если только появится, - выгнула губы Светик.
Оставаться в группе больше не имело смысла, и я вышла, тихонько прикрыв за
собой дверь.
"Половина на Петровке - половина в буфете", очень мило.
...Из "половины" в буфете находились только Ирэн и Муза. Казалось, Ирэн
плачет со вчерашнего дня, во всяком случае, её яркий макияж хранил те же изъяны,
те же следы слез, что и вчера: казалось, они вошли в упорядоченное русло. Ирэн и
Муза основательно поддали коньяку и теперь сидели с одинаково красными лицами.
- Привет, девочки! - Я деликатно присела на краешке стула.
- Сходи за стаканом, - хмуро сказала Муза.
Мое появление почему-то вызвало у Ирэн новый приступ слез. Под их
неумолчный аккомпанемент я вернулась со стаканом, и Муза разлила коньяк.
- Ну, за усопшую Фаину Францевну.
Мы молча выпили.
- Господи, кому нужно было так поступить с ней? - причитала Ирэн.
- Ну, что уж тут. Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, - ни к селу
ни к городу брякнула Муза.
- Она ведь чувствовала что-то... Она предполагала такое.
- Ирка, ну где она такое могла предполагать? В своей богадельне, что ли?
- Такая милая, такая добрая... Глубоко порядочный человек, очень
достойный.
Я её когда первый раз увидела... Мы с Яшей ездили - верите, сразу полюбила. А
какая была актриса, как хотела сыграть!.. Да что я вам говорю, вы же сами все
видели...
- Видели-видели... Ты же знаешь Анджея, он и мертвого играть заставит. - В
устах Музы, осоловевшей от коньяка и тихого обожания Братны, это прозвучало
откровенным издевательством. Но, поглощенная непритворным горем, Ирэн этого даже
не заметила.
Муза взяла ещё одну бутылку коньяка, и мы так же резво распили и её.
А когда подошла очередь третьей, в кафе появился Кравчук.
Он и сейчас не изменил себе: тот же строгий костюм, аккуратный пробор на
прилизанной голове, идеально повязанный галстук. Он сразу же направился к нам,
пожал плечо Ирэн, локоть Музы и мое предплечье: никакой эмоции на лице, кроме
сдержанной скорби, смягчающей жесткие носогубные складки.
Привет, привет, змеиноглазый, тебя-то я и поджидаю.
- Ну что, - сквозь слезы спросила Ирэн, - ничего нового?
- Пока ничего, девочки, - осторожно подбирая слова, сказал Кравчук. - Вы
искали меня, Ева?
- Да. Мне нужно с вами переговорить. Конфиденциально.
- Ну вот, крысы бегут с тонущего корабля, - ни к кому не обращаясь,
сказала Муза, разом пожалев о коньяке, влитом в мою предательскую глотку.
- Тогда пойдемте.
- Да, конечно.
Сопровождаемые полным негодования взглядом Музы и равнодушным взглядом
Ирэн, мы покинули кафе.
- Не надеялся вас увидеть, - сказал Кравчук совершенно искренне.
- Вы знаете, в какой-то момент мне тоже показалось, что я вас больше не
увижу, - совершенно искренне ответила я.
- Вы занимаете меня все больше и больше.
- Что уж говорить обо мне!
Обмениваясь ничего не значащими фразами, каждая из которых таила двойное и
тройное дно, мы покинули студийный корпус и вышли на улицу. Подойдя к стоянке у
корпуса, Кравчук гостеприимно распахнул переднюю дверь своего "Вольво".
- Прошу вас.
Я села в машину, подобрав полы своего старенького пальто, и сложила руки
на коленях: изуродованные кончики ногтей ещё раз напомнили мне о том, чего я и
не забывала: вчерашний вечер на стыке Варшавского шоссе и Кольцевой...
Кравчук устроился рядом и тотчас же вставил кассету в магнитолу. По первым
тактам я узнала "Прощальную симфонию" Гайдна. У этого подонка, однако, отменный
вкус.
- Не возражаете? - запоздало спросил Кравчук.
- Нет, если это не намек на мое безрадостное будущее, - ответила я. - Куда
мы поедем?
- Куда хотите. Можем поехать пообедать куда-нибудь. Можем остаться здесь и
посидеть в машине.
- Так, пожалуй, будет удобнее. Вы сегодня без телохранителя.
- Сеня приболел. Такое иногда случается даже с телохранителями.
- Все мы люди.
Некоторое время мы молчали. Никто не хотел открываться, никто не хотел
наносить удар первым - нет никакой гарантии, что не получишь в ответ апперкот в
незащищенный подбородок.
- Так о чем вы хотели со мной поговорить? - наконец спросил он.
Подстраховываешься, скотина, ну ладно!
- Вчера со мной произошел неприятный инцидент.
- Что вы говорите!
- Я чуть не погибла.
- Просто рок какой-то! Сначала одна актриса, потом другая, теперь вот
вы...
Надеюсь, все обошлось?
- Да. Более иди менее. - Я посмотрела на свои руки, и он перехватил мой
взгляд.
Мы снова надолго замолчали. Так надолго, что это становилось неприличным.
У кого-то из нас первого должны сдать нервы.
- Вам нравится Гайдн?
Ты ещё спроси "Любите ли вы Брамса?" "Роман Франсуазы Саган.", идиот!
- Да. Но мне не нравится то, как вы разрешаете свои проблемы. Особенно те,
которых не существует.
- Что вы хотите этим сказать? - Его лицо по-прежнему оставалось
непроницаемым, только в глубине зрачков появился нетерпеливый блеск. Что ж, я
открылась, посмотрим, чем ты мне ответишь.
- Я - несуществующая проблема. Во всяком случае, для вас. Я неопасна для
вас - я уже говорила вам об этом. После происшедшего вчера - вы знаете, о чем
идет речь, - я пришла, чтобы встретиться с вами. С моей стороны это
сумасшествие, но это и единственный способ доказать вам свою лояльность. Братны
взял меня в свою группу только по одному ему известным соображениям. Это было
кстати, потому что у меня, кроме жалкого мосфильмовского пропуска, нет больше
никаких документов. У меня были большие неприятности с.., с определенного рода
службами... И я ушла от сотрудничества с ними, скажем так... Гораздо менее
цивилизованно, чем в свое время вы. Мне пришлось кардинально изменить образ
жизни, кардинально изменить свою внешность...
Теперь я надеялась только на свое лицо - полученное в свое время окольными
путями, оно столько раз спасало меня, столько раз меня выручало, оно должно было
вывезти меня и на этот раз.
- Вы профессиональный человек. Неужели вы бы не заподозрили двойное дно?
Если вы опасаетесь чего-то... Вы бы никогда не поступили бы со мной так, как
решили поступить вчера. Вы должны были прекрасно понимать, что подставляете себя
под удар, при любых раскладах, кроме одного-единственного: вы решили избавиться
от меня просто как от нежелательного свидетеля. Как от глупой бабы, у которой
могут сдать нервы в любую минуту. Не больше. Вы правы. Я могла быть проблемой
для вас, окажись я просто случайной истеричкой. Я случайна. Я появилась у вас
только благодаря стечению обстоятельств. Только потому, что Братны посчитал
нужным взять меня в группу. Я случайна. Но я не истеричка. И не глупая баба.
Если бы я хотела сообщить кому-то о тех странных вещах, которые происходят здесь
вокруг убийств, я бы нашла способ сделать это. А вы бы почувствовали, что я
нашла этот способ. Вы же профессиональный человек. Повторяю, я неопасна для вас.
Мы союзники. Я - проблема, которой для вас не существует в принципе...
- Да? Я бы так не сказал. - Он вдруг повернулся ко мне и подковой обхватил
мой подбородок; его пальцы обладали невероятной силой, при желании он, наверное,
смог бы сломать мне челюсть. И только тогда, когда я почувствовала эту жесткую,
эту раскаленную хватку, я поняла, что выиграла. Он раскрылся. Он не раскрылся бы
никогда, если бы не поверил хотя бы одному слову из моего страстного монолога.
Моему отчаянному приходу сюда - при всех раскладах это было чревато, он не мог
этого не понимать. Но он все-таки раскрылся. Он больше не считает меня опасной.
- Вчера я потерял человека по твоей милости. Я мог бы потерять значительно
больше людей...
Человека... Значит, заплатил по счетам только один... Кто был этим одним -
придурок Бадри или Митяй? Я вдруг отчетливо вспомнила удар, нанесенный Митяем
Бадри, может быть, он был недостаточно ловким, но ему нельзя было отказать в
силе. И я снова попыталась убедить себя, что удар был мощным, мощным, мощным...
Гаечный ключ, опустившийся на переносицу, не оставляет никаких шансов. А с
Митяем можно разобраться в рабочем порядке и не доводить дело до крайности... Я
понимала всю нелепость проносившихся в голове мыслей, но мне страшно хотелось,
чтобы случилось невозможное и он остался жив. Просто - остался жив. И пусть бы
даже я никогда не увидела бы его. Никогда больше.
Митяй, Митяй...
- Я думаю, что никто не виноват в этом. Во всяком случае, я не виновата. Я
честно соблюдала пакт о ненападении. - Ни один мускул не дрогнул на моем лице,
неужели закрытая учебная клиника капитана Лапицкого и здесь дала о себе знать?
- Ну, хорошо. Допустим, я перестраховался. Если бы я не был так собранна,
то я просто расхохоталась бы ему в лицо: "перестраховался" звучало в моем случае
просто издевательством. Хорошенькая перестраховка!.
- А как бы ты поступила на моем месте? - спросил он.
- Не знаю. Возможно - так же.
- Ну что ж, ответ, достойный простой ассистентки режиссера. "ЗИГ-зауэр"
(он не мог забыть мне того, как я навскидку определила марку Сениного пистолета
на площадке между этажами), отличная реакция на замах. Я не ожидал тебя увидеть.
С твоей стороны это наглость, граничащая с безумием. Но, как знать, может быть,
это единственное, что может заставить меня тебе поверить. А если это хорошо
продуманный ход...
- Это хорошо продуманный ход, - перебила я его. - Я уже сказала: других
доказательств своей лояльности я представить не могу. Мы уже говорили с вами на
эту тему.
- Возможно, я принял необдуманное решение. - Он наконец-то ослабил хватку,
он наконец-то отпустил меня. - Но обстоятельства меня если не оправдывают, то,
во всяком случае, извиняют.
- Да, пожалуй.
- Будем считать это недоразумением, - смягчился Кравчук и посмотрел на
меня со жгучим интересом. И вдруг снова перешел на "вы"; к этой смене масти я,
как всегда, оказалась не готова. - Поверьте, оно тоже стоило мне дорого. Сколько
вам лет?
Господи, ну почему все мужчины так бесцеремонно интересуются моим
возрастом? Но Кравчук заслуживает того, чтобы я была с ним максимально
откровенна. Хотя бы в этом вопросе.
- Скажем, мне нет ещё тридцати.
Он надолго замолчал и жадно ощупал глазами мое лицо.
- Вы выглядите намного старше. Во всяком случае, по первому впечатлению.
- Я знаю. Я же говорила вам, мне пришлось несколько видоизмениться.
- Должно быть, до этого ваша внешность была нестерпимо яркой.
- Вы даже представить себе не можете - насколько нестерпимой, - улыбнулась
я.
- Ну, кое-кто успел это разглядеть. Конечно же, он имел в виду Митяя.
- Думаю, он поплатился за это совершенно напрасно... Конечно же, я имела в
виду Митяя. Мне стоило огромных усилий не сорваться, не зарыдать, не забиться
покрывшимся испариной лбом о безупречную панель управления "Вольво", но я
сдержалась и посмотрела на Кравчука спокойными и прозрачными глазами Анны
Александровой: сейчас только она, с её полным отсутствием каких-либо простых
человеческих чувств, могла помочь мне. Вот я и прибегаю к её услугам, капитан
Лапицкий, вы можете бить в бубны и торжествовать.
- Да. Я не мог предположить, что это зайдет так далеко. Значит, все-таки
Митяй. Держи себя в руках, поединок ещё не закончен.
- Я тоже.
- Вы действовали с ним как профессиональная проститутка? - бесстыдно
спросил Кравчук.
- Я думаю, что из-за проститутки, какой бы профессиональной она ни была,
никто не станет класть голову на плаху, - так же бесстыдно ответила я.
- Вы очень необычная женщина. Жаль, что вы не в моем вкусе.
- Он тоже так говорил. Сначала.
Каждым своим словом, произнесенным с тем максимумом цинизма, на который я
была способна, я предавала Митяя, так нелепо из-за меня погибшего. Я предавала
его, хотя ещё никогда не была ему такой верной...
- Где вы ночевали сегодня? - Вопрос прозвучал вполне невинно.
- У меня с этим были большие проблемы, - так же невинно ответила я. -
Пришлось вернуться на студию и заночевать здесь...
Проверить это он не мог, даже если бы захотел, а я постаралась быть
максимально убедительной:
- Видите ли, у меня большие проблемы с тех пор, как мой друг, у которого
я.., жила последнее время, обзавелся подружкой.
- Да, я знаю. Мы навестили его вчера вечером, но он так и не смог сказать
ничего вразумительного. Оперативно работаете, молодцы!..
- Сейчас я мало с ним общаюсь.
- И все равно я не могу понять. Почему он сделал это, - задумчиво сказал
Кравчук. - Почему он рискнул собой ради вас?
- Мне жаль.
- Я бы хотел присмотреться к вам повнимательнее. Когда кончатся все эти
неприятности. - И мы выйдем из этой полосы.
Я выразительно посмотрела на него.
- Вы сказали, что неопасны, - Кравчук ускользнул от моего взгляда, достал
из "бардачка" плотный лист цветной бумаги и начал быстро складывать его. - Что
ж, я вам почти поверил. Я не верю никому, но вам удалось выглядеть убедительно.
Что вы собираетесь делать?
- Что будет с фильмом?
- Пока не знаю. Скажу только одно - закрыть его невозможно, ведь проект
создавался на деньги из независимых источников. Скорее всего это вопрос времени.
Сколько его понадобится Братны и что будет с группой, неизвестно.
- Крысы бегут с тонущего корабля, - повторила я слова, сказанные Музой в
кафе.
- Самое удивительное, что с корабля бежит гораздо меньше крыс, чем принято
в таких случаях...
- Я бы хотела остаться в группе.
- Вас ведь никто не увольнял, хотя Братны уже имел прецедент на этих
съемках...
Конечно же, художница Леночка Ганькевич, легкие духи, сопутствующие первой
из убитых, коллекционное шампанское, "я ещё устрою тебе кино"...
- Да, я надеюсь сохранить это место. Тем более что сейчас мне понадобятся
деньги, чтобы снять какой-нибудь угол...
- Вы позволите вам помочь? - мягко сказал Кравчук и протянул мне фигурку
из бумаги: это была довольно симпатичная кошка.
"Вы позволите вам помочь?" Конечно же, позволю, куда я денусь?!.
- Это было бы очень любезно... , Интересно, как это выглядит со стороны, я
даже улыбнулась про себя абсурду ситуации: вчера этот человек приказал убрать
меня, и я осталась жива лишь благодаря жертвенности Митяя... Интересно, что бы
было с нами, если бы Сеня оказался чуть менее ловким?.. Должно быть, мы
попытались бы уехать, затеряться, исчезнуть в близкой перспективе какого-нибудь
иного природного ландшафта, чем не финал романтической драмы? Должно быть, я
осталась бы с ним, во всяком случае, мне бы очень хотелось остаться...
Но ничего этого уже не будет.
А человек, сидящий рядом со мной, ещё вчера приказал убрать меня. А
сегодня мы мило беседуем под аккомпанемент Гайдна. Из симфонического полотна
постепенно исчезает звучание инструментов, музыканты задувают свечи и покидают
сцену, и скоро останется последняя скрипка...
Что ж, это выглядит очень символично, как раз в духе интеллектуальных
убийств, поселившихся на съемочной площадке Братны.
Интересно только, чья скрипка в конце концов останется последней?..
...Мой несостоявшийся убийца Кравчук помог мне снять крошечную квартирку в
Ясеневе.
Наш разговор в машине на студийной стоянке был единственным прорывом в
отношениях - с тех пор прошло десять дней, в течение которых мы виделись лишь
мельком, - я снова стала ассистенткой режиссера, одной из многих, не очень-то
заслуживающей внимания. Изредка его взгляд все-таки выдергивал меня из массовки
- иногда он был откровенным, иногда - завуалированным: Кравчук присматривался ко
мне. Не исключено, что с течением времени наши отношения будут видоизменяться: я
любопытна ему, и чем черт не шутит... Возможно, мне даже удастся быть чем-то
полезной Лапицкому. Каким бы безнравственным, ничем не гнушающимся типом ни был
Костя, сейчас я на его стороне... Если мне удастся приблизиться к Кравчуку...
Впрочем, так далеко я не заглядывала.
Братны, также как и Кравчука, я видела редко. Он впал в яростную депрессию
и, видимо, именно поэтому сделал группе колоссальные выплаты. Это были
фантастические деньги для нищего "Мосфильма". Каждый, включая технический
персонал, получил, в зависимости от должности, от десяти до двадцати тысяч.
Все эти деньги планомерно спускались в студийном кафе, где наша группа
почти в полном составе заседала с утра до вечера. Здесь мы составили конкуренцию
целой отаре безработных актеров, сшивающихся в кафе в поисках ролей для
многочисленных милицейских и исторических сериалов. Иногда им фартило, и прямо
от стопки водки они отлучались на съемки. Подвыпивший дядя Федор шутил по этому
поводу: "Запомни, Ева, все актерские ансамбли всех самых популярных сериалов в
полном составе перекочевывают на экран из буфетов".
Муза сильно преувеличила насчет крыс, да и Кравчук оказался прав - из
группы почти никто не ушел, за исключением слабонервного режиссера по монтажу
Тропинина. Тропинин проработал на студии много лет, помнил, как погиб актер
Урбанский, и был исключительно суеверным человеком.
Возможно, такой сплоченности группы способствовала неожиданно и щедро
выплаченная зарплата, но скорее всего все дело было в Братны. Никому не хотелось
вылезать из той атмосферы веселого безумия, которая окружала режиссера.
Оправившись от первого потрясения, вызванного убийством Бергман, все как-то
незаметно истерично повеселели. Самой популярной игрой в группе стала игра в
поиски убийцы. Но для буфета она оказалась слишком серьезной, и спустя некоторое
время мы перекочевали в маленькую, отлично оборудованную музыкальную студию
композитора Богомила Стоянова, находящуюся тут же, на "Мосфильме". Студия
состояла из двух комнат и вполне могла разместить всех желающих.
С самого начала все выглядело вполне безобидно: до тех пор, пока не были
утверждены правила. Из них следовало, что убийство не могло быть совершено
чужаком, пришлым человеком и что убийцу необходимо искать в самой съемочной
группе. Каждый из участников этого следственного эксперимента по очереди
становился обвинителем и обвиняемым, каждый искал мотив, каждый пытался
оправдаться. Пока игра набирала силу, доказательства вины выглядели уж совсем
нелепо и вызывали взрывы хохота: так, Вован Трапезников был обвинен в убийстве
старухи только потому, что продавал ей наркотики, а ушлая старуха решила
шантажировать его. Серега Волошко был уличен в нелюбви к снимаемому объекту: все
знали, что Волошко постоянно склочничал с Братны из-за ракурсов и крупных планов
и деспотичный Братны заставлял Серегу искать все новые комбинации светофильтров.
Заочно обвинялись Ирэн, редко посещавшая сходки в музыкальной студии Стоянова, и
Леночка Ганькевич, не посещавшая их вовсе. Ирэн инкриминировали утаенные от
следствия сведения о зарубежных счетах старухи, которыми гримерша, став близкой
родственницей покойной, могла воспользоваться. С Леночкой Ганькевич оказалось и
того проще: все знали о той любви, которую Леночка испытывала к Братны. Слепое
убийство на почве слепой ревности - чем не мотив? Руководствуясь тем же мотивом,
Бергман могла пришпилить и Музон.
Еще проще дело обстояло с героинщиком Темой: он мог расправиться со
старухой в приступе абстинентного синдрома. У группы осветителей, возглавляемых
Келли, тоже могли быть свои причины: как только Бергман появлялась на площадке,
сразу же летели все юпитеры и софиты - и самым удивительным было то, что так и
было в действительности. С тех пор как Братны утвердил Бергман на роль и она
начала сниматься, осветительная техника выходила из строя регулярно.
Дядю Федора обвинили в женоненавистничестве и геронтофобии - и это
несказанно польстило молодому хакеру-интеллектуалу. Актеры проходили по одной и
той же статье обвинения: Бергман составляла им профессиональную конкуренцию в
работе и во влиянии на недосягаемого Братны.
Из всей группы стопроцентное алиби имела только я: меня не было на
площадке в день убийства, это признали все. Посему мне досталась роль судьи и по
совместительству эксперта. Все это подкреплялось изрядным количеством коньяка,
водки, героина и анаши, которыми снабжал всех Вован Трапезников.
Игра оказалась затягивающей: определив статьи обвинения, все коллективно
принялись воссоздавать ту атмосферу, которая царила на площадке за несколько
минут до того, как погас свет. А также расположение всех фигур на доске и всех
предметов в пространстве. Ничего хорошего из этого не получилось: все интуитивно
хотели находиться подальше от Бергман на венском стуле в момент убийства. Потом
пошли нестыковки со временем: Вован утверждал, что на распределительный шит он
потратил не меньше семи-восьми минут, в то время как Садыков говорил о двухтрех:
"У тебя, Вован, как у всякого наркомана, совершенно извращенное
представление о минутах, равно как и о времени вообще". Но когда шофер Тема
сказал, что он сидел у дверей павильона (Тема действительно любил сидеть именно
у дверей, в кресле-качалке, унесенной им из реквизиторского цеха. Это кресло
фигурировало в нескольких фильмах Михалкова) и за то время, что Вован и Садыков
возились со светом, никто из посторонних не входил и не выходил из павильона,
все вдруг поняли, что игра становится серьезной.
Муза попыталась смягчить ситуацию, обвинив Тему в злоупотреблении тяжелыми
наркотиками: "Как можно доверять показаниям человека, который сидит на героине?"
Все сделали вид, что согласились с ней, хотя и знали, что Тема говорит правду.
Убийство совершил кто-то, кто был на площадке.
Кто-то из своих.
Это открытие лишь придало дополнительный стимул игре. Осознание того, что
в группе находится убийца, что он и сейчас играет вместе со всеми в обвинение и
защиту, щекотало нервы и делало игру опасной. Теперь никого больше не устраивали
смехотворные мотивы. Повод к убийству может быть либо слишком серьезным, либо
чересчур невинным, и в обоих случаях его очень трудно определить.
Неизвестно, кто первым выдвинул версию о неполной психической адекватности
убийцы - кажется, Келли (да, это был привыкший к витиеватому изложению мыслей
осветитель, все другие ограничились бы коротким, но емким словом "маньяк"). Это
послужило толчком к анализу различных фобий вообще, а потом плотину прорвало:
одуревшие от спиртного и наркотиков киношники вдруг начали анализировать свои
собственные комплексы и свое собственное подсознание: на поверхность
вытягивались неизжитые, ещё детские, страхи и иногда постыдные тайны взрослой
жизни. Временами все это напоминало мне сеансы психоанализа и выглядело довольно
мрачно.
Первым не выдержал исполнитель главной роли молоденький Володя Чернышев: в
один из дней он просто не пришел в студию Богомила и автоматически стал одним из
главных обвиняемых. Но дело было не в Чернышеве: меня не покидало смутное
чувство, что во всех этих утомительных, полубезумных, многочасовых и
многоходовых построениях проглядывает нечто похожее на истину; как будто кто-то
подсказывал мне правильный ответ с задней парты, едва заметно артикулируя, вот
только расслышать его я не могла.
В какой-то момент все вдруг стали серьезно подозревать и серьезно
ненавидеть друг друга. Неизвестно, как далеко бы это зашло, если бы появившийся
на студии Братны не объявил нам, что новая актриса найдена и съемки фильма будут
возобновлены.
...Братны все-таки удалось отстоять кино.
Даже с его веселой гипнотической властью над людьми сделать это было
непросто. Два происшествия в группе: одно исчезновение и одно убийство - это был
явный перебор. Такого никто из чиновников-старожилов Госкино и припомнить не
мог. Братны откровенно намекали на то, что у него чересчур много
недоброжелателей среди менее удачливых коллег по цеху, и особенно в Актерской
гильдии. Разнузданное поведение Братны на пробах не осталось безнаказанным:
актеры - а среди них было много популярных персонажей светской хроники, - в свое
время так унизительно отвергнутые Анджеем, подняли шумиху в прессе. Впрочем, на
первый взгляд выглядело это довольно опосредованно и вполне невинно. Так, Ким
Сартаков в одном из своих многочисленных интервью женским журналам заявил, что
Братны практически профнепригоден, деспотичен и неумен и что его Золотая
пальмовая ветвь - всего лишь легкое недоразумение, результат сложных закулисных
интриг и очередной поворот причудливой мировой киноконъюнктуры. Кроме того,
Сартаков позволил себе усомниться в психическом здоровье Братны, и
растиражированный образ режиссера-безумца пошел гулять по страницам прессы. В
конце концов его стали туманно обвинять в причастности к смерти одной актрисы и
исчезновению другой: одна из скандальных публикаций о съемках фильма так и
называлась: "Смерть в кино". Ругать Братны стало хорошим тоном.
"Мосфильм" стали осаждать журналисты, жаждущие взять интервью. Братны
откровенно посылал их, тогда писаки взялись за съемочную группу. Но так же, как
и Братны, группа стойко держала оборону. Прокололся лишь один незадачливый шофер
Тема, которого ушлый репортер бульварного издания "День: скандалы и сенсации"
застал ширяющимся в туалете. Сразу после этого "День..." разразился большой
статьей о "героиновом оскале нового русского кино". Статья имела неожиданный
резонанс - на студию нагрянули сотрудники региональной группы по борьбе с
наркотиками и попытались произвести шмон в офисе съемочной группы.
Впрочем, эта история закончилась, так и не начавшись.
Братны, используя свое магнетическое влияние на людей как таран, успел
обаять всех: от руководителя группы до двух симпатичных овчарок, специально
натасканных на поиск наркотиков.
Следствие же по делу об убийстве Бергман продвигалось вяло, пока не зашло
в тупик совсем. Следователи все ещё работали на студии, несколько раз я
встречала в кафе "рядового оперативника" Костю Лапицкого, но мы делали вид, что
незнакомы. Но следовательский пыл носил скорее формальный характер. Никаких
улик, кроме совершенно стерильной рукоятки орудия преступления. Само же орудие
было изготовлено кустарно, а не фабричным способом, поэтому проследить историю
его возникновения не представлялось никакой возможности. Свидетельские показания
были путаными, содержали массу противоречий и нестыковок. Но главным
препятствием было отсутствие мотива. Убийство актрисы не было выгодно никому.
Некоторое время циркулировала фантастическая версия о недоброжелателях Братны,
которые пытаются сорвать ему съемки таким экстравагантным образом. Но
недоброжелателей у Братны было через одного, и, если следовать логике этой
версии, в круг подозреваемых можно было вовлечь весь Союз кинематографистов
России.
Пилюлю подслащивал лишь отборочный комитет Каннского фестиваля, который
слал в Госкино факсы с подтверждением заинтересованности в участии фильма Братны
в конкурсном показе.
Скандал вокруг Братны приобрел затяжной характер, но с новой силой
вспыхнул тогда, когда из Праги приехала вновь утвержденная исполнительница
главной роли - известная в прошлом актриса. Совсем недавно ей пришлось пережить
такую же газетную травлю, и именно поэтому она уехала работать в Чехию. В одном
из серьезных чешских киножурналов она прочла новый сценарий Братны и Новотоцкой.
И именно поэтому послала факс в Москву. Ей хотелось сыграть эту роль.
Я знала историю этой актрисы. И я знала её не из газет, которые могли
извратить все, что угодно.
Я поняла это, как только актриса появилась в съемочной группе и воспрявший
духом, а потому особенно привлекательный Братны представил её.
Это была Марго.
Та самая культовая актриса, которую я уже видела когда-то из-за
полуприкрытой дверцы шкафа в одном из московских особняков. Я была знакома с
молодым актером, любившим её. Вместе мы участвовали в одной из операций Кости
Лапицкого. Тогда ему не повезло, тогда ему не хватило жалких нескольких секунд,
чтобы спастись, - именно потому, что он слишком любил Марго. И был вынужден на
её глазах убить человека, которого полюбила она сама.
Та самая Марго... Ничуть не изменившаяся, с тем же трагическим сломом
бровей, с теми же тяжелыми серебряными перстнями на пальцах, с той же горькой
складкой у рта. С теми же властными глазами, с той же седеющей головой, - ей попрежнему
не приходит в голову закрашивать седину. Когда я увидела её первый раз,
она показалась мне красивой. Теперь же я нашла её ослепительной.
Та самая Марго.
В день, когда убили Олега Куликова, ей было сорок девять. Сейчас ей
пятьдесят.
Слишком молода для роли в фильме Братны, меланхолично подумала я, у Анджея
совсем крыша поехала. Невозможно играть увядание, невозможно играть беспомощное
ожидание смерти с таким полным жизни, таким ещё не прожитым лицом. Ей ничего не
будет стоить заставить своего партнера влюбиться без памяти, вместо того чтобы
обворовывать и методично изводить её, - ау, Братны, как же твоя концепция?
Та самая Марго.
Почему именно она? Почему я все время встречаю людей, которых уже знала
когда-то, почему они появляются в моей нынешней жизни и напоминают обо всех
прошлых жизнях сразу?
Я пыталась найти ответ и так и не могла его найти. Когда-то давно, ещё во
ВГИКе, Иван рассказал мне странную теорию о том, что все знакомы со всеми через
пять человек. То есть - пятый, встреченный тобой, обязательно знает кое-что о
тебе.
Я тоже знала кое-что о Марго.
Я знала это от Олега Куликова, молодого актера, который боготворил ее; я
знала, что она пережила трагическую любовь, что она много курит, что складывает
свои серебряные перстни в пепельницы, чтобы их легче было найти, - это были его
слова, и я хорошо запомнила их... Я даже могла бы нежно шантажировать Марго
этими
только ей одной принадлежащими привычками. Я могла бы многое порассказать ей о
самом Олеге, о том, почему он стал убийцей, и это разрушило бы его образ
ревнивого романтика.
Бойтесь пятых по счету в своей жизни, тупо подумала я, вспомнив сейчас
теорию Ивана. Не исключено, что они знают о вас такое, что вам самим хотелось бы
забыть.
Я - самый идеальный вариант. Даже Лапицкий ничего не знает обо мне до
конца...
Зачем Братны пригласил её на роль? Или он тоже не устоял перед складкой у
губ и седеющими волосами?..
- Знакомьтесь, это Марго, - представил Братны актрису. Раздались громкие
хлопки и одобрительное посвистывание. Марго знали все - она никогда не пребывала
в забвении, как Бергман или Александрова, она была ещё слишком молода, чтобы
быть забытой.
А потом произошла совсем уж удивительная вещь - все мужчины в группе,
включая шофера Тему, вечно околачивающегося в гуще творческой массы, почтительно
поцеловали ей руку. Даже Володя Чернышев смотрел на неё глазами, которыми он
обычно смотрел только на Братны: смесь благоговения, преданности и внезапно
вспыхнувшей всепоглощающей страсти. И даже всегда скептичная гашишница Светик
попросила у Марго автограф.
- Идеальная женщина! - толстым басом прошептал стоящей рядом Музе Вован
Трапезников.
- Угу! - мрачно ответила Муза, недолюбливающая Вована за открытую
пропаганду наркотиков и приснопамятный "героиновый лубок" - Женщина XXI века.
Только рост подкачал и голова не квадратная.
- Пошлая ты баба, Музон. - Зато пивной подставкой я не буду
никогда.....Вот
и все, завтра съемки возобновятся, уже с совершенно другой актрисой: Братны
нельзя отказать в настойчивости, сейчас он пойдет напролом, он снимет фильм,
чего бы этого ему ни стоило. Сейчас же к его извечному фанатизму примешивался
ещё и азарт. Кто-то или что-то противостоят картине самым варварским способом,
каждый раз убирая ведущую актрису. Это противостояние нужно сломить во что бы то
ни стало. Возможно, Братны хотел заслониться Марго, как шитом: она была слишком
известной, слишком яркой фигурой в кино. Интересно, как сейчас будут выглядеть
взаимоотношения персонажей? Внесет ли Братны коррективы или заставит Марго
играть по уже предложенным правилам?
"ИЗМЕНИТЬ ПРАВИЛА - НЕ ЗНАЧИТ ИЗМЕНИТЬ ИГРУ".
Почему этот доморощенный дурацкий афоризм с сигаретной пачки не дает мне
покоя? И дело даже не в том, кто его написал. Я могу никогда не узнать этого или
узнать слишком поздно. С чем связана "игра", что, если она не закончится с
окончанием съемок? Келли прав, убийства совершал человек, подчиняющийся только
своей извращенной логике. Входит ли сам Братны в цепь его логических построений?
Почему он так упорно сводит счеты именно с Братны? Почему убивают только его
актрис? Может быть, все дело в сценарии? Может быть, в нем есть что-то такое,
что провоцирует убийцу, толкает его на бессмысленные преступления? Какая-нибудь
случайная фраза, произнесенная героиней? Какой-нибудь с виду безобидный поворот
сюжета? Нужно внимательно перечитать сценарий ещё раз, почему эта мысль до сих
пор не приходила мне в голову? Я даже почувствовала легкое покалывание в
пальцах. Мне вдруг показалось, что я ухватила тоненький конец ниточки, которая
поможет размотать весь клубок. Почему все вертится вокруг того, как совершены
эти убийства? Я называла их ритуальными. Лапицкий же - интеллектуальными. Не
здесь ли стоит искать мотив? Сценарий тоже интеллектуален, как ни странно, но
расплывшейся тетехе-сценаристке Новотоцкой нельзя отказать в утонченности.
Конечно же, сценарий. Как я не подумала об этом раньше? Лапицкого не
интересует эта буря в стакане кинематографической воды, равно как и мертвые
старухи: для него они недостаточно масштабны, их не имеет смысла загонять в угол
и шантажировать. Другое дело - Кравчук. Кравчук - это тот масштаб, который может
удовлетворить чье угодно самолюбие. Наша последняя встреча с Костей в кафе
носила более обстоятельный характер: он позволил себе улыбнуться и взять солонку
с моего стола: "Вы позволите, девушка?" Значит, он что-то действительно нарыл,
сукин сын!..
И еще: нужно сказать Братны, чтобы он обязательно приставил к Марго когонибудь
из мальчиков Кравчука. На всякий случай...
Кого-нибудь из мальчиков Кравчука. Митяй тоже был мальчиком Кравчука.
Теперь о нем никто не вспоминает. Все, чего удостоился Митяй, - презрительная
гримаса Андрея Юрьевича: "Вчера я потерял человека по твоей милости". Откуда во
мне берутся силы, чтобы мило раскланиваться с ним?
Костина выучка, доведенная мной до совершенства. Я вдруг подумала о том,
как Митяй отреагировал бы на появление в группе Марго? Влюбился бы, бесповоротно
влюбился, как Володя Чернышев. Если уж ему так нравилась моя тусклая седина, то
что говорить об ослепительной седине Марго?.. Я почувствовала такой острый
приступ ревности к мертвому Митяю, к ничего не подозревающей Марго, что у меня
потемнело в глазах.
Кажется, ты чересчур жива. Ты давно не была такой живой...
Чтобы остудить разгоряченную безумными мыслями голову, я отправилась к
метро пешком. Несмотря на то, что декабрь перевалил за середину, снегом в Москве
и не пахло, раздражающая слякоть, которая убивает во всяком предчувствие
рождественских яслей и Вифлеемской звезды.
Интересно, где я встречу Рождество? В прошлом году была больничная койка,
в этом можно рассчитывать только на маленькую квартирку в Ясеневе, Кравчук
присматривает за ней.
В первый же мой день я вполне профессионально провела обыск и обнаружила
два "жучка". Вряд ли это привет ассистентке режиссера Еве - он не может не
понимать, что такие вещи, как подслушивающие устройства, обнаруживаются очень
легко, тем более что между нами нет никакой недоговоренности относительно моих
привычек, навыков и умения анализировать. Существуют только разночтения моего
прошлого, но это уже вопрос стиля.
Скорее всего Кравчук иногда использовал квартиру в Ясеневе для каких-то
встреч: она выглядит так, как будто в ней никто никогда не жил. Даже казенный
гостиничный номер смотрелся бы куда более предпочтительно... Вселившись туда, я
нашла только несколько дорогих бокалов богемского стекла и вполне приличный
итальянский сервиз. Пара ножей и вилки.
И больше ничего.
С зарплаты мне пришлось купить чайник и комплект постельного белья, а
также кое-что из вещей, не очень дорогих и очень практичных - как раз в стиле
моей нынешней, ничем не выдающейся жизни: джинсы, рубаха, свитер из исландской
шерсти, футболка... Все остальные немногочисленные тряпки остались на Якиманке,
в
квартире Митяя.
В квартире, от которой у меня были ключи - галльский петух с забавным
гребнем: когда я случайно натыкалась на него в своих карманах, у меня падало
сердце... Единственное, что я могла себе позволить, единственное, с чем я не
могла
справиться.
Такой пережиток, как слезы, на повестке дня не стоял. Несколько раз я
пыталась избавиться от ключей с петухом - так я привыкла делать всегда, чтобы
избежать ненужных вещей, которые хоть в чем-то могли меня уличить. Но выбросить
в ближайшую урну, в ближайшую реку, в ближайший мусорный бак этого несчастного
петуха я так и не смогла... Вот и сейчас ключи Митяя позвякивали в недрах моего
пальто, заставляя при каждом шаге вспоминать его тело.
Я скучала по его телу. Я тосковала по нему по-настоящему. Митяй не успел
стать единственно любимым, но вот идеальным любовником он был с самого начала.
Самым идеальным для меня любовником...
...Неожиданно рядом со мной просигналила машина.
Сирена была настойчивой и требовательной. Я вздрогнула от неожиданности и
прикрыла рукой рот, чтобы защититься от терпкой и вяжущей боли: именно так
нетерпеливо мне сигналил Митяй.
Этого не может быть, говорила я себе, этого не может быть. Не
оборачивайся, этого не может быть, ведь Кравчук сказал тебе, ведь Митяй не
появился ни разу за последние десять дней, но Кравчук ни разу не произнес имени
Митяя, а я не спросила, побоялась спросить...
Не оборачивайся!..
И все-таки я обернулась.
Рядом со мной мягко притормозил аккуратный черный "Форд", и прежде чем я
успела что-то сообразить, передняя пассажирская дверь распахнулась.
И я увидела перед собой осунувшееся лицо Леночки Ганькевич.
- Привет! Ты к метро? - спросила она.
- Да.
- Подвезти тебя?
- Думаю, не нужно. Я хотела прогуляться.
- Садись, я тебя подброшу. - В голосе Леночки я услышала такую мольбу, что
покорно села в машину и набросила ремень. - Ты спешишь? - спросила Леночка.
- В общем, нет.
- Я могу угостить тебя где-нибудь? - Это было что-то новенькое. За все
время съемок мы общались только на попойках, и наше общение нельзя было назвать
даже дружеским.
- В принципе... В принципе можно пропустить по рюмашке.
- Отлично. Я знаю здесь одно неплохое местечко... "Неплохое местечко"
оказалось маленьким пабом в ирландском стиле: карминно-красная штукатурка и
стены, увешанные волынками и литографиями национальных видов спорта - харлинга и
гэльского футбола.
Никогда бы не подумала, что стройная, как бамбуковая флейта, Леночка
ударяет по пиву.
- Как ты? - спросила я только для того, чтобы что-то спросить.
- Хреново. - Ничего другого и предположить нельзя: круги под воспаленными
глазами, истончившийся нос, впалые щеки, небрежно, только из уважения к
многолетней привычке, подкрашенные губы, спутавшиеся волосы - сильно же тебя
накрыло!
Я почувствовала к Леночке что-то отдаленно похожее на жалость.
- У вас новая актриса? - через силу спросила она.
- Да. Ты её знаешь. - Я назвала фамилию Марго. Лучше бы я этого не делала.
Глаза Леночки вспыхнули диким, яростным огнем - этот огонь, казалось,
сжиравший её изнутри, никак не мог вырваться наружу. Но самым страшным было то,
что она его больше не контролировала.
- Да, я знаю эту суку, - с наслаждением сказала она, - в прошлом году
какой-то её молодой любовник застрелил крупного бизнесмена. Тоже её любовника.
Только старого козла.
- Я что-то слышала об этом...
- Это была потрясающая история. Вся Москва гудела. Эта прошмандовка даже в
Прагу уехала. Я думала, она сгнила там, вывалилась из окна на булыжники,
подавилась рыбной костью, заразилась сифилисом и подохла, а она, пожалуйста,
живее всех живых. Снова приперлась воду мутить.
С-сука! Жаба старая.
Ярость Леночки была непритворной, непонятной и потому страшной. Казалось,
она была одержима демонами ревности. Было странно слышать эти проклятия,
изрыгаемые почти детским, невинным ртом.
- Он, должно быть, прыгает вокруг этой суки?
- Кто?
- Да Братны! Отплясывает тарантеллу, сарабанду, джигу, сегидилью...
Подонок!
- Зачем ты так?
- Прости... Знаешь, мне что-то не нравится здесь. Поехали отсюда, я знаю
одно приличное место...
- Мне нужно домой... Завтра съемки. Хочу выспаться. Ты же знаешь, как
Братны
всех изматывает...
Леночка вдруг вцепилась в мой рукав, в выцветших от страсти глазах
мелькнуло безумие:
- Не оставляй меня... Иначе... Иначе я что-нибудь сделаю...
Час от часу не легче! Дернул же меня черт идти к метро пешком...
- Ну, хорошо. Только обещай мне не напиваться.
- Обещаю. Не оставляй меня... Не бросай меня, пожалуйста.
Леночка надралась в первом же кабаке, попавшемся у нас на пути:
шотландском ресторанчике "Маккормик". Она все заказывала и заказывала виски, и
официанты - добродушные русские парняги в национальных шотландских килтах,
смотрящихся на них как седло на корове, - взирали на Леночку, а заодно и на меня
с веселым осуждением.
Я выслушала поток самых грязных ругательств в адрес Братны. И поток самых
возвышенных признаний. Иногда они чередовались - этот подонок, этот сукин сын,
единственный, я просто с ума схожу, так я люблю его, этого урода, эту тварь, эту
мразь, эту скотину, неужели он не видит ничего..., неужели он не видит, что я
готова сделать все, что угодно, только бы быть с ним...
Было совершенно непонятно, почему Леночка взяла меня в свидетели своего
чувства, с тем же успехом она могла признаваться в своей любви храму Христа
Спасителя или каменным истуканам с острова Пасхи.
Леночка вела себя так вызывающе неприлично, что на нас уже стали обращать
внимание, Не хватало еще, чтобы доблестные псевдошотландцы, потрясывая своими
клетчатыми килтами, выкинули нас из ресторана.
- Поедем домой, - тихо сказала я Леночке.
- Почему же домой? Он-то домой не собирается. Сидит где-нибудь с этой
жабой в кабаке и под столом ей колени гладит... Ненавижу жаб... Знаешь, -
Леночка
пьяно хихикнула, - жаба, жрущая женские гениталии, - это символ распутства.
Путаться со старухами. Это и есть распутство...
- Господи, что ты несешь?!
- Он и есть распутник. Извращенец... Господи, что же сделать, что?
- Поехать домой и проспаться. Я тебя отвезу.
- Пошла ты... Навязалась на мою голову! - Леночка совершенно забыла, что
сама пригласила меня в этот томительно-призрачный культпоход по национальным
кабакам.
- Все. Хватит. Поехали домой, - жестко сказала я, но это не произвело на
Леночку никакого впечатления. Оторвать же её тело от грубо сколоченного
стилизованного стола я была не в состоянии.
Оставив её среди стаканов с недопитым виски, я подошла к официанту,
скучавшему возле стойки.
- Вы не поможете мне, молодой человек?
- А в чем дело? - лениво спросил он.
- Девушка неважно себя чувствует.
- Я вижу...
- Вы бы не могли проводить нас?
На лице официанта застыло сомнение, которое исчезло сразу же, как только я
достала полтинник. Вдвоем мы кое-как доволокли упирающуюся Леночку до "Форда".
При этом она норовила ухватить парня за предполагаемую мошонку, но постоянно
натыкалась на безмятежную, как равнины Шотландии, гладь клетчатой юбки.
- А почему ты в юбке, дорогуша? - путаясь в окончаниях, спрашивала
Леночка. - Ты трансвестит? Может быть, ты педик, а? Этот скот Братны наверняка
педик... Или какой-нибудь дерьмовый фетишист. Извращенец... Развелось
извращенцов,
продыху нет...
Официант смотрел на неё так свирепо, что пришлось доплатить ему ещё
двадцатку за моральный ущерб. Наконец общими усилиями мы впихнули Леночку в
машину, и я, проклиная все на свете, села на водительское место.
- Пока-пока, дорогуша, - пьяно прощебетала Леночка официанту, - может
быть, составишь нам компанию? В любви втроем есть свои прелести. Ты не
пожалеешь...
- Веселая у вас подруга, - мрачно сказал официант.
- За веселье я уже заплатила, - ответила я и набросила на Леночку ремень.
Когда-то давно, ещё в Питере, Алена Гончарова учила меня водить джип, у
Лапицкого я освоила более скромные отечественные модели. И теперь самонадеянно
полагала, что справлюсь и с Леночкиным "Фордом".
- Где ты живешь? - спросила я у Леночки.
- Разве я живу? - Она запрокинула голову, и только теперь я увидела, какая
у неё тонкая, какая беззащитная шея. - Я не живу. Я медленно умираю... Я уже
умерла.
- Ну, пока ты не умерла, смею тебя уверить. Но скоро умрешь, если будешь
так напиваться.
- Ну что ж, - Леночка судорожно дернула шеей, - его и так окружают
мертвецы... Будет ещё один, почему нет?
- Я отвезу тебя домой, - я решила зайти с другого конца, - только скажи
мне адрес.
- Нужно взять водки и парочку мужиков, тогда поедем, - успела пролепетать
Леночка, прежде чем её голова упала на грудь.
Мать твою, мать твою, мать твою, ругалась я про себя. Только этого не
хватало - оказаться в машине с ничего не соображающей женщиной, которая
обезумела от страсти. Обезумела настолько, что сама не ведает, что творит. Но,
как ни странно, я не испытывала к Леночке ни брезгливости, ни отвращения - одну
только жалость. Откинувшись на валик кресла, я постаралась собраться с мыслями.
И тотчас же почувствовала тонкий аромат духов.
Тех самых.
Теперь они ассоциировались у меня не только со смертью, но и с
сумасшествием.
Стараясь отогнать эти мысли, я нашла её сумку и вытряхнула содержимое себе
на колени. "Если хочешь узнать, что в голове у женщины, - загляни в её сумку", -
вспомнила я наставительно поднятый палец Кости Лапицкого.
Разворошенная пачка долларов, несколько сотенных купюр, ворох дорогой
косметики, записная книжка, паспорт, газовый баллончик, ключи, водительские
права, флакончик духов - все вполне благопристойно. Оставалась ещё кипа вырезок
из самых разнообразных газет и журналов.
Все они касались Братны: Братны и Каннский фестиваль, Братны и
экуменическое жюри, Братны и приз ФИГТРЕССИ и, наконец, Братны и съемки фильма,
Братны и убийство Бергман, Братны и исчезновение Александровой. Что-то в этих
заметках было не так. Сначала я даже не могла понять - что именно. И только
потом, пробежав глазами первый абзац, я обнаружила причину своего беспокойства -
и похолодела.
Фамилии Бергман и Александровой были обведены черным. И так - в каждой
статье, а статей было несколько десятков. С педантизмом пациентки
психиатрической клиники Леночка обводила и обводила фамилии старух - тонкой
гелевой ручкой и очень старательно. Линии смыкались под одинаково прямыми углами
в газетных публикациях. В заметках из журналов, напечатанных на хорошей бумаге,
Леночка позволяла себе поэтические вольности - вместо четких прямоугольников над
фамилиями актрис смыкались стилизованные гробы. Последняя по времени заметка
убила меня окончательно: в ней скупо сообщалось о том, что возобновляются съемки
фильма скандально известного режиссера Анджея Братны. Его уже постигла неудача с
двумя актрисами, приглашенными на главную роль (подробности, нужно отдать
должное редакции, не смаковались), теперь он, кажется, нашел третью. Далее
следовал коротенький экскурс в творческую биографию Марго. Заметка заканчивалась
гильонно-оптимистически: надеемся, что наш выдающийся молодой режиссер, несмотря
на все трудности (ха-ха!) съемочного периода, все-таки снимет фильм. Фильм,
который достойно представит нашу страну на престижных мировых кинофорумах.
Самым ужасным было то, что черным была обведена и фамилия Марго.
Я спрятала лицо в ладонях, а потом искоса посмотрела на Леночку:
привалившись к стеклу, девушка спала. Или делала вид, что спит?
Сквозь неплотно прикрытые веки тускло поблескивали зрачки.
Нет, она все-таки спит, количество выпитого виски дает о себе знать.
Стараясь не производить лишнего шума, я тихонько завела "Форд" и осторожно
вывела его на трассу.
Только бы нас не остановили гаишники!..
Из скудных паспортных данных я узнала, что Леночка живет на Зубовском
бульваре, недалеко от АПН, рафинированный район для рафинированного убийцы.
Впрочем, я всеми силами старалась гнать от себя эти мысли - рядом с безумной
можно и самой потерять остатки здравого смысла.
А то, что Леночка серьезно больна, не вызывало у меня никаких сомнений.
Я даже представить себе не могла, что в такой обжигающей, такой
испепеляющей страсти можно замерзнуть насмерть. Осторожно ведя машину, я думала
о долгих днях, а ещё больше - о долгих ночах, которые Леночка проводит в
оглушительном одиночестве. Я думала о том, как изо дня в день она колесит по
Москве в своем шикарном и таком ненужном ей "Форде" и откровенно снимает разных
и таких ненужных ей мужчин.
Потому что единственный мужчина её жизни никогда не будет ей принадлежать.
Я думала о том, как она оглушает себя спиртным, как она оглушает себя
потными чужими телами, - только для того, чтобы хотя бы так отомстить Братны за
его полное равнодушие к ней.
Сейчас я вполне могла допустить, что актрис убила Леночка, что она не
остановится ни перед чем, чтобы достать "эту жабу" Марго. Роскошная стареющая
Марго, настоящая женщина, великая актриса, без всяких скидок, без всяких
приставок "экс", у Леночки нет никаких шансов, она никогда не будет с Братны, но
и не потерпит рядом с ним ни одной женщины.
И эти духи...
Опустив руку с руля, я нащупала флакончик в сумке, достала его и поднесла
к глазам. Их немного претенциозное название переводилось с французского как
"Лабиринт страсти".
Оно показалось мне пророческим.
Леночка и правда заблудилась в лабиринте своих страстей, а заблудившись,
оставшись в полной темноте, без еды и пищи, с отсыревшими спичками и в рубашке с
короткими рукавами, - сошла с ума. Я успела перевидать множество страстей, но
никогда ещё они не возникали передо мной в таком отталкивающем и вместе с тем
абсолютном варианте. Этот абсолют, возможно, толкнул Леночку на преступление. А
ведь Братны ничего не стоило быть хотя бы чуть-чуть снисходительным к ней: ужин
при свечах, ничего не значащий поцелуй, ничего не значащий акт на белоснежных
простынях - Леночка бы сама додумала его, сама бы наполнила его нежностью и
смыслом...
Будь ты проклят, Братны!
Будь ты проклят, Братны, - и я удивилась тому, что сказала это вслух.
Я так осторожно вела "Форд", что добралась до Зубовского бульвара только
через час. Найдя дом, я припарковала машину у подъезда. И только потом коснулась
спящей Леночки.
- Просыпайся, мы приехали.
- Что? - Она с трудом приходила в себя, вечерний променад по Москве не
отрезвил её. - Кто? Почему ты здесь?
- Ты ведь сама меня пригласила, - терпеливо сказала я.
- Голова раскалывается... У тебя водки нет?
- С собой нет, - я была уверена, что дом Леночки забит спиртным под
завязку, - пойдем.
- Да, сейчас. - Она тряхнула головой, пытаясь собраться.
Уложив все вещи в сумку, я вышла из машины и открыла дверь со стороны, где
сидела Леночка. Она почти вывалилась мне на руки.
- Пойдем домой.
- Сейчас. - Она наконец-то взглянула на меня осмысленно. - Это ты, Ева?
Обычно я нахожу здесь совсем других людей...
Еще бы тебе не находить, наверняка твои случайные мужики трахают тебя
прямо в машине, а потом ещё и очищают карманы. Даже странно, что ты до сих пор
жива и ездишь в своем "Форде".
- А как ты думаешь?
- Почему ты здесь? - снова спросила она.
- Потом объясню.
Наконец мне удалось отлепить её от сиденья, и мы вместе побрели к
подъезду. Леночка сразу же повесилась на меня - на улице её снова развезло.
- Какой этаж? - сжав зубы, спросила я.
- Что?
- На каком этаже ты живешь? Она задумалась.
- На восьмом.
Спустя десять минут я уже раздевала её в прихожей. Дорогая дубленка,
шикарные сапоги - все это великолепие при ближайшем рассмотрении оказалось
довольно запущенным, - сапоги не чистились по меньшей мере неделю, дубленка была
вымазана краской и покрыта сомнительными пятнами.
Они действительно трахают Леночку в машине, а потом гнусно и беспорядочно
спускают прямо на одежду или на сиденья "Форда"...
- Мне плохо, - едва слышно повторяла Леночка. Я потащила её в ванную и
заставила проблеваться. Скорее всего она ела из рук вон или вообще не ела: её
вырвало желчью. Потом я раздела её и усадила в джакузи. Несколько раз поменяв
воду, я оставила Леночку греться и отправилась изучать квартиру.
...Когда-то это была преуспевающая квартира преуспевающего человека:
евростандарт, отличная мебель, широкая кровать, несколько очень хороших картин,
неплохая библиотека, иранский ковер ручной работы и неуловимый победительный
запах молодой женщины. Сейчас же все это потускнело, превратилось в свалку:
обрывки тканей, обрывки газет, из которых Леночка нетерпеливо вырезала статьи о
Братны, валяющиеся бутылки из-под дорогого и дешевого спиртного, грязные
тарелки, раскрытая пасть гардероба, набитого вещами, ворох тряпок на всех
стульях и на полу, смятые несвежие простыни, заляпанные пятнами спермы...
Я смела с кровати грязное белье, нашла в шкафу чистый комплект и
перестелила постель. Всем остальным можно будет заняться позже...
Я вернулась в ванную и застала Леночку скорчившейся в углу её роскошной
голубой джакузи. Сжав пальцами виски, они тихонько постанывала.
- Пойдем, тебе нужно поспать. Леночка подняла голову и уставилась на меня
невидящими глазами.
- Я больше не могу, - тихо и совершенно трезво сказала она, - я больше не
могу с этим жить. Я схожу с ума...
- Все будет в порядке. - Неужели это я произношу стертые, ничего не
значащие слова?
- Уже ничего не будет в порядке. Слишком поздно. Слишком поздно для чего?
- Я хотела их смерти. Я понимала, что это безумие. Но я хотела их смерти
так же страстно, как я хотела Анджея... Я не выносила никого рядом с ним. И
сейчас
не выношу.
Собственный тихий голос, казалось, успокаивал, завораживал её, придавал
уверенности. Она взяла в руки тонкий гибкий шланг от душа и направила струю себе
в лицо. Скрытое струями воды, лицо Леночки снова показалось мне красивым, таким
же красивым, осмысленным и одухотворенным, каким я увидела его первый раз.
"Братны ненавидит красивых женщин, он отказывает им в праве на существование", -
неожиданно вспомнила я то, что мне говорили о Братны.
Тебе не повезло, Леночка. Возможно, если бы ты была чуть хуже, твоя
испепеляющая страсть не осталась бы без ответа. Или без иллюзии ответа. Ты уже
безумна. Я вспомнила обведенные черным фамилии актрис - о смерти Александровой
знали только мы трое, для всех остальных она просто пропала без вести... И
только
в Леночкиных заметках правда выплыла наружу. Правда, которую, кроме свидетелей,
знает только убийца...
- Я и сейчас никого не выношу рядом с ним. Я желаю им только смерти,
смерти, смерти... Я сумасшедшая, да? - Она отвела душ от лица и улыбнулась мне.
Улыбка была такой нормальной, такой холодно-нормальной, что я невольно
отступила к двери.
- Вот и ты меня боишься, - удовлетворенно констатировала Леночка. - Что ж,
нужно же кому-то ещё бояться меня. Я устала бояться сама себя, устала быть
одинокой в этом страхе... Теперь я не одинока, правда?
Да, пожалуй, ты не одинока.
- Хоть в этом я не одинока, - равнодушно продолжила Леночка. - Ты помнишь
тот вечер, когда старухе стало плохо и Анджей выгнал меня из гримерки? Я впервые
в своей жизни назвала пожилую женщину "старой сукой"... Впервые... Я всегда была
очень благовоспитанной девочкой, кроткой, как овечка. Ты знаешь песенку "Мэри и
её овечка"?.. Я знала, но забыла, я многое забыла... Но это я хорошо помню -
ночь
в гримерке... Я назвала её старой сукой и вдруг почувствовала такое счастье, как
будто, оскорбляя её, я оскорбляла и его... Анджея. Ему самому было плевать на
мои
оскорбления. Но если это касалось его работы... Его дела... Только это могло его
уязвить. Ты понимаешь меня?
Я с трудом пробиралась сквозь путаные Леночкины объяснения, осторожно
нащупывая рукой дверную ручку. Неужели ты боишься, Ева?..
- Только это могло его уязвить. Очень просто иметь власть над ним, - нужно
лишить Анджея его дела... Может быть, он усохнет и умрет, как цветок без воды...
У
меня даже в глазах потемнело от этого. Он умрет - и я сразу успокоюсь, поеду к
Лагерфельду, он предлагал мне работу... Это был минутный порыв. И я ещё не была
безумной... Я устыдилась, мне стало жаль старуху... Я была виновата. Я тогда
пошла к
машине и взяла бутылку шампанского. Очень дорогое шампанское. Я не знала, как
заставить её не сердиться на меня, и выбрала самый простой способ. Я вернулась в
гримерку и попросила у неё прощения. И поцеловала её. Мы даже выпили немного,
совсем чуть-чуть, чисто символически. И я снова попросила у неё прошения. А она
сказала мне, что Анджей опасный человек, что его присутствие убивает. Она
чувствовала так же, как и я, ты понимаешь, Ева. Она и была мной. Только очень
старой мной. И когда я поняла это, я так захотела её смерти... Так захотела её
смерти, как никогда ничего не хотела. Даже его любви.
- И что? - Я заставила свой непослушный язык произнести это. - Что было
дальше?
- Ничего, - она засмеялась, - ничего. А ты думаешь, что было?..
Ее смех становился все более громким, он взрывал мою голову изнутри, он
больно сжимал грудь и не давал вздохнуть.
- А ты думаешь, что было?! - Она все ещё не могла остановиться.
Я подавленно молчала.
- Ее нет, - резко оборвав смех, сказала Леночка. - Все врут друг другу,
что она пропала. А её просто нет. Каждый, кто играет в эти игры, - пропадает.
Знаешь, как мы познакомились с ним? Во время показа. Они прихватили одну из моих
манекенщиц, и Братны написал мне записку прямо у неё на спине, он пригласил меня
в свое проклятое кино, в свою проклятую жизнь... А вот я никогда не умела писать
записки, у меня не получалось ничего такого. У меня всегда был отвратительный
почерк. И вторая старуха умерла. Я хотела этого, и она умерла.
Оставаться было страшно, но уйти - ещё страшнее: кому она будет
рассказывать о своей ненависти и о своей любви? Кафелю, который слышал это
столько раз? Разбросанным в беспорядке полотенцам, ещё хранящим в себе следы
мужчин, которые не имеют ничего общего ни с любовью, ни с ненавистью? Воде,
которая вытекает в воронку точно так же, как вытекает в воронку страсти
Леночкино такое логичное сумасшествие?..
- Знаешь, - вкрадчиво прошептала Леночка, - они все умрут. Он не снимет
свое кино.
Я должна поговорить с Братны. Я должна поговорить с Братны, пока не
поздно. Но бежать сейчас из ванной комнаты, признаться себе, что голая,
красивая, беззащитная девушка внушает тебе ужас, было невыносимо.
Пока я раздумывала над этим, произошла совсем уж невероятная вещь: голова
Леночки упала на грудь, и она заснула. Я не могла в это поверить. Я глупо
простояла над её спящим и таким свободным сейчас от любви телом несколько минут,
и только потом вышла из ванной, осторожно прикрыв за собой дверь. И с трудом
подавила в себе желание привалить её чем-нибудь тяжелым.
Нужно уходить отсюда. По-другому это называется бегством с корабля
безумцев.
Она не виновата, пыталась убедить я себя, не испытывая к Леночке ничего,
кроме жалости. Она не виновата. Виноват Братны, равнодушный гений Братны,
сломавший её жизнь. Отрешенно думая об этом, я немного прибралась в комнате. Она
напомнила мне самое Леночку - такую респектабельную снаружи и такую неприбранную
внутри.
В квартире была ещё одна комната, и я, не справившись с любопытством,
заглянула туда.
...Это был рабочий кабинет Леночки, сохранивший образцовый беспорядок её
прошлой жизни: несколько манекенов с наброшенными на них моделями платьев и
костюмов (они были так "хороши, что я с трудом подавила в себе желание тотчас же
раздеться и облачиться в каждый по очереди). Масса эскизов, развешанных на
стенах и просто приставленных к ним; ткани самых удивительных расцветок,
фурнитура, старинные шляпы - и фотографии на стенах. Фотографий было множество,
и на всех была запечатлена Леночка. Жизнерадостная и ещё не тронутая тленом
своей порочной страсти. Леночка и изысканные женственные старики" Леночка и
светские львы. Леночка и её манекенщицы. Леночка и её манекенщики. Леночка с
молодыми людьми то ли в английской, то ли в американской военной форме, -
очевидно, морские пехотинцы или что-то вроде этого. Улыбающиеся лица, камуфляж,
винтовки со снайперским прицелом; Леночка покровительственно держит руку на
одной из них. Все-таки это англичане, это легко определить по винтовкам - это
"энфилд", Лапицкий натаскивал меня на оружие. Винтовки, особенно снайперские,
были его слабостью.
"Энфилд".
Я замерла перед фотографией. Совсем недавно я видела это сочетание букв,
но не придала ему значение. Ну да. "Энфилд", "стерлинг-армалайт", "паркер-хейл",
именно в этом порядке, моя услужливая, хорошо натренированная, натасканная
память точно воспроизвела эту последовательность.
И я вспомнила, где уже видела ее: еженедельник всегда пунктуального
Митяя...
На одной из страниц было написано именно с маленькими пометками. Тогда
общая картина не сложилась в моей голове, я приняла написанное за маркировку
тренажеров... Как я могла забыть, что это марки вооружения? Возле каждого
названия
были цифры, небольшие - то ли 1, то ли 2. Зачем Митяй так пунктуально вписал в
свой еженедельник название винтовок? Потому что он все и всегда аккуратно
вписывал туда. И что тогда означают цифры?..
Мысль, которая посетила меня, показалась безумной. Но я уже знала себя. Я
знала, что безумные мысли - это единственные мысли, которые заслуживают
внимания. Что это единственные мысли, которым можно доверять...
Почему я не вспомнила о винтовках, когда прочла еженедельник Митяя? Ведь я
же знала и их названия, и их характеристики...
Еженедельник Митяя. Митяй - человек Кравчука. Был человеком Кравчука... Но
это не меняет дела, запись в еженедельнике остается. Забыв о моделях платьев,
которые мне так хотелось примерить, я выскочила в большую комнату и сразу же
наткнулась на телефон. Стоит ли звонить? Не буду ли я выглядеть идиоткой?..
Нет, в глазах Кости я никогда не буду выглядеть идиоткой.
Я тотчас же набрала номер Лапицкого, удивляясь той легкости, с которой я
его вспомнила, той готовности, с которой я захотела его вспомнить.
Извечные длинные гудки, ещё бы, ночь на дворе. Давай же, Костик, твоя
знакомая добропорядочная Ева хочет поделиться с тобой информацией.
Наконец он снял трубку: "Лапицкий на проводе", - Боже мой, я совсем
забыла, как он представляется по телефону. Именно эти слова он сказал мне, когда
я позвонила ему первый раз - совершенно одинокая, совершенно потерянная,
потерявшая память... Впрочем, и сейчас моя жизнь не слишком отличается от той
жизни, в которой я звонила Лапицкому первый раз.
- Лапицкий на проводе, - снова повторил он.
- Это я.
- Привет, - он сразу же узнал меня, - что новенького?
- А у тебя?
- Рою, как свинья под дубом. Откуда ты звонишь? Я звоню от женщины,
которую подозреваю в убийстве. В двух убийствах. И в одном возможном покушении
на убийство... Неужели ты действительно её подозреваешь, Ева? Я не могла сказать
ни "да", ни "нет", слишком сложным казался путь, по которому шла Леночка
Ганькевич, слишком эфемерными были улики...
- От подруги.
- У тебя уже появились подруги? Наращиваешь мускулы, поздравляю.
Обрастаешь легендой. Внедряешься в жизнь со свистом. Ты по поводу расчески?
- Что? - не поняла я.
- Ты забыла у меня свою расческу.
- Надо же, а я её сегодня весь вечер искала...
- Не беспокойся, она у меня. Все?
- Почти. Кстати, как тебе "паркер-хейл"? На другом конце провода повисло
молчание.
- "Паркер-хейл", по-моему, неплохая игрушка, ты как думаешь?
- Тебе предлагают? - осторожно спросил Костя.
- Предлагают не мне. Но мне кажется, я знаю, кто предлагает.
- Что ещё предлагают?
- "Энфилд". "Стерлинг-армалайт".
- Ну, это ты загибаешь. Как могли эти дивные создания оказаться в нашей
Тмутаракани?
- Ты же не зря по студии шастаешь. Сообрази, что к чему. Мне кажется, что
наш общий друг имеет к ним какое-то отношение.
- Да, - после долгого молчания сказал Лапицкий, - ты, как всегда, меня
поражаешь, Анна...
Я бросила трубку на рычаг. А потом вдруг поняла, что сержусь на Лапицкого
напрасно. Он знал меня только под этим именем, он сам его для меня выбрал...
Оставаться в квартире Леночки было бессмысленно - я не хотела быть
свидетельницей её тяжелого душевного расстройства. Лучше всего, конечно, было бы
закрыть её и никуда не выпускать из дому, а после переговорить с Лапицким: в
стройных колоннах его ведомства есть дипломированные психиатры. Хотя сеансы
психоанализа уже не помогут - здесь нужно радикальное вмешательство... Я
захлопнула за собой дверь её квартиры, но не почувствовала облегчения. Даже если
убийства совершила она, я никогда не смогу воспользоваться этим знанием. Я не
судья. Убийца никогда не станет судьей убийцы, в лучшем случае он займет место
эксперта. И, как эксперт, я могу удостоверить только одно: Братны, со всей его
гениальностью, со всем его магнетизмом, убивает все, к чему прикасается...
...Я напрасно беспокоилась об охране Марго, я даже не успела сказать об
этом
Братны: он уже сам обо всем позаботился: с самого начала съемок к Марго был
приставлен телохранитель, самый смышленый и самый интеллигентный из обоймы
Кравчука, - Вениамин. В свое время он закончил факультет военных переводчиков, в
свободное время довольно удачно переводил Китса и Шелли и был выдернут Кравчуком
для своих нужд во время очередной реорганизации ФСБ.
Ките в переводе Вениамина имел большой успех у Марго в первые два дня
съемок.
А на третий день её убили.
Ее убили в перерыве между съемками - самое удобное время, - когда
Вениамин, находящийся при ней неотлучно, выскочил на несколько минут в соседнюю
кондитерскую, чтобы принести кофе: для Марго и для себя.
В соседней кондитерской варили очень хороший кофе по-турецки...
...Для продолжения съемок Братны и Кравчук подыскали небольшой особняк,
затерянный в самом сердце старой Москвы. Совсем недавно его купил какой-то
нефтяной магнат, на которого вышел Кравчук и которого, как всегда, блистательно
обработал Братны. Впрочем, преуспевающего бизнесмена даже уговаривать не
пришлось, как только он узнал, кто будет играть главную роль. Братны с его
Пальмой был для бизнесмена пустым звуком, а вот Марго оказалась сто первой
детской любовью: "Неужели это вы, я видел вас в первой роли, я видел все ваши
фильмы..." И - почтительный поцелуй, и - фраза достойная мецената: "Вы можете
оставаться здесь сколько угодно, если, конечно, я вытребую себе право на ужин с
вами..." Марго рассмеялась, но предложение приняла.
Особняк был только что отремонтирован и напичкан самой современной
техникой слежения: видеокамеры располагались по всему периметру здания.
Несколько месяцев назад нефтяной магнат потерял соучредителя своей компании,
расстрелянного в одном из ночных клубов, и теперь справедливо опасался за свою
жизнь. В комплекте с видеокамерами группа получила ещё троих охранников с двумя
доберманами, так что могла считать себя в относительной безопасности.
В первый же день в группу наведался один из следователей, ведущих дело о
смерти Бергман. Дело грозило перейти в разряд "висяков": ни мотивов, ни улик,
одно из тех типичных бессмысленных преступлений, которые совершают психически не
совсем адекватные люди. ("Да говорите уж - маньяки, - перебил Братны
следователя, - чего вокруг да около ходить".) Следователь о чем-то переговорил с
Кравчуком, уточнил показания Братны и так же тихо удалился, облаянный
доберманами.
Братны даже не пришлось уговаривать группу, что Марго - это идеальный
вариант для картины, только весельчак Трапезников отпустил мутную шуточку, смысл
которой сводился к следующему: "Хорошее - враг лучшего. И если что-нибудь
случится и с Марго, то следующей, кого мы пригласим, будет Катрин Денев". С
приходом в группу Марго у Братны начались сложности с Володей Чернышевым - актер
влюбился в Марго со всем пылом, с которым только может влюбиться в стареющую
красивую женщину молодой мужчина.
Марго нравилась всем. Еще больше всем нравился особняк нефтяного магната.
Реквизит, привезенный с большими предосторожностями со студии, заиграл в
реальных стенах реального дома совершенно новыми красками. И у всех появилась
уверенность, что все сложится хорошо. Она продержалась ровно два дня.
В день, когда убили Марго, на съемки приехала Леночка Ганькевич.
С тех пор как Братны выгнал её, Леночка никогда не появлялась в группе
открыто. Она с кем-то встречалась в долгих коридорах "Мосфильма", жалко сидела в
буфете, поджидая дядю Федора, с которым была дружна, или техника Садыкова, с
которым иногда спала под водку и хорошую закусь. Теперь же её появление здесь
можно было считать вызовом.
Она довольно легко преодолела редуты внешнего охранения (я подозревала,
что каждому из охранников она пообещала себя в качестве утешительного приза).
Братны был слишком увлечен съемкой, чтобы бросить все и выгнать Леночку с
площадки, а она сразу же нашла меня. Некоторое время мы молча наблюдали за
съемками и за Марго.
- Мне нужно поговорить с тобой, - шепнула она, - нужно объясниться...
- Да. - Сердце у меня упало: я надеялась, что Леночка напрочь забыла о
моем к ней визите.
Стараясь не привлекать ничьего внимания, мы удалились со съемочной
площадки.
- Хочешь выпить? - деловито предложила мне Леночка, заранее предполагая
мой отрицательный ответ.
- Нет, ты же знаешь...
- Как хочешь. А я, пожалуй, хлебну. - Она достала из сумки бутылку
"Баккарди" и приложилась прямо к горлышку. - За новую актрису. Она действительно
хороша, вот только я думала, что она выглядит чуть старше...
- Ты много пьешь, - сказала я, ненавидя себя за менторский тон.
- Да. Я много пью и много трахаюсь, и вообще много на себя беру... Я хочу
извиниться за тот вечер.
- Что ты, ничего страшного не произошло, - фальшиво сказала я, и Леночка
сразу же уловила фальшь в моем голосе.
- Я наговорила тебе глупостей.
- Разве?
- Я наговорила тебе глупостей, я помню это... Смутно, но помню...
- Ничего страшного ты не сказала.
- Если можешь, забудь все то, что я тебе говорила.
- Да я и не пыталась запомнить, - сфальшивила я.
- Ну что ж, тогда ладно, - видно было, что Леночка не поверила ни одному
моему слову, - заезжай ко мне как-нибудь...
- Как-нибудь заеду, - сказала я, прекрасно зная, что никогда больше не
появлюсь в её доме.
- У тебя неплохая фигура, - Леночка заискивающе посмотрела мне в глаза, -
очень универсальная. Поверь мне, я знаю в этом толк... Я ведь модельер. Говорили
-
очень хороший модельер... Я бы хотела, чтобы ты что-нибудь выбрала для себя. Мне
было бы приятно.
Наверное, мне тоже было бы приятно. На секунду прикрыв глаза, я вспомнила
модели Леночки, которые видела в тот вечер, - восхитительно совершенные линии,
восхитительно небрежные складки, платья, созданные для любви, платья, созданные
для того, чтобы их нежно надевали и яростно скрывали, - как эта молодая, так
тонко чувствующая женщина могла попасться в ловушку безумия?
В комнату заглянул техник Садыков и, увидев Леночку, по-свойски подмигнул
ей и просемафорил тупым заросшим подбородком: "Заболталась, старуха, пора и ноги
позадирать слегонца".
- Жарко здесь у вас, - сказала Леночка и тотчас же скинула дубленку,
оставшись в облегающем черном платье.
- Да вроде не очень.
- Где здесь у вас туалет?
- Направо по коридору.
Направо по коридору. Но ты пойдешь в другую сторону, где тебя встретит
техник Садыков, только для того, чтобы тупо отодрать в пустой детской, где через
месяц-другой поставят кроватки для двухлетних девочек-близнецов, дочек нефтяного
магната. И забьют углы мягкими игрушками... Ты будешь заниматься этим и каждую
минуту, каждую секунду знать, что совсем рядом совсем равнодушный к тебе Братны
снимает совсем ненужное тебе кино. А мы с тобой неплохо поговорили, ты ждала от
меня каких-то слов, которые я так и не сказала...
Мне стало так тошно, что я взяла бутылку "Баккарди" и сделала крупный
глоток. И только потом, повернув голову, увидела в раскрытой сумочке Ганькевич
краешек фотографии.
Еще не достав её, я знала, что это за фотография.
И все-таки заставила себя вытащить фотографию из сумки.
Марго.
Я знала эти фотографии из серии "Актеры Советского кино". Их собирала
маленькая девочка в маленьком южном городе. Ей очень хотелось, чтобы у неё были
волосы артистки Анастасии Вертинской и чтобы артистка Светлана Тома вышла замуж
за актера Олега Видова. Она даже поместила их вместе на одной странице альбома.
А вот фотографии Марго она так и не купила...
- Роешься в чужих сумках? - услышала я голос Леночки и вздрогнула.
- Иногда. Откуда у тебя эта фотография?
- Из альбома. Я в детстве собирала актеров. А ты?
- Зачем ты её принесла? - Я сбилась на тон следователя по особо важным
делам и тут же пожалела об этом.
- А тебе какое дело? - тут же ощерилась Леночка. - Хочу взять у неё
автограф.
- Верится с трудом.
- У тебя есть свои предположения?
- Кое-какие.
Мы стояли друг против друга.
- Какие же, интересно?
- Не стоит этого делать.
- Чего - этого? - с вызовом спросила Леночка.
- Ты знаешь. - Я боялась произнести вслух то, что уже давно сказала про
себя.
- Не знаю.
- Знаешь. Он все равно снимет свое кино.
- Посмотрим. - Леночка олицетворяла ледяное спокойствие.
- Зачем ты принесла фотографию?
- Я же сказала тебе. Хочу взять у неё автограф. Она шикарная сука, никуда
от этого не деться. Возьму автограф и успокоюсь на этом.
- Неужели успокоишься? - иронически спросила я.
- Я уже успокоилась. То, что я говорила тебе тогда, - это просто ложь.
Сентиментальное вранье.
В комнату снова заглянул Садыков. Теперь его заросший подбородок выглядел
ещё более тупым, а глаза нездорово блестели. Должно быть, снова дернул косяк у
Вована Трапезникова.
- Ленуся, прелесть моя! Мы тебя с Темкой ждем-ждем, уже и наклычники
приготовили, а она здесь прохлаждается. Трубы зовут. Иерихонские, между прочим.
И хорошо надраенные.
- Уже иду. Пока, Ева. Рада была тебя увидеть.
Леночка демонстративно вытащила у меня из рук фотографию, подхватила
дубленку, сумку и "Баккарди" и вышла.
Я осталась стоять посреди комнаты - карманная воровка, потрошительница
сумок, кладбище версий, отстойник чужих грехов.
Она не убивала. Она не может убить. Она слишком бесстыдна, чтобы убить
именно так, твердила я себе. Для тихого убийства без крови необходимо
определенное целомудрие...
Она не убивала. Нет. Она не убивала и не убьет.
Нет, нет, нет...
- Ты чего орешь? - спросил меня просунувший голову в дверь Вован
Трапезников. - Готовишься к первой брачной ночи?
- Хочешь её со мной разделить? Заходи, поорем вместе.
- Тебя Братны ищет. Нужно на студию сгонять зачем-то. Подойди, а то он уже
в эпилептическую кому впал...
- Да. Сейчас.
Я вернулась на площадку и тут же получила затрещину от Братны. Это было
так неожиданно, что я даже не успела никак среагировать. Удар был несильным, но
обидным.
- Где ты шляешься?! - спросил меня Братны.
- Выходила покурить.
- Сейчас двинешь на студию, нужно срочно набрать десять лбов для массовки.
И смотри на рожи: никаких изуродованных развитым социализмом пролетарских
ноздрей. По типажам - что-то среднее между Феллини и Альмодоваром. Перепишешь
адреса и телефоны. Завтра они должны быть с утра. С восьми. Поняла?
- Да. Мне нужно кое-что сказать тебе. Это по поводу Марго.
- По поводу Марго я все знаю сам.
- Возможно, ей тоже... Ей нужно быть осторожной.
- Тоже впала в истерию? При ней телохранитель. Неужели ты думаешь, что все
может повториться? - Братны понизил голос и отвел меня в сторону.
- Я просто хотела предупредить, - пролепетала я. - Может быть, стоило..,
стоило вообще подождать.
- Чего? Пока некто, кто пакостит мне на площадке, впадет в зимнюю спячку?
Или выйдет на заслуженный отдых? Запомни: если я ввязался, то никогда не буду
менять правил игры.
- Жаль. Изменить правила - не значит изменить игру. Ты ничего не
потеряешь.
Я вдруг увидела, как по лицу Братны пробежала тень, - должно быть, это
было зеркальное отражение тени на моем лице, когда через секунду я поняла, что я
сказала.
Я дословно повторила надпись на моей сигаретной пачке. Надпись, которую
прислал мне убийца. Теперь я была в этом уверена. Убийца, который так и не
справился со своим плохим почерком и отдал предпочтение печатным буквам...
- Езжай на студию, - Братны уже взял себя в руки, - позвонишь мне оттуда.
...Я вернулась на "Мосфильм" и ещё полдня занималась массовкой. Только
после
четырех я поднялась в съемочную группу, где меня встретила Светик.
- Тебе звонили, - томно сказала она, проигнорировав мое приветствие.
- Кто? Братны?
- Нет, Братны не звонил. Братны теперь не до звонков. Там телефон записан.
Оказалось, что звонил Серьга. Боже мой, наконец-то он меня вспомнил!.. Я
уселась в кресло и набрала номер. Серьга снял трубку сразу же.
- Привет, - сказала я, - ещё не развелся?
- Привет, Ева. А я тут тебе названиваю. - Серьга пропустил мое замечание
мимо ушей.
- Ну, что такое?
- Приглашаю тебя на Рождество. Двадцать пятого, то есть послезавтра. Будет
рождественский гусь, а также волшебные свистки "Уйди-уйди". И елочка...
- Ты же язычник. Серьга, - несказанно удивилась я.
- Вообше-то я разнузданный атеист, ты же знаешь, - скромно напомнил мне
Серьга о своих философских воззрениях, - креста на мне нет.
- Тогда в чем дело?
- Это Елик.., Елик ведь католичка.
Час от часу не легче! Безбровая душка Елик, оказывается, католичка, как же
я раньше не догадалась, с таким личиком так естественно слушать мессы и думать
об умерщвлении плоти по средам и пятницам. А витражные стекла могут отбросить
свет на бледные щеки, похожие на жабры лосося... - Вот как? Что, она и костел
посещает?
- Посещает. Меня тоже обещала свозить... Конечно, посещает. Я слушала
Серьгу
и наблюдала, как Светик, совершенно не стесняясь меня, нюхает кокаин, ритуально
вибрируя ноздрями и приложив к одной из них наманикюренный палец. Боженька бы
этого не одобрил. И Дева Мария. Дева Мария, восседающая на троне. Дева Мария и
единорог. Дева Мария как мать.
- Так щто? Ты придешь?
- Куда ж я денусь.
- Значит, часам к десяти подгребай со своим парнем. Посидим, все чин
чинарем... Вообще-то я соскучился страшно...
- Врешь, Серьга. Но врешь эффектно. Привет пуделечку...
Я положила трубку и уставилась на Светика.
- Все в порядке? - спросила она, оторвавшись от быстро тающей горки белого
порошка.
- В общем, да.
- Знаешь, Ева, - Светик понизила голос и угрожающе хихикнула, - это тебе
только кажется.
- В смысле?
- В том смысле, что её убили. Опять.
Сначала я даже не поняла, что пытается втолковать мне Светик.
- Кого убили? - похолодела я, уже предчувствуя ответ.
- Актрисулю погорелого театра.
Именно это она сказала тогда, когда пришел факс из Праги, именно так она
представила Марго широкой кинематографической общественности в лице шофера Темы,
меня и осветителей. А Келли поинтересовался, что у меня с руками, не так часто
встретишь внимательных людей... Я пыталась уйти от надвигающегося кошмара,
спрятаться в милых раковинах воспоминаний с острыми краями... Только бы не
думать
о том, что произошло. Ведь ещё несколько часов назад я говорила о Марго с
Братны, я предупреждала его. Ведь ещё несколько часов назад я говорила с
Леночкой и даже отхлебнула глоток из её бутылки...
"Он никогда не снимет свое кино", - сказала она.
Невозможно представить Братны, которому не дают снимать кино. Он будет
снимать кино, чего бы это ему ни стоило. Он будет снимать кино или умрет,
усохнет и умрет, как цветок без воды, кажется, так она сказала, Леночка
Ганькевич, сидящая в ванне.
- Теперь с нами никто не будет работать, - хихикнув, напомнила о себе
Светик. - Все будут только пальцами показывать, вон идет режиссер, у которого не
картина, а филиал городского кладбища. Правда, Ева?
Правда, конечно же, правда. А если это правда, значит, убийства
приобретают смысл. Значит, появляется мотив. Самый обстоятельный мотив из всех
возможных. Убивают не актрис - убивают самого Братны.
Но сейчас я не думала о Братны. Я думала о Марго. Ослепительной Марго,
культовой Марго, незабытой Марго, Марго, складывающей кольца в пепельницы и
покупающей машины мальчикам, которые ей нравятся. Я думала о Марго, которую всю
жизнь любили самые разные мужчины, которую всю жизнь любили самые разные
кинокамеры. Я думала о Марго, которая десятилетиями владела сердцами и при
желании могла бы удержать в своем стойле и нефтяного магната с его двумя
дочками-близнецами, и малоизвестного, но перспективного актера Володю Чернышева.
Марго могла быть кем угодно, но только не поводом. Ее можно было убить
самое по себе - из неразделенной любви, из неразделенной ненависти. Но убить
Марго, чтобы просто свести счеты с другим человеком, - это было унизительно.
От всех этих мыслей у меня заныла голова. Кино, в котором мы все работали
и которое пожирало нас, как Уран пожирает своих детей, все равно оставалось
игрой, каким бы серьезным ни было. Можно было отснять ещё несколько дублей,
можно было поменять ракурс, можно было по-другому выставить свет и сказать после
съемки: "Всем спасибо" (Анджей почему-то всегда забывал это делать). И эти
убийства в какой-то момент оказались частью игры, их можно было вырезать при
монтаже, а остатки пленки бросить в корзину.
Марго - совсем другое дело. Я знала Марго задолго до того, как она
прислала факс из Праги. И только теперь поняла, только теперь по-настоящему
осознала, что речь идет о самой реальной смерти. Только теперь я поняла, что
убийство становится убийством тогда, когда оно не просто касается, а задевает
тебя. В противном случае - это всего лишь эпизод из сводки криминальных
новостей.
Сегодняшнее убийство Марго задело меня по-настояшему.
- Расстроилась? Я понимаю, - спокойно сказала Светик и уставилась на
несколько крупиц кокаина перед собой. На лице её явственно проступили следы
тяжелой внутренней борьбы. - Нюхни, если хочешь. Полегчает.
- Нет, спасибо.
- Как знаешь. Я вообще два часа, как собираюсь отсюда слинять. С тех пор
как узнала. Теперь-то уж точно никаких съемок не будет. Ты как думаешь?
- Да. Никаких съемок не будет. Это ты точно заметила.
- Хотела расчетец получить, пока их всех там обложили, у Полянского, а эта
курва войлочная схйляла куда-то, не докричаться...
Полянский и был тем самым нефтяным магнатом, который предоставил Братны
свой новый особняк для съемок. Я вспомнила охранников, доберманов и видеокамеры
по периметру. Идеальные условия для проведения расследования: камеры фиксировали
всех входящих и всех выходящих из особняка, следовательно, зафиксировали и
убийцу, кем бы он ни был. Им хватит ума никого не выпускать с места проведения
съемок - и убийца все ещё может находиться там...
- С утра к ней кто-то из ментов забрел, уж не знаю, зачем.
- К кому? - Я потеряла нить размышлений Светика.
- Да к Регине. И все - ни ответа, ни привета. Регина Мстиславовна,
"войлочная курва", по меткому определению Светика, - пятидесятилетняя
бухгалтерша группы, неухоженная, всегда заспанная женщина в кримпленовой
лоснящейся юбке и войлочных сапогах. Не примечательная ничем, кроме умения
множить в уме трехзначные числа на четырехзначные. Говорили, что она последние
десять лет работала на Кравчука и помогла поднять его империю общепита. Именно
Кравчук привел се в группу и представил "финансовым гением". Именно она с сонным
лицом отражала натиск жаждущих получить зарплату: "Деньги ещё не переведены на
счет, нужно подождать", "Вы же знаете, наш банк пал жертвой августовского
кризиса, делаю все возможное, нужно подождать", "Закрываю баланс за квартал,
нужно подождать"...
- А какое отношение ко всему имеет Регина? - спросила я.
- Ну, откуда же я знаю? Меня эта сучка интересует только в контексте
бабок, которые я честно заработала.
- Да, конечно...
- Из-за этих дур-актрис все разваливается, а как все здорово начиналось!
Сорвали праздник, именины сердца... Уже за одно это не мешало бы их грохнуть,
сволочей!
- Твои пожелания уже учтены.
- Да. Придется теперь подыскивать другую работенку. Не такую непыльную.
- Ну, групп много, подберешь себе подходящую.
- Да ты с ума сошла! Кто же меня возьмет? Это ведь только душка Братны мог
взять на телефоны отставную стриптизерку. Я, конечно, особым интеллектом не
изуродована, но кое-что пока соображаю.
- Да, пожалуй. Я пойду.
Но уйти - вот так, просто, - из комнаты, которая пропитана духом Братны,
которая так поразила меня в мой первый приход сюда? Я больше никогда не услышу
этот запах дорогой кожи, призрачных наркотиков, крепких духов, неизвестно кому
принадлежащих; не увижу мягкий ворс ковров, гобеленовые шторы на окнах, вереницу
кинематографических наград. Теперь даже они не могут спасти Братны...
- Так ты уходишь? - нетерпеливо спросила Светик.
- Да.
- Ну, удачи тебе. - Голос Светика уже подталкивал меня к выходу.
Оставаться на студии дольше не было смысла. Как не было смысла
возвращаться в особняк Полянского. Я была почти уверена, что третье убийство -
это из ряда вон, это откровенный вызов. Оно получит гораздо больший резонанс,
чем убийство никому не известной, давно забытой актрисы Фаины Францевны Бергман.
Марго была величиной, Марго была одной из небожительниц, а смерть обитателей
Олимпа всегда вызывает переполох на земле. Лапицкий наверняка там. И он не
выйдет оттуда, пока не выжмет максимум улик. Я прекрасно знала методы работы
капитана. Он не будет гнушаться ничем, если понадобится, он применит к
потенциальным подозреваемым третью степень устрашения, он вырвет из их глотки
любые показания. И сделает это без свидетелей. Вернувшись в свою квартирку в
Ясеневе, я сразу же включила телевизор. Если убийство Марго - безумная правда, о
ней поторопятся сообщить. Сообщить поторопились: информация об убийстве Марго
последовательно прошла по всем каналам, я увидела особняк, снятый с разных точек
и в разных ракурсах: только это могли сейчас предложить репортеры всем жаждущим
телезрителям. Вовнутрь не допускали никого, так же как никого не выпускали из
особняка. Одному из ушлых корреспондентов (я сразу же узнала лысину Александра
Островского, специалиста по маньякам) повезло больше других: он сумел снять
интервью со следователем, неосмотрительно выползшим на крыльцо подышать сырым
декабрьским воздухом. Ничего внятного следователь - молодой человек в очках с
устрашающими линзами - не сказал. Но некоторые детали все же прояснились: группа
все ещё находится в особняке, и выпускать их оттуда никто не собирается до
выяснения обстоятельств дела. Узнаю тебя, Костик Лапицкий, подумала я, наверняка
ты применяешь запрещенные приемчики психологического воздействия, рядом с
которыми обычная пыточная "ласточка" и прочие прелести дознания просто меркнут.
Насмотревшись репортажей и комментариев к ним до одурения, я села за телефон.
Умиротворенная кокаином Светик безропотно выдала мне номера съемочной группы,
которые я начала добросовестно пробивать: должен же откликнуться кто-то, кто
расскажет мне о происходящем из первых рук. Телефоны одиноких волков группы либо
молчали, либо бубнили механическими голосами автоответчиков. Домочадцы же всех
остальных испуганно шептали нечто невразумительное: они задерживаются на
съемках; когда будут - неизвестно, скорее всего заказана ещё и ночная смена.
Ночная смена.
Я вполне могла представить себе эту ночную смену: беспардонное дожимание
свидетелей, некорректные очные ставки, наглые провокации: арсенал Кости
Лапицкого отличается завидным разнообразием. Я почти не сомневалась, что спустя
несколько часов половина группы скажет, что это именно она убивала, а другая
половина радостно сообщит, что подавала инструменты убийце... Проведя бессонную
ночь и выслушав в утренних программах все то, что было в вечерних, я отправилась
в особняк Полянского.
...Едва приехав туда, я сразу же затерялась в толпе зевак. Многочисленные
поклонники Марго уже успели подсуетиться: чугунная ограда особняка перед входом
была завалена цветами, постоянно гаснущими на декабрьском ветру свечами и
портретами кинозвезды. Телевизионных групп уже не было, из чего я сделала вывод,
что особняк пуст и первая стадия расследования закончилась. Из обрывков случайно
подслушанных разговоров удалось составить общую картину сегодняшней ночи и
раннего утра: съемочную группу отпустили только в семь утра, да и то не в полном
составе.
Братны появился около восьми в сопровождении нескольких человек в
штатском, посажен в машину и увезен: репортеров к нему так и не допустили. Та же
участь, видимо, постигла и Леночку Ганькевич: в многочисленных, но отрывочных
репликах она проходила под кодовым именем: "еще какая-то девушка в дубленке", её
тоже вроде повязали, а это что, и есть убийца? Что вы говорите! Вообще ходили
слухи, что там был какой-то бешеный роман, надо же, а такая молоденькая, она
вроде жена режиссера? То ли жена, то ли постоянная любовница, а он шашни с
актрисой завел да ещё старше себя, режиссеры всегда это делают, пользуются
служебным положением, ни на что не смотрят, сплошной бардак. "А она в наручниках
была, не знаете?" - "Что же вы кровожадный такой, мужчина, - обязательно
наручники, вы ещё скажите - в наморднике и под дулом пистолета! Просто провели к
машине, и все. Жуткая история... У этого режиссера, говорят, на съемках ещё два
убийства было или три... Причем убивали только женщин, мужчин не трогали. Как же
она заставила себя втравить в эту историю. Марго? Умная ведь была дама и актриса
хорошая! Что вы, великая! Я в прошлом году был на её творческом вечере... Эта
девушка ни при чем, уверяю вас. А вот Марго, она была женой какого-то
бизнесмена, которого ещё раньше убили. Да не женой, а любовницей... Да какая
разница?.. Не скажите, большая, - жену как захотел, так увидел, а любовницу как
увидел, так захотел, ха-ха... Это шутка такая, один мой приятель сочинил, когда
его и жена, и любовница бросили. Вы не помните этой истории, как же, о ней вся
Москва говорила! Самого-то убили, а у актрисули остались концы его зарубежных
счетов, они же все сейчас за границу гонят, эти наши бизнесмены, бешеные
миллиарды из страны вывозят, тут жрать нечего, а они пухнут... Стреляют их, и
правильно стреляют! Надо, чтобы всех перестреляли, тогда вздохнем свободнее!..
Так что зарубежные счета, мужчина? Были счета и право наследования капитала
тоже. Может быть, она сама своего бизнесмена того... Как же у вас язык
поворачивается такое сказать, она же актриса! А что, актеры не люди, что ли? А
люди гибнут за металл. И убивают только из-за денег, во всяком случае, в нашей
долбаной стране...
Но выслушать все определения, дополнения и обстоятельства до конца я так и
не успела.
И сообразить, что произошло, - тоже.
Это было почти неуловимое движение, легкое касание, - и на моем левом
запястье щелкнули наручники.
- Тихо, - голос над ухом был таким же легким и неуловимым, - дергаться не
рекомендую.
- Куда уж дергаться с такими дивными браслетами, - не поворачивая головы,
сказала я.
- Тогда организованно выходим. Как будто ничего не произошло.
- Как будто ничего не произошло - это сильно сказано.
Я наконец-то повернула голову и увидела того самого молодого человека,
кроткого следователя, очки которого мелькали в криминальной сводке вчера
вечером.
Оперативно. Именно так нужно хватать подозреваемых в соучастии - без шума
и пыли. Похоже, что сам Костя санкционировал такой нежный захват, но дельце
доверил обстряпать младшему братцу, черту очкастому. Все справедливо, нас с
очкариком не связывают длительные дружеские отношения, совместные аналитические
построения в малогабаритной ванной и весьма насыщенная ночь на спальнике
вприкуску с драной простыней...
Спустя минуту мы уже выбрались из толпы, и я едва поспевала за долговязым
цербером правосудия. Наручники неприятно холодили запястье и тихонько
нашептывали: вот и все, ты попалась, Ева, не нужно было так долго оставаться в
живых. Проволочась в полном молчании квартал, я решила возобновить беседу:
- Может быть, возьмем машину? Чтобы не вызывать нездоровый интерес
обывателя своим экзотическим брачным союзом.
- Ничего, здесь близко.
- А куда это вы меня ведете? И вообще, я хочу, чтобы мне для начала
зачитали мои права.
- Торопиться некуда. Зачитать права вам всегда успеют, - отбрил меня
неразговорчивый очкарик.
Свернув за угол, мы тотчас же наткнулись на старенькую, но ухоженную
"копейку" провокационного ярко-красного цвета. Поравнявшись с ней, следователь
открыл заднюю дверцу и забрался в салон, втянув меня за собой. Должно быть, он
не рассчитал силы - кольцо наручников впилось в запястье, и я прикусила губу от
боли.
На переднем пассажирском сиденье развалился капитан Лапицкий.
При нашем появлении он широко осклабился, повернулся всем корпусом и
подпер рукой голову.
- Привет, - ласково сказал он. - Познакомились уже? Вижу, что
познакомились.
- Давно не виделись. - Мне не хотелось ни о чем говорить с Костей. - Мог
бы не устраивать этот балаган.
- Люблю пошутить. Но, самое главное, знаю, где тебя искать. Мы вот тут с
Борькой поспорили, что ты с утра будешь в гуще народных масс - подпитываться
навозом слухов и сплетен, так сказать. Оно и верно. Глас народа - глас Божий.
Что говорят-то?
- Что и всегда, - огрызнулась я. - Убийцей была законная жена, заколола
жертву штыком от автомата Калашникова, из-за денег любовника любовницы, а у
режиссера вилла на Майами и пятидесятиметровый бассейн. А также ручная игуана и
прислуга-мулатка.
- Преувеличивают. Насчет мулатки - преувеличивают. Поверь мне, я с этим
вашим Вольфом Мессингом "Экстрасенс и гипнотизер." и жизнерадостным Гудини
"Американский иллюзионист." целую ночь возился.
- Может быть, снимешь с меня наручники? Или решил сдать меня на руки
правосудию? - Это был вызов, но Лапицкий его не принял.
- Познакомься, это Борис Клепиков, редкостная умница, большой
интеллектуал, надежда убойного отдела и изобретатель кубика Рубика. А это...
- Ева, - быстро сказала я, - меня зовут Ева.
- Да, - сразу поскучнел Костя, - она самая и есть. Из тех, кто протягивает
верблюда-драмодера в угольное ушко и умудряется выскочить из любого дерьма в
непорочно-белых бикини.
- Ценное качество, - сквозь зубы сказал Борис Клепиков.
- Скажи своему парню, чтобы он снял наручники. - Опереточность ситуации
начала меня раздражать. - И королевскому пингвину понятно, что я никуда не
денусь.
- А это не мой парень, здесь ты ошиблась, голубка моя. Мы с ним работаем в
разных ведомствах и на разные конторы. Только здесь схлестнулись. У него свои
интересы, у меня свои. А у тебя свои, как я посмотрю. Она ведь тоже в этих
съемках участвует.
- Я знаю. - Борис повернул голову, глаза за линзами показались мне
устрашающе проницательными. - Ассистент по работе с актерами. Иначе - кастинг.
- Вот только за задницу её никак не удавалось взять, - все в том же тоне
продолжил Костя; - Она, видишь ли, всегда умудрялась сострогать себе алибюшку.
Рядом с трупом не сшивалась, никого не видела, ничего не слышала, ну и так
далее. Словом, во время военных действий предпочитала отсиживаться в нейтральной
стране. Как тебе перспектива отсидеться в нейтральной стране, Борька?
- Я над этим не задумывался, - строго сказал изобретатель кубика Рубика.
- А жаль, милое дело. - На Лапицкого напал приступ красноречия. - Где-то
рвутся бомбы, гибнут армии почем зря, а ты лежишь в кровати с телкой в
нейтральной стране, и по телке гуляет солнце, и тихо-тихо. Можно отправиться на
кухню в голом виде и хряпнуть кефира, послушать, как муха бьется в стекло,
завести патефончик с Густавом Малером и подумать о том, как где-то гибнут армии
почем зря.
- Да ты поэт, Лапицкий, - не удержалась я.
- Я поэт, а ты всегда в нейтральной стране, - подколол меня капитан и
снова обратился к Борису:
- Думаешь, она не рассуждает своей умной башкой, что происходит в этой
чертовой съемочной группе, а, Борька? Рассуждает, и ещё как. Только вдали от
эпицентра событий и со здоровой долей цинизма. Здоровый цинизм и есть твоя
нейтральная страна. Я прав?
- Прав тот, у кого больше прав, - резонно заметила я, - а вообще, прав,
конечно. Только похоже, что мы с тобой соотечественники.
- Вот видишь, соотечественники, - обрадовался Лапицкий, - а
соотечественникам нужно объединяться в землячества.
- Это с тобой, что ли?
- Со мной, голубка моя, со мной!
- Пока я объединилась только с ним, - я кивнула на Бориса и для
убедительности подергала запястьем с наручниками.
- Ну, это временные трудности, поверь мне. - Что тебе нужно?
- Позволь мне помочь тебе.
- Ты мне уже помог в свое время. - Мне не хотелось вдаваться в нюансы
наших отношений, да ещё при посторонних, но Лапицкий, похоже, придерживался на
этот счет совершенно другого мнения.
- Поговорим как взрослые люди. Долго ты ещё собираешься скакать по стране
без документов?
- Это мои трудности.
- Твои трудности закончатся в ближайшем отделении милиции.
- Возможно. Но это ничего не меняет.
- Меняет, и ещё как! Найдется уйма прегрешений, за которые тебя можно
упечь, и надолго. Взять хотя бы последние неприятности с творческими работниками
киностудии "Мосфильм"...
Я откинулась На спинку сиденья и закрыла глаза. Похоже, все начинается
снова. Костя не потерял надежды привлечь меня на свою сторону, он не оставляет
мне права выбора, он хочет снова загнать меня в шкуру Анны Александровой, он
хочет снова заставить меня делать то, от чего я бежала полгода назад...
- ..Тебя можно взять за жабры хотя бы за сокрытие преступления. Знать об
убийстве и никуда не сообщить о нем, - это высоконравственный поступок, ничего
не скажешь. И после этого ты ещё будешь говорить мне о моральных принципах.
Я молчала, хотя вполне могла сказать: ты прав. Костя, ты прав во всем. Нет
никаких смягчающих вину обстоятельств...
- Если уже ты такая целомудренная девушка, что даже с пачкой презервативов
к тебе не подкатить, то почему ты ещё живешь после всего того, что наваяла?
- А кто тебе сказал, что я живу? - устало спросила я.
- Только давай без мелодраматических эффектов. Прибереги их для кобельков
с метровыми членами. После акта им очень интересно будет послушать, как ты
каешься во всех смертных грехах. Но кое-какие грешки мы тебе можем навесить уже
сейчас. Правда, Борька?
- Еще какая! - подтвердил Клепиков.
Я молчала. Я понимала, что веду себя глупо, но молчала. Мой уход от
Лапицкого - тогда, полгода назад, уход, которым, как мне казалось, я подписала
себе смертный приговор, ничего не значил. Он был всего лишь капризом, детской
шалостью, разбитой вазой, пролитым молоком: меня лишь слегка пожурили и
поставили в угол. Но, если я буду хорошей девочкой, меня защитят и почитают
сказку на ночь. А пока я должна стоять в углу и думать о своем плохом поведении.
- Ну ладно, поразмышляй пока, - смягчился Лапицкий. - А мы двинем. Как
созреешь - скажешь.
Он перебрался на водительское сиденье и завел машину...Ехали мы недолго.
Спустя пятнадцать минут Лапицкий мягко притормозил.
- Уже приехали? - не выдержала я. - В ближайшее отделение милиции?
- Лучше. Решили тебя с Борькой пригласить на торжественный обед.
- Для обеда рановато.
- Ну, на торжественный завтрак.
- По какому случаю? - Мне было совершенно наплевать на то, что мне скажет
Лапицкий, потому что главное он уже сказал: ты никуда не денешься, девочка. Я с
тебя не слезу.
- У нашего Борьки праздник сегодня. Ну, и у меня тоже косвенно. Тяжелая
сегодня была ночка, сплошные нервы, сплошные слезы, все жилы из нас вытянули, за
такую работу приплачивать надо. Но вот он, - Лапицкий ткнул пальцем в Бориса, -
вот он все распутал, психоаналитик хренов. Копался себе, копался, по архивам
бегал, народ терзал. А в результате - ты просто умрешь от простоты замысла. И от
его красоты.
- Что распутал? - спросила я.
- Он раскрыл все эти убийства...
...Блинная называлась "Паломник".
Именно сюда Лапицкий зазвал нас для торжественного завтрака. Перед тем как
выйти из машины, Борис все-таки снял с меня наручники, так что в блинную мы
вошли вполне пристойно.
- Господи, куда ты нас привел, Костя? - спросил Борис, когда мы внедрились
под низкие каменные своды "Паломника".
- Ты, Борька, его ещё оценишь и будешь сюда своих проституток водить,
если, конечно, они крещеные.
- Ну, ты и тип, Лапицкий!
- Эта забегаловка на всю Москву одна-единственная. Настоящие блины с
икрой, семгой, грибами и прочими прелестями. И все бесплатно, заметь.
- Бесплатно?
- Для друзей церкви и добрых самаритян. Они нарочно мучают меня,
разговаривают ни о чем, вскользь бросив фразу о самом главном. Я исподтишка
жадно разглядывала Бориса: неужели этот долговязый очкарик связал все нити и
свел концы с концами?..
Лапицкий чувствовал себя в своей тарелке, он был здесь завсегдатаем.
Наверняка собрал в свое время компромат на хозяев заведения и теперь вовсю этим
пользовался, Боже мой, я действительно знаю все его прихваты!.. Он кивнул
молоденькому херувиму за буфетной стойкой, выполненной в северорусском стиле:
резное полированное дерево с повторяющимися в разных вариациях Сирином и
Алконостом "Райские птицы.", и уверенно провел нас в глубь зала, к одному из
столиков. Едва мы угнездились за ним, как к нам подошел ещё один херувим, одетый
так же, как и херувим за стойкой: длинная домотканая рубаха, жилетка, расшитая
золотом, и маленькая шапочка, едва держащаяся на буйных кудрях. Из-под рубахи
кокетливо выглядывали сафьяновые сапожки. Лапицкий что-то шепнул на ухо
херувиму, и тот моментально исчез.
- Интересное заведеньице, - равнодушно сказал Борис, провожая херувима
взглядом.
- Что ты, - Лапицкий понизил голос до шепота, - чрезвычайно интересное.
- Чую, что плачет по нему полиция нравов.
- Ну, где же ещё искать порок, как не в сердце добродетели, - ухмыльнулся
Лапицкий. - Вообще-то здесь паломники останавливаются, которые к святым местам
шастают, кормят их бесплатно, поят монастырским квасом - и этот религиозный
музыкальный момент даже находится под патронажем ближайшего, ничего не
подозревающего прихода. Соответственно - послабление в налогах... Если бы знал
отец Николай, что здесь делает дьявол, пока Бог спит!.. Все никак не удосужусь
сообщить в патриархию.
- Вертеп без индульгенций? - проницательно заметил Борис.
- Не то слово! После девяти вечера - образа лицом к стенке, дабы не
смущать святых угодников, и ну чудить. Здешние отроки нарасхват, видал, какие
ангелы?
- Пед-кабак? - развеселился следователь.
- Ну, зачем так грубо? Респектабельный гей-клуб для состоятельных людей.
Со всеми дополнительными видами услуг, включая добротную русскую баньку.
Проходил у нас в разработке под именем "Содом и Гоморра". Но люди оказались
смышленые, покладистые, так что теперь мы с ними близко дружим.
Лапицкий засмеялся, и они со следователем ударили друг друга по рукам: ни
дать ни взять яростные борцы за справедливость, неподкупные служители Фемиды в
белых одеждах. Я тоже криво улыбнулась, "близко дружить", по Косте, означало
шантажом и угрозами выбивать нужную информацию и понуждать к сотрудничеству...
Тем временем к столику вернулся херувим в сафьяновых сапожках; сгибаясь
под тяжестью подносов, он принес целую гору дымящихся румяных блинов и
многочисленные блюда с потенциальной начинкой: красная и черная икра, лоснящаяся
семга, сметана, масло... Возвышался над всем этим великолепием запотевший шкалик
водки.
- Специальный заказ для специальных гостей, - высоким, немного манерным
голосом сказал херувим.
- Спасибо, Андрюша. Кликну, если что-нибудь ещё понадобится.
- Я сейчас ещё воду принесу. - Андрюша широко улыбнулся Лапицкому и
Борису. Меня он проигнорировал.
- Вообще-то я не запиваю водку. - Следователь поправил очки на переносице.
- Так это для рук, дурило, - попенял ему Костя. - Все как в просвещенной
Европе. Ладно, накатим за твою светлую башку. Быть тебе Генеральным прокурором,
если за взятки к тому времени не посадят. Или в ФБР не переманят, в отдел
аналитических исследований.
Костя быстро разлил водку в стопки с толстыми хрустальными стенками. И,
подняв стопку в руке, обратился ко мне:
- Хочу представить тебе своего друга, Бориса Клепикова...
- Представлял уже, - оборвала я.
- Не перебивай старших по званию... Так вот, хочу тебе ещё раз представить
своего друга Бориса Клепикова, который только сегодня утром... - Лапицкий поднес
к
лицу руку с часами, - три часа как.., блестяще закончил расследование серии
убийств, произошедших за последнее время в ничем себя до этого не запятнавшем
кинематографе. Красоту замысла убийцы ещё оценят по достоинству, равно как и
изящество разгадки. Ну, за тебя, Борис Иванович!..
Мы выпили и принялись за блины. Я ела почти без удовольствия, хотя
понимала, что и икре, и блинам нужно отдать должное. Мужчины, казалось, были
полностью поглощены только едой.
- Ну что, ещё по одной? - не выдержала наконец я.
- Торопишься, девочка. Ну ладно, черт с тобой.
Мы снова выпили, и я уставилась на "светлую башку" в ожидании.
- Видишь, Борька, девочке не терпится услышать все с самого начала. Не
будем томить коллегу, заодно и я ещё раз послушаю. С удовольствием. Оч-чень мне
эта история нравится.
- Ладно, - снизошел наконец Борис и, торопливо прожевав кусок, окунул руки
в чашку с водой.
Вытершись салфеткой, он аккуратно снял очки с ужасающими линзами, и только
теперь я поняла, что Борис Клепиков вполне симпатичный молодой человек с
симпатичными глазами. Полуслепые растерянные зрачки напрочь убивали тот налет
цинизма, который уже поселился в складках рта.
- Слушаем тебя внимательно, - подзадорил Бориса Лапицкий, отправляя в рот
очередной ломоть блина с черной икрой.
- Значит, так, - начал Клепиков. - Для того чтобы всем присутствующим был
понятен пафос преступления, необходимо углубиться в седую старину, в начало
пятидесятых. Период "малокартинья" практически завершился, и уставшая за войну
страна требовала разрядки.
Я метнула на Бориса быстрый взгляд, надо же, он даже знаком с термином
"малокартинье", завидная для простого следователя осведомленность!
- Так вот. Как раз в то время, после смерти "отца народов", и стали
появляться многочисленные музыкальные фильмы, фильмы-ревю, экранизированные
оперетки в стиле "Девушки моей мечты" с Марикой Рекк и так далее. Ну, конечно,
на наш советский манер, без разнузданных голых ляжек и прочих прелестей. Были и
свои звезды, их обожали, за ними толпами ходили, из-за них стрелялся весь
офицерский состав Вооруженных Сил от старлея до генерал-полковника. Им дарили
трофейные ковры и трофейный саксонский фарфор. Персональные машины с
персональным водителем. Военные и актрисы - это была каста...
- Да знаем, - перебил Лапицкий, - "Жди меня, и я вернусь..." Посвящается
B.C. Ты давай к сути ближе...
- Хорошо. Была такая маленькая звездочка, Фаина Ковальская. Очень неплохие
вокальные данные, фигурка и все прочее, словом, обаяние молодости. Несколько
фильмов - и, соответственно, толпы поклонников. В неё влюбляется молодой
блестящий военный с сомнительной фамилией Бергман. Сам-то он был из поволжских
немцев, но скрыл этот факт в период разгула СМЕРШа и прочих прелестей чисток, уж
как - неизвестно. Выдал себя за еврея, что тоже было нежелательно, но...
Поскольку
был он умница, штабист-аналитик от Бога, и сам маршал Рокоссовский ему
покровительствовал, то на этот факт решили посмотреть сквозь пальцы. Так вот,
Бергман при всех своих выдающихся способностях вполне мог стать маршалом со
временем, но дослужился только до начштаба округа. Это в тридцать-то пять лет! И
тридцатипятилетний начштаба влюбляется в эту самую Фанечку Ковальскую, и она
становится его женой. Но, как говорится, счастье молодых продолжалось недолго.
Потому что на горизонте появилась ещё одна звездочка, поярче - Татьяна
Александрова. У Татьяны и экстерьер был повнушительнее, и тянула она на
романтическую героиню больше, чем Фанечка. Если брюнетка Фаина КовальскаяБергман
больше напоминала Зару Леандер "Любимая актриса Гитлера.", то роскошная
блондинка Татьяна Александрова была вылитой Марикой Рекк. Естественно, все роли
перекочевали от Бергман к Александровой, а потом туда же уплыл и муж. И Татьяна
Александрова, может быть, сама того не желая, стала злым гением Фанечки Бергман.
Карьера разрушилась, ролей больше не предлагали, да и мужа она любила без
памяти. А тут такой афронт. А поскольку была она гордая полька с примесью
еврейской крови - отца-то её звали Франтишек Ковальский, и был он родом из
Гродно, - то по парткомам и Главным политическим управлениям бегать не стала. А
выкрала у бывшего мужа наградной "ТТ" и попыталась застрелить и его, и
разлучницу прямо в ложе Театра Красной Армии, куда они отправились на
представление героической комедии "Давным-давно". Ничего, конечно, не
получилось, ствол в ответственный момент заклинило, но скандал замять не
удалось. Фанечку поместили в психбольницу, Бергман с должностей полетел,
поскольку не смог разобраться с двумя женщинами, куда уж по округу директивы
рассылать. Он, конечно, не выдержал такого позора и покончил с собой, и осталась
Александрова молодой вдовой. Равно как и Бергман. Ну, карьера Татьяны Петровны
тоже быстро сошла на нет, появились новые актрисы, искусство ведь вещь
неблагодарная, вероломнее молодого любовника при старой грымзе. Про двух женщин
скоро все забыли, а вот они друг про друга - нет. Особенно преуспела в этом
Фаина Бергман, её ненависть с годами только крепла, ничего ей не делалось.
Плевать ей было, что Александрова тоже пребывает в забвении, для неё ничего не
кончилось...
- Это только присказка, - вклинился Костя, - вся сказочка будет впереди.
Давайте горло прополощем, чтобы Борьке сподручнее рассказывать было. Видишь, как
сукин сын работает, за две недели историю нарыл! Предложи сюжет своему гению,
если, конечно, он из этой истории выберется...
Мы снова выпили водки, и Борис продолжил:
- Словом, все это тлело до сегодняшнего дня. Александрова, всеми
позабытая, жила в своей маленькой квартирке в Москве. Бергман, всеми позабытая,
жила в богадельне под Москвой. И ни разу они не встречались. А тут объявился ваш
гений Братны с конкурсом на должность старой актрисы. И все началось! Для
полноты картины введем ещё два персонажа: гримершу группы Ирэн и её нынешнего
мужа, студийного обувного мастера Яшу Кляузера. Яша был племянником старухи
Бергман.
- Да, я знаю, - машинально сказала я.
- Тем лучше. Так вот, едут они в богадельню к единственной родственнице, и
эта корова Ирэн на нашу с вами голову забывает там сумку со сценарием. Старуха,
не отличающаяся особой моральной чистоплотностью...
- Как и все здесь присутствующие, - хохотнул Лапицкий - ..не отличающаяся
особой моральной чистоплотностью, в эту сумку лезет и читает сценарий. Сценарий
повергает её в умиление, и она требует от Ирэн, чтобы та свела её с режиссером.
Ирэн говорит ей, что актриса уже утверждена, и можно только представить себе,
что испытала Бергман, когда узнала, что в главной роли будет играть её старая
ненавистница Александрова.
- Пришлось вызвать "Скорую", иначе старуха могла просто умереть, - сказала
я, - Ирэн мне об этом рассказала.
- Нам тоже, - добавил Костя. - Даже упрашивать долго не пришлось. Пара
наводящих вопросов, три таблетки валидола, ну и пригрозили соответственно. Ведь
Ирэн о чем-то догадывалась с самого начала...
- В общем, старуха не умерла, - Борис повысил голос, и мы замолчали, - а
все-таки добилась от Ирэн, чтобы та устроила ей встречу с Братны. Братны Бергман
понравилась, но не настолько, чтобы менять актрису. Так он ей и сказал. Можете
представить её душевное состояние - и здесь спустя столько лет эта сука
Александрова её обошла. Смириться с этим было невозможно. От все той же
сердобольной Ирэн она получает пропуск на студию и шастает там почем зря,
подглядывает, подслушивает, исходит желчью. Никого не может заинтересовать
чинная старушка, мало ли какие типы шляются по студии. Это же проходной двор...
Думаю, что именно в это время Бергман пришла в голову безумная мысль убрать
ненавистную конкурентку таким варварским способом. Но мужниного "ТТ" под рукой
уже нет, и она решает прибегнуть к инструментам родственника. Кстати, сам
Кляузер подтвердил, что примерно в это время у него пропало кое-что из
инструментов. Словом, в искомое время она оказывается в нужном месте и
закалывает Александрову самым беспощадным образом, что, в общем-то, понравилась
режиссеру. Таким образом, она убивает двух зайцев: получает роль и навсегда
избавляется от женщины, которая сломала ей жизнь. А никому и в голову не придет
подозревать старушку - божий одуванчик. Ну, кое-кто заподозрил сразу - я имею в
виду Ирэн и её мужа. Они-то как раз были в курсе бсргмановской ненависти. Но,
естественно, сор из избы выносить не решились.
- Уж не они ли убрали добрую тетушку, чтобы та ещё больших глупостей не
натворила? - спросила я.
- Да нет. Тут все сложнее. Тут добавляется ещё несколько персонажей:
директор съемочной группы Кравчук, гениальный режиссер Братны и ассистент по
актерам Ева. Именно Ева находит тело убитой в гримерке. Но шума не поднимает -
по каким-то своим причинам, - Борис многозначительно посмотрел на меня, - а
просто тихонько сообщает об этом режиссеру. Режиссер тоже не поднимает шума, и
тоже по каким-то своим, вполне уважительным причинам, думаю, ты нам об этом ещё
расскажешь... Так вот, милицию он не вызывает, а вызывает своего директора,
отставного чекиста, который непонятно каким образом прибился к кино... Ну, об их
теплой беседе в гримерке мы со временем узнаем из первых уст, правда, Ева? Но
думаю, общий безумный пафос Братны сводился к тому, что нельзя вешать убийство
на группу, потому что это подорвет съемочный процесс и вызовет нездоровый
ажиотаж, начнутся перекрестные допросы, таскание людей по присутственным местам
и прочие прелести рутинной работы следователя... Словом, предавать убийство
огласке нежелательно. Безумная идея, правда? Но затем происходит ещё более
безумная вещь: все присутствующие соглашаются с этой идеей. Ассистент режиссера
- единственное слабое звено, её никто по-настоящему не знает... Но думаю, она
была
достаточно убедительна. Так убедительна, что даже старая лиса Андрей Юрьевич
Кравчук ей поверил...
Да уж, поверил, я вспомнила "девятку" на обочине у Кольцевой, забрызганный
кровью Бадри салон, отчаянный крик Митяя: "Беги!" и пистолетные выстрелы...
- Думаю, что после принятия такого экстравагантного решения слабую женщину
отправили домой, приставив какого-нибудь паренька на всякий пожарный... Как
говорится, доверяй, но проверяй...
Я с уважением посмотрела на Бориса Клепикова, "светлая башка", ничего не
скажешь. Вот только "паренька" больше не будет, не хватало только
расплакаться...
- Так, Ева?
- Да. Приблизительно. - Я с трудом справилась с непослушными губами.
- Я же говорил, гений сыска! - Лапицкий хлопнул Бориса по плечу.
- Ну а дальше мы кое-что узнали от нашего общего знакомого, молодого и
очень перспективного артиста Владимира Чернышева. Талантливый малец, ничего не
скажешь.
- Точно, мальчишка первый раскололся, - добавил Костя, - даже делать
ничего не пришлось. При виде третьего трупа он впал в такую истерику, что
пришлось его водкой отпаивать. Словом, в его изложении это выглядело так. Той же
ночью, когда убили Александрову и вы пришли к джентльменскому соглашению в
гримерке, Братны выделил Володеньку, который все время сшивался в опасной
близости от режиссера: обычной синдром начинающих актеров, ну а с такой
личностью, как Братны, и сам Бог велел. Группу Братны отпустил сразу же, а вот
Володенька остался, потому что всегда оставался. Тут-то Братны и поставил его
первым пунктом плана: предложил оказать маленькую услугу группе, но никому об
этом не распространяться. Словом, он предложил Чернышеву сыграть роль старухи
Александровой, тем более что они были одного роста и примерно одной комплекции.
Чернышев клялся, что никакого трупа он не видел и даже понятия о нем не имел.
Здесь я склонен ему верить. Но, в любом случае, Братны его уговорил, это же
чистая бестия. И потом, Чернышев почитал за счастье быть хоть чем-то полезным
Братны. Тем более дело касалось актерского мастерства. Чернышеву вручают
старухину верхнюю одежду, включая капор и муфточку, отдают сумку, натягивают на
лицо платок - и Чернышев в сопровождении Кравчука и его телохранителя - это уже
установлено - движется в сторону проходной, полностью имитируя походку старухи и
все её обычные телодвижения. У проходной происходит фигура узнавания, Чернышев
даже прощается с вахтершей, потому что имеет явные склонности к звукоимитации.
Действительно, талантливый парень. Его отвозят на квартиру старухи, там машину и
псевдо-Александрову, слава Богу, видит дворничиха. Он открывает дверь ключами из
сумочки и остается там до одиннадцати утра - по договоренности с Братны. Затем
выходит с продуктовой сумкой на улицу, стараясь, чтобы общий абрис фигуры видело
как можно больше народу, сворачивает за угол, проходит несколько кварталов, а
там его уже ждет машина Кравчука. Дело сделано. Теперь можно как по нотам
разыграть исчезновение, что и делается. Чернышев, конечно, мучается, но молчит,
потому что дал слово Братны, в которого просто влюблен. И потом, он понимает,
что от Братны зависит вся его будущая карьера кинозвезды. Потому что попасть в
двадцать два года на Каннский фестиваль, который ему корячится так же
безусловно, как и вышка серийному убийце, - это неоспоримый аргумент. Это будет
держать рот на замке прочнее любых денег и любых угроз. Конечно, он понимал, что
дело тут нечисто, особенно когда на следующий день узнал об исчезновении
Александровой в той самой версии, которую задумал Братны. Но закрыл на это глаза
и на первом этапе кое-как договорился со своей ещё не совсем уснувшей совестью.
- На первом этапе, - сказала я, - вот именно, потому что потом был и
второй, и третий...
- До этого мы тоже дойдем. А пока подобьем бабки. Убили несчастную
старуху, и никто не проявил простого человеческого участия.
- Я с самого начала была против этой затеи. - Оправдываться не имело
смысла, в циничном изложении Бориса это выглядело ещё более циничным, чем можно
было себе представить. - Я не хотела всего этого.
- Кто же хотел? С Братны все понятно, для него существует только кино, - и
кино для него единственная мораль. Все, что мешает кино, - аморально и уже по
одному этому не имеет права на существование. Теперь съемки будут прекращены, и
всю сегодняшнюю ночь мы проговорили с мертвецом, он вполне мог сказать, что сам
убрал актрис, он мог бы подмахнуть любую составленную нами бумажку, - ему было
абсолютно все равно... Все остальные другое дело.
- Особенно Андрей Юрьевич Кравчук, - не удержался Лапицкий.
- Да. Андрей Юрьевич во втором акте трагедии становится главным
действующим лицом. Вообше-то, это подопечный Кости... - Борис вопросительно
взглянул на капитана.
- Да рассказывай, чего уж там. Здорово у тебя получается, мать твою.
- Тогда тоже начнем с предыстории. Ты никогда не задавалась вопросом, Ева,
что связывает Кравчука и Братны и почему вообще Кравчук пристроился к нему
директором, хотя имел свой собственный, вполне солидный бизнес?
- Не знаю. - Я вспомнила горы антиквариата, сомнительные записи в
еженедельнике Митяя, мальчиков, погружающих какие-то ящики в "Газель",
обштопывание несчастных московских старух с их последними фамильными
драгоценностями, но сдавать Братны не хотелось. Тем более что Лапицкий и так
знал гораздо больше, чем я сама.
- Ладно тебе. Кое-что ты знаешь, - заступился за меня Костя, - и даже кое
в чем помогла. Был у Кравчука заезд и с оружием, и с антиквариатом, но это
пробные шары, поставить все на широкую ногу у него просто не хватило времени.
- Все дело в деньгах, - перебил Лапицкого Борис, слегка недовольный тем,
что кто-то вмешивается в его стройный рассказ. - Дело в том, что на фильм Братны
мог достать фантастические деньги...
И я вспомнила все то, что говорил мне в свое время дядя Федор: "Братны
гигантский пылесос по всасыванию денег..."
- Он их и доставал. У него была масса спонсоров, причем в основном
зарубежных. Вливания исчислялись миллионами долларов, этот Братны мог охмурить
кого угодно. Тем более у вас планировались съемки за границей - Флоренция,
Венеция, Люцерн, Барселона, - я читал режиссерский сценарий Братны, одна из
вещей старухи приводит героя в Барселону. Братны очень художественно описал небо
и дома из известняка. Говорят, что такой архитектуры, как в Барселоне, нет
нигде...
Я помнила этот эпизод сценария... "Небо Барселоны - лучшее, что есть на
земле..." А ты уже никогда не попадешь в Барселону, Ева, ты бы и не попала,
человек без документов, с сомнительным прошлым и не менее сомнительным будущим.
- На это-то Кравчук и клюнул. И поставил на денежный клапан своего
человечка, некую Регину Мстиславовну Мухаметшину. И поскольку для Братны главным
было достать деньги для кино, а отнюдь не заниматься их учетом и распределением
- здесь он всецело доверял Кравчуку, - то директор с Региной развернулись в
полную силу. Не буду утомлять слушателей унылыми мелочами в виде двойной
бухгалтерии, массы счетов в массе банков... Схема была простой: Братны
договаривался с финансистами в принципе, а переговоры вели Кравчук и
Мухаметшина, они же прорабатывали технические детали сделок. В общем, собрали по
крохам приличную сумму, но это, конечно, было ничто по сравнению с общей сметой
суммы.
- Сейчас дожимаем эту сучку Мухаметшину, она уже многое рассказала
относительно некоторых махинаций со счетами. Не все, конечно, надеется, что
Кравчук её вытащит... - снова встрял Лапицкий.
- Ну, эти производственные моменты опустим, - перебил Лапицкого Борис. -
Не будем утомлять благодарных слушателей техническими подробностями... Так вот,
все эти сотни тысяч долларов не стоили крупной игры. А Кравчук в какой-то момент
решил подставить Братны по-крупному, тем более что ни съемки, ни финансирование
фильма не были подотчетны ни Госкино, ни каким-либо иным финансовым
структурам...
Все держалось только на Братны и на его какой-то феноменальной популярности,
каком-то фантастическом влиянии на людей. Он умел завораживать и увлекать своим
кино, я сам чуть не попросился в, вашу съемочную группу, когда только с ним
познакомился. Причем был согласен на все, даже объективы промывать. Этим Братны
вообще должны заняться психиатры, я так думаю. Или специалисты по паранормальным
явлениям.
- Во-во, агенты Малдер и Скалли "Персонажи популярного сериала "Секретные
материалы".", - снова не выдержал Лапицкий.
- Придется их выписать, - вздохнул Борис и продолжил:
- Но на Андрея Юрьевича вся эта груда обаяния совершенно не действовала. А
вот сумма денег в несколько миллионов долларов очень даже действовала. И тогда
он решил эти денежки прикарманить, подготовить себе плацдарм для выезда в третью
страну. Не будем называть какую, у нас, к сожалению, не подписан с ней договор о
взаимной выдаче преступников... Регина даже успела перевести кое-какие суммы
через
подставных лиц, в свое время они уже проделывали подобные аферы с цветными
металлами в Эстонии... Так вот, пока Кравчук ломал себе голову над проблемой
умыкания всех бабок, её решение приплыло к нему само собой. И как раз в ту самую
ночь, когда убили Александрову. Думаю, мы все узнаем подробно от самого Андрея
Юрьевича...
- Когда прихватим его за жабры, - добавил Лапицкий.
- Неужели сделал ноги? - спросила я.
- Сукин сын, из-под самого носа ушел со своим прихвостнем Вениамином.
Почуял, сволочь, что мы финансы трясем и можем задницу ему подпалить... Это,
конечно, упущение. А при его хватке и возможностях затеряться на диких просторах
Европы проще простого...
- Ну, это дело техники, - высокомерно сказал Борис, - главное - изящество
замысла. Кравчук получает на руки труп и вместе с ним - головную боль. Но при
ближайшем рассмотрении оказывается, что этот труп и есть сильнодействующий
анальгетик. Да такой, что аспирину УПСА и не снилось. Думаю, что именно в ту
ночь у Кравчука и созрел план, как подставить Братны. Братны сам дал ему
подсказку, когда сказал, что на группу, где произошло убийство, будут смотреть
косо. А на группу, в которой произошло не одно убийство, а, к примеру, два? Или
три? Да её просто закроют к чертовой матери! А если не закроют, то сами люди
откажутся работать, какие бы деньги ни сулили, - ведь в каждом человечке силен
мистический элемент. И нет никаких гарантий, что этим трупом не окажешься ты.
Кроме того, Кравчук хорошо изучил психологию Братны и мог голову дать на
отсечение, что тот будет снимать кино с маниакальным упорством. Пока ему будут
давать это делать. Или пока люди будут соглашаться работать с ним... Я не знаю
деталей, но можно предположить, что Кравчук решил пожертвовать актрисами и к
тому же придать убийствам почти мистический характер. Пропадает актриса. На её
роль берут другую актрису, и эту актрису убивают. На вахту заступает третья - и
опять тот же казус... Бог троицу любит. Я думаю, расчет Кравчука был прост:
фильм
просто закрывают под давлением возмущенной и напуганной общественности. И никто
из актрис не соглашается больше выступать в роли агнца на заклании. А если
какая-нибудь дура и клюнет по незнанию, её сразу же просветят доброжелатели. Тем
более что следствие топчется на месте, ничего сказать нельзя, почерк убийств
вызывает нехорошие мысли о маньяке. Скорее всего орудовал кто-то из людей
Кравчука, в окружении у добропорядочного бизнесмена таких головорезов хоть пруд
пруди. Они взяли за основу первое убийство - как оно было совершено. И просто
тупо скалькировали его. Изучили орудие преступления - изготовить такое же или
примерно такое не составляет особого труда. Словом, пошла гулять губерния, пером
в бок. В общем, Андрей Юрьевич Кравчук своего добился. Три трупа в группе,
вакханалия на телевидении и в прессе, на Братны смотрят как на прокаженного,
того и гляди Каннский фестиваль откажется, а вместе с ним и все остальные.
Репутация - великая вещь. Никто не будет работать с режиссером, даже гениальным,
если за ним тянется шлейф необъяснимых смертей.
- Не таких уж и необъяснимых, как оказалось. - Лапицкий почти любовно
посмотрел на Бориса. - Я же говорил тебе, умница, светлая башка, гордость
отечественной криминалистики. Просто слюнки текут, как все разложил.
- Это, как я понимаю, только версия? - Я попыталась остудить их пыл.
- Это единственная версия, которая все объясняет, - надменно сказал Борис.
- К тому же есть масса нюансов, масса косвенных улик.
- А третий акт трагедии не состоялся. Исполнитель главной роли бежал.
Равно как и его подручный Вениамин, которого приставили в качестве телохранителя
к Марго. Он якобы выходил за кофе, тогда все и случилось. Показания-то он дал, и
вполне убедительные, и со временем все сошлось. Только вот вскрытия дожидаться
не стал, поскольку уход и приход из особнячка фиксируются камерами с точностью
до секунды, равно как можно довольно точно восстановить время наступления
смерти...
- Что же вы не усмотрели?
- Да уж так получилось. - Лапицкому не хотелось распространяться на эту
тему.
- А Леночка Ганькевич? - тихо спросила я.
- Это ещё кто? - удивился Костя.
- Это их художница по костюмам, - терпеливо пояснил Борис.
- Которая без башни? С ней совсем плохо. - Костя даже нахмурился. - А
такая девка красивая и богатая, видно... Эх почему я не альфонс!.. И не в её
вкусе. Полночи успокаивали. Все брала на себя, говорила, мол-де, она желала
смерти всем его актрисам... А потом давай в колени режиссеру падать и прощения
просить. Жалко девку, пропала не за грош.
- Может, ещё оклемается. - Борис, судя по всему, был неисправимым
оптимистом.
- От несчастной любви да ещё в таких гипертрофированных масштабах? -
Лапицкий в отличие от Бориса был неисправимым реалистом. - Только аминазин и
галоперидол в качестве пылких возлюбленных. А также смирительная рубашка. А если
не помогает - ячейка в колумбарии.
Я представила себе Леночку, обезумевшую от любви и все-таки добившуюся
своего, хотя и чужими руками. Вот только теперь она была от Братны ещё дальше,
чем могла себе представить. И не только Леночки - никого, никого не было рядом с
ним. И неизвестно, когда он придет в себя, и хватит ему сил прийти в себя после
всего, что случилось. Фильм будет закрыт, хотя бы на время, пока не улягутся
страсти. И нужно пережить это и пережить унизительное следствие...
- Что будет с Братны? - спросила я.
- То же, что и с тобой. - Лапицкий, казалось, ждал этого вопроса. - У
истоков ведь стояли, сговор устраивали по сокрытию следов преступления.
- Неприятности гарантированы согласно Уголовному кодексу Российской
Федерации.
- Ну, думаю, этот черт отмажется, на последнем слове перед присяжными
выедет. И весь состав суда попутает. Или на предварительном следствии всех
соблазнит. А вот нашу девулю, - Лапицкий выразительно посмотрел на меня, - я
могу взять под свое крыло. Если она, конечно, не против...
- Ей решать, - спокойно сказал Борис, должно быть, они расписали все свои
партии заранее.
Я молчала. Сейчас мне было совершенно наплевать, скажу ли я "да" или скажу
"нет". Это уже ничего не изменит, ничего не может изменить. Мне не тягаться с
этими башковитыми мужиками, которые, распутав дело, попутно шантажируют им меня.
Шантажируют и соблазняют, что, в общем-то, одно и то же. И только теперь я вдруг
осознала до конца всю стройную схему Андрея Юрьевича Кравчука, всю его идеально
продуманную цепь преступлений - столько смертей, даже не являющихся самоцелью (в
случае с первым убийством Фаину Францевну Бергман извиняла хотя бы ненависть). И
только теперь я вдруг осознала до конца всю стройную схему интеллектуального
Иванушки-дурачка, Бориса Клепикова, всю его идеально продуманную цепь
доказательств. Пожалуй, нужно обладать ещё более изощренным воображением, чтобы
докопаться до сути.
Пелена спала с глаз, и я даже почувствовала себя счастливой. Во всяком
случае, удовлетворенной. Загадки, которые мучили меня последний месяц, решены;
не осталось никаких белых пятен (я настойчиво гнала от себя мысль о посланиях на
сигаретных пачках, в конце концов, писать их мог Кравчук, поднабравшийся
артистизма от Братны. Или даже сам Братны, который обожал такие игры)... И если
этот парень все так блистательно распутал, если зло будет наказано, это послужит
хотя бы маленьким утешением мертвой Марго...
- Вы нашли тело Александровой? - спросила я.
- Нет. Пока ещё нет. Тело Кравчук взял на себя, Братны о трупе ничего не
знает... Скорее всего оно спрятано где-нибудь на студии, там полно укромных
уголков. А может быть, Кравчук успел вывезти его вместе с реквизитом или
декорациями... Но это только вопрос времени. Как только мы накроем Андрея
Юрьевича... - Клепиков поморщился, как будто раздавил гадину.
- Если накроем. - Лапицкий не был полон такого оптимизма. - Это тертый
калач, у нас было время к нему присмотреться...
- Как только мы накроем Андрея Юрьевича, все станет на свои места.
Все станет на свои места. Уже ничего не станет на свои места. Нет Марго,
нет старух, так ненавидевших друг друга, что одна из них решилась на убийство...
- Что с тобой? - спросил меня Лапицкий.
- Все в порядке.
- Неважно ты выглядишь. Видишь, Борька, как действуют на неокрепшие души
твои логические построения...
- Что вы собираетесь делать со мной? - Я впервые открыто спросила об этом
Лапицкого.
- Ничего. Сейчас поедешь к себе, отдохнешь... Тебе ведь Андрей Юрьевич с
квартирой помог, так что голову преклонить есть где. Подумаешь пару-тройку дней,
к Новому году, глядишь, определишься, ко всеобщему удовольствию.
- Я могу идти?
- Ну как, Борис Иванович, отпустим девушку? - подмигнул Клепикову Костя.
- Хозяин - барин. Пока у следствия претензий к ней нет.
"Хозяин - барин", этого и следовало ожидать. Он хозяин. И все будет так,
как он решит. Я встала из-за стола и под презрительные взгляды херувимов из
хамелеонистого гей-клуба побрела к выходу. Я свободна. Я вольна бегать на
максимально удлиненном поводке, и я это знаю. И они это знают.
За прошедшие полгода ничего не изменилось.
Только погибла Марго. И ещё две старые актрисы, которых даже никому не
придет в голову оплакивать...
...Оставаться один на один с самой собой было бы совсем уж невыносимо,
если
бы не осознание того, что все закончилось. Что убийцы если не найдены, то хотя
бы названы. Что найти Кравчука - дело времени, что Леночка Ганькевич, которая
вызывала во мне чувство острой жалости, - невиновна. Целый день я думала о
версии Бориса Клепикова и находила её эстетски безупречной. Она завораживала
своей почти театральной изысканностью, что-то вроде одноактовки в духе театра
абсурда, что-то вроде философского гиньоля на извечную тему "Гений и
злодейство"...
Я вернулась в Ясенево, в квартиру, которую помог мне снять убийца, снопом
повалилась на диван и проспала до середины следующего дня. Странные сны
преследовали меня, в них были мертвы все, кроме трех убитых актрис, но я не
боялась мертвецов.
Я научилась не бояться мертвецов.
Проснувшись, я тотчас же вспомнила, что сегодня двадцать пятое. Сочельник,
и что сегодня я приглашена к семейному Серьге на католическое Рождество.
Может быть, этот невинный праздник в обществе невинных людей хоть немного
отвлечет меня от тягостных мыслей. Полдня шатания по магазинам, жизнерадостные
синтетические елочки, нахрапистые Санта-Клаусы, разноцветные шары, корявые
надписи "С НОВЫМ ГОДОМ!" в витринах рыбных и мясных магазинов так ничего и не
смогли сделать с моей бедной головой. Я думала о Марго, о её теле, зашитом после
вскрытия, о серебряных перстнях, которые будут сложены в целлофановый пакет и
приобщены к делу в качестве вещдоков. За каждым из этих перстней была история, а
теперь все эти истории ничего не значат, их даже некому будет рассказать на
ночь. Я думала о Марго, о том, как она встречала этот год почти двенадцать
месяцев назад, как украшала маленькую елку в бесснежной пряничной Праге. А может
быть, никакой елки не было, были только еловые лапы и толстые витые свечи под
стеклом.., она встречала Новый год со случайными друзьями или с неслучайными
друзьями; со случайным любовником или с неслучайным режиссером труппы, в которой
работала. Она надеялась, что новый год будет лучше предыдущего. Что в нем не
будет никаких смертей, а будет много работы... И ей почти удалось проскочить
этот
год, оставалась всего лишь неделя, чтобы утопить в шампанском пепел от сожженной
записки с самыми сокровенными желаниями... Но ничего этого уже не будет.
Ничего не будет. А какой-нибудь из вереницы новых годов обязательно
окажется последним...
Я старалась отогнать от себя эти удушающе верные, как старые собаки,
мысли, - и не могла. Я даже раскошелилась на огромного Санта-Клауса и маленький
колокольчик на еловой ветке - только бы избавиться от них.
И не могла.
Подумав, я купила Елику водостойкую тушь, а Серьге - новый бритвенный
прибор, сложила это в два полосатых подарочных носка, которые продавались
недалеко от ГУМа предприимчивыми усатыми осетинками, и отправилась на
"Пражскую".
...Я приехала даже раньше времени - что-то около половины десятого. Но все
равно решила подняться: не торчать же в стылом подъезде, в самом деле. Несколько
минут я постояла у двери, прислушиваясь к звукам в квартире. Ничего похожего на
предрождественскую суету я не услышала, только тихое и непрерывное поскуливание
собаки.
Должно быть, это и есть тот самый пуделек, примечательный своей
нестандартной сексуальной ориентацией. Вот только почему он скулит?.. Во всяком
случае. Рождество в подобном сопровождении обещает быть веселым...
Я позвонила в дверь, но никто даже не подумал мне открыть. Очень мило со
стороны хозяев так встречать гостей! Ну, да в моем положении ничего не остается,
кроме как быть настойчивой.
Никакого ответа. Черт бы вас всех побрал! Звонок эхом отдавался в пустой
квартире, и ему наконец-то стал вторить пуделек: он подбежал к двери и неистово
залаял. Может быть, они забыли, что пригласили меня? Или это была инициатива
Серьги, а Елик даже не знала, что я собираюсь приехать? А когда узнала, увезла
Серьгу к каким-нибудь своим друзьям, добропорядочным католикам, исповедующим
культ Девы Марии. И всем Хулио Иглесиасам, предпочитающим ораторию Баха "Страсти
по Матфею". От неё такой подлости вполне можно ожидать, ревнивая овца! От досады
я даже стукнула ногой в дерматин двери. Этот дом очень долго был и моим домом, а
теперь мне из-за двери хамит какая-то пришлая собака! Вот этого собачьего лая я
просто не могла стерпеть. Еще раз долбанув дверь, я решила уехать и никогда
больше здесь не появляться. Пошел ты, Серьга, и твоя бледная спирохета с тобой
на пару! Ноги моей здесь не будет, ведь давно же так решила...
Избив ни в чем не повинный дерматин и морально удовлетворившись, я совеем
было собралась уходить. И только тогда вспомнила о ключе от каныгинской
квартиры, который лежал у меня в сумке. Почему нет? Тварь ты дрожащая или право
имеешь? Сейчас я открою дверь в чужую жизнь и оставлю там свои рождественские
подарки: Санта-Клауса, колокольчик и два вязаных носка с тушью и бритвенным
прибором "Жилетт" - лучше для мужчины нет!" - не переться же с этим барахлом
обратно в Ясенево! Глубоко вздохнув, я достала ключ из сумки, вставила его в
замочную скважину - Господи, сотни раз я проделывала это! - и повернула. И
Толкнула дверь.
Прямо под ноги мне бросился грязно-серый карликовый пудель, уменьшенная
копия хозяйки, как и следовало ожидать, злорадно подумала я. И с трудом подавила
желание наподдать пуделю под тощий зад, украшенный свалявшейся шерстью. Но
собака повела себя странно: она не лаяла на меня, а, скорее наоборот, жалась к
ногам и скулила, как будто просила зашиты. Я водрузила подарки на тумбочку в
прихожей и заглянула в комнату.
Кресло Серьги было повернуто к окну, а с подлокотника свисала беспомощная
рука.
- Серьга! - окликнула я его, даже не успев сообразить, что же такое я
увидела. - Серьга!
Никакого движения. И почему так тихо? Кроме жалобного поскуливания пуделя,
- никаких звуков...
Я уже почувствовала недоброе, я уже знала это ощущение пустоты в желудке,
пустоты в сердце, пустоты в голове, пустоты в судорожно сжатых пальцах, пустоты,
пустоты, пустоты... Несколько минут я так и простояла, ухватившись рукой за
ободранный дверной косяк. И только потом, подгоняемая притихшей собакой, сделала
шаг вперед. Рука, свисавшая с подлокотника, все сказала мне. Рука, которая так
часто гладила мое лицо, рука, которая так часто сжимала мою собственную руку, -
теперь она плетью свисала с кресла.
Ничего страшного быть не может, с дрожью в моментально взмокшем затылке
подумала я, ничего страшного быть не может, потому что все страшное уже
произошло...
Наконец-то я решилась, закусив губу и сжав пальцами пуговицу от пальто, я
решилась. Я буду готовой ко всему, потому что я уже видела все.
Но к этому я была не готова.
Так не готова, что на секунду - или на минуту, на десять минут? - потеряла
сознание. И очнулась на полу, на вытертом ковре, на аккуратно подметенном ковре
и добросовестно вымытом полу. У нас никогда не было такого чистого пола, Серьга,
и ты никогда не был таким ухоженным, вон какая у тебя замечательно свежая
рубашка, опрятные манжеты, у тебя никогда не было такой рубашки, должно быть,
это подарок Елика, - к Рождеству или просто так... И пол вымыт идеально...
Очевидно,
падая, я задела собой кресло, и оно развернулось ко мне, даже сейчас его колеса
дрожали и поскрипывали...
А Серьга был мертв.
Он был больше чем мертв.
Он был убит.
Он был убит самым варварским способом, который только можно было
предположить. На его голову был натянут полиэтиленовый мешок, замотанный на
тонкой шее самым обыкновенным скотчем, - в несколько безжалостных слоев, не
оставлявших никакого выхода, никакой лазейки... На коленях я подползла к креслу
и
взглянула на него снизу вверх. Помутневший от предсмертного дыхания Серьги
целлофан все же не смог скрыть его лица - я видела подбородок, который иногда
подбривала (Господи, Серьга, я же купила тебе бритвенный прибор - "Жилете" -
лучше для мужчины нет!"), запавшие губы, запавшие скулы и широко раскрытые
глаза. Раскрытые слепые глаза Серьги не видели ничего. Они даже не видели
убийцы. Откуда этот крик? Господи, это же кричу я, рядом со мной воет собака,
чужая собака чужой женщины... Я ударилась головой о холодные никелированные
ручки
кресла и обхватила руками колени мертвого Серьги.
Милый мой дружочек, марийский гений, иллюстратор "Калевалы", безнадежно
влюбленный, счастливо влюбленный, - я даже не знала, сколько просидела вот так,
периодически впадая в забытье... Нужно взять себя в руки, тупо говорила я себе,
-
и не могла. Я сидела у него в ногах и вспоминала легкий марийский акцент,
дешевую куртку, мутный самогон, дурацкое слово "запупырить", "Шекспира на сборе
хвороста", Микки Спиллейна по вечерам, фенобарбитал, которым он меня снабжал...
Мне нельзя было уходить отсюда, мне нельзя было оставлять его... Если бы я была
рядом, ничего подобного не случилось бы... Анук Эме, всегда пребывающая в
отличном
расположении духа, спасла бы тебя... Серьга, Серьга!.. Я почувствовала привкус
крови во рту, и только это привело меня в чувство. Кому нужно было убивать его?
Ничего ценного, кроме картин, кроме папок с набросками... Я машинально осмотрела
комнату: все было на местах, только пленки с рабочими записями размотаны и
порваны: как будто кто-то искал что-то в записях, но, так ничего и не обнаружив,
выместил свою злость на магнитной ленте. Пудель, о котором я почти забыла,
впадая в провалы беспамятства, дергал меня за край пальто. Если собака здесь, то
где же Елик? Я даже не знаю, как зовут собаку, но где же Эльвира, а для друзей -
Елик, Ела, Елка?.. Он все тянул и тянул меня куда-то, этот грязно-серый комок
свалявшейся шерсти, и я подчинилась ему.
...На кухне, привалившись спиной к батарее, сидела Елик. Разбросанные ноги
в
теплых шерстяных колготках с аккуратно заштопанными пятками - Елик вообще была
аккуратной девушкой... Фланелевый халат с большими алыми маками на зеленом фоне,
повязанный белоснежным передником, - ни пятнышка, ни подтека... Гусь на столе -
она даже не успела поставить его в духовку; несколько тарелок с уже готовыми
салатами, мастерица, хозяюшка, именно такая жена нужна была Серьге...
Нет, крови нет. Никакой крови нет.
В собачьем блюдце валялись ошметки гусиных внутренностей, а под грудью у
Елика торчала рукоять. Я уже видела похожую.
Я уже видела похожую под старческой грудью забытой актрисы Татьяны
Петровны Александровой... На лице Елика застыло изумление, она так ничего и не
поняла в последний момент. Господи, до чего же она трогательно-некрасива, даже
смерть не сгладила её черты... Но эта рукоять, полное отсутствие крови... Кошмар
начинается снова. Кошмар, которому был положен конец в кафе-хамелеоне
"Паломник". Кошмар, ушедший в воронку незакрытой ванной вместе со стройной
версией гения сыска Бориса Клепикова... И единственное связующее звено между
убийствами на студии и этим диким двойным убийством - я...
Я - виновница всех несчастий, я - магнит, который притягивает
преступления. Я, я, во всем виновата только я. Но почему разбросаны и
изуродованы пленки, кто так впал в ярость при виде магнитофонных записей
разговоров с самоубийцами? Даже салаты не тронули и ни одного ящика не
выдвинули... Кто загнал под сердце Елика эту рукоятку? И почему она не
сопротивлялась, почему позволила убить себя?..
Я не могла больше здесь оставаться, я даже не смогла проститься с мертвым
Серьгой. Плохо соображая, я спустилась вниз, вызвала милицию по чихающему
таксофону и побрела прочь от дома Серьги. Дома, который стал его последним
прибежищем в канун Рождества...
...Ничего не кончилось.
Рукоять под сердцем у Елика, тот же нежный и внезапный удар в грудь,
который был нанесен Татьяне Петровне Александровой. Они накладывались друг на
друга, они говорили мне - ничего не кончилось. Я пыталась связать эти убийства -
и не могла. Три актрисы составляли звенья одной цепи, они идеально укладывались
в схему, предложенную Клепиковым. Но Елик - она не была актрисой, она не
работала в группе Братны, она даже никогда не была на "Мосфильме", она выпадала
из схемы. Ничего общего - и совершенно одинаковый почерк убийцы. Придя в себя
(на это потребовались сутки), я пыталась проанализировать убийство Елика и
Серьги и постоянно заходила в тупик. Если Елика убили так же, как и актрис, то
почему Серьге была уготована такая ужасная смерть? Единственное, что связывало
их, - полное отсутствие крови, как будто убийца боялся се пролить. Как будто он
вообще боялся её. Только потом, много позже, я начала думать о пленках,
разбросанных на полу комнаты. Я пыталась восстановить все свои ощущения и
наконец-то вычленила главное: было похоже, что пленки просто уничтожили. Но кто
и - самое главное - зачем? Какой компрометирующий разговор искал убийца, и искал
ли он его вообще? Быть может, он ограничился лишь тем, что попытался уничтожить
их? Так или иначе - я чувствовала это подсознательно, - смерть Серьги была
целиком на совести безнадежно испорченных пленок. Возможно, Серьга разговаривал
с кем-то, кто мог что-то сообщить ему. Что-то важное. Важное для собеседника
Серьги и для убийцы. Сам Серьга мог и не придать этому значения.
Ты не можешь сдаваться. Ты не должна сдаваться, что бы там ни думал
капитан Константин Лапицкий.
Я вспомнила, что все разговоры автоматически фиксируются и на головной
базе кризисного Центра реабилитации самоубийств. Значит, искать нужно там, это
один шанс из тысячи, но чем черт не шутит... Спустя два дня, запасшись
рекомендациями, взятыми у документалиста Гоши Полторака, и выслушав от него
поздравления "С Новым годом! С новым счастьем, старуха! Привет Серьге, им
довольны, очень", я отправилась в кризисный центр и представилась его директору,
кроткой пожилой женщине Ольге Александровне, сотрудницей "Мосфильма", которая
готовит материалы для будущей полнометражной художественной картины о кризисном
центре. Моего маловразумительного пропуска даже не понадобилось, когда я
сказала, что пришла по рекомендации Егора Полторака: здесь его хорошо знали и,
похоже, любили. Я выслушала краткий экскурс в историю создания центра, узнала,
что в нем работают четыре женщины, все с высшим психологическим образованием,
"очень ответственные девочки, они у нас просто чудеса творят...". Почтительно
прослушав курс лекций, я наконец попросила разрешения заняться разговорами
Серьги: говорят, вы взяли в штат какого-то слепого художника? (Прости меня.
Серьга!) И попросила разрешения прослушать некоторые записи. Очень ненавязчиво я
подвела её к теме Серьги, и она охотно дала мне пленки. На письменном столе
директора стояла крошечная елочка и фотография в золоченой рамке - двое детей с
такими же широко посаженными и близорукими, как у Ольги Александровны, глазами -
внуки. Машенька и Арсюша, представила их Ольга Александровна. Да-да, очень
милые, мне они очень понравились...
Кризисный центр занимал небольшую трехкомнатную квартирку, напичканную
аппаратурой, запахом дешевого растворимого кофе и плакатами с Жераром Депардье
на стенах: очевидно, все четыре штатные сотрудницы центра сходили с ума по
хулиганистому обаятельному французу.
Получив искомые пленки, я уселась в дальней комнате и под бдительным оком
Депардье принялась за прослушивание.
...На плакате был запечатлен кадр из фильма "Под солнцем сатаны". Я видела
эту картину ещё во ВГИКе. В ней Депардье играл сходящего с ума священника;
сейчас я точно так же сходила с ума, выслушивая разговоры Серьги с совершенно
разными людьми. Похоже, я взялась за непосильную задачу - голос Серьги, такой
живой, ничего общего не имеющий с безжизненным телом, оставленным мной в
квартире на "Пражской", ранил меня в самое сердце, не давал сосредоточиться. Я с
трудом понимала суть реплик, а когда понимала, то забывала о том, что Серьга
мертв. Только теперь - непоправимо поздно - я поняла, каким сильным характером
он обладал, как интуитивно чувствовал малейшие нюансы в поведении собеседника,
как безошибочно находил именно те слова, которые были необходимы... Спрятав
голову
в ладонях, я тихонько плакала, с ужасом ожидая, что сейчас откроется дверь и
войдет кто-нибудь из сотрудниц - уже два раза они приносили мне кофе. Только
спустя несколько часов мне удалось собраться и сосредоточиться на сути
многочисленных монологов каныгинских собеседников. В них не было ничего
криминального, ничего настораживающего - только отчаяние, растерянность и почти
невыполнимое желание быть услышанным.
...Я наткнулась на этот разговор уже в самом конце дня, ослепнув и
оглохнув
от чужих несчастий, и почти сразу же вспомнила его предысторию: Серьга
рассказывал мне о странных отношениях, которые сложились между ним и одной из
его собеседниц, пожилой женщиной, которая звонила ему несколько ночей подряд, а
потом неожиданно исчезла. Я не попала на самое начало разговора, я остановила
пленку на самой середине фразы: женщина напевала песенку когда-то хорошо
поставленным, а теперь безнадежно состарившимся голосом: "Не входите в старый
дом, можно затеряться в нем..."
- Вы никогда не слыхали такой песни, Сережа? Можно я буду называть вас
Сережей?
- Да, конечно... О щем вы говорите. - Я услышала бесконечно близкое и
бесконечно далекое каныгинское "щ" и едва подавила стон.
- Это очень старая песня, Сережа... Вместе со мной её пели милые
матросы...
Это очень старая песня. А я ещё старее. Я говорила вам в прошлый раз. Если бы я
знала, что она окажется такой верной.. В наш дом тоже нельзя входить. По двору
бегают собаки... Он завел собак, чтобы никто не пришел.
- Но ведь никто и так не придет. Никто не помнит, что было раньше. Я даже
не знаю, что это за порода, вижу из окна их головы, такие маленькие, как у змей.
Он говорит, что им ничего не стоит разорвать человека на части. Но никого нет,
кроме него и меня. Ни одного человека... Я даже думаю, что он не человек... Это
страшно, поверьте, это самое страшное в жизни. Каждый день я хочу умереть, но
умереть сама... Понимаете, сама. Я не хочу, чтобы он убил меня. А он хочет меня
убить. Я вижу, я чувствую, как он репетирует это, как он выбирает способ и ни на
чем не может остановиться... Он убьет меня...
- Скажите мне, где вы живете. Я приеду. - Серьга был по-настоящему
взволнован, я даже не узнавала его голоса, повзрослевшего и собранного.
- Нет-нет, я не могу. Здесь собаки, они нападут на вас, они могут вас
разорвать... Нет, я не могу сказать... Он закрывает телефон в маленьком ящике,
но я
научилась открывать его шпилькой для волос, знаете, у меня когда-то были
роскошные волосы... Вы - единственное, что у меня есть, Сережа... До тех пор,
пока
он что-нибудь не сделает...
...Видимо, это был один из последних разговоров. Но никаких других я не
нашла, запутавшись во множестве пленок. Может быть, и этот разговор ничего не
стоит, и у меня просто разыгралось воображение. Невозможно ничего найти,
особенно если не знаешь, что именно искать... Моя бедная голова разрывалась на
части, беспомощно свесившаяся с кресла рука Серьги преследовала меня так же
отчаянно, как и его живой голос. Я ещё нашла в себе силы попрощаться с девочками
из кризисной службы и договорилась о встрече сразу же после Нового года. Нужно
ещё раз внимательно прослушать все пленки, может быть, удастся найти что-нибудь
заслуживающее внимания, кроме этого бессвязного монолога пожилой и, похоже, не
очень здоровой женщины...
...Выйдя на улицу, я подставила декабрьскому ветру свое разгоряченное
лицо:
ты одинока, ты одинока, ты одинока, как никогда. Все, что у тебя есть, - это
страшная тайна гибели Серьги и его подруги, все, что у тебя есть за пять дней до
Нового года...
Я провела ещё два полубезумных, снедаемых тоской дня, я целыми днями
бродила по Москве - только бы не оставаться одной. Мертвый Серьга преследовал
меня. Марго, которую я даже не видела мертвой, преследовала меня. Промерзая до
костей на заполненных народом улицах предновогодней Москвы, я нашла для себя
маленькое утешение, спасающее меня от пронзительного холода, - кино. Я брела от
одного кинотеатра к другому, от одного сеанса к другому, я бездумно смотрела на
экран, где в темноте зала никто не видел моих сухих, застывших на лице слез. И
перед самым титром "Конец фильма" меня посещала счастливая мысль - можно всю
жизнь просидеть на третьем ряду у прохода и даже состариться в темноте.
И никто не заметит этого.
...Я никогда не была в этом маленьком кинотеатрике, я даже не знала о его
существовании, хотя в свое время пропахала Садовое кольцо вдоль и поперек.
"Встреча", - именно так он и назывался. Название не самое подходящее для
моего теперешнего состояния. Я зашла в него только потому, что на единственном
сеансе в одиннадцать показывали фильм с участием Марго. Кто-то уже успел обвести
фамилию Марго черным, и теперь афиша выглядела почти эпитафией. Фильм назывался
"Мост над бурной рекой", это была одна из её первых главных ролей в кино, почему
нет, пусть она будет живой - хотя бы те полтора часа, которые длится фильм.
К "Мосту над бурной рекой" был пристегнут ещё один фильм, так они и шли в
паре перед малочисленной публикой льготного сеанса, - "Твои глаза", судя по
сентиментальному названию, фильм ещё более древний, чем ветхозаветные "Королева
Шантеклера" или "Пикник в пижаме". Он шел первым и оказался дешевенькой ревюшкой
1954 года выпуска. Ничего заслуживающего внимания, кроме только-только
появившихся юбок-колоколов и главной героини. Героиня была действительно хороша:
свежее лицо, которое не портили даже подбритые брови; отличный, немного
форсирующий звуки голос, безупречная пластика и тщательно скрываемая печаль в
самой глубине глаз. Ее имя ничего не говорило мне, да и запомнила я его скорее
машинально, по старой, отработанной до автоматизма вгиковской привычке, - Лидия
Горбовская. Оно ничего не говорило мне до того момента, когда прозвучала эта
песенка - "Не входите в старый дом.. - ". Несколько дней назад я уже слышала её
на пленке Серьги в кризисном центре, но тогда старческий голос почти речитативом
проговорил её в темноту телефонной трубки. На магнитной пленке, которая
воспроизвела разговор, эти первые такты выглядели мрачным пророчеством, но в
фильме 1954 года выпуска она была полна легкомыслия и окаймлена молодыми
матросами в парадной фланельке. Героиню передавали из рук в руки, и наконец она
оказывалась в объятиях старшего по званию - капитан-лейтенанта с кортиком на
боку и повадками профессионального танцора. Это был гала-финал на фоне
стилизованной Графской пристани в Севастополе.
И ещё до того, как возник титр "Конец фильма", я уже продвигалась к
выходу. Прости меня, Марго...
Это не было догадкой, скорее это был акт отчаяния, я цеплялась за малейшее
совпадение, за малейший намек на совпадение. В конце концов, ты ничем не
рискуешь, прокатишься туда-обратно, убеждала я себя, ты ничем не рискуешь и
ничего не теряешь. Проклятый мотивчик привязался ко мне, как дворовая собачонка,
хотя запомнила я всего лишь две строчки: "Не входите в старый дом, можно
затеряться в нем..." Я пыталась объяснить себе, что заставило меня сорваться
посреди сеанса и очертя голову ехать куда-то. И не могла. Разговор Серьги со
старухой и этот глупейший фильм-ревю связывала только песенка, но песенка
слишком редкая, чтобы воспроизвести её вот так, навскидку, это ведь не
"Ландыши", не "Одинокая гармонь", убеждала я самое себя.
Полный идиотизм.
С осознанием полного идиотизма всего того, что я делаю, я уже через час
была в актерском архиве студии, а ещё через два часа стала обладательницей
адреса актрисы Горбовской Лидии Николаевны, которая, если верить практически
вытертой от времени карточке, проживала в подмосковной Сходне...
...Я сошла с электрички на платформе Сходня только в семь вечера. Ехать к
незнакомой престарелой женщине без звонка да ещё на ночь глядя, было верхом
легкомыслия, но и ждать я больше не могла. Я даже не знала, что скажу ей, я даже
не знала, чего же мне все-таки нужно от нее. Я пыталась восстановить телефонную
исповедь незнакомой и, видимо, не очень здоровой женщины - ведь почему-то
интуитивно я связала сегодняшний случайный культпоход в кино и разговор, который
слышала на пленке.
Горбовская жила на самой окраине Сходни, в частном секторе, где подвывали
собаки, да и освещение оставляло желать лучшего. Уже подходя к дому Горбовской -
двухэтажному мрачному особнячку, я наконец-то вспомнила фразу, ради которой
приехала сюда. Кажется, в том телефонном разговоре женщина сказала: "Это очень
старая песня, Сережа... Вместе со мной её пели милые матросы..."
Милые матросы, вот оно что. Белые фланельки, бескозырки, лихо сдвинутые
набок, и юбка-колокол между ними... Но это ничего не значит, мало ли милых
матросов распевают песни с хорошенькими девушками в свободное от вахты и драенья
медяшки время... Может быть, это произошло с ночной собеседницей Серьги в совсем
неромантическом Северодвинске... Это ничего не значит, сказала я себе и толкнула
калитку. В самой глубине темного двора раздалось глухое многоголосое рычание, ну
что ж, собаки стерегут здесь каждый дом, ничего особенного.
Впрочем, обезоруживающего лая не последовало, собака лишь деликатно рычала
- хорошо воспитанная псинка, ничего не скажешь... Дом стоял в глубине двора,
даже
слишком далеко от калитки, на первом этаже тускло горел свет, и это приободрило
меня: возможно, я не получу ответов на вопросы, которые не сумела сформулировать
даже для себя. Но, во всяком случае, я отработаю эту версию до конца и
благополучно забуду о ней.
Под неумолчный аккомпанемент глухого рычания я поднялась на крыльцо и
тихонько постучала. Никакого ответа. Ужасаясь собственной наглости, я толкнула
дверь - она оказалась незапертой.
- Простите, есть тут кто-нибудь? - Сумеречная тишина дома заставила меня
понизить голос до шепота.
Несколько минут я постояла у порога, стараясь определить, где находится
источник света: он отбрасывал легкие блики на хорошо выскобленный пол. В своих
заляпанных грязью ботинках я не решалась ступить на него, но и бесконечно стоять
под дверью было глупо.
- Есть кто-нибудь дома? - Я снова повторила попытку и снова не получила
никакого ответа.
Если горит свет - значит, хозяева где-то недалеко. Может быть, имеет смысл
подождать их на улице? Но, пока я раздумывала, за спиной раздался почти
неуловимый шорох. Я резко обернулась, нельзя же так пугать человека, даже
непрошеного гостя.
Я обернулась и тотчас же отпрянула.
За моей спиной, кротко улыбаясь, стоял осветитель Келли.
- Ева? - Улыбка на его лице показалась мне зловещей. - Что-нибудь
случилось?
Я молчала. Ничье появление не могло поразить меня больше. Окольными путями
добыть адрес какой-то старой актрисы, чтобы в результате наткнуться на
осветителя из своей съемочной группы, которого видела каждый день и которого
даже не замечала.
- Как ваши руки, Ева? - все так же улыбаясь, спросил меня Келли.
- Что? - не поняла я, - У вас вроде были содраны руки?
- Спасибо, теперь все в порядке...
- Как вы нашли меня. Ева? Ведь я не оставлял в группе этого адреса...
- Собственно... Мне нужна Лидия Николаевна Горбовская.
- Зачем? - Улыбка медленно сползла с лица Келли: казалось, только она
поддерживала это почти безжизненное лицо в форме - без улыбки оно сразу стало
рыхлым.
- Мне нужно поговорить с ней. Выяснить кое-что.
- Боюсь, это невозможно, - сухо сказал Келли.
- Почему? - спросила я, уже зная - почему.
- Она умерла.
Его оплывшее лицо испугало меня.
- Когда?
- Давно. Очень давно.
Очень давно... Вот и все. Можно уходить. Говорить не с кем и не о чем.
- Простите. Я понимаю. Кажется, она была актриса?
- Она была великая актриса. К сожалению, она очень рано умерла. В 1956
году.
И только теперь мне стало по-настоящему страшно. Когда сегодня я разбирала
карточки, то прочла, что последний раз Лидию Николаевну Горбовскую приглашали на
съемки в самом начале семидесятых. Но она отказалась от роли. Кто и зачем внес
отказ Горбовской в карточку, я не знала...
- Но... Этого не может быть...
- Говорю вам, она умерла в 1956 году.
- Но в архиве совсем другие данные. И карточка ещё хранится...
- А зачем вы были в архиве? Зачем вам понадобилась Горбовская? - запоздало
спросил Келли, и снова в его голосе мне послышалась угроза.
- Мне нужно было кое-что уточнить. Кое о чем спросить ее...
- Вы же ассистент, Ева. Вы не киновед. Не историк кино. Горбовская была
достойна даже "Истории кино" Жоржа Садуля. Вот только никто и никогда не ценил
её по достоинству.
Я вспомнила легкомысленно подбритые брови, морячков в белом и аккордеон на
фоне нарисованного моря.
- Может быть, я не знаю... Но раз так произошло. Я, пожалуй, поеду, Келли.
-
Я вдруг поняла, что не могу дольше оставаться в этом сумрачном зловещем доме.
- Вы не останетесь на чай, Ева? У меня очень хороший чай, "Бергамот". Вы
любите "Бергамот"?
- Нет... Да...
- Может быть, вы все-таки определитесь? - снова улыбнулся Келли, и снова
его лицо обрело прочный каркас.
- Пожалуй, я все-таки поеду. Уже поздно. Мне далеко добираться. Спасибо
большое. Мне нужно ещё заехать в одно место... - Я несла совершеннейшую чушь, но
не могла остановиться.
- В какое? - неожиданно требовательно спросил Келли.
- К друзьям, - неожиданно трусливо ответила я. И добавила, непонятно
зачем:
- Я всегда у них бываю по воскресеньям... Ведь сегодня воскресенье. А я
всегда бываю у них. Я никогда не изменяю своим правилам. Так что простите. Может
быть, в следующий раз.
- Очень хорошо, что вы не изменяете своим правилам. Хотя можно было бы от
них и отступить, раз уж вы выбрались ко мне. Или вообще изменить их. Это никак
не повлияет на жизнь. Вы же знаете, изменить правила - не значит изменить игру.
- Его улыбка стала невыносимо широкой, казалось, улыбнись он ещё шире - и череп,
разрезанный этой острой улыбкой, треснет, как переспелый арбуз.
Я почувствовала слабость в ногах.
"ИЗМЕНИТЬ ПРАВИЛА - НЕ ЗНАЧИТ ИЗМЕНИТЬ ИГРУ". Последняя записка на
"Житане", написанная печатными буквами.
- Вы? - спросила я, едва ворочая пересохшим языком. - Значит, это вы
писали записки?
- И не только писал. - Его улыбка висела надо мной. Безумная улыбка,
сковывающая мою волю, по капле отнимающая силы...
- Мне нужно идти...
- Не нужно. Вы уже пришли. Добро пожаловать, Ева.
Мне хотелось, чтобы это были именно вы...
В следующую секунду, когда он встал ко мне слишком близко, я почувствовала
сильный запах хлороформа. Это было последнее, что я почувствовала...
...Я медленно приходила в себя.
Отяжелевшая от хлороформа голова плохо соображала, и мне пришлось
потратить некоторое количество времени, чтобы восстановить цепь событий. Я
приехала в Сходню... Ну да, я приехала в Сходню электричкой 19.07, чтобы
встретиться с актрисой... Лидией Николаевной Горбовской, кажется, так. Я нашла
её
дом и встретила там Келли, нашего осветителя. В темном доме он показался мне
безумцем. Или безумной была я сама. Почему так дует в ноги?.. Я опустила глаза
вниз и с ужасом обнаружила, что сижу босая, привалившись к стене. А моя нога
окольцована аккуратной, длинной и тонкой цепочкой. Метр, не меньше, литые
звенья... Она была прикреплена к тонкому стальному пруту, натянутому над
плинтусом. Что-то похожее я уже видела в своей жизни. Ну да, в детстве, возле
старой подстанции: её нужно было обязательно пройти, чтобы попасть на речку с
лилиями и раками, которых можно было ловить руками, так их было много. Но чтобы
добраться до всего этого великолепия, необходимо было проскочить проклятую
подстанцию, которую охраняла собака, бегавшая на привязи по такому вот стальному
пруту. Тогда она казалась мне огромной, тогда она была самым отчаянным моим
страхом. Но за этим страхом белели лилии и покачивались в прозрачной воде
кувшинки. И игра стоила свеч...
Что произошло со мной? Почему я сижу на привязи, как шелудивый пес моего
детства?..
Келли.
Его улыбка была последней, что я видела. Неужели это сделал он, милый,
всегда улыбчивый осветитель с Фрэнком Синатрой в плейере?.. На мне были только
джинсы и свитер, пустые карманы и свободные руки. Вот только уйти я никуда не
могу. Прочно угнездившийся во мне ужас не давал соображать, только одно я знала
точно: он непременно появится, Келли.
И он появился.
На безопасном расстоянии от меня, с двумя чашками на подносе и пакетиком
арахиса.
- Пришли в себя? - вежливо спросил он. И по моей спине побежали мурашки от
этой его ровной улыбчивой вежливости.
- Что происходит? - Я пыталась держать себя в руках, не впадать же в
безумие, в самом деле.
- Хотите объясниться? - Во всяком случае, разговаривает он вполне здраво.
Не нужно его провоцировать.
- Не мешало бы, - сказала я.
- Мне нравится, как вы держитесь, - похвалил меня Келли. - Вы мне
понравились с самого начала. Мне бы хотелось вас убить, но я не могу вас убить.
- Отчего же? - Я с трудом подавила крик.
- Я не знаю, какая вы на самом деле.
- Хотите познакомиться поближе?
- Вы не правильно меня поняли. Хотите арахис? Солененький.
- Нет.
- Вы не правильно меня поняли. Я не знаю, какая вы, - старая или молодая.
Я давно за вами наблюдал. Иногда вы кажетесь очень старой, особенно когда волосы
падают вам на глаза... Почему у вас седые волосы?.. Нет, ничего не нужно
отвечать.
А потом я вижу ваше лицо, иногда на него как-то по-особенному падает свет, и
тогда вы кажетесь удивительно юной... Поэтому я не могу определить, старая вы
или
молодая.
- Что я должна сказать?
- Не говорите ничего. Любой из ответов заставит меня принять какое-то
решение. А я больше не хочу принимать решений. Я устал принимать решения... Вот
когда вы станете старой, тогда другое дело...
Я не отрываясь смотрела на его лицо, обмякшее в отсутствие улыбки. Боже
мой, он совершенно безумен! Он безумнее любого безумца... Почему же я раньше
ничего не замечала? Почему никто этого не замечал ?.
- Вы собираетесь держать меня на привязи, пока я не состарюсь?
- Может быть, вы не успеете состариться и умрете раньше, кто знает. Это
ничего не изменит... Мне просто нужно поговорить с кем-то. Мне нужно объяснить.
Я
хочу, чтобы это знали... Я хочу. Чтобы это знали хотя бы вы...
- И для этого вы посадили меня на цепь? - Я с трудом произнесла это,
только теперь по-настоящему осознав весь ужас и всю унизительность моего
положения.
- Но разве по-другому вы стали бы меня слушать?
- Вы не пытались. Мы столько раз виделись на съемках, мы даже
разговаривали с вами о Фрэнке Синатре, помните?...
- Это был случайный разговор. Ничего не значащий. Меня никто не замечает.
Это все потому, что я осветитель. Я всегда стою в тени, за юпитером, вы
понимаете? Они ведь даже не удосужились заподозрить меня в убийстве, вы
понимаете? Кто может заподозрить в убийстве тень, силуэт на контражуре... Они
перетасовали всех, только я был для них пустым местом... Таким же пустым, как
коробочка из-под пудры...
- Это не правда. - Я попыталась убедить его, но ничего не получилось.
Сумасшедшие разговаривают только с собой.
Келли снова улыбнулся своей страшной улыбкой, существующей отдельно от
лица.
- Им даже в голову не пришло меня заподозрить. Это было и хорошо, и
плохо...
Потому что, если бы они все-таки прижали меня, я не стал бы отпираться. Хотя мне
ещё многое нужно сделать.
- Что - сделать?
- Не притворяйтесь, вы же знаете что.
Он пересек комнату, и только теперь я поняла то, что до сих пор смущало
меня в Келли.
Костюм.
Это был полотняный костюм, широкие от бедер штанины, накладные плечи,
четыре кармана на пиджаке. Костюм из пятидесятых...
Келли вернулся с двумя маленькими софитами и установил их прямо передо
мной. Потом подключил свет, и яркие лампы почти ослепили меня. Очень долго он
подбирал нужный ракурс освещения - так долго, что я уже успела привыкнуть к
своей яркой слепоте.
Я не видела ничего, кроме надрывного блеска ламп, Келли же стал за
софитами. Теперь его голос существовал отдельно от него.
- Сейчас все её забыли, эту актрису, Лидию Горбовскую, - вкрадчиво начал
он, - а ведь когда-то она сводила с ума, заставляла людей плакать и смеяться,
заставляла людей жить... Это была самая красивая женщина. Самая совершенная
женщина. Я увидел её совершенно случайно, в "Иллюзионе", 5 июля, тогда шел дождь
и шла её лучшая картина "Пока мы верим". Я влюбился сразу... Нет, я не влюбился,
я
полюбил. Полюбил по-настоящему. Это была женщина моей мечты, все в ней было
идеально. Вы же знаете, что каждому человеку предназначен один-единственный
человек... Даже если они разведены временем, столетиями, тысячелетиями. Они
могут
никогда не узнать друг о друге и жить спокойно... Но стоит им узнать, вы
понимаете? Так вот, я узнал свою единственную женщину, я был счастлив, я видел
все её фильмы... Это была пытка, когда в "Иллюзионе" не было картин с её
участием,
их очень редко давали... Да и фильмов у неё было не очень много - семь. Семь -
счастливое число, божественное число... Я даже ездил в Белые Столбы, в
Госфильмофонд... Я познакомился там со всеми, и мне иногда разрешали смотреть..,
разрешали смотреть и "Твои глаза", и "Осенние грезы"... Только тогда я был
счастлив. И больше всего ненавидел возвращаться в этот проклятый дом, к своей
матери. К существу, прикованному к коляске... Ее разбил паралич, когда мне было
четырнадцать, за год до того, как я встретил, как я увидел в "Иллюзионе" "Пока
мы верим"... Я ненавидел её кресло, как оно скрипело колесами, я ненавидел её и
продолжал ухаживать, потому что она была моей матерью, а я должен был быть
добропорядочным сыном, иначе это не понравилось бы Лидочке Горбовской, если бы
мы когда-нибудь встретились... Я даже глотал таблетки, чтобы умереть, и гденибудь
там...
Боже мой, что он говорит? Его слова слепили меня гораздо сильнее
прожекторов, я едва не теряла сознание от страха, по сравнению с безумием Келли
любовный бред Леночки Ганькевич выглядел даже респектабельным...
- И где-нибудь там встретить её. Но дома была мать, за которой нужно
ухаживать, и я каждый раз возвращался сюда, чтобы убирать за ней, расчесывать её
жидкие тусклые волосы, стирать её рубахи... Вы знаете, как пахнут рубахи людей,
которые лишены возможности двигаться?... Иногда мне снились сны, что в волосах
моей матери свили себе гнезда какие-то большие белые бабочки... Это страшные
сны,
поверьте, Ева, я до сих пор помню их. Моя мать была очень старой, она родила
меня в сорок... Я был поздним ребенком. У меня никогда не было отца, и я ничего
не
знал о своей матери... До того, как её разбил паралич, она работала билетером в
кинотеатре и, по-моему, выпивала. Да, она пила. Это потом, когда случилось
несчастье, она превратилась в добропорядочную старуху с вытянутыми рукавами: у
неё была кофта с вытянутыми рукавами... Красная. От неё не было никакого проку,
особенно в последнее время, - любой мог залезть в Дом и обокрасть. Вынести все,
что я собрал о Лидочке Горбовской... Мою мать тоже звали Лидией, и это убивало
меня больше всего... А потом... Потом вдруг произошло самое страшное... Самое
страшное, что только можно предположить. Я как-то забрался в её ящик со старыми
письмами, так она говорила, моя мать... Он был забит по самый верх. И знаете,
что
там было?
Я была готова потерять сознание, я с трудом удерживала себя от этого.
Нужно дослушать до конца эту безумную исповедь, может быть, тогда хоть что-то
прояснится...
- Знаете, что там было? Все, что я собирал по крупицам, было там в
изобилии. Все о Лидии Горбовской. Письма, адресованные ей, записки, адресованные
ей, засохшие цветы, адресованные ей... Афиши, фотографии, фотопробы... Это была
она
сама, вы понимаете, - голос Келли прервался, из самой груди вырвался стон, -
Лидочка Гордовская и была моя мать!
Я молчала. Но ему и не нужно было, чтобы я что-то говорила ему.
- Потом... Уже потом она мне все рассказала... Ее перестали снимать, как
перестают снимать всех, рано или поздно... В пятьдесят шестом году вышла её
последняя картина - "Твои глаза"... Ее забыли. Ее забыли быстрее, чем всех
остальных, такую красивую, такую тонкую... Она не справилась, она запила... Она
пила
очень долго, а потом родился я, уж не знаю, как это получилось и какой её дружок
сделал это... Вы понимаете, Ева... Ее настоящая фамилия была Веселкина, я даже
предположить не мог... Она дала себе слово никогда не вспоминать о кино, о том,
кем она была... Но когда я узнал это... Я так и не простил. Я не смог ей
простить...
Вы понимаете? Невозможно было совместить ту юную красавицу и эту развалину,
бывшую алкоголичку, родившую меня неизвестно от кого... День за днем она
оскорбляла Лидочку, молодую Лидочку, единственную, кого я любил... Она
оскорбляла
её только своим присутствием... Та Лидочка умерла в пятьдесят шестом. А эта
старуха, какое она имела отношение к Лидочке Горбовской... Вы понимаете, Ева? И
тогда я сделал это. Мне понадобился год, чтобы решиться. Но когда я решился -
все стало на свои места. Я убил её. И это лучшее, что я мог сделать для своей
матери.., только так я мог оставить её молодой... Вы понимаете? Я вернул ей
себя,
такой, как она была... Я вернул ей себя... Актриса не должна переживать свое
изображение, она должна оставаться такой, какой была. Только так можно победить
время, только так можно сохранить себя...
- И поэтому вы убили Александрову. И Бергман? И Марго?
- И поэтому тоже. У меня были фотографии. Никто и не вспомнит старуху,
никто и не посмотрит на нее... Зато молодое лицо - можно придумывать сколько
угодно, как она проживет жизнь. Когда я убивал их, я снова делал их молодыми...
Вы
понимаете, Ева?
Господи, сколько раз он сказал мне это - "вы понимаете, Ева?"... Ева ещё
достаточно молода, чтобы жить, у меня есть время в запасе. Интересно, сколько?
Похоже, что, когда он убил мать, его душевная болезнь стала прогрессировать, как
будто рухнули все заслоны, как будто прорвало плотину и демон безумия вырвался
наружу.
- Я терпеть не могу кровь. И потом, в фильмах, где снималась Лидочка,
никогда не было крови. Поэтому я нашел этот инструмент, украл на студии, взял
для образца. А потом сделал несколько. Очень удобная вещь.
- И ею вы закололи молодую девушку. Действительно молодую. - Я вспомнила
фланелевый халат Елика и рукоятку под грудью. - Она ведь не была стара...
- Вы и это знаете? - Голос Келли потускнел.
- Да. Именно поэтому я здесь. Это были мои друзья.
- Друзья? Мне очень жаль... Это чистая случайность. Я не хотел... Но
мать...
Мать в последнее время стала что-то подозревать... Она боялась, она ненавидела
моих собак... А потом нашла в газете - я иногда приносил ей газеты... Она нашла
там
какой-то телефон. Тот самый телефон, по которому она звонила в какую-то
службу...
Она наловчилась открывать ящик с телефоном шпилькой для волос... Когда я узнал
об
этом, я растоптал эту чертову шпильку. Больше она не звонила. Она сказала мне,
что у неё появился какой-то друг, который может её защитить. Который знает, где
она живет, и все может рассказать. Она уже тогда подозревала меня, вы понимаете,
Ева?..
- Да.
- Я не мог... Я не мог оставить свидетелей.
- Но вам же нужны свидетели. Вы же разговариваете со мной.
- Вы не свидетель, Ева. Хотя бы потому, что нигде не будете давать
показания. - Келли понизил голос. - Вы понимаете это? А те люди... С ними было
очень просто. Я быстро узнал адрес по номеру телефона. И приехал туда. Очень
мерзкая собака, ненавижу маленьких собак. У меня доберманы. А этот пудель, он
так скулил, как будто чувствовал. А девушка даже не заподозрила ничего, я ведь
научился наносить удары, я очень долго их отрабатывал... А этот парень, тот, у
которого мать просила защиты, он оказался таким же, как она, и даже не увидел
свою смерть. Я мило с ним беседовал до самого конца, я ведь сказал, что привез
привет от нее... Я сказал, что все с ней в порядке. Даже неудобно было его
убивать, такого беспомощного... Но у меня уже был опыт с беспомощными людьми. Он
все время звал свою жену, просил, чтобы та уняла собаку. Но некому было унимать.
Жаль, что девушка не поехала на рынок или не повела прогуляться своего пуделя...
Она осталась бы жива, клянусь вам. Все это не заняло много времени. К сожалению,
я взял только одно шило, видите, я не рассчитывал на двоих... У меня не было
дурных намерений. Пришлось убить его вот так... Потому что я боюсь крови... У
меня
не было дурных намерений, я просто защищался, я хотел защитить себя. У меня и
сейчас нет дурных намерений... Мы можем хорошо встретить Новый год, пятьдесят
пятый, например, или пятьдесят четвертый. Лидочка тогда была ещё жива... Я все
предусмотрел, Ева. Цепь не помешает вам. Вы можете спокойно ходить в туалет, вот
только с кроватью неудобно, но у меня есть несколько матрацев и хорошее белье.
Мы будем хорошо проводить время, Ева. Мы будем разговаривать друг с другом...
Мне,
правда, придется надолго уезжать, я ведь работаю... Да-да, осветителем. А вы
будете ждать меня. Мы сможем стать друзьями. Вы ведь понравились мне с самого
начала. Вы расскажете мне о себе...
...За три дня до Нового года, на привязи, как цепной пес, как старшая
сестра
его доберманов, которые рыскают по закрытому двору в отсутствие хозяина... Он
уезжает на "Мосфильм" и сейчас работает в каком-то клипе. Об этом Келли
рассказывает мне по вечерам. Теперь я знаю, почему его зовут Келли, - он сам
придумал себе эту кличку, ещё до Лидочки Горбовской, ставшей его матерью.
"Келли" - в честь режиссера и актера Джина Келли, в честь "Поющих под дождем".
Потом появилась Лидочка, но менять кличку он не стал. Я знаю о Лидочке все или
почти все, я знаю её любимые выражения - все сплошь реплики из фильмов, которые
Келли знает наизусть. Но даже если бы он не произносил их, я выучила бы эти
реплики все равно: почти каждый вечер мы смотрим по видео два фильма с Лидочкой
Горбовской, всегда одни и те же: "Пока мы верим" и "Твои глаза". Я теперь знаю,
как она двигается, как поднимает подбородок и смешно морщит носик, милашка с
кудряшками, не заслуживающая такого безумия... Мы много говорим с Келли, и
иногда
он производит впечатление абсолютно здорового человека. Он приносит мне сигареты
"Житан", но его собаки стерегут меня, когда я остаюсь одна. Сначала я, пробовала
кричать, но только сорвала голос. Видимо, в доме очень хорошая звукоизоляция. В
самой глубине комнаты стоит маленький фанерный ящик: я знаю, что там спрятан
телефон. Но мне никогда не добраться до него.
Никогда.
Келли угощает меня соленым арахисом, и я почти привыкла и к арахису, и к
Келли. Я привыкла настолько, что мне кажется, что я живу на цепи вечно. И что я
такая же безумная, как и он...
Большую часть времени - когда его нет - я сижу на полу, подобрав под себя
колени, - так возникает хоть какая-то иллюзия свободы, и не саднит перехваченная
металлическим ошейником щиколотка. Мы встретили новый, 1954 год, так хотел
Келли, это время появления на экранах одного из фильмов Лидочки - "Райская
птичка". Келли сам подбирал блюда к столу - в точном соответствии с форзацем
"Книги о вкусной и здоровой пище". Когда я ем, он тщательно следит, чтобы ни
вилка, ни ложка, ни какой-либо другой предмет не остались в моей руке. Пару раз
он ловил меня на этом и жестоко избивал. А потом с извиняющейся улыбкой
предлагал соленый арахис. Днем я не курю - он боится оставлять мне спички и
зажигалку, чтобы я случайно не открыла замок на цепи... Он предусмотрел почти
все,
кроме одного - я не могу мыться. Когда я говорю ему об этом, он пропускает все
мои жалобы и все мои тирады мимо ушей... Я вытираю лицо и руки влажными
салфетками, которые остаются от ужина, но понимаю, что долго так продержаться не
смогу.
Иногда, преодолев брезгливость, я мою руки в унитазе, впрочем, довольно
чистеньком.
Первый раз меня вырвало.
С утра до вечера я исследую тонкий стальной прут, к которому крепится моя
цепь, я пытаюсь найти в нем хоть какие-то изъяны - но он восхитительно
совершенен. Как совершенна обстановка комнаты - ранние пятидесятые. Хорошо, что
ему ещё хватает ума надевать на работу джинсы и свитер. Тихий и милый молодой
человек тридцати трех лет, в него, наверное, можно влюбиться.
Или попытаться соблазнить его.
Я пробовала, теперь пусть попробует кто-нибудь еще... Как только я
коснулась
рукой его щеки - он впал в такую ярость, что ударил меня. Лидочка Горбовская -
единственная женщина, которую бы он желал. Я в своих джинсах и свитере не могу
составить конкуренцию Лидочке Горбовской... Иногда меня посещают вялые мысли о
самоубийстве. Я не знаю, как его совершить. Если попытаться обернуть вокруг шеи
цепь, то будет больно лодыжке.
Я схожу с ума. Я схожу с ума.
Как только я сойду с ума окончательно, мы с ним действительно станем
друзьями...
...Я увидела её совершенно случайно: завалившуюся между трещинами в полу
шпильку для волос. Ненадолго вышедшее январское солнце осветило пол, и она
мелькнула в самой глубине щели, как мелькает в узких ребрах ущелья выгнутая
спина реки.
Я увидела её.
И тотчас же невесомая пелена безумия, окутывавшая меня все последние дни,
спала. Погнутая, изуродованная шпилька для волос, видимо, та самая, которой мать
Келли взламывала замок от ящика с телефоном, - почему же я не заметила её
раньше? Она была слишком далеко, я не могла достать её даже кончиками пальцев,
хотя и содрала себе щиколотку до крови. Неужели все бессмысленно? Сжав зубы и
уткнувшись в рукав свитера, я расплакалась - впервые за последнее время понастоящему
горько... Эта забытая шпилька, немой свидетель разыгравшейся здесь
трагедии, была моим единственным шансом. Неужели и он окажется призрачным? Я
плакала до тех пор, пока не промок рукав, из которого уже начали вылезать нитки.
Нитки.
Эта мысль мгновенно пронзила меня, нитки - вот что может мне помочь.
Нитки. Петля. Я вырвала из рукава несколько ниток, смочила их во рту и скатала
простенький толстый жгут. Подцепить шпильку мне удалось только с сорок третьего
раза. Я аккуратно считала попытки... Когда я наконец-то взяла в руки шпильку, то
поняла, что спасена. С трудом уняв колотящееся сердце, я вставила её в маленькую
дырочку замка... Через пятнадцать минут я поняла, что ничего не выйдет, чертов
Келли обезопасил себя капитально, ему не стоило бояться зажигалки и серных
спичечных головок. Мое отчаяние стало кромешным, и, чтобы хоть как-то справиться
с собой, чтобы пощадить готовую взорваться голову, я начала орать. Я кричала так
долго и так громко, что сорвала голос. А, сорвав его, снова и снова, с отчаянием
обреченного на смерть, тыкала проклятую шпильку в жерло замка. Ничего, ничего,
ничего не происходило...
Я готова была выбросить проклятую шпильку подальше, за телефонный ящик, в
угол, к доберманам, скалящим пасти во дворе. Но оставалось ещё что-то, для чего
эта шпилька могла понадобиться...
Стальной прут шел к комнате, которая всегда оставалась закрытой: во всяком
случае, когда я бодрствовала, Келли не открывал её ни разу. Я проверяла её
тысячу раз, я исцарапала ногтями всю её поверхность, мореный дуб, отличная
древесина. Старый дом Келли отличался добротностью. "Не входите в старый дом", -
я столько раз повторяла про себя эти слова, что почти поверила им...
Прут исчезал под дверью, но ведь и дверной замок можно попытаться открыть.
Может быть, сейчас мне повезет больше.
Спустя несколько минут, сложив шпильку по конфигурации замка, я все-таки
открыла дверь. Это был сомнительный успех, я только углубилась в территорию
противника, ничего при этом не выиграв. Впрочем, в любом случае это был новый
пейзаж, новый ландшафт, отличающийся от того, к которому успели привыкнуть мои
глаза. У меня даже перехватило дыхание от множества вещей, которые я теперь могу
рассмотреть.
Спустя десять минут я поняла, что эта комната принадлежит Лидочке
Горбовской. Не матери Келли, нет, тут и не пахло старой кофтой Лидии Николаевны
Веселкиной.
Здесь царствовала Лидочка. Я уловила чуть затхлый аромат выдохшихся духов,
а открыв гардероб, увидела платья и костюмы, все по моде пятидесятых годов.
Должно быть, все они когда-то принадлежали Лидочке. И как только я увидела все
эти платья, мысль о спасении пронзила меня: теперь я знаю, что нужно делать.
Теперь я знаю.
Теперь мне поможет Анна Александрова, уже забытая мной, выбитая из головы
соленым арахисом Келли. Анна Александрова, которая все может и все умеет и
которая все ещё живет во мне... Метровой стальной цепочки хватило, чтобы
дотянуться до гардероба. Я выбрала себе легкое платье с юбкой-колоколом, именно
в нем я впервые увидела Лидочку на экране. Именно этот фильм я выучила до
мелочей, до ряби в глазах, до последнего матросика в шеренге, у него были
замечательные голубые глаза. Или это просто подсветка, нужно обязательно
спросить у Келли, он ведь осветитель...
Стоп. Возьми себя в руки. Тебе ничего не нужно спрашивать у Келли. Тебе
нужно просто избавиться от него. Просто избавиться, и все.
Я быстро стянула с себя свитер. С джинсами пришлось повозиться - слишком
узкая штанина не могла протиснуться сквозь стальное кольцо. Пришлось разорвать
жесткую ткань, и это тоже потребовало усилий. Я осталась голая, один на один с
платьем и своим собственным немытым телом. До чего же ты плохо пахнешь, Ева,
неужели Келли этого не замечает?.. Но ничего, если сегодня все пройдет хорошо, -
а нужно надеяться, нужно верить, что все пройдет хорошо, - ты вымоешься. Ты
ляжешь в ванну и пролежишь там сутки, только для того, чтобы смыть безумие этого
сумеречного дома...
Облачившись в платье, я с удовлетворением заметила, что оно сидит на мне
как влитое, - хороший знак, так и должно быть. Это должно, должно спасти меня.
Одевшись и вытащив из коробки почти новые лодочки, которые немного жали мне, я
доковыляла до старинного комода, - израненная, кровоточащая нога давала о себе
знать. Только бы там оказалось то, что мне нужно, только бы оказалось.
Я нашла то, что искала, в самом нижнем ящике - окаменевшая косметика,
реликтовая пудра, пахнущая тленом, маникюрный наборчик - Господи, зачем только я
сбивала пальцы в кровь, пытаясь разорвать штанину? Я судорожно рассмеялась и
сама испугалась своего собственного смеха, так утробно, так ненатурально он
звучал. Если сейчас я вспомню лицо Лидочки Горбовской... Если сейчас я вспомню
уроки визажиста Стасика, который мог до неузнаваемости преобразить любое лицо...
Если у меня хватит времени на это... Если, если, если...
Я потеряла счет времени, я даже не знала, сколько проторчала перед
маленьким зеркальцем, которое нашла среди косметики. Я пыталась повторить все
черты лица Лидочки: выщипанные в шнурок брови, традиционные губы сердечком,
отчаянная, хотя и тонкая, подводка глаз. Этот стиль наложения макияжа не был мне
знаком, но выбирать не приходилось. Я должна это сделать, должна, должна в
память о Лидочке, но не той, которую каждый день до одурения наблюдала на
экране, нет - в память несчастной матери Келли, и в память Татьяны Петровны
Александровой, и в память Фанечки Бергман-не-убийцы, и в память Марго. И в
память Серьги.
Я должна.
...Возможно, я не была похожа на Лидочку, но общий абрис схватила, - у нас
были почти одинаковые фигуры и почти одинаковый овал лица, я только чуть-чуть
подправила скулы, сделала их не такими крутыми. Ярость и гнев, пришедшие на
смену апатии, подстегивали меня.
К его приходу я буду готова, нужно только скрыть свои седые волосы, они
могут выдать меня, они могут сдать меня с потрохами... Порывшись в комоде, я
нашла
то, что искала, - легкомысленную шляпку с большими полями. Бумажные незабудки и
бутоны роз - самые невинные цветы.
Я узнаю, что он приехал, по собакам. Они начнут радостно поскуливать.
Главное - услышать это поскуливание...
...Я слышала, как повернулся ключ в замке и Келли вошел в дом. Обычно он
не
включает света, он не любит верхний свет, издержки профессии. Вот и сейчас - он
не включит верхний свет, он войдет в комнату и вместо полубезумного растения Евы
увидит женщину своей мечты, скрытую полями шляпы. Нужно только быть спокойной.
Быть абсолютно спокойной.
- Ева! - буднично сказал Келли, - Ева, я привез тебе твои любимые
сигареты.
- Сигареты? - надменно спросила я, подражая интонациям Лидочки, стараясь
точно скопировать её голос. Когда-то у меня это получалось совсем неплохо.
Когда-то я сама изменила свой собственный голос до неузнаваемости. - Какие
сигареты? Ты же знаешь, что я не курю. И никогда не курила.
Келли ничего не ответил. Сейчас все должно решиться. Сейчас или никогда.
Сейчас он узнает Лидочку, и у меня появится шанс. Сейчас он узнает Еву, и я
подохну здесь, погребенная под осколками собственного безумия... Молчание
тянулось
так долго, что я успела несколько раз умереть, уйти вслед за Лидочкой и его
матерью...
- Лидочка? - наконец выдохнул Келли. - Лидочка, это ты?
- Я ждала тебя целый день, - таким же надменным голосом продолжила я, - ты
оставил меня, как собаку, на привязи. Что происходит?
Он упал передо мной на колени, в слабом свете маленького бра из прихожей я
увидела его мгновенно побледневшую до синевы кожу, она просвечивала сквозь
волосы и странно успокаивала меня. Да ты мертв, Келли, ты давно умер... Ты умер
в
тот день, когда убил свою мать... Ты мертв.
- Сними эту цепь немедленно.
- Да, да. Боже мой, прости меня... Что это? Кровь? - Голос его осел, как
не
подошедшее тесто, раздробился на звуки и затих.
- Не думала, что ты боишься крови.
- Я не боюсь... Не боюсь.
- Сними цепь! - властно сказала я.
- Да... - Он судорожно рылся в заднем кармане джинсов, пытаясь найти ключ.
Вот где лежала моя собственная свобода...
Наконец он вытащил маленький блестящий ключик и вставил его в замок -
нежный, легкий поворот, и я буду свободна. Стальной ошейник упал с моей ноги, и
тогда я сделала то, что так долго мысленно представляла себе, ощущая на своем
лице чужой макияж, чужую, так рано закончившуюся жизнь.
- Дай мне посмотреть на тебя, - сказала я, - я так давно хотела тебя
увидеть...
Келли отодвинулся и с тихим обожанием попытался заглянуть мне в лицо. И
тогда я ударила его острым каблуком с металлической набойкой прямо в беззащитно
дергающийся крупный кадык. Ударила так сильно, как могла, собрав всю свою
ненависть и всю свою жалость к нему. Преграда оказалась неожиданно хлипкой,
каблук пробил кожу, как вощеную бумагу. Келли рухнул прямо на меня, и из его
горла фонтаном брызнула кровь.
Кровь, которую он так не любил.
Я больше не смотрела на дергающееся в конвульсиях тело. Я поднялась и
побрела к телефону. Ящик оказался открытым, никакого замка не было. Как в
тумане, цепляясь кончиками пальцев за диск, я набрала номер Кости Лапицкого.
Долгие гудки. Минуту, две, три - долгие гудки.
Я уронила трубку. Долгие гудки. Его нет дома. Но теперь это уже неважно. У
меня много времени.
Я подожду...
Виктория ПЛАТОВА
КОРАБЛЬ ПРИЗРАКОВ
Экзотический вояж, в который отправляется комфортабельное туристическое
судно, оборачивается настоящим
кошмаром для всех его пассажиров. Таинственным образом исчезает экипаж корабля,
а оставшиеся на борту становятся
свидетелями нескольких необъяснимых исчезновений и убийств. Но только Ева знает,
что зло имеет вполне конкретные
очертания: на борту орудует серийный убийца. Им может оказаться любой из
респектабельных участников круиза. Кто?
Именно это и предстоит выяснить Еве до того, как следующей жертвой станет она
сама...
Володе Танакову, с любовью
Все события и герои этого романа вымышлены,
любое сходство с реально существующими людьми случайно.
Автор
Тот, кто научится молиться, пусть выходит в море.
Д. Герберт, английский поэт
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
ОХОТНИКИ
...Конечно же, я сразу вспомнила ее лицо.
Иначе и быть не могло, народ должен знать своих героев, тем более таких
пикантных. Породистое лицо,
растиражированное всеми музыкальными каналами; татуировка, идущая от левого
виска к мочке уха, - маленький красночерный
лемур, похожий на полузабытое поджарое божество древних ацтеков. В жизни
она была даже привлекательнее,
чем на экране, к тому же от нее исходил слабый запах ванили, чуть позже я поняла
его происхождение.
Чуть позже.
- Черт возьми, это действительно она! Клио... - шепнул мне на ухо
оператор Вадик Лебедев, высоколобый
тихушник, подпольный любитель Сартра, Хорхе Луиса Борхеса и съемок на
восьмимиллиметровую пленку в стиле
мягкого порно. Я и представить себе не могла, что этот неистовый адепт
андеграунда следит за траекторией движения
поп-звезд. А Клио была именно поп-звездой, любимой игрушкой МТВ и продвинутых
молодежных журналов. Два
стильных клипа на исходе осени, бесчисленное количество интервью в середине зимы
и, наконец, выступления по
элитным ночным клубам двух столиц в самом начале весны. В своих задушевных
беседах с журналистами она выглядела
не такой клинической дурой, как все остальные обитательницы эстрадного Олимпа,
во всяком случае, была не прочь
продемонстрировать некое подобие осмысленной самоиронии и приблизительное знание
теории относительности
Эйнштейна.
- Смотри шею не сверни, - посоветовала я оператору Вадику. - Или чтонибудь
в этом роде.
"Что-нибудь в этом роде" было явным намеком на хорошо
законспирированное мужское достоинство
худосочного, подчеркнуто асексуального интеллектуала Вадика Лебедева. И ничего
удивительного в этом не было. За попзвездой
Клио водился этот грешок, - как раз в духе отвязной сучки Шарон Стоун, -
она умела возбуждать мужское
поголовье одним своим присутствием. Даже на невинно-политический вопрос из серии
"Как вы относитесь к проблеме
этнических меньшинств?" она отвечала так, как будто бы хотела затащить к себе в
постель все этнические меньшинства,
включая народности тутси и намбиквара. Или не отвечала вовсе, а лишь закидывала
ногу на ногу и отсылала назойливых
корреспондентов с их назойливыми диктофонами к своему басисту (потрясающе
красивому негру, который до встречи с
продюсером Клио прозябал в аспирантуре Московского университета). Или к своему
ударнику (потрясающе красивому
филиппинцу, который до встречи с продюсером Клио горбатился в каком-то кафе на
площади трех вокзалов).
Негр, филиппинец, две мулатки на бэк-вокале, два латиноса на
подтанцовках, хорошо обработанная и хорошо
поданная этническая музыка, двусмысленные фразочки, двусмысленные тексты,
туманные теории о вреде бюстгальтеров,
- словом, Клио была та еще штучка. А ее телевизионный флирт со всей страной был
лениво-неагрессивен и в то же время
так неприкрыт, что она всерьез претендовала на то, чтобы стать последним секссимволом
уходящего столетия.
И вот теперь этот секс-символ находился в опасной близости от нас, в
зачумленном аэропортишке маленького
городка на самом востоке страны, где и слыхом не слыхали о VIP-персонах
подобного масштаба. Клио прилетела сюда из
Южно-Сахалинска, на частном самолете своего бой-френда, нефтяного магната с
такой сомнительной фамилией, что при
одном ее упоминании сразу же хотелось схватиться за пистолет. Знающие люди
поговаривали, что, помимо постоянно
озабоченного перекачкой за рубеж огромных сумм нефтяного магната, Клио спит еще
и со всей своей командой, а также с
половиной редколлегии модного музыкального журнала "Old Home Movie". Именно этот
навороченный журналец для
золотой молодежи негласно влиял на все эстрадные чарты в стране. Хотя,
объективности ради, нужно было признать, что
Клио занимала свои первые места совершенно заслуженно.
Что-то такое в ней было - легкая сумасшедшинка, немного заспанная
сексапильность. И даже татуировка на лице
ее не портила и казалась вполне естественной.
- ...Ну и телка, мать твою, - не смог сдержаться откомандированный для
встречи московской знаменитости
старпом Вася. - За один только просмотр нужно деньги брать. Даже зачесалось все.
- Чаще мыться надо, - с непонятной ревностью ответил Вадик и вскинул
видеокамеру.
А я подумала о том, что нас ждут веселенькие две недели в открытом
море. Если эта сексапилка Клио будет по
поводу и без повода шастать по палубам, то мужички перестреляют друг друга из
подведомственных карабинов, и рейс
сразу же оправдает название экстремального.
...Мы с оператором Вадиком торчали в этом дальневосточном захолустье
уже два дня. Пара идиотовподвижников,
рекрутированные малоизвестной туристической фирмой для съемок
видового фильма о новом маршруте.
Маршрут имел романтическое название "Скорбное безмолвие тюленей" и стоил бешеных
денег. Летние каникулы в
Швейцарских Альпах, зимние каникулы на Сейшелах и рождественская неделя в Париже
на полном пансионе обошлись
бы пресытившимся нуворишам гораздо дешевле. А именно на них и был рассчитан весь
дерзкий замысел руководителей
турфирмы, представившихся нам с оператором Вадиком Лебедевым Петром и Павлом.
Почти апостолы, подумала я при
первой встрече с ними. Два брата-акробата с глазами проворовавшихся вицепрезидентов
фондовой биржи.
Но красота и изящество замысла поразили меня: долой окультуренную ЮгоВосточную
Азию и заплеванную
туристами старушку Европу, да здравствует Охотское море и прочие задворки
исторической Родины. При ближайшем
рассмотрении идея Петра и Павла оказалась содранной с кенийского сафари и в их
изложении выглядела следующим
образом: в маленьком порту желающих принять участие в круизе уже ждет корабль,
на котором они отправляются за
тюленями (ничего криминального, лицензия на охоту, квоты на отстрел ластоногих и
все соответствующие документы
уже получены). Больше всего "апостолы" упирали на слово "экстремальный".
Экстремальным было время года,
выбранное для круиза (апрель в Охотском море изобиловал большим льдом и
минусовой температурой); экстремальными
были условия пребывания на судне: никаких расслабляющих бассейнов с подогревом
на верхней палубе, никакой
развлекательной программы до четырех утра, никаких дорогих шлюх с повадками
выпускниц психологического
факультета, никакого стриптиза - ни мужского, ни женского. Дурно пахнущая
корабельная реальность и полное
подчинение суровому капитану в свитере из исландской шерсти, из всех прелестей -
только охота. Иных увеселений во
льдах нет и не будет.
Хотя...
Все это выглядело несколько тухловато, но Петр и Павел уверили нас, что
в скором времени от желающих отбоя
не будет, это ведь не просто отдых, а еще кое-что из области психоанализа, ноухау.
И первую партию сумасшедших
миллионеров-мазохистов ожидают сюрпризики. Да такие, что закачаетесь, господа
кинематографисты. Мы над этим
проектом полтора года бились, уж вы поверьте, скучать не придется. Раскрывать
карты апостолы не стали, пообещав нам,
что мы узнаем обо всем на месте. А наша задача - добросовестно зафиксировать все
на пленку и по приезде в Москву
сочинить десятиминутный рекламный ролик о скорбном безмолвии тюленей. За это
Петр с Павлом пообещали нам
кругленькую сумму в тысячу долларов на каждое кинематографическое рыло,
бесплатный проезд за счет фирмы в оба
конца и отдельную каюту на корабле. Перспектива получить тысячу долларов да еще
бесплатно полюбоваться на красоты
большого льда в конце концов перевесила сомнительное удовольствие провести две
недели в обществе стерильного
Вадика Лебедева.
И я согласилась.
Вадик тоже согласился. Попробовал бы он не согласиться, - дома его
ждали безработная жена ("Моя пиранья", -
меланхолично называл ее Вадик) и мальчики-двойняшки, постоянно изводившие
папочку жутковатыми просьбами о
киндер-сюрпризах.
Перед самым отъездом я встретила в букинистическом на Кузнецком мосту
капитана Лапицкого, своего демонаискусителя.
Совершенно случайно. Когда-то давно, в самом начале моей неудавшейся
карьеры суперагента, я назначила
ему первое деловое свидание именно в этом букинистическом.
- Пожалуй, Москва тесновата для нас двоих, Ева, - заметил Лапицкий,
ничуть не удивившись нашей встрече. -
Все время сталкиваемся. Как ты?
Я была многим обязана ему. Документы, по которым я жила и с которыми
собиралась умереть, были сделаны в
его конторе. Царский подарок, вот только приручить меня Лапицкий так и не смог.
Или не захотел.
- Пока еще живу. Несмотря ни на что, - исчерпывающий ответ, ничего не
скажешь.
- Слышал, ты теперь внедрилась на студию документальных фильмов?
Поднимаешь отечественную
документалистику?..
- Слышал или знаешь?
- Сдаюсь-сдаюсь. - Он поднял руки, защищаясь. - Конечно, знаю. Вынужден
присматривать за тобой, чтобы ты не
вляпалась еще в какую-нибудь историю. На твой век их, пожалуй, хватит.
- Я тоже так думаю.
- Может быть, пообедаем как-нибудь? Следующий вторник тебя устроит?
- Увы. В следующий вторник я буду совсем в другом месте. И совсем в
другом часовом поясе.
- Подвернулась работенка?
- Что-то вроде того, - мне не хотелось вдаваться в подробности, а
фээсбэшник Лапицкий чересчур явно
напоминал о прошлом, от которого я так хотела избавиться.
- Береги себя, - сказал он мне на прощание, сунув под мышку "Опыты"
Монтеня 1884 года издания.
Я бежала от него, как бегут с поля боя поверженные войска, теряя на
ходу амуницию и походные кружки. В
Москве хозяйничал апрель, а в сумочке у меня уже лежал билет на самолет Москва -
Южно-Сахалинск с промежуточной
посадкой во Владивостоке.
...Встреча на Кузнецком мосту была всего несколько дней назад, и вот
теперь мы с Вадиком Лебедевым и
старпомом Васей встречали в дальневосточном аэропорту эстрадную диву. Клио была
предпоследней в списке из
тринадцати человек, согласившихся на авантюру в Охотском море, почему меня не
насторожило тогда это число?
Наверное, потому, что под номером четырнадцать и пятнадцать шли мы с Вадиком
Лебедевым, не пассажиры и не
обслуга, промежуточное звено в истории эволюции.
Клио стояла предпоследней в списке, но прилетела последней. Она была
восхитительно одинока на трапе частного
самолетика в песцовой шубе до пят и солнцезащитных очках, - никакого эскорта,
только дорожный баул из хорошей кожи
и зачехленное ружье.
...Идея увязаться за старпомом и отснять приезд Клио принадлежала
Вадику. Еще никто из прибывших за
последние сутки туристов не удостаивался такой чести, хотя их список внушал
уважение и мог составить конкуренцию
как экономическому форуму в Давосе, так и воровской сходке авторитетов в
предместье Ростова-папы. В числе
приглашенных в круиз были управляющий крупного коммерческого банка,
преуспевающие бизнесмены с задатками
сырьевых королей, парочка типов с явно криминальными подбородками, один
известный хоккеист, один политик
федерального масштаба, одна иностранка, кажется из Швейцарии. И даже один
ребенок.
Девочка лет тринадцати, дочь банкира. Я не успела узнать ее имени,
только один раз слышала, как отец назвал ее
Карпиком. Карпик была откровенно некрасива, и к тому же бедная крошка едва
заметно прихрамывала на левую ногу.
Впрочем, у нас еще будет время познакомиться со всеми поближе, две
недели в море этому поспособствуют.
Пока я предавалась подобным размышлениям, Клио спустилась с трапа и
была тотчас же облаяна двумя
аэропортовскими собаками, единственными, кроме нас, свидетелями ее прилета.
Встреча поп-звезды прошла на уровне,
ничего не скажешь, я даже почувствовала нежность к косматым дворнягам. Впрочем,
Клио все сразу же поставила на свои
места, подняв с земли камень и запустив им в собак, провинциальное детство
научило ее держать стойку. Собаки, поджав
хвосты, отправились под ржавеющий вертолет сельхозавиации, а Клио наконец-то
обратила свой взор на встречающих.
- Эй, беби, - повелительно сказала она Вадику, - греби-ка сюда.
Вадик, с работающей камерой на плече, ринулся на зов. Мы со старпомом
Васей последовали за ним.
- Значит, так, беби, - Клио подняла на оператора чуть тяжеловатые веки,
- сейчас ты свернешь свой хобот и
больше не сделаешь ни кадра в моем присутствии. А если попытаешься химичить, я
тебя укокошу, - для убедительности
Клио похлопала по зачехленному ружью. - У меня есть лицензия на отстрел таких
вот сохатых. На будущее учти, что
эксклюзивное право на съемки нужно получать у моего продюсера. Так что халява у
тебя не пройдет. И вообще, я на
отдыхе, так что адьес, мучачос.
Закончив тираду, Клио обворожительно улыбнулась. И маленький бриллиант,
вправленный в ее передний зуб
(интересно, сколько стоит это удовольствие?), ослепительно сверкнул. Ну и сука,
восхищенно подумала я.
- Ну и сука! - шепотом озвучил мои мысли старпом Вася. - Кого угодно с
ума сведет.
Обмякший Вадик нехотя пробормотал полагающиеся случаю слова извинения и
зачехлил камеру. Клио, даже не
удосужившись выслушать его до конца, равнодушно осмотрела наше блеклое трио и
остановила взгляд на Васе.
- Ну, где ваша лоханка? - спросила она.
- Не понял? - Вася даже опешил от такого пренебрежения к кораблю,
который он представлял.
- Господи ты боже мой! Где плавсредство-то? Или так и будем торчать в
этой дыре до Страшного суда?
Это было сильно сказано, особенно если учесть, что самолет Клио
приземлился всего несколько минут назад.
- Собственно, все ждут только вас. - Я нашла нужным вмешаться, очень уж
мне не понравился тон этой
зарвавшейся Мадонны российского разлива. - А Страшный суд без вашего участия
потеряет всю свою прелесть.
Смотрите-ка, кто разговорился, - именно эти эмоции отразились на
холеном личике Клио, даже вытатуированный
лемур надменно приподнял хвост; но скандалить с дамочкой в вытертой собачьей
дохе (эту доху с барского плеча бросил
мне старпом Вася, ужаснувшийся моему легкомысленному московскому пальтецу)
певица посчитала ниже своего
достоинства.
- Тогда поехали. - Клио с ружьем в руках - ни дать ни взять маленькая
охотница, заблудившаяся амазонка, -
двинулась в сторону одиноко стоявшего у кромки поля "козла", она безошибочно
выбрала направление. Дорожный баул
так и остался стоять на полуразвалившейся бетонке, певица следовала своим
собственным правилам игры, включавшим
обязательное присутствие гостиничных "боев", пусть даже и без униформы.
На этот раз старпом Вася оказался проворнее оператора. Он моментально
подхватил вещички Клио и отправился
следом за ней. Мы с Вадиком тоже потянулись к "козлу". Клио уже ждала нас у
машины. Она брезгливо стукнула носком
хорошо начищенного сапога (та же добротная кожа, из которой сделан баул, надо
же, какой ансамбль, машинально
отметила я) по шине и попеняла подошедшему Васе:
- Не лимузин, однако.
То ли еще будет, голубушка, с тихим злорадством подумала я, ты еще не
видела "Летучий голландец", на котором
мы собираемся выйти в море, - поверь, он не стоит и четверти тех денег, которые
отвалил за этот круиз полумифический
нефтяной магнат. Не в меру засуетившийся старпом открыл заднюю дверцу "козла" и
радушно распростер руки:
- Прошу!
Клио хмыкнула, но в машину все-таки села, и даже без особых стенаний,
не такая уж ты законченная стерва,
какой кажешься на первый взгляд. Стараясь не оскорбить Клио своей чрезмерно
демократичной дохой, я осторожно
плюхнулась рядом и подобрала ноги под себя. Вадик же устроился на переднем
сиденье рядом с Васей, ничего другого
ему не оставалось.
- Долго ехать? - спросила Клио.
- Не очень. Минут двадцать пять, не больше, - ответил угнездившийся на
водительском месте старпом Вася и
повернул ключ зажигания.
В двадцати пяти минутах езды от зачумленного аэропортишки, в маленькой,
забитой льдами бухте, находился его
сводный брат по материнской линии - такой же зачумленный порт: отвратительного
вида сейнера и траулеры, несколько
неповоротливых туш зверобойных судов, почивший в бозе портовый кран и халупа,
гордо именуемая головным
административным зданием. На ближних подступах к порту высились терриконы из
окаменевших на морозе
внутренностей животных: все тот же абориген-старпом Вася пояснил нам, что два
последних года зверофермы
отказывались брать их на переработку. Можно только представить себе, как все это
размерзшееся великолепие будет
подванивать к середине августа, слава богу, что к тому времени экспериментальноэкстремальный
круиз "Скорбное
безмолвие тюленей" забудется как страшный сон.
...Некоторое время мы ехали молча. Но Клио, видимо, была не из тех, кто
может долго сохранять молчание.
- Может быть, познакомимся?
- Ева, - скромно сказала я. - А это Вадим, наш оператор.
Вадик с готовностью потряс затылком, а я продолжила:
- Будем снимать весь круиз для рекламного ролика.
- Милое дело, - равнодушно поощрила наши начинания Клио. - Ничего, если
я закурю? Это не оскорбит ничьих
религиозных чувств?
Эту фразу в ее исполнении я уже слышала в одной из псевдоаналитических
музыкальных программ, которые
упорно старалась не смотреть. И все равно смотрела. И даже знала, что последует
после этой фразы: она достанет трубку,
маленькую шкатулку и специальную машинку для забивки табака. На всю процедуру у
нее уйдет не больше тридцати
секунд.
- Курите, курите, - сказал старпом Вася, на дух не переносивший
табачного дыма. Это была большая жертва с его
стороны.
Клио тотчас же вынула из недр своего песца все ритуальные
принадлежности и проделала все ритуальные жесты:
на это ей действительно хватило тридцати секунд. Откинувшись на сиденье, она
затянулась и выпустила из ноздрей
первую порцию дыма, сильно отдающего ванилью. Так вот откуда шел этот запах! Он
тотчас смещался с
сильнодействующими духами Клио и забил все остальные ароматы "козла": подтекшего
бензина, холодного
кожзаменителя на сиденьях и стойкого мужского пота.
Старпом Вася только крякнул, но от комментариев воздержался. А я
подумала о том, что он не только крякнул, а
и многозначительно хмыкнул, если бы увидел то, что увидела я. Трубка Клио - вот
что занимало мое воображение все
оставшееся до порта время. Должно быть, она была сделана на заказ, а если и
куплена, то только в недрах бесстыжей
Латинской Америки, которую, по утверждению ее продюсера, Клио так любила и в
которой отсняла все свои клипы.
Сама трубка представляла собой искусно вырезанного невозмутимого
индейца, сидящего лицом к курящему, а
вот чубук ее был не чем иным, как... Незакомплексованный районный сексопатолог
назвал бы это эрегированным членом.
Забавная штучка, ничего не скажешь, пощечина общественному вкусу.
Певица почти не выпускала ее из губ, и это выглядело откровенной
провокацией. Я представила себе этот
занимательный предмет в тесной кают-компании, в активной, начиненной оружием и
пропитанной запахом тюленьей
крови мужской среде, и даже поморщилась.
- Не хочу вмешиваться. - тихо сказала л Клио, - но ваша трубка... Не
слишком ли двусмысленно?
- Вас это шокирует? - весело спросила она.
- Меня - нет.
- Так в чем же дело? Или мы уже подрастеряли все завоевания демократии?
- На борту, кроме взрослых, есть тринадцатилетний ребенок.
Клио обворожительно улыбнулась и выпустила мне в ли по струю дыма:
- Мальчик или девочка?
- Девочка.
- Тем лучше. Думаю, когда она вырастет, она меня не осудит.
Исчерпывающий ответ, прения можно закрыть, во всяком случае, на
ближайшие две недели. И вообще
заткнуться и молча наблюдать, как приближаются тусклые огни порта на самой
оконечности земли... Свет фар нашего
"козла" выхватил из темноты залежи смерзшихся внутренностей животных. И
несметное количество чаек, копошащихся в
них.
- Жизнеутверждающее местечко, - прокомментировала их появление Клио. -
Во всяком случае, теперь я знаю, как
выглядит рай для птичек...
Спустя несколько минут машина свернула к дальнем причалу, у которого
был пришвартован корабль, - на
ближайшие две недели он станет нашим домом. После тесного общения со старпомом
Васей, который отвечал за связи с
общественностью, мы уже имели о нем некоторое представление, но полноценная
экскурсия была обещана нам только по
приезде всех пассажиров.
Клио была последней в списке. Теперь приехала и она.
Значит, сегодня, в крайнем случае - завтра утром, мы наконец-то
обстоятельно все осмотрим. Нельзя сказать, что
это вызывало во мне какой-то особенный энтузиазм: слишком крутые трапы, слишком
низкие потолки ("Подволоки", -
методично поправлял меня старпом Вася), слишком навязчивое аварийное
освещение... Но после возвращения в Москву
мой тоскливый бюджет режиссера-монтажера пополнится на тысячу долларов, так что
на неудобства можно закрыть
глаза...
- Ну, считайте, что добрались, - провозгласил молчавший до сих пор
старпом Вася и заглушил мотор. - Добро
пожаловать на "Эскалибур".
И, как всегда, запнулся на почти непроизносимом для русского человека
названии корабля. Это заметила не
только я, но и Клио.
- "Эскалибур", надо же! - Она выпорхнула из "козла" и, задрав голову, с
сомнением оглядела нависшее на причал
судно: контуры его верхней палубы терялись во тьме. - Только что придумали
название, признавайтесь?..
Клио была недалека от истины, и я в который раз за вечер поразилась ее
веселой нагловатой проницательности:
еще совсем недавно, до модернизации и косметического ремонта, наша прогулочная
яхта была зверобойным судном
ледокольного класса, честно отпахала на Советскую власть десяток лет и
называлась "Збруево".
Но Клио не торопилась подниматься на борт. Широко расставив ноги (точно
так же делали ее обожаемые
латиносы на подтанцовках), она несколько минут рассматривала общий абрис судна.
С причала корабль казался
огромным, но был явно недостаточно освещен. Да и вообще, нужно признать, не
очень-то он смахивал на пассажирское
судно.
- Н-да... Судя по всему, это не "Титаник". И не "Жорж Филиппар". Буду
подавать рекламацию, - наконец вынесла
свой вердикт она.
- Я тоже надеюсь, что не "Титаник", - заявил Вася. - Хотя отсутствие
айсбергов гарантировать не могу.
По странному стечению обстоятельств вчера вечером, по агентурным
сведениям Васи, в бильярдной смотрели
именно "Титаник" с Леонардо ди Каприо, - там был установлен видеомагнитофон, а
один из пассажиров, губернатор
маленькой области на северо-западе, прихватил с собой целую коллекцию
видеокассет.
- Ну ладно, пойдемте, - вздохнула Клио.
И первой поднялась по трапу. Мы потянулись за ней.
Я валялась на койке и пыталась читать прихваченного из Москвы Мелвилла
(его "Моби Дик" я нашла самой
соответствующей случаю книгой), а Вадик ходил из угла в угол. Было видно, что
чертова Клио произвела на него
неизгладимое впечатление и не шла ни в какое сравнение с его безработной женой,
которую я мельком видела в аэропорту
(меньше всего она была похожа на пиранью, скорее на безмятежное парнокопытное).
- Ты можешь не мелькать? - наконец не выдержала я.
- Как она тебе? - наконец не выдержал Вадик.
- Кто?
- Да Клио!
- Ничего особенного. - Я мстительно улыбнулась. - Обыкновенная шлюха.
Провокаторша. Пол Гапон в юбке.
Здесь я погрешила против истины - Клио явилась нашему взору не в юбке,
а в разгильдяйских кожаных брюках аля
Дженнис Джоплин.
- Ты думаешь?
- Вадик, будем смотреть правде в глаза. У тебя нет никаких шансов.
Вадик вздохнул и бросился к зеркалу у умывальника. Зеркало, почему-то
заключенное в претенциозно-вычурную
раму, было единственной достопримечательностью нашей спартанской каюты.
Единственной, если не считать
неважнецкой репродукции картины Доу "Потерпевшие кораблекрушение", - самый
необходимый атрибут для начала
круиза, ничего не скажешь.
"Потерпевшие кораблекрушение" висели прямо над памяткой пассажирам на
все случаи жизни. Простенькая
отксерокопированная памятка никак не вязалась с обшитыми дубом стенами и
простенками, затянутыми гобеленовой
тканью, - легкомысленные райские птички, не имеющие ничего общего с суровой
действительностью, которую и
предрекал перечень стихийных бедствий в памятке. Самым невинным из них было наше
совместное пребывание в одной
каюте - до сих пор я не воспринимала Вадика как мужчину, и он платил мне той же
монетой.
Вадик занимал верхнюю койку, мне же досталась нижняя. Кроме
двухъярусной кровати, сколоченной из того же
дуба, что и стены, и умывальника, в узкой каюте место нашлось только бельевому
шкафчику, небольшому столу и паре
стульев, привинченных к полу. На столе в низкой вазе, больше напоминающей
дешевую пепельницу, стояли орхидеи с
розовыми глянцевыми лепестками - прощальный жест Москвы, воздушный поцелуй
туристической фирмы, отправившей
нас сюда. И корабельные часы-будильник, стилизованные под рулевое колесо. Я
сильно подозревала, что эта каюта (в то
время, когда "Эскалибур" носил еще ничем не примечательное имя "Збруево")
принадлежала кому-нибудь из мелких
корабельных сошек - то ли мотористам, то ли рулевым матросам. Интересно, какие
апартаменты достанутся Клио?..
Вадик тем временем яростно рассматривал в зеркале свою физиономию.
- Значит, никаких шансов, - повторил он мои слова, даже не поставив в
конце вопросительный знак. - К тому же я
забыл свою зубную щетку...
- У меня есть запасная, - успокоила я Вадика.
- У тебя повадки старой девы.
- Ты ведь женатый человек, Вадик, примерный семьянин, - мягко сказала
я. - Что ты можешь знать о старых
девах?
- Все. - Вадик потряс скошенным подбородком. - Я ведь женат на старой
деве.
- Да? Кто бы мог подумать!
- Можешь не сомневаться. Старая дева - это мироощущение. Это образ
жизни. Шерстяные трусы зимой и
хлопчатобумажные лифчики летом. Моей жене даже в голову не приходит сделать
педикюр. У тебя ведь тоже нет
педикюра, правда?
- Правда, - запираться бессмысленно, ночью он вполне может заглянуть ко
мне под одеяло с китайским
карманным фонариком в зубах.
- Вот видишь! - Вадик снова уткнулся в зеркало, и в эго время маленький
радиоприемник, торчавший в нише у
изголовья наших коек, чихнул и. кряхтя, донес до нас голос капитана: "Уважаемые
господа! Капитан и команда
приветствуют вас на борту "Эскалибура" и приглашают на торжественный ужин. Сбор
в кают-компании корабля через
сорок минут".
- Интересно, нас это касается или нет? - Вадик задумчиво потер
подбородок. - Или по-прежнему будем
столоваться в людской?
В первые дни своего пребывания на корабле мы обедали и ужинали в
столовой для экипажа, но успели
познакомиться только с одним из трех рулевых, флегматичным эстонцем Хейно,
палубным матросом Геной и
мотористом Аркадьичем. Хейно все время старался подсунуть мне перец, солонку и
лишние бумажные салфетки, что
было расценено Вадиком Лебедевым как изысканное чухонское ухаживание. А Гена и
Аркадьич были обладателями таких
разбойных физиономий, что я всерьез опасалась, как бы они со временем не подняли
бунт на корабле. До сих пор мы не
знали точного количества обслуживающих круиз людей. Старпом Вася сказал нам,
что, помимо пассажиров, на корабле
находится тридцать человек команды. Ровно в два раза больше, чем пассажиров, но
это то минимальное количество,
которое необходимо для поддержания жизнеобеспечения "Эскалибура". Обычно же на
судах такого класса людей бывает в
три раза больше.
В дверь каюты постучали - довольно деликатно.
- Открыто! - гонким голосом пискнул Вадик, не отходя от зеркала. -
Открыто, входите!
Дверь каюты широко распахнулась, и на пороге появился молодой человек,
которого до сегодняшнею дня я не
видела ни разу. Как жаль, что я не видела его ни разу, иначе мне было бы чем
занять свое воображение в оставшиеся до
выхода в море дни. Широкие плечи молодого человека были втиснуты в парадную
тужурку с надраенными пуговицами, а
воротничок-стойка подпирал самый крутой и надменный подбородок, который я только
видела в жизни. Молодой человек
держал перед собой поднос, на котором лежал узкий длинный конверт.
- Нам почта? - спросил у молодого человека Вадик Лебедев.
Матрос раздвинул губы в улыбке и молча взял под козырек.
Вадик подскочил к двери, на секунду скрыв от меня восхитительный
подбородок, и взял конверт с подноса.
- Вы свободны, голубчик, - сказал он молодому человеку надменным тоном
промотавшегося аристократа.
Матрос снова козырнул и позволил себе улыбнуться еще шире. Только его
глаза смутили меня, они никак не
вязались с простецкой улыбкой и самодовольным подбородком, - чересчур цепкие,
чересчур умные, моментально
оценившие и название книги у меня в руках, и маленькую дырку на чулке, о которой
я совершенно забыла. Я поджала
ноги и ответила матросу такой же улыбкой. Интересно, где они вербовали экипаж,
если на побегушках у них такие милые
молодые люди? Но закончить анализ я не успела - Вадик захлопнул дверь и
углубился в изучение содержимого конверта.
- Мы тоже приглашены, - наконец сказал он. - Столик номер три.
- Счастливое число.
- А форма одежды? - вдруг взволновался Вадик. Ко всем своим недостаткам
он оказался еще и классическим
занудой. - Нам ничего не сказали о форме одежды.
- А как ты думаешь? Первый ужин на корабле, две женщины, себя я не
считаю, - одна иностранка, другая хуже
чем иностранка. Плюс тринадцатилетняя дочка банкира, на которую дядя-оператор
еще может произвести впечатление
своей видеокамерой. Форма одежды парадная, милый мой. У тебя есть что-нибудь
подходящее случаю?
- А у тебя?
- Я первая спросила. Но на всякий случай учти, что я могу поделиться
только лишней зубной щеткой.
Два владельца-"апостола" турфирмы Петр и Павел не дали нам никаких
указаний насчет торжественных ужинов
в кают-компании, поэтому вещи в моей сумке слабо соответствовали моменту: два
свитера, джинсы и спортивный
костюм, остальной экипировкой, соответствующей убийству тюленей, нас обещали
снабдить на корабле. Пока я
размышляла об этом, в дверь каюты снова раздался деликатный стук.
- Опять вы? - сказал Вадик матросу, открывая дверь. - Мы даже
соскучиться не успели. Что еще не слава богу?
- Капитан убедительно просил не опаздывать, - кротко сказал обладатель
крутого подбородка, продолжая
бесцеремонно разглядывать содержимое нашей каюты. - Он не любит, когда
опаздывают. Дисциплина - его культ.
- Хорошо, мы будем вовремя. Спасибо за предупреждение.
Матрос снова козырнул и теперь уже сам закрыл дверь.
- Наглый тип, - не удержался Вадик. - Если вся команда такая - еще
неизвестно, кого нужно отстреливать,
несчастных ластоногих или этих красавчиков.
- Ты просто ревнуешь. К его подбородку. Вадик счел за лучшее пропустить
мое замечание мимо ушей.
- В кают-компании лучше всего появиться через тридцать девять минут. То
есть за минуту до назначенного
срока. Такая ненавязчивая пунктуальность поражает командный состав в самое
сердце, - назидательно сказал Вадик. - К
нам сразу же отнесутся с уважением.
Я с сомнением оглядела Вадика: одно вовсе не вытекало из другого.
- Пойду пройдусь, - сказала я.
- Так не забудь. Ровно через тридцать девять минут, - крикнул он мне
вслед.
Я вышла из каюты в одном свитере: именно в нем я собиралась предстать
перед высшим обществом корабля
через сорок минут. Пардон, через тридцать девять...
...География корабля была для меня тайной за семью печатями, и в какойто
момент мне показалось даже, что я
просто-напросто заблудилась в хитросплетениях корабельных переходов. Но спросить
было не у кого - "Эскалибур"
казался вымершим. Я вспомнила, что старпом Вася говорил нам о том, что команда
на судне сокращена до минимума:
людей было ровно столько, чтобы поддерживать основные службы корабля, не более
того. А сейчас мне пригодился бы кто
угодно, даже застенчивый рулевой Хейно: он без труда мог бы вывести меня наружу.
Но, так никого не встретив по дороге
и несколько раз споткнувшись о чересчур крутые трапы, я все-таки оказалась
наверху.
Было довольно холодно, и я поняла, что долго в одном свитере не
продержусь. На палубе горело несколько
тусклых корабельных фонарей, отчего темнота вокруг выглядела совсем уж
безнадежной, о небе над головой и воде где-то
далеко внизу можно было только догадываться. В самой глубине "Эскалибура" шла
какая-то неведомая мне жизнь, как
будто бы его сердце билось - спокойно и тяжело.
Пошел снег, я подставила ему разгоряченное лицо. И долго стояла, закрыв
глаза.
Через полчаса я увижу их всех. Тринадцать пассажиров, не считая нас с
Вадиком.
"Тринадцать человек на сундук мертвеца и бутылка рому". Кажется, я
произнесла эти слова вслух и даже немного
испугалась своего голоса - таким неестественным он показался мне в абсолютной
тишине. И потому закончила куплет
пиратской песенки уже про себя: "Пей, пока дьявол не заберет тебя до конца, йохо-хо,
и бутылка рому".
Но, очевидно, не только мне пришло в голову совершить моцион перед
ужином и подышать свежим воздухом
этим вечером. Совсем рядом я услышала приглушенный разговор. Меньше всего мне
хотелось, чтобы кто-то нарушил мое
уединение, и потому я отступила в тень, которую отбрасывал на палубу
спасательный бот. И только потом сообразила, что
и так останусь невидимкой для ведущих беседу. Так же, как и они останутся
совершенно невидимыми для меня, - на
палубе было слишком темно. Впрочем, спустя секунду я поняла, что говорит только
один, - голоса второго я так и не
услышала. Это был довольно странный разговор, начало которого я, занятая своими
мыслями, пропустила.
- А ведь я вас узнал. - Конечно, это был старпом Вася, за два дня я
хорошо запомнила его голос с легкой
хрипотцой: в свободное от вахт время Вася бренчал на гитаре и неловко подражал
Высоцкому. - Не сразу, конечно, но
узнал. Сопоставил кое-какие фактики... Из нашего вчерашнего совместного
времяпрепровождения. И продолжительной
дружеской беседы. Что скажете?
Спутник Васи молчал, видимо, ему нечего было сказать. Старпом говорил
задушенным голосом, почти шептал,
но тишина и близость воды позволили мне хорошо расслышать каждое из сказанных
слов. Они были почти ласковыми, но
в них чувствовалась скрытая угроза.
- Я ведь сам начинал это дело когда-то... Город Питер, бывший
Ленинград, девяносто второй год...
Это вам о чем-нибудь говорит? Вижу, что говорит... Потом его, конечно,
у нас забрали, сами понимаете, такие
дела на другом уровне расследовались. А я им тогда очень увлекся, и даже когда
из органов меня... Когда ушел... Долго
еще материалы собирал, да и статейки вырезал специально. Вы же помните
общественный резонанс. С последним вы
тогда просчитались, но не волнуйтесь, он даже точно описать вас не смог. Никто
бы не смог... Но кое-что он все-таки
рассказал. И об одной детальке, от которой никуда не спрячешься, которую ничем
не выжечь, даже каленым железом. Вы
вот наверняка вывеску подретушировали, если полностью не сменили. Только вывеска
ваша была неглавной, ее и не
запомнил никто... А вот деталька эта была главной. Можно сказать, единственной,
которую запомнили. Вы, конечно, и
про нее думали. Даже изящно все оформили, ничего не скажешь. Вы умный человек,
сообразили. Даже тот, кто искать
будет, не найдет. Для этого надо нюх иметь. И оч-чень чувствовать. Я вот сразу
почувствовал... Спокойно-спокойно, не
стоит горячиться, а то ведь я могу эту вывеску ненароком попортить.
Я и представить себе не могла, что симпатичный Вася может так развязно
кому-то угрожать. А его собеседник
(впрочем, его трудно было назвать собеседником) по-прежнему молчал.
- Очень меня это дельце в свое время восхитило. Четыре года всех за нос
водили, рисково работали, да так и не
попались, потрясающий вы человек, просто преклоняюсь перед вами, - не унимался
Вася. - К тому же, если честно
сказать, я на вашей стороне. Это, конечно, радикальный способ, но.
- Сколько? - наконец-то прорезался второй. Его голос больше был похож
на шелест листвы, стертый, абсолютно
лишенный интонаций. Не голос, а фантом голоса.
- Дельный разговор. - Вася хмыкнул и стал удивительно неприятен мне. -
Поговорим, когда вернемся. Не будем
омрачать путешествие, вы как думаете? Сумма потребуется значительная, ну, для
вас, я думаю, это копейки. А для меня
целое состояние. Нужно перебираться на материк да семьей обзаводиться, род, так
сказать, продолжать. А то что-то
застрял я в этой дыре, никакого просвета. Денег с гулькин нос, всего и
богатства, что комнатуха в портовой общаге. Так бы
и подох здесь, если бы не наша случайная встреча. Очень ей, представьте, рад.
Правда, сначала, когда скумекал, что вы -
это вы, даже дрожь прошла по позвоночнику. Испугался, представьте себе. А потом
понял: мы с вами интеллигентные
люди, так что всегда договориться можем. Вы как думаете?
Невидимый собеседник старпома молчал: видимо, он думал сейчас то же,
что и я: разухабистый компанейский
старпом Вася Митько - самый банальный, самый заурядный шантажист. Ничего себе
страсти для респектабельного
зверобойного судна! Я даже поежилась.
Не дождавшись ответа, Вася возобновил монолог. Теперь угроза в его
голосе уже не была завуалированной, она
становилась явной:
- А я, хоть и интеллигентный человек, со стволом не расстаюсь. Пять лет
в зверобойной флотилии, приучился,
знаете ли. У меня и табельное есть, я его не сдал в свое время... Прав оказался.
Времена сами знаете какие. Я его под
подушку кладу. Ну, это так, к слову. Меня вам опасаться не стоит, я - могила.
Думаю, мы друг другу сможем помочь. И
забудем обо всем навсегда. Вам ведь это как никому нужно, при ваших нынешних
деньгах и положении, прав я или нет?
И снова визави старпома отделался глухим молчанием.
- Вот и ладушки, считайте, что договорились. А сейчас расходимся, буду
рад увидеть вас на ужине, сегодня
отличное меню. А если захотите еще воздухом подышать перед сном, водчонки
треснуть в неформальной обстановке. -
буду рад увидеть вас здесь же, часиков эдак в одиннадцать. Расскажу вам кое-что
об охоте. На тюленей. Вы вообще когданибудь
морского зверя били?.. Двуногих я в расчет не принимаю, хе-хе. Хлопотная,
доложу я вам, работенка. Но ничего,
Василий Митько всегда рядом будет, подстрахует, если что. И сам подстрахуется. С
вами ведь шутки плохи, прав я или
нет? Ладно, пойду. И вы не задерживайтесь. Удивительный сегодня вечерок
получается. - прямо телевизионные встречи в
концертной студии "Останкино" .
И спустя секунду послышались легкие шаги - старпом покинул палубу.
Шагов его спутника я так и не услышала,
возможно, он остался здесь, переваривать предложение ушлого старпома. Мне тоже
необходимо было подумать обо всем
том, что так случайно открылось мне в последние десять минут.
Старпом наверняка разговаривал с кем-то из пассажиров, это ясно как
божий день. Ничего себе сюрпризики
преподносит еще не начавшийся круиз! Один из тринадцати является обладателем
какой-то постыдной и, возможно,
страшной тайны. И, судя по всему, готов выложить за ее неразглашение кругленькую
сумму. За последние пару лет я
перевидала достаточно преступлений, пора вырабатывать к ним стойкий иммунитет. В
любом случае, не с гонг
ввязываться в эту грязную интриг с вымогательством, в конце концов это не мое
дело.
На борту "Эскалибура" собраны в некотором роде сливки общества, никто
из них не будет глупо рисковать своей
карьерой и положением в обществе. Мне безразлично, на сколько опустеет чей-то
кошелек, мое дело маленькое, как раз на
жалкую тысячу баксов: я отсниму эту чертову охоту на тюленей и забуду о ней
навсегда... Кто-то из тринадцати был не
очень законопослушен в своем прошлом... Интересно взглянуть ему в лицо, ведь,
кроме абсолютно невзрачной реплики
"Сколько", сыдентифицировать которую не представлялось возможным, он ничем не
выдал себя. Нужно присмотреться,
рядом с кем будет виться старпом сегодня за ужином, и попытаться вычислить этого
человека, - просто так, для себя.
Подкачать дряхлеющие мышцы психоанализа себе в удовольствие.
Ай да Вася, ай да сукин сын.
Я даже улыбнулась в темноту и только теперь поняла, что почти окоченела
на стылой палубе. Несколько минут я
вслушивалась в тишину "Эскалибура", пытаясь уловить малейшее движение в темноте.
У меня напрочь отсутствовало
обоняние по причине чрезмерного увлечения сигаретами, но все это
компенсировалось почти абсолютным слухом.
Ничего подозрительного. Только механическое сердце "Эскалибура" бьется
о грудную клетку корпуса. Наконецто
я решилась выйти из своего убежища, подошла к борту и ухватилась за леера
ограждения. Холод, пронзивший ладони,
сразу же отрезвил меня. И все поставил на свои места. Пора спускаться вниз, на
ужин. А чья-то тайна останется здесь
стыть на морозе. Быть может, я еще навещу ее. До одиннадцати часов масса
времени. Почему-то я была абсолютно
уверена, что загадочный собеседник Васи откликнется на его ленивую, почти
необязательную просьбу...
Одиннадцать часов. Одиннадцать часов.
Твой круиз начинается с чьей-то тайны, Ева...
...Я столкнулась с Вадиком у самых дверей кают-компании. Он
одобрительно посмотрел на меня: не опоздала,
теория тридцати девяти минут прочно засела у тебя в мозгу, голубка! Мой же
собственный взгляд такой
одобрительностью не отличался: непонятно, из каких соображений Вадик прихватил с
собой видеокамеру.
- Как прогулялась? - спросил он.
- Отлично, - промямлила я, медленно отходя от холода верхней палубы.
"Отлично" - не то слово, если учесть
подслушанный мною разговор.
- Тогда вперед, - подбодрил себя и меня Вадик и толкнул дверь.
...Почти все пассажиры, за исключением нескольких человек, были в
сборе. Первым, кого я увидела, оказался тот
самый матрос, который принес нам конверт. Я улыбнулась ему как старому
знакомому, и он ответил мне такой же
вежливой улыбкой.
- Столик номер три, - сказал Вадик матросу, и тот проводил нас,
продолжая улыбаться. За ним уже сидели банкир
и его тринадцатилетняя дочь, Карпик. На шее Карпика болтались наушники от
плеера.
- Добрый вечер, - приветливо сказала я, перенося свою улыбку с матроса
на девочку.
- Добрый вечер, - ответил банкир, вертя в крупных пальцах
накрахмаленную салфетку. На нас он даже не
взглянул.
- Судя по всему, мы будем соседями - Молчать было совсем уж глупо, во
всяком случае неудобно, и я попыталась
навести мосты. - Меня зовут Ева.
Банкир никак на это не отреагировал, а девочка иронически посмотрела на
меня. Это был такой взрослый взгляд,
что я внутренне подобралась.
- Женщины не должны представляться первыми, - назидательно сказала она,
- разве вы не знаете правил этикета?
- Лара! - мягко попенял банкир, обращаясь к дочери. - Я же просил
тебя...
- Ничего, ничего. Она права. - Я заступилась за Карпика, которая
совершенно беспардонно рассматривала меня и
оператора.
- Не очень-то вы похожи на Еву, - наконец сказала она.
- Вот как? - Я даже сразу не нашлась, что ответить, во всяком случае,
соседство с такой непосредственной
девочкой обещает множество сюрпризов. Самыми безобидными из которых могут быть
сахар в рагу и соль в шеррибренди.
- А на кого же я тогда похожа?
- Еще не придумала. Но, если придумаю, обязательно вам скажу. А это мой
папа, и вы ему не очень понравились,
я сразу это поняла.
- Лариса! - уже строже сказал отец и даже легонько пристукнул кулаком
по столу. - Прекрати немедленно.
Простите ее, ради бога... Ева, кажется, так?
- Да. - Приглушенный тон всепрощающей светской львицы давался мне с
трудом, больше всего мне хотелось
ухватить девчонку за маленькое розовое ухо. - А это Вадим, наш оператор. Мы
будем снимать весь круиз. Что-то вроде
рекламного ролика.
- Очень приятно. Валерий Адамович Сокольников, - запоздало
отрекомендовался банкир. - А это моя дочь,
Лариса.
- Не очень-то ты похожа на Ларису, - сказала я девчонке, испытывая
чувство легкого торжества от возможности
вернуть ей ее же хамоватую реплику.
- Я знаю, - отрезала она и чуть приподняла нижнюю губу, на секунду
прикрыв ею верхнюю. И я поняла, почему
отец называет ее Карпиком: с приподнятой нижней губой она действительно стала
похожа на рыбку. Не очень
симпатичную, нужно сказать.
Мужчины, чтобы хоть чем-то занять себя, принялись обсуждать достоинства
профессиональных камер вообще и
видеокамеры Вадима в частности, а мы с Карликом не отводили взгляда друг от
друга. Пройдет еще пара-тройка лет, и ты
будешь страдать от собственной внешности, сладко думала я, и даже миллионы отца
тебе не помогут. Слишком большой
лоб, слишком маленькие глаза, - даже их цвет определить невозможно, - слишком
узкие, слишком взрослые губы -
никакой детской припухлости. Да и тонкие волосы тускловаты, что всегда
унизительно для женщины. Для будущей
женщины. Но, странное дело, чем дольше я рассматривала Карпика, тем больше мне
хотелось на нее смотреть, - не так
часто в природе встречается такая воинственная, такая безоглядная некрасивость.
В ее возрасте я тоже была некрасивой, я
была некрасивой и когда повзрослела, но моя некрасивость была ничем не
примечательной Карпик - совсем другое дело.
Эта проклятая девчонка смотрит на мир с вызовом и никогда первой не отведет
взгляда. И я сдалась, я признала себя
побежденной и опустила глаза. К счастью, моя капитуляция совпала с фаршированной
телячьей грудинкой - первым,
поданным на стол блюдом торжественного ужина. Его разносили два матроса, по
совместительству, видимо,
исполняющие роль стюардов; одного из них, своего старого знакомца со
сногсшибательным подбородком, я посчитала
отличным гарниром к грудинке. "Приятного аппетита", - шепнул он всем нам сразу и
отправился обслуживать другие
столики.
Всего столиков было пять, по четыре человека за каждым, следовательно,
ужин в кают-компании был рассчитан
на двадцать человек: пятнадцать пассажиров и пять членов команды, составляющих
сливки экипажа: старпом Вася,
капитан "Эскалибура", два первых его помощника и старший механик. Два помощника
капитана показались мне
маловыразительными, зато капитан имел внешность морского волка и вполне мог
исполнить одну из ролей в оперетте
Дунаевского "Вольный ветер". Соответствующую либретто, конечно: хорошо
вычесанная седая борода, волнами
наступающая на бронзовую от зимнего загара кожу. Мохнатые брови, глубоко
посаженные глаза, крупный нос - ничего
неожиданного в этом лице тебя не ждет. Музыка, звучащая в кают-компании, никак
не вязалась с капитаном, - легкие
фортепианные аккорды, более соответствующие Малому залу Консерватории.
Я сразу же нашла глазами старпома. У него было совершенно безмятежное
лицо, ничего общего не имеющее с
недавним разговором на палубе Черт возьми, он отнюдь не выглядел шантажистом: в
любом театре ему светило бы
только амплуа простака, не больше. Старпом сидел за столиком с губернатором
одной из северо-западных областей (вчера
губернатор представился нам с Вадимом как Николай Иванович), непосредственной
швейцаркой и ее спутником -
русопятым парнем, который владел сетью шоколадных фабрик где-то в средней полосе
России. Имени швейцарки я еще
не знала, а своего спутника она мило звала по-французски - Андре. Очень
характерное для франкоязычных кантонов имя.
Андрей, стало быть.
- Господи, что за тягомотина? Кусок в горло не лезет, - выразил свое
неодобрение музыкальному вкусу капитана
Вадик Лебедев.
- Это Шопен, - надменно сказала Карпик. - Анданте Спианато и Большой
блестящий полонез. Исполняет
Владимир Горовиц. Вам правда не нравится?
Вадик моментально покраснел и уткнулся в тарелку с салатом. Я пнула
ногу Вадика под столом, - так-то,
продвинутый интеллектуал, с этой девчонкой нужно держать ухо востро, иначе
попадешь в пикантную ситуацию Вадик
пнул меня под столом не менее сильно, - не твое дело, сам знаю, как эту
тринадцатилетнюю тварь окоротить.
- Шопен - не мой композитор, деточка.
- А ваш, наверное, Аркадий Укупник, - высказала предположение маленькая
бестия.
Вадик хмыкнул и воззрился на отца Карпика, как бы ища у него поддержки.
Помощь не замедлила прийти.
- Сколько раз я говорил тебе, Лара, не разговаривай так со взрослыми.
Ты не у себя в интернате. - Как строгий
отец Валерий Адамович был выше всякой похвалы.
- Хорошо, папа. Пожалуйста, папа, - кротко сказала девочка, откинулась
на спинку стула и скрестила руки на
груди.
- Ешь, смотри сколько всего. И все очень вкусное.
- Спасибо, я не голодна. Может быть, чуть попозже. От десерта я не
откажусь, если он будет, - и Карпик
демонстративно натянула наушники. И даже прикрыла глаза от удовольствия.
- Забавная у вас девочка, - сказала я банкиру.
- Да уж, - поддержал меня Вадик, посрамленный незнанием творчества
Шопена.
- Простите ее, ради бога, - тихо ответил банкир. - Это я во всем
виноват, совсем нет времени заниматься
ребенком. Я ведь один ее воспитываю, ее мама умерла десять лет назад. Мы впервые
проводим так много времени вместе.
Впервые. У вас есть дети?
- Двое мальчишек. - Вадик самодовольно улыбнулся. - Близнецы.
- Вам легче... - Банкир понизил голос. - Лара несколько лет училась в
Англии. Я думал... Я хотел дать ей хорошее
образование, ее мать всегда об этом мечтала. Но Лара не захотела там оставаться,
сказала, что ей скучно и англичане ей не
нравятся.
- Они и сейчас мне не нравятся. - Карпик сказала это так громко, что
все мы вздрогнули. - А вообще, папа,
совершенно необязательно рассказывать обо мне первым встречным.
Валерий Адамович вспыхнул. Слишком раним и совершенно не справляется со
своей дочерью, констатировала я.
Интересно, как при таком деликатном характере он подчиняет себе банковские
структуры?..
- Думаю, мы не первые встречные. - Я постаралась быть рассудительной. -
Мы теперь соседи по столику и в
ближайшие две недели будем часто встречаться. Возможно, даже подружимся. Ты не
против?
- Папа, положи мне салат, пожалуйста. - Карпик пропустила мою тираду
мимо ушей.
Банкир исполнил просьбу дочери, и последующие несколько минут все были
заняты едой. А я с любопытством
рассматривала, остальных гостей кают-компании.
За столиком, рядом с музыкальным центром, восседали два
полукриминальных типа: их внешность, как никакая
другая, подходила для стенда "Их разыскивает милиция". Или для подслушанного
мною разговора.
Оба братка приехали вчера днем и привезли с собой целый арсенал для
охоты на тюленей. Этот арсенал вполне
мог составить счастье небольшой преступной группировки. Их одиозную компанию
слегка разбавили юный нападающий
НХЛ Виктор Мещеряков, прозванный "московской торпедой", и Арсен Лаккай, лидер
одной из крохотных столичных
партий либерального толка. Несколько раз Лаккай появлялся на телеэкране в
заседаниях "Пресс-клуба" и успел
зарекомендовать себя как ярый сторонник либеральных реформ в стране. Его вполне
прозападная благообразная
физиономия и поджарая фигура удачно контрастировали с отяжелевшими тушами
демократов первой и второй волны, -
может быть, именно по этой причине партия Лаккая в последнее время набирала очки
у вузовской профессуры,
менеджеров компьютерных фирм и заведующих библиотечными коллекторами.
Но самым интересным представлялся мне последний, еще не полностью
укомплектованный столик. Пустующее
до сих пор место наверняка принадлежало Клио, которая даже не подумала появиться
вовремя. Я представила, как все тот
же роскошный морячок принес ей поднос с конвертом и настоятельно попросил не
опаздывать, - и даже почувствовала
легкий укол ревности: чертова кукла Клио вполне может закрутить роман с этим
морячком, она может закрутить роман с
кем угодно. С любым из трех своих соседей по столу, импозантные мужчины, ничего
не скажешь. Они приехали на
"Эскалибур" ночью, и я еще ни разу не видела их. Двое были явно знакомы и
тихонько переговаривались: один из них
был постарше, он стойко держался в районе пятидесяти пяти, возрасте самом
подходящем для солидного мужчины. Если
бы не безвольный рот, его даже можно было назвать красивым: грива седых волос,
ухоженные баки и аккуратно
подстриженные усы. Его спутник выглядел совсем мальчишкой, типичный азиат из
хорошей семьи и с хорошей
родословной. Я так засмотрелась на него, что даже не заметила, как нам сменили
блюда. Такую красоту можно показывать
за деньги, чтобы сколотить себе капиталец на безбедную старость. Я первая внесу
аванс - уж очень хороши летящие брови
и большие миндалевидные глаза. И оливковая кожа, и твердо очерченные губы. И
маленькая, почти женская, родинка на
щеке. Но вместе с тем в молодом человеке было нечто глубоко порочное, как будто
что-то подтачивало изнутри и темные,
уставшие от поцелуев губы, и миндалевидные глаза.
В конце концов, абсолютная красота всегда порочна, сказала я сама себе,
успокоилась и перевела взгляд на
третьего за столиком - вот тот самый ландшафт, на котором может отдохнуть глаз
неизбалованного жителя городской
окраины: толстый, добродушный, абсолютно лысый человек с самой незатейливой, но
располагающей внешностью.
Отсутствие волос на голове полностью компенсировала окладистая борода попарасстриги.
Такой внешностью обладают
адвокаты, агенты по продаже недвижимости и врачи-гинекологи. В любом случае,
этот толстый поп-расстрига довольно
состоятельный человек, иначе никогда не оказался бы на борту "Эскалибура".
...Клио явилась только к кофе - она могла себе это позволить. Она и
хотела этого, теперь все взоры в каюткомпании
были устремлены на нее. А порочный азиат даже вскочил со своего места и
отодвинул стул. Клио поблагодарила
его царственным кивком головы и так же царственно села. Парад-алле, ничего не
скажешь, мегазвезда в условиях,
приближенных к боевым. Даже ее изящно подбритый затылок жил своей жизнью и
напропалую кокетничал со всей каюткомпанией.
Ни у кого столь позднее появление нагловатой пассажирки не вызвало
возмущения: ни у кого, кроме
капитана и седого спутника азиата, которые состроили одинаково унылые
физиономии. Сдержанная ярость капитана была
мне понятна ("Дисциплина - его культ", сказал нам с Вадиком роскошный морячок),
ну а насчет реакции хорошо
воспитанного седого господина... Должно быть, его отношение к красавцу-азиату
несколько сложнее, чем может
показаться на первый взгляд.
Присутствие Клио почему-то раздражало меня, и я вздохнула с
облегчением, когда ужин закончился и капитан
пригласил всех в бильярдную. Для более близкого знакомства, так сказать. Голос у
капитана был таким же
впечатляющим, как и внешность, он соответствовал всем самым дерзким
представлениям любителей Джека Лондона.
Первой в бильярдную отправилась Клио. Ее сопровождал почетный эскорт из
двух братков и до сих пор не
окольцованной "московской торпеды" Виктора Мещерякова. Карпик, вяло ковырявшаяся
в тарелке с творожным
пудингом ("Специально от нашего кока вашей девочке", - сказал роскошный
морячок), проводила певицу равнодушным
взглядом.
- Beast, - тихо сказала она себе под нос, комментируя уход Клио. - Fuck
You!
"Сука, мать твою", - машинально перевела я: мой скромный, взращенный на
синхронных переводах фильмов
Квентина Тарантино английский вполне позволял это сделать. Надо же, какой выброс
эмоций, ничего другого от
малолетней любительницы Анданте Спианато и ожидать не приходится. Должно быть,
Карпик не зря куковала в
благословенной Англии, кое-чему она там все-таки научилась. Если так будет
продолжаться и дальше, то за две недели
можно будет услышать от нее и весь остальной скудный набор английских
ругательств.
- Знаешь, девочка. - Я поставила локти на стол и нагнулась к Карпику. -
Не стоит прибегать к английскому. Порусски
это звучит более выразительно. Поверь мне.
- Вы всегда подслушиваете, о чем говорят другие? - Мое замечание
нисколько не смутило девчонку.
- Иногда. Иногда я даже могу подслушать, о чем они думают.
- Ну, и о чем я сейчас думаю? - со жгучим интересом спросила она.
Здесь мы с Карликом оказались невольными сообщницами, - Клио так же
активно не нравилась ей, как и мне. Я
была лет на восемь старше Клио, Карпик - на те же восемь лет моложе. Но у нас с
ней не было никаких шансов, никаких.
Маленькая некрасивая хромоножка и взрослая седая женщина, почти полностью
утратившая былую красоту и навсегда
махнувшая на себя рукой.
- О чем ты думаешь? Об этой суке-певичке, подумаешь, стриженый череп,
сплошное издевательство над здравым
смыслом. Дать бы ей пинка под зад, меньше бы выпендривалась, - с наслаждением
сказала я, озвучивая свои собственные
мысли.
- А вот и неправда. Ты ошиблась. - Я не оправдала ее ожиданий, и Карпик
сочла возможным перейти на
снисходительное "ты".
- Да? - Я была искренне удивлена.
- Я думала об этих гомиках.
- Я даже опешила от подобного заявления. Но, взяв себя в руки, вежливо
спросила - Каких гомиках? Что ты
имеешь в виду?
- Эти двое. Молодой парень и тот, седой. Седой его содержит, видела,
как он на него смотрел? Даже мой папа так
на меня никогда не смотрит, а папа меня очень любит. Правда любит, - с вызовом
сказала Карпик. - И все для меня делает.
Только он много работает... Пойдем, Ева. Можно, я буду звать тебя Евой?
- Да, конечно, - машинально ответила я.
- А ты зови меня Карпиком. Меня так папа зовет.
- Хорошо, Карпик.
Вместе мы покинули кают-компанию. Карпик, чуть подволакивая левую ногу,
независимо шла впереди. Я
смотрела на ее узкую спину и думала о том, что меня ждет еще не одно открытие,
связанное с проницательностью
Карпика. А ведь она, пожалуй, права насчет азиата. Ведь именно так выглядят
профессиональные альфонсы.
Миндалевидные глаза с червоточинкой - их непременный атрибут. Их хорошо
подретушированная визитная карточка.
А вообще ужин прошел в теплой и дружественной обстановке, ничего не
скажешь.
И кто-то из тринадцати кротких доброжелательных пассажиров поднимется
на верхнюю палубу в одиннадцать.
Интересно, кто?..
Мы с Карликом вошли в бильярдную последними, и наш приход остался
совершенно незамеченным, - не то что
появление Клио в кают-компании. Два братка уже вооружились киями и оседлали
бильярдный стол. Они довольно
эффектно гоняли шары и искоса поглядывали на Клио, стараясь произвести
впечатление.
Клио отнеслась к искусству братков более чем равнодушно: она покуривала
свою скандальную трубочку и
снисходительно слушала мрачно хихикающего попа-расстригу. Очевидно, он
рассказывал певице какой-то анекдотец и
чувствовал себя наверху блаженства. Я устроилась в глубоком кожаном кресле, в
самом темном углу бильярдной.
- Как тебе этот тип? - с ненавистью спросил у меня подошедший Вадик и
кивнул головой в сторону толстяка.
- А что?
- Скажешь, у него больше шансов, чем у меня?
- Все зависит от того, кто он такой.
- Прощелыга-адвокат, я узнал у Васи.
Браво, Ева, своей проницательностью ты можешь поспорить с
несовершеннолетней Карпиком, уроки
психофизики, преподанные в свое время капитаном Лапицким, не прошли даром.
- Что ты говоришь! - лениво удивилась я.
- Зовут Альберт Бенедиктович, надо же.
- Звучит гораздо более убедительно, чем "Вадик Лебедев", ты не
находишь?
- Пошла к черту, - огрызнулся Вадик и решительно направился к Клио и
Альберту Бенедиктовичу, на ходу
шевеля губами очевидно, проговаривал про себя засаленный скабрезный анекдот.
Жаль, что я не успела спросить Вадика,
где же сам Вася, - он исчез сразу же после ужина.
Предоставленная сама себе, я внимательно разглядывала бильярдную.
Пожалуй, именно ее можно было с полным
правом назвать кают-компанией. Стены бильярдной были обшиты красным деревом и
увешаны несколькими вполне
сносными картинами на морскую тему. В противоположном от меня углу, над тускло
поблескивающей видеодвойкой,
парил макет парусника. Отсюда он выглядел вполне респектабельно. Как и скромное
фортепиано с закрытой сейчас
крышкой или большие напольные часы с боем.
Бильярдная была довольно внушительных размеров, и бильярдный стол
занимал в ней отнюдь не центральное
место. Скорее это можно было отнести к огромному морскому глобусу, возле
которого сейчас терлась Карпик в компании
с азиатом Они были совсем близко, и я без труда услышала их разговор.
- - Найди мне, пожалуйста, Брайтон, - попросила Карпик юного альфонса.
- Брайтон-Бич, что ли? - судя по всему, тот не блистал особым
интеллектом, но даже это не портило его.
- Да нет, - Карпик была сама кротость, - Брайтон, графство Восточный
Суссекс. Я там училась два года.
- Надо же! И как тебе показался Восточный Суссекс?
- Отвратительное место. Меня зовут Лариса.
- А меня - Мухамеджан. - Обладатель экзотического имени улыбнулся
Карпику самой обворожительной
улыбкой, в мягкой полутьме бильярдной блеснули его крупные, восхитительно белые
зубы.
- Очень приятно, но запомнить это будет трудно, - рассудительно сказала
Карпик.
- Тогда можешь звать меня Мухой. Меня все так зовут.
- И твой друг тоже? - Вопрос Карпика был слишком невинным, чтобы не
разглядеть в нем подтекста.
- Друг? - Муха почувствовал подвох и насторожился.
- Тот, седой. С которым вы сидели за одним столом.
- Борис?
- Ага.
- Но тебе не стоит называть его Борисом. Борис Иванович, так будет
справедливо.
- А почему ты зовешь его Борисом? Он ведь почти старик.
Муха наморщил свой безмятежный лоб.
- Потому что мы компаньоны и работаем в одной фирме. Оргтехника и
комплектующие для компьютеров. В
общем, взрослые штуки, которыми не стоит забивать голову таким милым девочкам,
как ты.
- Да? - умница Карпик проницательно улыбнулась, подумав, очевидно, то
же, что и я: Муха не может иметь
отношения ни к какому бизнесу, кроме бизнеса определенного рода.
- Именно.
- Вообще-то все друзья зовут меня Карликом. Ты тоже можешь так меня
называть, Муха. - Девчонка решила
подружиться не только со мной, а юный альфонс Муха вполне сгодится в наперсники
на первое время. - Я живу в
двенадцатой каюте. А ты в какой?
- В двадцать третьей. Это по правому борту.
- С этим самым Борисом Ивановичем? - Карпик была сама невинность.
Муха ничего не ответил, а лишь легонько щелкнул Карпика по носу: много
будешь знать - скоро состаришься. Со
стороны они выглядели даже забавно: писаный красавец Муха и дурнушка Карпик. Но,
удивительное дело, красота одного
и некрасивость другой замечательно друг друга дополнили. На секунду они даже
показались мне братом и сестрой,
несчастными сиротками. Ты становишься сентиментальной, Ева...
Из задумчивости меня вывел голос капитана. Прожженный морской волк
принялся объяснять сосункамновобранцам
план действий на ближайшие несколько дней. Сосунки потягивали
спиртное из низких стаканов и слушали
капитана вполуха. В конце концов, они заплатили довольно много денег, чтобы
обойтись без утомительных инструкций.
Общий пафос речи капитана "Эскалибура" сводился к следующему: завтра, в
одиннадцать утра, судно снимается с якоря и
уходит в открытое море. Перед уходом "Эскалибур" посетит пограничный наряд,
такова морская практика, и ничего тут не
попишешь. Все огнестрельное оружие, находящееся на борту, будет собрано в
арсенале и опечатано, - до тех самых пор,
пока корабль не прибудет в квадрат охоты (в этом месте капитан особенно
выразительно посмотрел на братков, которые
по-прежнему лениво катали шары, прерываясь только на кубинский ром). Переход
займет два дня, о мерах безопасности
на корабле будет проведена дополнительная лекция. А второй помощник сразу же
после завтрака проведет
ознакомительную экскурсию по основным службам корабля. Завтрак по корабельному
расписанию в восемь ноль-ноль,
настоятельная просьба не опаздывать (в этом месте капитан особенно выразительно
посмотрел на Клио, которая попрежнему
попыхивала трубкой, прерываясь только на джин с тоником). На завтрак
вас пригласят по радио. А теперь
разрешите откланяться, господа хорошие.
Капитан покинул бильярдную, следом за ним потянулись наиболее нестойкие
пассажиры. Очень скоро в каюте
осталось всего лишь несколько человек, включая Клио и загадочную швейцарку.
Карпик с отцом тоже отправилась спать,
настоящая пай-девочка. На прощание она подмигнула мне и послала воздушный
поцелуй Мухе. Я приветливо помахала
ей рукой, а Муха ответил таким же воздушным поцелуем.
- Капитэн ле манифиг! - услышала я совсем рядом с собой низкий грудной
голос и даже вздрогнула от
неожиданности. - Ви?!
Загадочная иностранка, в неподражаемом мешковатом комбинезоне,
протянула мне низкий бокал с коньяком. Я
взяла коньяк и улыбнулась ей самой лучезарной улыбкой, на которую только была
способна.
- Она говорит, что этот бородатый чертяга капитан просто великолепен, -
тотчас же перевел нарисовавшийся
вслед за иностранкой владелец шоколадных фабрик.
- Да-да, конечно.
- Аника, - так же весело представилась швейцарка и ткнула себя пальцем
в грудь.
- Ее зовут Аника. С ударением на последнем слоге, - снова вмешался
шоколадный король - Это наше свадебное
путешествие.
- Андрэ! - Аника засмеялась и положила тонкие пальцы на губы своему
спутнику.
- Ева, очень приятно.
- О! Ева! Ле манифиг! Я оштень плехо говорью по-русски, ви? Андрэ
обещаль мне страшный звьерь, охота ле
манифиг! Я буду говорьить с вами по-русски...
Мы чокнулись. Швейцарка Аника сразу же понравилась мне. В отличие от
Клио. Она была непосредственна, как
и все иностранцы, и спустя десять минут, не без помощи ее благоверного, я знала
об Анике почти все. Или почти все. Она
родом из Монтре, изучала славистику в Сорбонне, в прошлом году приехала в Москву
на стажировку, там же
познакомилась со своим будущим мужем. Ей не очень нравится корабельный коньяк,
она предпочитает молодое вино
("вин нуво"), а также очищенную водку ("э дэ ви"), а также полусухое ("дэмисек").
Ужин был великолепен ("ле
манифиг"), вот только не хватало салата из креветок ("креветтез, а ля майонез").
И супа из спаржи ("суп а эспергейз").
Самая симпатичная гурманка из тех, кого я когда-либо знала.
А Аника все продолжала рассказывать о себе и о своем муже. Ле манифиг,
ле манифиг, ле манифиг. "Я всьегда
зналь, что мари... как это есть? Вийду замуж за рюс... Русского, ви?.."
Аника действительно была обворожительной, даже неуклюжий комбинезон шел
ей и три теплых свитера,
натянутых друг на друга. Мы расстались почти друзьями, и на прощанье Аника
подарила мне крошечный брелок в виде
слоника из сандалового дерева ("Ми биль в Таиланде, этот элефант ми купиль
там!") и пообещала научить игре в бридж.
Так что утомительные двое суток перехода можно провести со вполне ощутимой
пользой. Бридж и разгадывание чужой
грязной тайны (не забыть об одиннадцати часах, не забыть и подняться на палубу)
- чем не отличное
времяпрепровождение?..
Через полчаса в бильярдной остались только мужчины призывного возраста,
из тех, кто так или иначе хотел
заполучить секс-бомбу Клио. Дрогнули только Борис Иванович с Мухой (им было чем
заняться помимо певички) и
привыкший к жесткому спортивному распорядку хоккеист Мещеряков. Все остальные
наперебой распускали перья и
старались подать себя в лучшем виде. Но Клио была цинично-нейтральна и никого из
свиты не выделяла.
Или пока не выделяла.
Да, мужички, придется вам попотеть, чтобы заслужить благосклонность
этой стервы. Или вырвать у нее поцелуй
где-нибудь между радиорубкой и машинным отделением.
От душных мужских ухаживаний, призванных заарканить эффектную самку
Клио, поскучнела даже я. Только
мысль о шантажисте-старпоме и его таинственном спутнике удерживала меня в
бильярдной: нужно выждать, пока ктонибудь
из наиболее вероятных претендентов на должность преступника-хамелеона не
покинет бильярдную.
Обитатели пассажирских кают "Эскалибура" в общем и целом понравились
мне. Или, скажем так, они были мне
любопытны. Все или почти все, за исключением двух братков (по причине полной
криминализации их носогубных
складок), губернатора Николая Ивановича и либерала Арсена Лаккая (их излишняя
политизированность была мне глубоко
чужда) Клио я отнесла к стихийному бедствию и потому решила ее не замечать,
живут же люди в сейсмически опасных
районах! Карпик и Муха - забавные милые зверюшки, отец Карпика - милый человек,
спутник Мухи - милый человек.
Аника - откровенная милашка, и ее ломаный русский призван утеплить суровый
корабельный сюжет, как же иначе. Ее
муж хотя и немного сладковат (шоколадный король, иначе и быть не может, издержки
профессии), но тоже вполне мил. У
хоккеиста Мещерякова очаровательный шрам над верхней бровью, а у преуспевающего
адвоката Альберта Бенедиктовича
очень милая борода.
Сообщество милых людей, ничего не скажешь.
Интересно, как все эти милые люди согласились на убийство несчастных
тюленей? И даже привезли с собой
вооружение. Нет на вас Брижит Бардо, защитницы попранных прав животных И кто из
них был спутником старпома?..
Женщин и детей можно отмести сразу, равно как и Мухамеджана, семь лет
назад - кажется, Вася говорил о
семилетнем сроке давности - ему было максимум четырнадцать. К этой же легкой
весовой категории ОТНОСИТСЯ и мой
оператор (безобидная инфузория туфелька, работающая под псевдонимом "Вадик
Лебедев"). А также хоккеист
Мещеряков, ровесник если не субтильного Мухи, то, во всяком случае, Клио.
Следовательно, остается восемь человек.
...Я покинула бильярдную без трех одиннадцать, оставив там только двух
братков, которые не выказывали
никаких признаков беспокойства. Хотя почему я так уверена, что спутник старпома
обязательно окажется на палубе? Ведь
он не сказал Васе Митько ни "да", ни "нет".
Он вообще ничего не сказал.
...На палубе не было никого. Я постояла в тени под спасательной
шлюпкой: на том же месте, с которого слышала
разговор. И только спустя пятнадцать минут, окончательно замерзнув, решилась
выйти из своего убежища. Стараясь
выглядеть как можно более беспечно (мадам дышит свежим воздухом, что же здесь
такого?), я подошла к борту. Ты -
режиссер-монтажер, нанятый турфирмой, для съемок экзотической охоты на тюленей,
не больше. Делай свое дело и не
влезай в дела чужие.
Всяк сверчок знай свой шесток.
Когда-то ты уже пробовала вмешаться, разоблачить, наказать, воздать по
заслугам, - и всегда это оборачивалось
крахом, всегда это приводило к самым непредсказуемым последствиям. На этом и
остановимся. И отправимся баиньки.
Кто-то опустил руку мне на плечо. Это было так неожиданно, что у меня
подогнулись колени. Я вздрогнула и
даже издала приглушенный стон.
- Простите, я испугал вас? - за моей спиной стоял отец Карлика,
преуспевающий банкир Валерий Адамович
Сокольников.
- Нет-нет. - Я устыдилась своего малодушия и зябко передернула плечами.
- Даже не думала, что в конце апреля
может быть так холодно.
- Вы давно здесь?
Невинный на первый взгляд вопрос банкира застал меня врасплох, и я еще
крепче вцепилась в леера. Зачем он об
этом спрашивает? Какая ему разница, как давно я стою на палубе?
Или?..
Или он и был невидимым спутником старпома Васи? И теперь ждал его так
же, как ждала его я? И сколько он
ждал? Я даже не слышала, как ко мне подошел Сокольников, - и это при моем-то
абсолютном слухе. Для того чтобы
оказаться здесь, нужно открыть тяжелую, герметически закрывающуюся дверь, а с
ней нужно повозиться: лязг дверных
клиновых задраек поднимет даже мертвого. Но ничего подобного я не услышала,
никакого движения, никакого намека на
движение... А что, если Сокольников - если он был собеседником старпома - следил
за мной? Если он заметил, что я
подслушиваю, еще перед ужином?.. А теперь лишь укрепился в своих подозрениях?
Ведь я появилась на палубе ровно в
одиннадцать - не раньше и не позже...
- Да нет, - трусливо солгала я банкиру. - Вышла несколько минут назад
подышать свежим воздухом... С этими
дверями невозможно справиться. И с корабельными трапами тоже... Боюсь, у меня с
ними будут сложности...
- Хочется верить, что только с ними, - просто сказал Сокольников.
Я втянула голову в плечи и еще крепче ухватилась за леера: никто не
застрахован от того, чтобы не свалиться в
черную пасть стоячей воды под бортом и остаться там навсегда. На кораблях, да
еще с неопытными пассажирами, такое
случается...
- Здесь не удержишься дольше минуты, и этот ветер... Прямо до потрохов
пронзает. Я, пожалуй, пойду...
- А мне нравится здешний климат. Вот прогуливался по корме и думал о
том, что хорошо бы остаться здесь
навсегда, бросить к чертовой матери и Москву, и работу, поступить матросом на
какой-нибудь сейнер или траулер. И
ловить селедку иваси. Отличная перспектива, вы не находите?
Я находила, что мои собственные перспективы, если только Сокольников и
есть тот таинственный незнакомец,
выглядят не лучшим образом. И только волевым усилием заставила себя не сорваться
с места и не побежать.
- Я хочу с вами поговорить, Ева. - Сокольников снял с себя плащ и
набросил мне на плечи. - Вы не возражаете?
Неизвестно, к чему это относилось - к разговору или к плащу, изящно
наброшенному на мои плечи, на всякий
случай я утвердительно кивнула головой:
- Нет, не возражаю. Слушаю вас, Валерий Адамович.
- Вы запомнили мое имя, Ева. Очень приятно.
- Оно не такое уж сложное. Так о чем вы хотели со мной поговорить?
- Видите ли... Это касается моей дочери... Вы ведь с ней уже успели, -
он щелкнул пальцами, подбирая
подходящее слово, - успели подружиться.
- Ну, не знаю. Она очень своеобразная девочка. Мне она понравилась.
- Наверное, "своеобразная" - не совсем точное слово. Она удивительный
маленький человечек... Знаете, я даже
немного ее побаиваюсь.
- То, что она не по годам развита, видно невооруженным глазом, -
польстила я банкиру.
- Я очень люблю ее... Карпик - единственное, что осталось у меня от ее
матери. Я так и не женился после смерти
Инги, хотя прошло десять лет... Вы заметили, что Карпик хромает? Последствия
родовой травмы... Я заплатил бы любые
деньги, но... Ничего уже нельзя сделать.
- Это совсем ее не портит, - дипломатично сказала я.
- Это слова мудрой взрослой женщины. Именно такой женщины Ларочке и не
хватает. Старшего друга. Вы
понимаете?
- Пока нет, - снова солгала я. Я отлично понимала, куда клонит банкир.
- Я хотел бы . Раз уж вы ей понравились... А вы действительно ей
понравились... Я хотел бы, чтобы вы взяли
шефство над моей дочерью. Это звучит смешно, да?
- Почему же?
- Просто уделяйте ей внимание, насколько это возможно. Вам не будет это
в тягость, Карпик очень ласковая,
очень мудрая девочка, нужно просто быть с ней естественной... Ей всегда не
хватало общения. Всех нянек она выгоняла на
третий день, только одна продержалась неделю, и то только потому, что была
профессиональным психологом... А вы ее
заинтересовали, я это видел.
- А почему вы сами... вы сами не займетесь дочерью, я поняла, что вы
бываете вместе не так часто. Чем не повод
попытаться навести мосты? Тем более, она так вас любит.
- Это сложный вопрос, - замялся Валерий Адамович. - Она слишком долго
была предоставлена сама себе, а когда
вернулась из Англии... Я как-нибудь расскажу вам, не сейчас. Она любит меня, но
ей сейчас нужна подруга, вы
понимаете?
- Для подруги я, пожалуй, старовата...
- Нет, что вы! - Сокольников так разволновался, что не заметил, как
сжал мне локоть. - Я вижу, что вы глубоко
порядочный человек.
- Польщена. - Я невольно улыбнулась.
- И потом... Я обязательно заплачу... За труды... Столько, сколько вы
скажете, я понимаю, что общество
тринадцатилетней девочки не всегда вызывает восторг, но...
- Вы предлагаете деньги глубоко порядочному человеку? Где же логика,
Валерий Адамович? Не стоит говорить о
деньгах. Я буду общаться с Ларисой, и, поверьте, с удовольствием.
- Спасибо.
- Только один вопрос.
- Слушаю вас.
- Зачем вы взяли ее с собой на эту дурацкую охоту на тюленей? Думаю,
это не тот вид развлечений, который
может понравиться тринадцатилетней девочке.
- Она сама настояла. Ей так хотелось поехать! Она даже не спала
несколько ночей, после того как мы получили
проспекты и сопроводительное письмо от фирмы. У нас ведь была масса вариантов -
Полинезия, европейский
Диснейленд, Ямайка. Она сама выбрала "Скорбное безмолвие тюленей"...
Даже в плаще Сокольникова я продрогла до костей. Пора было возвращаться
в каюту, о чем я, мило улыбаясь, и
сказала банкиру.
- Я провожу вас, - вызвался он.
- Не стоит. - Я все еще не доверяла тихому агнцу Валерию Адамовичу, а
перспектива остаться с ним наедине в
темных узких коридорах нижней палубы нисколько меня не прельщала. - Я доберусь
сама. Тем более что мне нужно коекуда
завернуть..
Он легко сдался и не стал настаивать, лишь помог мне открыть тяжелую
дверь. Она поддалась с чудовищным
лязгом, и я еще раз уверилась в том, что выйти на палубу незамеченным просто
невозможно.
- Какой у вас номер каюты, Ева? - спросил на прощание Сокольников.
- Даже не обратила внимания, - в третий раз за последние десять минут
солгала я, трусливо поджав хвост. - Со
мной такое случается... Завтра обязательно сообщу его вам.
- Тогда до завтра. А я еще прогуляюсь.
Вот-вот, самое время прогуливаться, в кромешной тьме, на пронизывающем
ветру, - да вы настоящий стоик,
Валерий Адамович! Я облегченно вздохнула только тогда, когда Сокольников
растворился во мраке ночи. А теперь нужно
спуститься вниз, натянуть на нос верблюжье одеяло и хорошенько обо всем
подумать.
Коридоры обеих палуб, в которые выходили пассажирские каюты, каюты
старшего командного состава,
бильярдная, кают-компания, маленький спортивный зал и прочие службы, были
застелены ковровыми дорожками с
длинным ворсом. Это скрадывало шаги: вот она - питательная среда для тихих
интеллектуальных преступлений, даже
ботинки снимать не нужно, мрачно подумала я. С недавних пор "Эскалибур" - этот
плавучий VIP-клуб, тихая заводь,
задник для пьесы с участием сильных мира сего, - вполне мог стать мышеловкой для
некоторых его пассажиров. Или уже
стал: я вспомнила шантажиста Васю, который нахально требовал кусок бесплатного
сыра.
Н-да, что-то здесь не в порядке. Или, выражаясь словами классика:
"Подгнило что-то в датском королевстве..."
Смрадный запашок имеет история, обрывки которой в интерпретации старпома я имела
несчастье подслушать на палубе...
Возникшее невесть откуда ощущение опасности вдруг стало таким острым,
что я не справилась с собой и прямо
по стене опустилась на мягкий ворс ковра. Нужно посидеть так несколько минут, и
все пройдет.
Все пройдет.
- Что с вами? - услышала я голос Клио и вздрогнула. Не хватало только,
чтобы эта доморощенная топ-модель
увидела меня в таком состоянии!
- Все в порядке. - Я быстро поднялась и только теперь заметила, что
Клио не одна. За ее спиной стоял так
понравившийся мне морячок, - так пленивший меня прихотливый подбородок, так
поразившие меня умные глаза. Что ж,
победитель получает все, как утверждал философски настроенный квартет "АББА". В
том числе и этого херувима, этого
Адониса, этого Персея, этого Аполлона Бельведерского.
- Ева, кажется? - Певичка проявила недюжинную память, снизошла к
простой смертной.
- Именно, - тускло подтвердила я.
- Вам нехорошо?
- Просто устала. Перебрала впечатлений.
Клио хихикнула: знаем мы каких впечатлений ты перебрала, меньше нужно
коньяк с экзальтированными
швейцарками трескать!
- Если вы плохо себя чувствуете, Роман вас проводит. Правда, Ромик?
Ага, уже Ромик, оперативная работа, ничего не скажешь, термоядерное
совокупление и крепкие мужские
ягодицы, - вот что тебя ожидает. Это тебе не срамную трубочку посасывать.
- Безусловно, - бархатным голосом подтвердил морячок.
- Не стоит. Спасибо.
Я уже собралась было идти в противоположную сторону, когда одна дерзкая
мысль овладела мной.
Повернувшись к Клио, я поманила ее пальцем:
- Можно вас на минутку, Клио? Она удивилась развязности моего голоса,
но все-таки подошла.
- Да? - Прямо в лицо мне полетела струя ванильного дыма.
- Отличный табак, - констатировала я. - Как называется?
- "Капитан Блэк", облегченный вариант. Именно это вы хотели спросить?
- Почти. Скажите, вы делаете педикюр?
Мой вопрос озадачил Клио. Несколько секунд она стояла, по-детски
приоткрыв рот, и с изумлением
рассматривала меня. Я тоже рассматривала ее: никаких изъянов, вот только большой
и указательный пальцы сильно
пожелтели от трубки, видимо, она слишком интенсивно прикрывала ее, чтобы создать
нужную тягу.
- Я никогда не делаю педикюр, - надменно сказала она. - Я могу
позволить себе такую роскошь. И вообще - ногти
должны дышать.
- Вопросов больше нет, - впервые за последние полчаса я непринужденно
улыбнулась. - Только один маленький
совет. Купите специальную крышку для трубки, это создаст хорошую тягу, и пальцы
желтеть не будут. Спокойной ночи,
Клио!..
Вадик, так и не дождавшись меня, спал под дверью нашей каюты, свесив
голову на камеру. Я растолкала его и
некоторое время с удовольствием наблюдала, как он потирает бессмысленные от сна
глаза.
- Ну, ты даешь! - Впрочем, в его голосе не было никакой обиды - Умереть
можно, пока тебя дождешься.
- Нужно заказать здешнему боцману еще один ключ от каюты.
- Решила пуститься во все тяжкие? - Вадик иронически посмотрел на меня.
- Почему нет? Кстати, твоя пассия уже пустилась Только что видела ее в
обществе...
- Меня это не интересует, - малодушно перебил меня Вадик.
- А твоя теория о старых девах не выдерживает никакой критики. Клио
ненавидит педикюр и не делала его
никогда... Идем спать, психоаналитик хренов!..
...Двадцать первого апреля, ровно в одиннадцать утра, "Эскалибур"
покинул рейд и взял курс на северную
оконечность Охотского моря. Об этой акватории удалось узнать только то, что льды
держатся там с октября по июнь.
Сезон отстрела ластоногих начался гораздо раньше и должен был закончиться в мае.
Мы вполне укладывались в эти срок.
Выходу в море предшествовали несколько утомительных процедур, самой
безобидной из которых была
небольшая экскурсия по судну. По ее окончании пассажиры уже имели отдаленное
представление о носе и корме судна, о
расположении палуб, о наличии мини-пекарни, амбулатории (обязанности
корабельного фельдшера выполнял по
совместительству второй помощник капитана Юрий Георгиевич Суздалев) и даже
сауны. Каждому из пассажиров было
указано место в спасательных шлюпках (Карпик, не отходившая от меня ни на шаг,
тотчас же меланхолично
поинтересовалась, как пользоваться шлюпками в сплошных льдах). Все вооружение
было собрано в арсенале и после
пограничной проверки опечатано.
Вслед за этим всем желающим был продемонстрирован морозильный цех с
рефрижераторными камерами. Во
время экскурсии меня долго не покидала мысль, что нам не показали и сотой доли
начинки корабля. А впрочем, это и не
должно интересовать неискушенных гражданских лиц, сухопутных сосунков, глупых
новобранцев...
...Весь первый день корабль ходко шел по чистой воде - прибрежные льды
кончились через час после выхода из
порта. Но все то время, пока они тащились за кормой, "Эскалибур" даже не
рассекал их. Скорее вползал, как глубокой
ночью муж вползает на опостылевшую жену. И давил их всей тяжестью корпуса.
А пассажиры, предоставленные сами себе, коротали время в спортивном
зале и бильярдной, а также совершали
променад по палубе, вежливо раскланиваясь друг с другом. Весь день я собиралась
пойти в кают-компанию, чтобы
восторженная Аника научила меня игре в бридж. Но так и не собралась.
Гром грянул ночью, когда в нашу с Вадиком каюту довольно настойчиво
постучали Вадик вылез из-под одеяла и
направился к двери.
- Что случилось?
- Откройте, пожалуйста! - Я сразу же узнала голос второго помощника
Суздалева.
Кряхтя и почесываясь, Вадик отпер дверь и снова повторил свой вопрос:
- Так что могло случиться в три часа ночи?
- У вас ведь есть видеокамера?
- А в чем дело?
- Необходимо кое-что зафиксировать на пленку. - Суздалев оттеснил
Вадика в каюту, прикрыл за собой дверь и
понизил голос: - Дело в том, что погиб человек.
- Что? - переспросил Вадик.
- Я прошу сохранять спокойствие. Несчастный случай. К сожалению... Вы
должны пройти со мной.
- В каком смысле - "погиб"?
- Одевайтесь. И тише, пожалуйста.
- Хорошо, мне нужно три минуты, чтобы собраться. Вы не могли бы
подождать, пожалуйста, за дверью.
- Все понял. - Суздалев машинально козырнул. - Буду ждать вас через три
минуты.
И тотчас же вышел.
Вадик, взяв лицо в горсть, несколько секунд в задумчивости простоял
посреди каюты. Из оцепенения его вывело
только то, что я без всякого стеснения сбросила с себя пижаму и начала судорожно
одеваться.
- А у тебя неплохая фигура, - заметил мой оператор с неожиданно
прорезавшимся интересом в голосе...
Я пропустила его слова мимо ушей. Не хватало только производственного
флирта в такой момент. Погиб, погиб,
погиб, - это короткое слово билось в моей голове шариком от пинг-понга, -
несчастный случай... "К сожалению"... К
сожалению, все мои самые худшие опасения подтверждались. Круиз начинается
довольно эксцентрично...
- Я не понял, кто погиб? - Вадик наконец-то пришел в себя. - Ты не
видела моих штанов?
- Валяются под стулом. - Я уже была одета и теперь сидела на своей
койке, зажав руки между коленями.
Действительно, кто погиб? Я отгоняла от себя мысль о случайно
подслушанном разговоре на палубе, я отгоняла
ее от себя, как паршивую овцу, но она все время возвращалась, с веревкой,
болтающейся на шее. Слова Суздалева о
несчастном случае совсем не успокоили меня. В любом случае - эта смерть, в
преддверии больших льдов, не очень
хороший знак...
- Ты готов? - спросила я Вадика, как только он застегнул все пуговицы
на штанах.
- А ты куда собралась? - вовремя он вспомнил, что пригласили только его
с его разлюбезной профессиональной
видеокамерой.
- С тобой, милый мой, с тобой, дорогуша. В конце концов, мы - одна
команда. Или ты отказываешь мне в
человеческом и профессиональном любопытстве? Что бы ты сделал на моем месте?
- Непременно увязался бы, - поразмыслив несколько секунд, протянул
Вадик.
- Вот видишь. Так что не будем терять время. Тем более что нас ждут.
Вместе мы вышли из каюты, чем несказанно удивили Суздалева. Юрий
Георгиевич критически осмотрел меня, и,
чтобы предупредить ненужные вопросы, я сказала:
- Простите, ради бога, но я являюсь непосредственным руководителем
нашего оператора и к тому же возглавляю
все съемки...
- Это не пикник, дамочка, - строго сказал Суздалев, ему явно не
нравился расширяющийся круг свидетелей. -
Дело серьезное.
- Я понимаю, - примирительно сказала я - Обещаю вести себя
соответствующе.
Больше возражений со стороны второго помощника капитана не последовало.
- Далеко идти? - все еще позевывая, спросил Вадик. Он так и не понял до
конца смысл всего сказанного
Суздалевым.
- Как вам сказать. В общем, здесь рядом.
Для того чтобы понять слова второго помощника, нужно было иметь самое
приблизительное представление о
судне. Сегодня мы его получили. Расположение кают на нашей палубе было довольно
примитивным: коридор представлял
собой прямоугольник, по внешнему периметру которого, с правого и левого борта,
располагались каюты. А на
противоположной от кают стороне было только две двери, по одной на каждом борту:
обе они вели в шахту машинного
отделения. Именно к одной из этих дверей, находящихся на нашем, левом борту, и
направился Суздалев. Мы молча
последовали за ним.
Спустя две минуты мы уже стояли на площадке в шахте машинного
отделения. Здесь стоял невероятный грохот
от работающих двигателей и почти удушающе пахло маслом и разогретым металлом Что
ж, звукоизоляция на судне
отменная, подумала я про себя, мы находимся в непосредственной близости от чрева
огромного корабля и при этом
умудряемся спокойно спать.
Впрочем, теперь спокойно не поспишь, - даже в полной, даже в абсолютной
тишине.
Несчастный случай.
Погиб человек.
- И часто у вас бывают несчастные случаи? - спросила я у Суздалева,
пытаясь разглядеть работающие внизу
механизмы.
Должно быть, мой вопрос показался Суздалеву чересчур циничным. Он
поморщился, но все-таки нашел нужным
ответить:
- На кораблях такого класса, с людьми такого класса... Это первый с
начала перестройки. Спускайтесь вниз,
только осторожно, очень крутые трапы.
Спуск в машинное отделение занял несколько минут: как оказалось, мой
отважный оператор боится высоты.
Пару раз мы останавливались на площадках, и Вадик вытирал тыльной стороной
ладони крупные капли пота. Суздалев
смотрел на оператора с состраданием, как на тяжело больного человека.
Наконец мы оказались в самом низу. Грохот здесь был изматывающим Я
подняла голову вверх: ничего себе
высота! Четырех - или пятиэтажный дом, не меньше. Я уже знала, что шахта
машинного отделения насквозь пронзает
корабль, от фальштрубы и до трюмов, и что попасть в нее можно с любой из палуб
так же легко, как это только что
проделали мы.
- Идемте, - поторопил нас Суздалев. - А вы, молодой человек,
приготовьте вашу камеру.
Первым, кого мы встретили, был моторист Аркадьич. Дежурная,
полагающаяся случаю скорбь, легкий Ужас и
жгучее любопытство вели отчаянную борьбу за право поселиться на его разбойной
физиономии. Скорбь вышла
победительницей из схватки, стоило нам только приблизиться.
- Проводи ребят, Аркадьич, - сказал Суздалев мотористу. - А я пойду за
адвокатишкой. Нам нужен хотя бы один
представитель закона.
Аркадьич кивнул головой и судорожно сглотнул слюну. Суздалев же
отправился в очередной челночный рейс.
- Объяснит нам кто-нибудь, в конце концов, что произошло, или нет? -
обратил свой взор к мотористу Вадик.
- Сорвался, - кротко сказал Аркадьич. - С верхней палубы сорвался,
прямо в шахту, - и фьюить... Нету больше
старпома.
Машинное отделение поплыло у меня перед глазами. Я услышала то, что
подсознательно уже готова была
услышать: вот и кончился старпом Василий Митько, шантажист-любитель, мелкая
сошка, вздумавшая играть в опасные
игры. Я старалась отогнать от себя дурные мысли и дурные предчувствия, ведь даже
неискушенному человеку понятно,
что моряк, несколько лет проработавший в море, а тем более старший помощник
капитана, не может просто так взять и
упасть в шахту машинного отделения... Не поскользнулся же он на банановой
кожуре, в самом деле. К тому же каждый
пролет предохраняют защитные сетки.
...Открывшаяся нашим взорам картина моментально выбила все мысли у меня
из головы. Несколько человек,
среди которых я узнала капитана, одного из братков и губернатора Николая
Ивановича Распопова, стояли полукругом и
заслоняли от нас тело. Я видела только ботинки старпома.
- Вот, камеру привел, - сказал Аркадьич капитану и приклеился глазами к
трупу.
- Хорошо. - Капитан был лаконичен. Но, увидев меня, разразился более
пространной тирадой: - Вам бы не стоило
приходить сюда, девушка.
- Я не девушка, а режиссер съемочной группы, - решилась стойко
придерживаться выбранной линии поведения.
- Здесь режиссировать нечего. - Капитан едва сдерживал ярость.
Я сочла за лучшее не вступать в дискуссии и промолчала.
Случившееся произвело на всех удручающее впечатление. Говорил только
капитан. Вернее - кричал. Иначе
расслышать друг друга было невозможно.
- Ну, что скажете, доктор? - обратился он к братку, возившемуся возле
трупа.
Старпом Вася лежал возле одного из работающих двигателей лицом вниз,
широко раскинув руки. Одежда его
была изорвана во многих местах: должно быть, падая, он немилосердно бился о
клапаны, трубы и арматуру, паутиной
опоясывающие все машинное отделение. А стопы старпома были неестественно
выгнуты, да и само тело, набитое
раздробленными костями, больше напоминало желе. Именно так выглядят люди,
упавшие с приличной высоты. Мой
вгиковский друг Иван, когда-то давно выпавший из окна общежития, лежал в точно
такой же позе. Тогда, много лет
назад, при виде его тела я не испытала ничего, кроме исступляющей, разрывающей
голову боли. Теперь же мной овладел
страх.
Страх - и больше никаких эмоций.
Чтобы хоть как-то заглушить его, я придвинулась к губернатору и
тихонько спросила его:
- Кто этот парень?
- Старпом, - так же тихонько пояснил Николай Иванович. - Черт возьми,
замечательно начинается путешествие...
Это дурной знак... Очень дурной. Не знаю даже, что делать...
- Да нет же, я знаю, что это старпом. Я имею в виду парня, которого
капитан назвал доктором...
Губернатор обернулся и укоризненно посмотрел на меня: надо же, какая
железобетонная дамочка,
эмансипированная сучка без сердца, продвинутая потаскушка без капли сострадания,
ты бы еще спросила, какой марки
часы болтаются на запястье у трупа...
Черт возьми, почему же меня так интересует этот ярко выраженный браток,
почему я цепляюсь за самые нелепые
детали, например, за развязанный шнурок правого ботинка старпома? За аккуратную
заплатку на его кителе, у накладного
кармана, почему я раньше этого не замечала? Должно быть, старпом Вася Митько,
перед тем как стать шантажистом,
вполне удачно штопал себе носки...
- Этот парень, - тупо повторила я, - кто он?
- Говорят, крупный нейрохирург. Возглавляет клинику где-то под
Питером...
Надо же, крупный нейрохирург. Он крупный нейрохирург, а ты, Ева,
совершенно хреновый психолог, бездарный
последователь теории Ломброзо! Принять уважаемого человека, почти медицинское
светило, за бандита с большой
дороги, за рэкетира со стажем, за владельца привокзального стриптиз-бара и
банальной "Моторолы"! Нет тебе прощения,
Ева!.. Интересно, кем же тогда окажется второй браток - специалистом по
коронарному шунтированию или профессоромортопедом?..
- Что скажете, доктор? - снова повторил капитан.
- Что тут скажешь! - Доктор поднял голову. - Я ведь не судмедэксперт.
Могу только констатировать смерть...
- Подождите, доктор. - Капитан обратился к Вадику. - Вы пока снимайте
все, что говорит доктор, и... Само тело
тоже снимите. Чтобы все было зафиксировано. Сами понимаете, что оставлять здесь
тело надолго нельзя. Кассету потом
отдадите мне. Все ясно?
- Вполне, капитан. - Вадик тотчас же навел объектив на нейрохирурга
(как же все-таки я могла так ошибиться?!)
и застрекотал камерой.
Доктор, возившийся у трупа, продолжил:
- Итак, смерть наступила в два двадцать семь. Стало быть, пятьдесят
пять минут назад...
- Вы так точно можете установить время?
- По часам, капитан, только по часам. - Нейрохирург осторожно приподнял
руку старпома и указал на запястье: -
Часы механические, и потому остановились, разбились от удара. Так что мы можем
констатировать момент смерти
довольно точно. Что еще? Кроме повреждений, связанных со спецификой травмы,
никаких иных мною не обнаружено.
- Что вы имеете в виду?
- Следы от огнестрельного ранения, например, - просто сказал
нейрохирург. - Или колотые раны,
свидетельствующие о применении холодного оружия.
Капитан нахмурился и внимательно посмотрел на доктора:
- Вы хотите сказать...
- Версию убийства я бы тоже не стал отбрасывать. - Нейрохирург
неожиданно осклабился, обнажив неровные и
крупные зубы. - Хотя...
- Хотелось бы ее отбросить, - надавил капитан.
- Ничто об этом не говорит. Покойный был довольно крупным человеком...
Завалить такую тушу, да еще без
борьбы, - довольно проблематично... И потом, судя по всему, он основательно
набрался перед смертью... Разит, как от
винной бочки, простите за живописную подробность...
Закончить нейрохирург не успел: в машинном отделении, в сопровождении
Суздалева, появился адвокат Альберт
Бенедиктович в роскошном бархатном халате, натянутом прямо на пижаму. Из
пижамных брюк торчали его оплывшие,
покрытые жесткими рыжими волосами щиколотки, а холеная борода сбилась набок.
Толстый адвокат тяжело дышал и то и дело промакивал носовым платком
вспотевшую лысину. Судя по всему,
второй помощник уже ввел адвоката в суть трагического происшествия со старпомом,
и Альберт Бенедиктович сразу
принялся за дело.
- Разойдитесь, не стоит толпиться возле трупа, - прощебетал он,
раздуваясь от чувства собственной значимости. -
И вообще, слишком много людей.
Бедный толстяк Альберт Бенедиктович, видимо, лавры следователя по особо
важным делам никогда не давали
тебе покоя. Или слава комиссара Мегрэ.
Кряхтя и отдуваясь, Альберт Бенедиктович опустился на четвереньки перед
трупом старпома и принялся
внимательно изучать его.
- Кто первым обнаружил тело? - наконец спросил он.
Капитан вытолкнул из толпы моториста Аркадьича:
- Он!
- Когда это произошло?
- Недавно... Точнее я не знаю. И времени не засекал.
- Печально, печально... - К Альберту Бенедиктовичу подошел нейрохирург
и что-то шепнул ему на ухо. - Ага,
понятно.
Услышав версию о часах и таким образом точно восстановив время, адвокат
несколько успокоился.
- Вы слышали стук падающего тела? - снова обратился он к мотористу. -
Вы видели, как все это произошло? Вы
вообще заметили что-нибудь? Подозрительный шум, например.
Затравленный Аркадьич неожиданно для себя стал главным действующим
лицом. И после долгого напряженного
раздумья подал соответствующую реплику:
- Да вы с ума сошли, товарищ... Здесь грохот такой, что собственная
женка будет рожать в муках - и то не
услышишь. Разве сами не видите. Я вообще случайно...
- Случайно наткнулись на тело?
- Ну да Мы же здесь не сидим, мы наверху, в посту управления. Только
раз в час спускаемся, механизмы
обходим, мало ли что... Вот спустился в очередной раз - так его и увидел. А как
увидел - так сам чуть рядом не свалился от
ужаса.
- Вы сразу же поднялись к капитану?
- Да не поднимался я. Я же при механизмах... Сообщил по селектору с
поста, так, мол, и так, вот он и спустился.
- Моторист позвонил вам в каюту?
- Я был в рубке, - четко, по-военному, ответил капитан. - Наш моторист
позвонил именно туда.
- В котором часу это произошло?
- Три пятьдесят. Но разве сейчас это имеет значение?
- Все имеет значение, - наставительно сказал Альберт Бенедиктович, -
пока мы не выяснили причину смерти.
Призрак возможного убийства коснулся лиц присутствующих, и все надолго
замолчали. Только адвокат
продолжил импровизированный допрос свидетелей. И снова обратился к Аркадьичу:
- Значит, вы действительно ничего не слышали?
- Я же говорил...
- Гм-гм... Действительно, здесь чересчур шумно. - Чтобы как-то сгладить
очередную неловкость, Альберт
Бенедиктович снова обратился к нейрохирургу: - Что вы можете сказать
относительно высоты, с которой... м-м... упало
тело?
- Ну, судя по внешним повреждениям, метров восемнадцать-двадцать... Не
больше... Хотя я не могу ручаться за
это.
Альберт Бенедиктович поднял голову. Следом за ним то же самое проделали
и все остальные.
- Н-да, - промямлил он, - очень неприятная ситуация... Нужно осмотреть
все переходы, площадки и лестницы...
Возможно, это прольет свет на происшедшее.
Это была первая здравая мысль, высказанная толстым адвокатом. Группа
добровольцев во главе со вторым
помощником тотчас же отправилась прочесывать машинное отделение сверху донизу, а
у трупа остались только капитан,
адвокат, комплекция которого не позволяла скакать по крутым трапам в поисках
истины, губернатор и я с Вадимом.
Вадик уже давно выключил камеру, тело старпома накрыли куском брезента,
а мужчины посматривали на меня
недружелюбно: я была совершенно лишним элементом, инородным телом, любопытной
самозванкой, невесть как
попавшей на тризну.
Впрочем, мне было глубоко плевать на то, что думают обо мне все эти
люди. Только один человек интересовал
меня сейчас.
Старпом Василий Митько.
О чем он думал перед смертью? И успел ли он понять, что произошло? И
кого он видел последним, перед тем как
рухнуть вниз с высоты шестиэтажного дома?
Не того ли человека, которого так опрометчиво решил шантажировать?
Должно быть, они все-таки встретились.
Если не в одиннадцать, то позже. Чужая, подслушанная тайна жгла мне душу и
наполняла ее тоскливым тягучим ужасом.
Ничего не нужно делать, никто и никогда не узнает, что ты была на палубе прошлым
вечером.
- Что с тобой, Ева? - Голос Вадика вывел меня из оцепенения.
- Это все ужасно...
- Да, ужаснее не придумаешь. - Вадик думал о том, о чем думали и все
присутствующие: погибший на корабле -
самый дурной знак, который только можно себе представить. Перед началом круиза
это приобретает почти символическое
значение. - Черт бы его побрал...
- Ты о ком?
- Да о старпоме, о ком же еще. - В голосе Вадика послышалась
неприкрытая ненависть. - Всю малину поломал,
гад! А так хорошо все начиналось... Как ты думаешь, теперь весь этот малый
каботаж отменят?
Своим вопросом Вадик застал меня врасплох: действительно, что в такой
ситуации предпримет капитан? С одной
стороны - за широко разрекламированную охоту на тюленей уже заплачены бешеные
деньги, и люди, прилетевшие сюда с
другого конца страны, вряд ли согласятся проделать такой же путь обратно, так
толком и не выйдя в море...
Но с другой...
Я не отрываясь смотрела на покрытое брезентом тело старпома Васи и
чувствовала, что больше всего мне хочется
убраться с этого корабля и забыть как страшный сон и номер моей шлюпки, и номер
моего столика в кают-компании, и
памятку для пассажиров, которая висит у меня над головой, и репродукцию Доу
"Потерпевшие кораблекрушение".
Господи, сделай так, чтобы капитан принял решение вернуться! Я мысленно
сложила руки в молитве и подняла
голову. И тотчас же забыла обо всех своих малодушных заклинаниях: Суздалев и
нейрохирург (за время его отсутствия я
все-таки успела выяснить, что его зовут Антон) спускались вниз. Но, не дойдя
одного пролета до машинного отделения,
Антон помахал нам рукой:
- Поднимайтесь наверх! Кажется, все выяснилось. Капитан оставил у тела
старпома Аркадьича, сгорающего от
любопытства, а мы поднялись наверх.
...Через пятнадцать минут все было окончательно расставлено на свои
места. Суздалев и Антон без труда нашли
пролет, из которого выпал старпом. Он находился как раз у двери в машинное
отделение. А каюта Васи Митько,
расположенная по правому борту, находилась прямо напротив двери в машинное
отделение. Странным казалось только
одно обстоятельство на площадке не горела лампа. И она освещалась только тусклым
светом, идущим из недр машинного
отделения. Заграждения тоже были сломаны, и на них висела никому теперь не
нужная табличка: "Осторожно" с черепом
и перекрещенными костями. Кто-то из команды в свое время поленился приварить
прутья заграждения, ограничившись
лишь табличкой и веревкой, натянутой на месте отсутствующих перил, и
понадеявшись на защитную сетку, которую
падающее тело старпома фантастическим образом умудрилось проигнорировать.
- Нарушение техники безопасности, - констатировал адвокат. - А это уже
статья... А, впрочем, картина ясна. В
стельку пьяный старпом путает собственную каюту и дверь в машинное отделение. И,
поскольку свет на площадке
пролета отсутствует, он пытается найти его...
- Верно, - неожиданно поддержал Альберта Бенедиктовича второй помощник
Суздалев. - Васька верхний свет не
переносил, он глаза давно посадил, еще когда первый год во льдах охотился. Не
переносил - и все, так же как и курево...
Только блондинку сорокаградусную уважал... Злодейку с наклейкой. Он, когда в
каюту приходил, всегда настольную
лампу включал, это его успокаивало. Он мне сам об этом говорил...
- Вот видите, - перебил Суздалева адвокат, - теперь все сразу
становится на свои места. Старший помощник
просто прошел вперед, чтобы, как он думал, включить настольную лампу. Ну и...
летальный исход, сами понимаете...
Инцидент трагический, но ничего криминального я в нем не нахожу. Капитану
необходимо опечатать каюту э-э...
покойного и позаботиться о его теле. И чтобы дело не приобрело ненужной
огласки...
В этом месте пространной речи адвоката все выразительно посмотрели на
меня. Я была паршивой овцой среди
монолитного мужского стада, я могла растрепать о смерти старпома, да при этом
сгустить краски. Я улыбнулась капитану
и приложила руки к груди:
- Можете рассчитывать на меня...
Ночь была на исходе, а мы сидели в бильярдной уже целый час. Здесь были
опоздавшие на полчаса свидетели
ночной трагедии: капитан, второй помощник Суздалев, Альберт Бенедиктович,
нейрохирург Антон, губернатор, Вадик и
я. Мужчины хлестали спиртное, я же ограничилась минеральной водой. Мне нужно
было сохранить светлую голову: вот
уже целых шестьдесят минут обсуждался вопрос - что же делать дальше?
Тело старпома было перенесено в рефрижераторный отсек. Я не переставая
думала о нелепо погибшем, так и не
уехавшем на материк Василии Митько. Сейчас он лежит там, куда обычно сваливают
перемолотые в фарш освежеванные
туши тюленей, чтобы позже отправить их бесполезное мясо на зверофермы. Перед
самым выходом в море ответственный
за охоту третий помощник капитана Зданович обстоятельно ознакомил всех желающих
с объектом промысла и даже
показал целую кипу фотографий. Из всего сказанного Здановичем я вынесла только
то, что ценными в тюленях являются
только шкуры и бивни, а все остальное скармливается пушному зверю, - самая
иррациональная °хота из всех
возможных...
"Скорбное безмолвие тюленей" - назвали свой маршрут владельцы турфирмы
Петр и Павел. Как в воду глядели.
Усердно охраняемый ими тюлений рай оказался кромешным адом для одного из членов
экипажа "Эскалибура". И еще
неизвестно, кто захочет остаться в этом аду. Я уж точно не захочу.
Не захочу. Нужно сказать об этом капитану.
А что, собственно, ты можешь сделать, дорогая моя? - тотчас же осадила
я себя. В отличие от всех вольнонаемных
пассажиров, спокойно распоряжающихся своими средствами и временем, ты вместе со
своим оператором являешься
пленницей круиза. Пленницей охоты. Пленницей корабля. Всех твоих карманных денег
хватит только на жевательную
резинку и карамельку "Чупа-Чупс" в буфете аэропорта. Билеты на обратный рейс из
Южно-Сахалинска в Москву уже
заказаны, маленький самолет летает из местного аэропортишки только раз в неделю.
А частных средств передвижения, в
отличие от Клио и всех прочих богатеньких буратин, у тебя нет. И никогда не
будет. Разве что казенный катафалк в самом
конце пути... И биплан за тобой не пришлют по первому требованию. И даже собачью
упряжку...
- Предлагаю выработать единый подход к происшедшему, - взял в свои руки
управление дискуссией адвокат.
- Своевременная мысль, - откликнулся нейрохирург Антон, - тем более
если учесть, что до завтрака в каюткомпании
осталось два с половиной часа.
- Я уже сообщил обо всем происшедшем в порт, - поставил всех в
известность капитан.
- Невозможно повернуть корабль. - Альберт Бенедиктович судорожно
сглотнул остатки коньяка. - Вы же сами
понимаете, что это невозможно. Мы тащились сюда через всю страну, мы заплатили
бешеные деньги, в конце концов!
Никто не должен страдать из-за разгильдяйства вашего экипажа! Какой-то хряк по
неосторожности свалился...
- Альберт Бенедиктович, - попытался урезонить адвоката Антон, - о
мертвых либо хорошо, либо ничего...
Держите себя в рамках приличий!
- Да бросьте вы, Антон!..
- Вы бы заткнулись, господин адвокат! - вспыхнул капитан, и даже его
седая борода, казалось, зарумянилась. -
Произошло несчастье с одним из моих людей. И все ваши деньги, даже собранные
вместе, его не вернут!
- Вот именно. - Адвокат несколько сбавил обороты. - Мы пока что, слава
богу, живы и готовы продолжать круиз.
Думаю, меня поддержат все здесь присутствующие. Не отменять же путешествие из-за
нелепого несчастного случая, в
самом деле!
Капитан молчал.
- Я понимаю, эта трагедия - не самый благоприятный фон для начала
круиза, но ведь бывают форс-мажорные
обстоятельства... Среди нас есть женщины и ребенок... - В этом месте страстной
речи адвоката все повернулись ко мне. -
Думаю, что известие о смерти одного из членов экипажа произведет на них
тягостное впечатление. Может быть... Может
быть, умолчим об этом прискорбном происшествии? Хотя бы для спокойствия
непосвященных... Пусть все идет своим
чередом. В холодильнике труп прелестно сохранится до нашего возвращения...
Нейрохирург Антон весело присвистнул:
- Интересно, как вы себе это представляете, коллега? Залепить всем
воском уши? Или вымазать горчицей глаза?
Уже сейчас об этом наверняка знает весь экипаж. А у мареманов, как известно, в
запасе имеется Целый ворох нехороших
примет... Если они даже боятся выходить в море по понедельникам, то что говорить
о загадочной смерти на борту? Я прав,
капитан?
Капитан грустно улыбнулся: конечно, ты прав, салага.
- Скрыть это не удастся, ясно. Даже если все здесь присутствующие дадут
друг другу страшную клятву на Библии,
это нисколько не поможет делу. Все равно слухи просочатся и обрастут самыми
невероятными подробностями. Мне
кажется, нужно все честно сообщить пассажирам, а потом вызвать из порта
вертолет. Труп на борту - не очень приятное
соседство, согласитесь... Гонять бильярдные шары, зная, что в нескольких сотнях
метров от тебя лежит замороженный
покойник, - удовольствие сомнительное. К трупу мы приложим мое медицинское
заключение и заключение нашего
глубокоуважаемого адвоката. А также кассету, отснятую нашим глубокоуважаемым
оператором. Думаю, никаких проблем
с этим не возникнет. И осложнений тоже. Никакого уголовного дела заведено не
будет, учитывая обстоятельства смерти
потерпевшего. А тот, кто не захочет продолжать круиз, - я полагаю, что и такие
найдутся, - вполне может улететь тем же
вертолетом, что и несчастный старпом. С условием, что не будет выдвигать никаких
исков фирме. Учитывая форсмажорные
обстоятельства, как сказал наш глубокоуважаемый адвокат. По-моему, это
единственный приемлемый для всех
выход.
- Браво, Антон Вячеславович! - Чутко реагирующий на малейшие колебания
народной души губернатор опередил
меня на какую-то долю секунды: я уже готова была зааплодировать нейрохирургу. -
Думаю, это действительно
приемлемый для всех выход. Желающие испытать судьбу и силу морских примет
отправляются дальше, а малодушные
суеверные туземцы вытряхиваются из корабля. Тем более, если память мне не
изменяет, турфирма в сопроводительных
письмах обещала нам целый набор острых ощущений...
- По-моему, они уже начали претворять в жизнь свой план, вы не
находите? - улыбнулся нейрохирург.
Черт возьми, он все больше и больше нравился мне, этот самый Антон
Вячеславович, моей призрачной
коллекции бубновых королей предстоит пополниться еще на одного. Королей, с
которыми мне не ужиться в одной колоде.
За недолгое время я успела перебывать и уставшей от своей стертой физиономии
дурнушкой, и уставшей от своего
великолепного разреза глаз красавицей (о, эта лукавая пластическая хирургия!), -
вот только с мужчинами мне никогда не
везло. Они не обращали на меня внимания, они обращали на меня слишком
пристальное внимание, они предавали меня,
они гибли из-за меня, они спали со мной, они отказывались со мной спать, - но
еще никто из них со мной не остался.
Никто.
Впору стать мужененавистницей. Последовательной суфражисткой. И
заводить только котов, чтобы потом с
удовольствием их кастрировать в ближайшей ветеринарной клинике...
- Это не очень хорошая шутка, Антон Вячеславович, согласитесь. -
Губернатор даже поморщился. - Мне
неприятен подобный черный юмор. В конце концов, на борту покойник, а к смерти
нужно относиться с уважением.
- Согласен! - Нейрохирург примирительно поднял руки. - Но тем не менее
предложение остается в силе. После
завтрака все объясним непосвященным пассажирам, а потом вызовем вертолет... Кто
возьмет на себя миссию
разъяснения происходящего?
- Вы и берите, Антон Вячеславович. - Губернатор легко справлялся с
ролью рупора общественного мнения. - Раз
уж такую стройную схему выстроили. И вполне щадящую.
- Именно. - Адвокат нервно накручивал на палец кончик бороды - он
вообще выглядел уязвленным, ведь стать
мозговым центром в сложившейся ситуации ему не удалось, здоровяк-нейрохирург
перехватил инициативу. - У
дражайшего Антона Вячеславовича это должно получиться превосходно. Он наверняка
поднаторел в этом, сообщая
безутешным родным о кончине пациентов, умерших у него под ножом.
- Витиевато выражаетесь, дражайший Альберт Бенедиктович. - Нейрохирург
даже подмигнул своему
неожиданному ненавистнику. - На этом и сделали карьеру в коллегии адвокатов,
признавайтесь?
- Не ваше дело!
- Еще коньяку, господин адвокат? - Антон все-таки был прирожденным
дипломатом.
- Черт с вами, плесните. - Альберт Бенедиктович дал задний ход:
ссориться, имея труп на борту и гору оружия в
опечатанном арсенале, он, видимо, не хотел.
- Послушайте, Антон, - губернатор, все это время стоявший у глобуса, с
силой закрутил его, - бросайте вы свою
клинику и переезжайте ко мне в губернию. Могу предложить отличную должность в
администрации. Пресс-секретарь вас
устроит? С солидным окладом. Очень солидным.
- В долларовом эквиваленте?
- Зачем же в эквиваленте. В долларах, голубчик, в долларах.
- Пока воздержусь, Николай Иванович. Мне нравится моя работа.
- Ну, как знаете. А губерния у меня замечательная. Леса, озера,
монастыри... Вечный покой.
- Вот именно. Вечный покой, - ревниво вклинился адвокат. - Не стоит
забывать о том, что произошло на борту.
- Никто не забывает, - все последнее время Антон активно налегал на
коньяк, но это никак не отразилось на его
способности соображать. - Вот что, капитан. Вызывайте вертолет, а все остальное
решим после завтрака.
- Я уже вызвал вертолет, - спокойно сказал капитан. - Они подтвердили
получение сообщения и будут на борту к
вечеру. Или ночью.
В бильярдной повисла тишина. Вот оно что! Пока все лениво препирались,
простраивали возможные варианты
поведения пассажиров и экипажа, капитан наглядно доказал, что он сам вполне
способен контролировать ситуацию, иначе
и быть не должно. Кто бы ни были пассажиры, какой бы реальной властью и
реальными деньгами они ни обладали, -
главным на судне все равно остается капитан.
- Послушайте, а почему только к вечеру? - Альберт Бенедиктович протер
лысину платком и досадливо
поморщился.
- Горючка. Все дело в топливе, сами понимаете.
- А если они не достанут это топливо?! Придется нам с покойничком все
две недели куковать?
- Вертолет будет сегодня вечером. Извините, товарищи, позвольте вас
покинуть. Служба.
Ни на кого не глядя, капитан вышел из бильярдной. Следом за ним
отправился второй механик Суздалев. Через
полчаса ему нужно было заступать на вахту.
А спустя некоторое время разошлись и все остальные. Каждый из мужчин
посчитал своим долгом приложиться к
моей руке сейчас я была единственной женщиной в зоне их видимости, - тон и здесь
задал душка-нейрохирург Антон
Вячеславович.
Его губы были мягкими и прохладными.
Губы адвоката - чересчур мокрыми.
Вадик ритуальный поцелуй проигнорировал. Много чести будет, дамочка. И
так с вечера до утра толкаемая на
одном, довольно ограниченном, пространстве.
Последним к моей руке приложился губернатор Николай Иванович Распопов.
Он сделал это с истинным блеском
светского льва, поднаторевшего на приемах иностранных делегаций в здании
областного краеведческого музея. Николай
Иванович осторожно взял мои пальцы в свои и нагнул голову Что-то в этом
прикосновении удивило меня. И только
спустя минуту я поняла - что именно. И удивилась, почему я не заметила этого
раньше.
У губернатора не было двух пальцев на правой руке: большого и
указательного.
...У субтильного на вид Вадика оказались железные нервы: он сладко
похрапывал в своей койке. Я же ворочалась
без сна, тоскливо ожидая приглашения на завтрак. Если верить будильнику, который
Вадик привез из Москвы и
торжественно водрузил на столик рядом с неувядающими орхидеями, оно поступит
только через час. И этот час я проведу
в тревожных мыслях, предоставленная сама себе. Страх, ненадолго оставивший меня
в бильярдной, снова дал о себе знать:
он устроился на груди и теперь сжимал ее мягкими и совсем неагрессивными лапами.
Его не отгонял даже дым
обожаемого мной "Житана Блондз" - за последний час я выкурила целую пачку, хотя
перед самым круизом, стоя у
зеркала, дала себе клятву ограничиться в курении...
Доводы, приведенные импровизированной, наскоро сколоченной следственной
комиссией, теперь казались мне
смешными. Несчастный случай, - надо же быть такими слепыми, надо же так не
хотеть видеть дальше своего носа!
Опытный моряк свалился в шахту машинного отделения только потому, что вусмерть
напился и спутал двери. Как
вообще можно было спутать двери - ведь дверь каюты и дверь, ведущая в шахту, -
это две большие разницы!
От этой простой мысли я даже села. И принялась тереть кончиками пальцев
похолодевшие виски.
Все пассажирские каюты на корабле закрываются. Да и каюты экипажа тоже.
Это общепринятая практика. Я сама
видела, как из кармана мертвого старпома извлекли ключи. Странно, что даже
искушенный в юриспруденции Альберт
Бенедиктович не заикнулся о том, чтобы провести хотя бы один, предварительный,
допрос возможных свидетелей.
Потенциальных свидетелей, которые могли пролить свет на последние часы жизни
старпома.
Кто и когда последним видел Митько? Старпом был пьян, а ведь это не
приветствуется в экипаже. Иногда во
время рейса даже устанавливается сухой закон. Конечно, на вполне пассажирском
"Эскалибуре" к таким драконовским
мерам не прибегали, но все-таки...
И что значит - старпом был пьян в стельку. Насколько он был пьян? Что,
кроме специальных приборов, может
определить наличие алкоголя в крови? И не просто алкоголя, а большого количества
алкоголя. Услужливая память
мгновенно подсказала мне, что экипаж "Эскалибура" сокращен больше чем на две
трети, следовательно, график
корабельных вахт максимально уплотнен. Вместо обычных четырех люди сменяют друг
друга через каждые шесть, а то и
восемь часов. Обычно старший помощник принимает вахту в восемь утра, а
заканчивает в двенадцать. Страшно напиться,
зная, что в скором времени тебе заступать на вахту в рубке, на капитанском
мостике, - верх безответственности. И почти
должностное преступление.
Старпом, насколько я могла судить, вовсе не был безответственным
человеком.
Вопросов было гораздо больше, чем ответов. Если бы... Если бы я не
оказалась случайной свидетельницей
разговора на палубе, я бы с радостью ухватилась за утвержденную в рабочем
порядке версию несчастного случая. Напился,
заблудился, рухнул вниз - и взятки гладки. Тяжелый осадок, неприятные ощущения,
мистические параллели, глухое
сосание под ложечкой, - но не более того. В конце концов, можно погибнуть и от
свалившейся на голову сосульки, все под
богом ходим Несчастный случай есть несчастный случай, не в президентскую же
администрацию обращаться по этому
поводу, не в небесную канцелярию жаловаться в конце концов...
Умышленное убийство - дело совсем другое. А в том, что это умышленное
убийство, у меня не было никаких
сомнений. Или почти не было. Старпом Вася спекся сразу же, как только попытался
шантажировать кого-то. Связь
ночного разговора на палубе и смерти старпома очевидна. Как это он сказал тогда?
"Я - могила"
Очевидно, его убийца решил воплотить этот опрометчивый лозунг в жизнь.
И не стал откладывать исполнение
приговора.
Что еще говорил тогда Митько? Кажется, о том, что собирал сведения о
каком-то таинственном, неизвестном мне
деле несколько лет. И о том, что он подстраховался. Но было что-то еще - что-то,
что насторожило меня. Какая-то деталь...
Стоп. Деталь.
Именно это слово он употребил. Я снова закрыла глаза и призвала на
помощь весь свой небольшой, но
достаточно впечатляющий опыт работы со спецслужбами. И спустя несколько секунд
полностью воспроизвела
опрометчивую реплику Васи: "Вас, конечно, не узнать, столько времени прошло, но
вот одна деталька, от которой никуда
не спрячешься, которую ничем не выжечь, даже каленым железом. Вы вот наверняка
вывеску подретушировали, если
полностью не сменили, а о ней не подумали..." Интересно, что он имел в виду. Что
именно нельзя выжечь каленым
железом. Возможно, это как-то связано с особенностями человека. Привычками,
манерой поведения... Стоп-стоп, эта
наивная мысль не выдерживает никакой критики: когда тебе необходимо было
измениться, ты поменяла все, даже голос.
Человек - удивительное животное, он может совершать чудеса мимикрии, если это
касается его безопасности. А то, что
это касалось безопасности убийцы, не подлежало сомнению. Встреча с Васей никак
не входила в его планы, она была для
него как гром среди ясного неба. Вася узнал человека, которого решил
шантажировать по какой-то специфической
примете. Какой именно? Это же не банальный шрам от аппендицита, не родимое пятно
во всю щеку, не заячья губа, в
самом деле!
Тогда что?
Татуировка. Вздор, любую татуировку можно свести, да и ни у кого из
пассажиров я не видела татуировки (за
исключением Клио, но она женщина, поэтому этот вариант отпадает), во всяком
случае, на доступных обзору частях тела:
проколотая ноздря. Опять вздор, кожа легко зарастает; врожденная хромота. Вот
это уже полный бред, из всех пассажиров
корабля хромала только Карпик, которая если и могла что-то натворить семь лет
назад, так только изорвать букварь соседа
по парте.
Что?
Из пространного монолога Васи было понятно, что его спутник очень и
очень зажиточный человек, обладающий
деньгами и положением в обществе. Самая дикая примета, каждый из пассажиров, за
исключением нас с безлошадным
Вадиком, обладал и положением, и состоянием. Банкир, преуспевающий адвокат,
знаменитый нейрохирург (душка,
душка, душка!), владелец крупной компьютерной фирмы и его любовник, лидер
партии, высокооплачиваемый хоккеист,
губернатор Губернатор без двух пальцев на правой руке, большого и указательного.
Я вскочила с кровати и прошлепала к умывальнику.
Открыла кран и сунула под него голову. Отсутствие пальцев на руке - чем
не деталька, от которой никуда не
деться.
Никуда.
Нет, нет, нет, этого не может быть. Уважаемый человек, руководитель
целой области, не может же он быть
банальным убийцей!.. Я закрутила краны и снова сунула в рот сигарету. А потом
подошла к кровати и решительно пнула
Вадика в бок.
- Просыпайся!
- Господи, ни отдыху, ни сроку, - промямлил Вадик, не открывая глаз. -
Только заснул ведь.
- Просыпайся! - Я была неумолима.
- Да что такое?!
- Продирай глаза!
- Садистка! Гадина! Приедем - накатаю на тебя жалобу в Союз
кинематографистов. И самому Никите Михалкову.
- Лучше Стивену Спилбергу. Ну?
- Да что случилось-то? - Вадик наконец оторвал голову от подушки.
- Ты храпишь. Причем невыносимо. Предупреждать нужно! А еще собираешься
с поп-певичкой переспать. Да
она тебе через полчаса такой какофонии выкинет. Если бы знала заранее, взяла бы
с собой резиновую игрушку, какуюнибудь
уточку, чтобы под носом тебе крякать. - Это была чудовищная напраслина,
Вадик и не думал храпеть, но я
достигла цели: незаслуженная обида заставила его окончательно проснуться и сесть
в кровати.
- Сволочь, - сказал он примирительно. - Зачем я только ввязался в эту
авантюру? Прешься через всю страну,
выслушиваешь всякую лабуду, снимаешь какие-то трупы вместо суровых красот
Мирового океана... А тебя же еще
обвиняют в том, что ты храпишь.
- Ладно, не сердись, все равно скоро вставать пора. Слушай, Вадик, что
ты знаешь о Распопове?
- О губернаторе, что ли? - уточнил Вадик.
- Ну да.
- Да ничего не знаю. Видел пару раз в "Парламентском часе", этот чинуша
ведь в Совете Федераций заседает...
- И все?
- Я, милая, за политической ситуацией в стране не слежу. Мне, знаешь,
своих проблем хватает. Так что извини.
- Извиняю, - вздохнула я и снова улеглась в койку.
Да, дружочек Вадик Лебедев, пользы от тебя как от козла молока. Да и
никто мне не поможет, если разобраться.
Никто не поможет, некому довериться. Да и что я смогу объяснить, если даже ктото
и захочет меня выслушать? Что
слышала какой-то разговор, после которого старпома не стало. Только и всего.
Никому не нужна насильственная смерть.
Никому нельзя доверять: собственная жизнь ожесточила меня, она внедрила в мое
хрупкое сознание эту мысль. Друг
всегда может оказаться врагом и хранить под ложем любви нож для колки льда.
Типичный голливудский стереотип, но
кто сказал, что стереотип не есть истина? Пожалуй, по большому счету, из всех
пассажиров "Эскалибура" я с легким
сердцем могу довериться только Карпику.
Эта мысль так развеселила меня, что я рассмеялась.
- Ты чего? - тотчас же откликнулся Вадик. Он так больше и не заснул.
- Ничего. Просто так.
- Вспомнила веселенькую ночь?
- Да нет...
- Ну а губернатор зачем тебе понадобился? Хочешь шашни завести, пока
суд да дело? Заарканить сановного
старичка? Чтобы он снял со своей лапы часы "Картье" и преподнес тебе за
мастерское владение позой "Рыбы соединяют
глаза". Знаешь такую?
- Понятия не имею.
- Литературу нужно изучать.
- Это какую же?
- "Китайский эрос", например.
- Ты, я смотрю, большой теоретик. Вообще-то, я не рассматривала
старичка губернатора в контексте рыбы, но ты
натолкнул меня на мысль...
- Значит, действуй, Маня!
- Приму к сведению, дорогуша.
Завтрак прошел тревожно. Ничего другого и не следовало ожидать. Все
пассажиры оказались в курсе
произошедшего ночью: известие о смерти старпома, который еще вчера за ужином как
ни в чем не бывало восседал за
столиком командного состава, распространилось с невероятной скоростью. Уже
ставший традиционным Шопен в
исполнении Владимира Горовица лишь подчеркивал скорбь момента. Изысканное и
строгое фортепиано, ничего лишнего.
Никто так и не оценил по достоинству шепердспай - запеканку, широко
разрекламированную невидимым коком еще за
ужином.
Ужин был вчера. А этой ночью многое изменилось. И все взгляды были
прикованы к столу, за которым обычно
сидел старпом. Но - никаких комментариев, чопорная английская сдержанность,
только Аника, по-свойски чмокнув меня
в щеку, сделала трагические глаза: тяжелое несчастье! ("Ун грав ассидент, ви?").
Я с трудом удержалась, чтобы не
ответить ей: "Ле манифиг!"
Вторым по популярности объектом после стула старпома стала
несовершеннолетняя Карпик. Все чрезвычайно
боялись, что известие о смерти одного из членов экипажа травмирует девочку: до
сих пор никто не знал, в курсе ли
происшедшего банкир и его дочь.
Мне же не удалось переговорить с Валерием Адамовичем до завтрака: мы с
Вадиком явились уже после того, как
Сокольников и Карпик заняли свои места.
На протяжении всего завтрака в кают-компании царила тягостная тишина.
Разговаривать на посторонние и
легкие темы, типа морской болезни и предстоящей охоты на тюленей, не хотелось.
Карпик, как всегда, ела отвратительно,
ковырялась в запеканке, как курица, и ни на кого не поднимала глаза. Но за
молоком (специально для дочери
Сокольников заказал кипяченое молоко, и Карпик, мужественно морщась, размазала
пенки по краям тарелки с
недоеденной запеканкой) она наконец-то решилась.
- Интересно, папа, почему такая тишина? - на всю кают-компанию спросила
Карпик. Ее голос прозвучал так
неожиданно громко, что впечатлительная Аника уронила на пол вилку.
- Ты же знаешь, Карпик, - едва прошелестел в ответ отец. - Когда я ем,
я глух и нем.
- Да, я в курсе... А тебе нравятся молочные пенки, Ева?
- Терпеть их не могу, - совершенно искренне сказала я.
- Я тоже. Папа, а почему сегодня не все завтракают? Тишина в каюткомпании
стала еще более зловещей, и все
головы повернулись к нашему столику.
- В каком смысле - "не все"?
- Тот дядя, который сидел рядом с капитаном.
Вот оно, начинается! При всем своем уме Карпик еще ребенок, и
неизвестно, как она отреагирует на известие о
смерти старпома. И отреагирует ли вообще... У детей и смерти свои особые
отношения, и лучше в них не влезать.
- Какой, деточка? - фальшивым голосом спросил банкир. Конечно же, он
все знал. Знал и ничего не сказал своей
дочери.
- Который умер сегодня ночью, - почти пропела Карпик и залпом выпила
молоко. Мне стало не по себе. Вот тебе
и ранимая душа. - Хочу еще молока. Только без пенок, пожалуйста.
- Откуда ты знаешь? - не выдержав, спросила я.
- А мне Макс сказал.
- Кто такой Макс? - взволновался отец.
- Макс - это рефмеханик, - пояснила Карпик.
- Кто?
- Человек, который отвечает за холодильные камеры, папочка.
- Лариса! Я же просил тебя не лазать по кораблю. Какие-то рефмеханики..
Когда ты только успеваешь. -
Сокольников выразительно посмотрел на меня: я, и только я должна присматривать
за Карпиком, а никакие не
рефмеханики, отвечающие за холодильные камеры.
- Хорошо, папочка. - Карпик наклонила голову, и только теперь я впервые
заметила, какой крутой у нее лоб, с
таким лбом не соскучишься.
- Я очень тебя прошу.
- Хорошо, папочка. Я буду сидеть в нашей каюте и с утра до вечера
читать "Овода", которого ты мне сунул в
рюкзак.
- Очень достойная книга, - вяло защищался отец.
- Тебе нравится "Овод", Ева? - снова обратилась ко мне Карпик.
- Я его даже до конца не дочитала, - и снова я была искренней. А Карпик
нравилась мне все больше и больше.
- Вот видишь, папочка, не все разделяют твои литературные
пристрастия...
Между тем обстановка в кают-компании несколько разрядилась: Карпик была
последней, кто узнал о смерти
старпома. Или не последней?.. Во всяком случае, о случившемся несчастье были
оповещены все. Никаких истерик,
никакой паники. Милые люди.
Милые и сдержанные.
После завтрака все, проспавшие ночные события в машинном отделении,
собрались в бильярдной, и Антон ввел
их в курс дела. А также ознакомил с планами на ближайшее будущее: покойник на
борту - скверный знак, так что
особенно мнительные, верящие в полтергейст, духов моря и "Летучего голландца"
могут улететь вертолетом, который
ожидается к вечеру. Все остальные продолжают путешествие. Мне не очень хотелось
переживать эти события еще раз, и
потому, прихватив с собой два одеяла из каюты, я устроилась в шезлонге на
верхней палубе. Укутавшись одеялами до
самого подбородка и подставив соленому ветру лицо, я выгнала из головы все
мысли, и решила наслаждаться видом
сурового моря. К черту все, он был пьян, он оступился, а если даже и нет - какое
мне дело. Я никого не собираюсь
шантажировать, следовательно, никакая опасность мне не угрожает.
За "Эскалибуром" неслись огромные альбатросы, они со свистом рассекали
крыльями воздух: никогда еще я не
видела таких крупных птиц так близко.
Разве что страус в зоопарке моего детства. И розовый пеликан, который
сдох в канун октябрьских праздников в
тот год, когда меня приняли в пионеры. Тогда я была младше Карпика на три года.
Странное дело, Карпик очень сильно
занимала меня в последнее время, она вызывала чувство жалости и восхищения
одновременно.
Удивительная девочка...
Море было беспокойным (в открытом море по-другому не бывает, сказал бы
старпом Вася), огромное судно
покачивало на волнах, и от этого по всему кораблю шла легкая дрожь.
Эта дрожь, это сдержанное покачивание, да еще вкупе с бессонной ночью,
убаюкали меня, и я даже задремала. А
проснулась оттого, что кто-то настойчиво теребил меня за рукав. Еще не открыв
глаза, я поняла, что это Карпик.
- Ева!
- Ну, что такое?
- Можно я посижу с тобой?
Ты пользуешься бешеным успехом у тринадцатилетних девочек, поздравляю,
Ева! Такого в твоей бурной жизни
еще не было.
- Конечно, девочка, - вылезать из-под верблюжьих одеял не хотелось, но
я помнила о нашем разговоре с отцом
Карпика: нужно проявлять дружелюбное ненавязчивое внимание к его дочери. -
Сейчас я принесу тебе шезлонг...
- Нет, не нужно. Я хочу с тобой.
- Со мной? - Я сморщила нос.
- Ну да. Ты не волнуйся, я очень легкая. Тебе не будет тяжело.
- Тогда залезай!
Я распахнула одеяла, Карпик юркнула туда и крепко прижалась ко мне.
Несколько минут мы просидели молча.
Карпик была совсем близко от меня, и мой взгляд лениво блуждал по
непритязательному ландшафту ее лица. От тонких
тускловатых волос девочки исходил запах хорошо воспитанного шампуня, но к нему
примешивалось и что-то еще: запах
перегретого металла, запах машинного масла, - это был запах самого корабля.
Странно.
Неожиданно для себя я поцеловала Карпика в макушку. И она тотчас же
двинула меня в бок острым кулачком:
- Не смей!
- Что ты, Карпик!
- Не смей меня жалеть!
- С чего ты взяла, что я тебя жалею?
- А разве нет?
- Нет, конечно.
- Папа ведь говорил с тобой, правда? Сказал, что я ранимая и что мне
нужна старшая подруга... Ведь так? Я
молчала.
- Еще и деньги, наверное, предлагал. Чтобы ты со мной возилась, потому
что сам он не знает, с какого конца ко
мне подойти... Ведь так?
- Не так! - Я сочла за лучшее солгать. - С чего ты вообще взяла?
- Я его хорошо знаю.
- Нет, девочка. Ты просто мне очень нравишься. Мне с тобой интересно.
Карпик еще крепче прижалась ко мне и примирительно протянула руку к
моему лицу:
- Извини меня, Ева. Можно спросить?
- Конечно.
- Почему у тебя седые волосы? Ты ведь еще не старая, правда?
- Старая. Очень старая.
- Неправда. Ты красивая.
Я закрыла глаза и уткнулась лицом в волосы Карпика. Ну вот, первый
комплимент за очень долгое время, и еще
никогда комплимент не был так безапелляционен и убедителен. Милая Карпик,
обворожительная дурнушка с массой
взрослых мыслей в детской головке, прихрамывающая любительница Шопена...
- Спасибо, Карпик.
- Тебе нравится папа?
- Да.
- Ты тоже ему нравишься. Скажи ему... Попроси его, чтобы мы не улетали
этим дурацким вертолетом.
Я хочу остаться и увидеть настоящую охоту... Попроси его...
- Он хочет улететь? - Я насторожилась.
Все предыдущие события выстраивались в занятную логическую цепочку:
появление Сокольникова на палубе -
тогда он показался мне материализовавшимся из воздуха - сразу же после разговора
старпома с неизвестным - и
теперешнее его решение улететь вертолетом. Самый элегантный выход из
создавшегося положения. Преступник бежит с
места преступления. Если, конечно, он действительно преступник. Нейрохирург
Антон, первым предложивший всем
желающим покинуть корабль, сыграл на руку убийце. Кстати, почему он это
предложил?.. Нет-нет, мысленно одернула я
себя, так ты будешь подозревать всех и в самом скором времени свихнешься. Хотя
тот, кто сегодня решится улететь,
подставит себя под удар...
- В общем, хочет... Ты не слушаешь меня, Ева.
- Совсем напротив, Карпик.
- Он говорит, что не нравится ему эта смерть.
- Хотела бы я посмотреть на того человека, которому она нравится...
Должно быть, твой отец суеверный человек.
- Совсем не суеверный. Мы живем в тринадцатой квартире. Все свои самые
крупные сделки он всегда заключает в
понедельник. А номер его машины - никогда не догадаешься...
- Почему же? - Я невольно улыбнулась, коснулась пальцем кончика носа
девочки и сказала: - Шестьсот
шестьдесят шесть.
Карпик даже округлила рот от удивления.
- Точно! Откуда ты знаешь?
- Просто так сказала.
- Ты умная...
- Красивая, умная, - по-моему, ты начинаешь мне мелко льстить.
- Ты мне очень нравишься...
- Вот мы и обменялись комплиментами, Карпик.
- Тебе не тяжело меня держать?
- Нет, - девочка действительно была очень легкой. Слишком легкой даже
для тринадцати лет.
- Уговори его остаться. Я хочу остаться.
- Как же я могу его уговорить?
- Ну, не знаю... Пообещай ему что-нибудь. Кажется, ты в его вкусе. -
Карпик заговорщицки мне подмигнула.
- Разве тринадцатилетние девочки в этом разбираются?
- Еще как разбираются! Я его хорошо знаю. Ему нравятся такие спокойные
женщины, которые не
выпендриваются, как эта сука!
- О ком это ты, Карпик? - Я прекрасно понимала, на кого намекает
девочка, но мне лишний раз хотелось
услышать это: мелкая женская ненависть, низменная зависть, - впрочем, весьма
извинительная.
- Об этой дуре Клио. Корчит из себя роковую женщину, а сама... Вовсе
она никакая не вамп.
- Ого, ты даже такие слова знаешь?
- Я знаю все слова, все. Даже слово "корнемюз". Вот ты, например,
знаешь, что такое "корнемюз"?
- Понятия не имею.
- А это, между прочим, такая волынка, очень была распространена в
шестнадцатом веке. Духовой музыкальный
инструмент.
- Надо же! - поразилась я. - Век живи - век учись!
- И дураком помрешь, как говорила одна из моих... бебиситтер.
Гувернанток...
- Которая была с высшим психологическим образованием? - не удержавшись,
поддела я.
- Ну вот, а говоришь, что не разговаривала с папой... Он все тебе
выложил!
- Не все, но кое-что.
- Все равно эта Клио - полная дура. Я ее ненавижу.
Я крепко прижала Карлика к себе. Только сейчас я поняла, как она
страдает от своей некрасивости, от своей
хромоты Клио была красивой самкой, слишком красивой, чтобы Карпик была к ней
лояльна. Я поразилась мощному
женскому началу в этой девочке и - еще больше - испугалась его. Неизвестно, куда
со временем приведет Карпика это
начало, оскорбленное полным отсутствием шанса быть по-настоящему любимой.
Конечно, с возрастом она только отточит
свой язвительный, удивительно острый ум, она доведет его до совершенства. Она
заставит мужчин считаться с собой,
уважать себя, ненавидеть себя, - но никак не любить. Она будет яростно бороться
с этим тупым свойством мужской
природы: по-настоящему желать только глупых блондинок и роковых брюнеток.
Бороться, зная, что никогда не победит.
А потом, так ничего никому и не доказав, сложив доспехи и оружие, где-то после
тридцати, когда начнет увядать и без
того не очень хорошая кожа, купит себе мужа. Я даже видела этого будущего мужа
маленькой Ларисы Сокольниковой -
хорошо развитая мускулатура, в меру выпирающий кадык, аккуратная задница без
прыщей и лишних волос, пальцы
красивой формы, тяжелая нижняя челюсть и подбородок, раздвоенный, как жало змеи.
Классический вариант
манекенщика модельного дома Дольче и Габбаны, именно тот тип мужчин, который
Карпик со временем возненавидит
больше всего. Она будет таскать его по раутам и пати, на семейные обеды совета
директоров ее фирмы, а он будет
тихонько изменять со своими любовницами, любовниками и эротическими снами...
Господи, Ева, куда же тебя занесло?..
Я даже тряхнула головой, чтобы избавиться от дурацких мыслей по поводу
лучезарного будущего Карпика. Все
будет совсем не так, я очень хочу, чтобы все было не так.
- Ненавижу, ненавижу эту суку Клио! Думает, что она здесь самая
главная. Что все должны перед ней на задних
лапках бегать, стучать в литавры и падать в голодный обморок от ее неземной
красоты... Тоже мне!
- Ненависть - слишком сильное чувство, девочка. Не стоит растрачивать
его на такие пустяки. Ты как думаешь?
- Не знаю. - Карпик состроила так свойственную ей уморительную
гримаску: накрыла верхнюю губу нижней. -
Может быть, ты и права. Он, наверное, очень сильно его ненавидел.
- Кто - "он"? Кого - "его", Карпик?
- Тот, кто убил старшего помощника капитана. Ведь его убили, правда?
У меня похолодело сердце. Она знала, о чем меня спросить, маленькая
плутовка.
- Не говори глупостей, Карпик! Ты же знаешь, что произошел несчастный
случай. Это ужасно, конечно, но что
делать...
- Нет, его убили. Ты ведь тоже знаешь, что его убили.
- Послушай. Я была там сегодня ночью. Я все видела. И все остальные
тоже видели. Это не мы с тобой, это
профессиональные люди. Врач, адвокат... Они восстановили всю картину
происшедшего. Никаких сомнений, что это
несчастный случай. И давай больше не будем говорить об этом.
- Ничего не изменится. - Карпик была упряма. - Ничего не изменится,
даже если мы не будем говорить об этом.
Убийство не перестанет быть убийством.
Она посмотрела мне прямо в глаза. Последняя фраза, сказанная Карпиком,
и этот взрослый, почти
торжествующий, взгляд испугали меня не на шутку. Нет, Карпик не боялась
убийства, ей нравилось говорить об этом, это
занимало все ее мысли, свободные от ненависти к красоте Клио. Я могла ожидать
чего угодно, кроме этого жгучего
любопытства. А впрочем, нет, - ведь Карпик сама предпочла сытенькому Диснейленду
охоту на тюленей...
- Его убили.
- Да нет же! - Я стала терять терпение и почти оттолкнула от себя
Карпика. Но она лишь крепче прижалась ко
мне.
- Неужели ты не хочешь во всем разобраться, Ева? Это же так
интересно...
- "Интересно", надо же! "Интересно", самое подходящее слово.
- Ну хорошо, пусть не самое подходящее... Я говорила об этом с папой. Я
насторожилась:
- И что папа?
- Наорал на меня. Сказал, что он сыт по горло. Сказал, что я гадкая
девчонка и что он больше со мной никуда не
поедет. И что мы улетим этим вертолетом. Я не хочу улетать... Я хочу остаться.
Что ж, я могла только посочувствовать Карпику. И позавидовать. Во
всяком случае, сейчас мне бы очень хотелось
оказаться на ее месте. Карпик права в одном: убийство не перестанет быть
убийством, если о нем не думать. И не стоит
обольщаться: я не смогу этого забыть...
- Твоя версия - почему его убрали?
- Господи, ты опять за свое!
- Я же вижу, что и ты думаешь так же. Ведь правда?
Я подавленно молчала. Господи, чего хочет от меня эта девчонка, какого
ответа добивается? Пока я трусливо
пыталась спрятать свои сомнения, Карпик не спускала с меня глаз. И я не
выдержала, сдалась, отвела взгляд, так же как и
за первым торжественным ужином. Я опять проиграла ей дуэль и теперь точно знала,
что буду проигрывать ей всегда.
- Чего ты от меня хочешь, Карпик?
- Чтобы ты сказала правду. Учти, если ты будешь врать, то у тебя
вырастут волосы в носу. Так папа говорит.
Хочешь, чтобы у тебя выросли волосы в носу?
- Нет.
- Тогда говори правду.
- Хорошо. - Я зажмурилась и выпалила яростным шепотом: - Хорошо. Я тоже
считаю, что его убили. Теперь ты
довольна?
Мое признание произвело странное впечатление на Карпика. Она широко
улыбнулась, обхватила меня руками и
крепко прижала к себе.
- Ну, - торжествующе сказала Карпик, - и что теперь мы будем делать?
- В каком смысле?
- Теперь, когда мы знаем, что кто-то на корабле убил старшего помощника
капитана.
Кто-то... Интересно, девочка, что бы ты сказала, если бы знала, что в
круг подозреваемых, который я определила
для себя, входит и твой отец, твой драгоценный папочка?
- А что мы можем сделать? - осторожно спросила я.
- Давай договоримся. Здесь никому нельзя доверять. Никто не верит, что
старшего помощника убили, никому и
не нужно верить. Ведь никто не любит никаких осложнений, правда?
Карпик проявляла подозрительную для ребенка прозорливость, и мне
оставалось только соглашаться с ней.
- Правда.
- Я знала, что случится что-то необычное, я знала это с самого начала.
Давай заключим союз, Ева, давай сами
найдем убийцу.
- Ты с ума сошла! - Господи, в который раз я говорю ей это.
- Почему? Это же так здорово, самим все распутать!
- Интересно, как ты себе это представляешь? - Я скептически хмыкнула:
действительно интересно, как
представляет себе следственные действия тринадцатилетняя девчонка.
- Очень просто. Сначала мы наметим круг подозреваемых.
- Каким образом?
- Будем всех анализировать. Задавать каверзные вопросы. Я умею задавать
каверзные вопросы.
- Да уж!
- Потом осмотрим все. Его каюту, например, - тихонько, чтобы никто не
видел.
- Что ж, вполне здравая мысль, - сыронизировала я - Не забудь еще про
место преступления. Там наверняка
можно найти какие-нибудь улики.
- Я знаю. Я бы и сама это сказала. Ты просто опередила меня, так
нечестно.
Я рассмеялась - все-таки она была всего лишь ребенком, тринадцатилетней
девочкой.
- Хорошо, хорошо. Прости.
- Ничего. В конце концов, мы же вместе. Ты и я. Правда?
- Правда!
- Тогда поклянемся быть вместе и никому ни о чем не рассказывать, пока
все не выясним.
- Клянусь. - Я снова рассмеялась. - Клянусь молочными пенками.
- Это нечестно, - надулась Карпик. - Ты же ненавидишь молочные пенки.
Подожди, я сейчас приду.
Карпик выпросталась из одеял и, прихрамывая, направилась к трапу,
ведущему внутрь корабля.
- Только никуда не уходи, обязательно дождись меня!
Я подняла руку: никуда не уйду, буду ждать тебя верно и преданно.
Как это ни странно, напряжение, не отпускавшее меня с момента гибели
старпома, неожиданно прошло. В лице
Карпика я получила неожиданную союзницу: она не знает того, что знаю я, но ей и
не нужно это знать. Для нее это игра,
немножко страшная, но все равно - игра. Пусть для нее все и остается игрой. И
почему бы не сыграть вместе с ней?
Выдвинуть игрушечную версию, обсудить ее вдвоем, без всякой боязни, что об этом
кто-то узнает. Карпик даст мне
возможность думать вслух, она даст мне возможность ошибаться и исправлять
ошибки... Пожалуй, в ее предложении есть
рациональное зерно...
- Я вернулась, - торжествующе объявила Карпик, взбираясь ко мне на
колени.
- Здорово! А я уже успела соскучиться.
- Хочешь леденцов?
- Леденцов?
Не дожидаясь ответа, Карпик сунула мне в ладонь пакетик с леденцами.
Это был довольно странный пакетик с
обтрепанными краями, почему-то вымазанный мазутом. Леденцы тоже были не лучше:
засахарившаяся, плотно склеенная
масса неопределенного цвета. До чего же странными бывают пристрастия дочерей
банкира.
- Господи, девочка, где ты их взяла?
- В плотике.
- В каком плотике?
- В спасательном. Нам же их показывали перед отплытием, разве ты не
помнишь? А там, между прочим, много
всяких вещей: крючки, вода, пиротехника какая-то. И вот - леденцы.
- Отвратительно они выглядят.
- Зато вкусные.
- Их, наверное, еще в русско-японскую войну делали.
- Зато вкусные. Ешь.
- Сначала ты.
- Я уже съела целую пачку, но могу еще...
Карпик разломила бурую леденцовую массу пополам и сунула свою половину
в рот. И даже причмокнула. Я
последовала ее примеру, удивляясь про себя и задавая себе только один вопрос:
неужели я всегда буду следовать ее
примеру?.. Плясать под ее дудку, под ее волынку... Как же она назвала этот
музыкальный инструмент?
Кажется, корнемюз.
- Ну, как? - пуская сладкую слюну, спросила Карпик.
- Превосходно.
- Я знала, что тебе понравится. Всегда нравится то, что достается не
просто, - у Карпика была удивительно верная
философия. - А теперь дай сюда руку.
- Зачем?
- Дай, не бойся.
Я выпростала руку из-под одеяла. Карпик цепко ухватилась за нее и
тотчас же достала золотую заколку для
галстука. На ее конце посверкивал крупный бриллиант.
- Это что еще такое? - удивилась я.
- Это папочкина заколка.
- А зачем ты ее принесла?
- Сейчас ты все поймешь.
Обхватив мой указательный палец своими цепкими руками, она с силой
надавила на него. Кончик пальца сразу
покраснел, к нему прилила кровь. Карпик же молниеносным движением воткнула
острый конец заколки прямо мне в
руку. Это было так неожиданно, что я даже вскрикнула. Но Карпик не дала мне
опомниться: то же самое она проделала и
со своим указательным пальцем, и выдавила на поверхность капельку крови.
- Теперь давай его сюда, - деловито сказала она.
- Кого?
- Свой палец. Мы смешаем нашу кровь, чтобы быть как будто сестры. Чтобы
все делать вместе... Все и всегда. Это
как клятва. Как будто клянешься на крови. Мы ведь решили все делать вместе,
правда, Ева?
Самым удивительным было то, что и на этот раз я подчинилась.
Убедившись, что обряд совершен, Карпик
прижалась ко мне и крепко поцеловала в щеку. Я слабо верила в реальность
происходящего, только палец колола острая,
как жало, боль. Впрочем, очень скоро боль прошла и ко мне вернулся мой
собственный, иронический взгляд на мир.
- Надеюсь, все ритуалы закончены? Есть землю не придется? И помет
корабельных крыс...
- Не придется. Тем более что здесь нет никакой земли. Только вода. И
крыс тоже нет. Макс говорит, что здесь
сильные магнитные излучения. Раньше у них была кошка, так они ей сделали
специальный ошейник из меди...
Опять этот таинственный Макс, никогда не виденный мною рефмеханик,
сидящий где-то внизу, в столовой для
матросов, в матросском кубрике, у холодильных камер. Гефест в своей кузнице, Аид
в своем царстве мертвых... Когда
только Карпик успела подружиться с ним? Когда только Карпик успела подружиться
со мной? И не только подружиться,
а еще и обменяться капелькой такой одинаковой крови...
- Слава богу, ни земли, ни крыс. Нужно отметить это событие.
- Ну вот. Теперь мы всегда должны доверять друг Другу. И друг другу
помогать.
Привязанность ко мне Карпика, так внезапно вспыхнувшая, ставила меня в
тупик. Впрочем, ей всегда можно
найти здравое объяснение: девочка тянется к взрослым, только и всего. Девочка
потеряла мать в возрасте трех лет, только
и всего...
- Ты согласна, Ева?
- Хорошо. Я согласна.
- А теперь давай думать об убийстве.
- Ты полагаешь, что можно думать об убийстве?
- Конечно. Сначала решим, кого мы будем подозревать.
- Я не знаю, кого тут можно подозревать.
- Подозреваются все! - провозгласила Карпик и рассмеялась.
- Все?
- Ну, кроме тебя, меня и папы. И еще - Мухи.
- Так не пойдет. Почему мы не можем подозревать Муху?
- Потому что он гомик. А гомики никого не убивают. Они слишком заняты
собой и всего боятся.
- А вдруг старпом не ответил Мухе взаимностью, и Муха убил его из
ревности? - теперь рассмеялась я.
- Нет. Муха мне нравится.
Это был убийственный аргумент.
- Хорошо. Оставим Муху в покое. А как насчет папочки? - Это был
запрещенный прием, но я не могла отказать
себе в удовольствии подразнить девчонку. Тем более что в глубине души вовсе не
была уверена в невиновности
преуспевающего банкира Валерия Адамовича Сокольникова.
Моя реплика привела девочку в ярость - такую сильную, что из глаз у нее
брызнули слезы.
- Как ты можешь так говорить?
- Ну, если уж мы приняли условия игры...
- Это не игра. - Слезы высохли так же внезапно, как и появились, и
Карпик внутренне напряглась. - Это не игра.
Тут ты права, девочка. Труп, лежащий в одной из морозильных камер, -
это не игра.
- Сдаюсь. Это была не самая лучшая шутка сезона. Что мы будем делать?
- Пойдем в машинное отделение... Осмотрим все на месте.
- Когда?
- Прямо сейчас. Если у тебя нет никаких других планов.
- У меня нет никаких других планов.
Это была чистая правда. У меня не было никаких планов. Никаких планов
относительно совершенного
преступления. Никаких планов относительно его расследования. Забыть как страшный
сон, забыть, вот чего я страстно
желала, - только и всего... Но теперь все изменилось. Вдвоем можно попытаться
распутать чертово убийство. И хотя бы
приблизиться к истине. К тому же Карпик умна, парадоксальна, наблюдательна. И я
всегда сумею защитить ее... Господи,
сделай так, чтобы убийцей не оказался ее отец. Тебе ведь ничего не стоит это
сделать, господи...
Самым поразительным оказалось то, что всего лишь за два дня плавания на
"Эскалибуре" Карпик излазила его
вдоль и поперек. Для меня, с раннего детства страдающей топографическим
идиотизмом, было совершеннейшей
неожиданностью то, как уверенно Карпик ориентируется в хитросплетениях узких
коридоров, как быстро она находит
нужные повороты, как легко карабкается по устрашающего вида, почти вертикальным
трапам. Пожалуй, эти трапы - ее
стихия, они скрадывают хромоту, они дают ей ощущение полноценности и радости
движения... Со мной дело обстояло
гораздо сложнее: несколько раз я поскользнулась на крутых ступенях, а однажды
чуть бездарно не свалилась вниз - меня
спасли только поручни. К тому же я все время забывала о высоких порогах дверей -
комингсах и благополучно
спотыкалась уже на ровной поверхности.
...Нижняя палуба разительно отличалась от палуб пассажирских: здесь не
было ковров и стены не были обшиты
деревом. Зато дверь в машинное отделение была открыта. Мы добрались до нее, так
никого и не встретив по пути.
- Пришли, - сказала Карпик, - помоги мне открыть, дверь очень
тяжелая...
Вдвоем мы справились с металлическими заклинками и сразу же оказались в
царстве грохочущих механизмов.
Шум стоял такой сильный, что Карпик даже прикрыла уши. Немного привыкнув к
грохоту, мы двинулись в глубь
отделения Карпик замечательно ориентировалась и здесь.
Мы без труда нашли место падения старпома. И даже добросовестно
исследовали его. И пока Карпик с упоением
ползала на коленях, рассматривая пол на предмет возможных улик, я предавалась
совершенно другим мыслям Прошлой
ночью в наполненном людьми машинном отделении я даже не сообразила, что главной
уликой может являться само
падение. Вернее, не падение даже, а траектория, которую описало тело падающего
старпома и то расстояние от трапов, на
котором оно лежало.
Слишком далеко.
Для того чтобы упасть так, как упал Митько, необходимо было для начала
разогнаться, оттолкнуться от пола и
постараться прыгнуть как можно дальше. И если принять версию Антона и Альберта
Бенедиктовича о том, что старпом
оступился, то становится непонятным, почему тело лежало так далеко от трапов и
от стены машинного отделения.
А положение трупа свидетельствует об одном из двух: либо Митько
действительно с силой оттолкнулся от
площадки, и тогда это сильно смахивает на самоубийство, либо...
Либо Митько просто выбросили.
Странно, что никого не смутил этот факт. Странно, что его вообще
оставили без внимания. Может быть, Карпик
права, и все эти далеко не глупые, респектабельные господа бегут от криминала
как черт от ладана? И не хотят замечать
очевидных вещей. И это играет на руку убийце, - возможно, самому
респектабельному из всех респектабельных господ.
- Посмотри, что я нашла, Ева! - Торжествующий голос Карпика вывел меня
из задумчивости. - Это то, что нам
нужно. Иди сюда.
Я подошла к девочке и опустилась на корточки рядом с ней. Карпик
указала мне на пуговицу, валяющуюся на
полу, возле маховика, который соединял один из двигателей с генератором. Нельзя
сказать, что сообщение об этой
находке как-то особенно взволновало меня: я начала рассматривать ее только для
того, чтобы подыграть щенячьему
энтузиазму Карпика. Но тут мне пришлось согласиться с Карликом: пуговица
действительно представляла собой
довольно необычное зрелище. Во всяком случае, ничего подобного я раньше не
видела. Она была сделана из немного
сточенной и довольно крупной монеты, чуть больше двух сантиметров в диаметре.
Пять рейхсмарок 1938 года. С маленькой изящной свастикой в когтях орла
и бульдожьим профилем
Гинденбурга.
К монете было приварено ушко, что, собственно, и делало ее пуговицей.
Теперь в ушке торчали нитки и
микроскопический кусочек темной ткани. Очевидно, пуговицу оторвали. И не просто
оторвали, а оторвали с мясом.
- Ты когда-нибудь такое видела? - прошептала Карпик.
- Нет.
- Ничего себе пуговичка, ею убить можно!
- Не преувеличивай, Карпик! Ею убить нельзя...
- Ну, все. Теперь он у нас в кармане. - Карпик крепко сжала пуговицумонету
в руке, она даже не могла скрыть
своего ликования.
- Кто?
- Убийца!
Я поспешила остудить пыл не в меру ретивой девчонки:
- Ну, это совсем не факт.
- Как - не факт? - Карпик даже вспыхнула от негодования. - Все же очень
просто! Они боролись, старший
помощник выдрал пуговицу, перед тем как его сбросили с площадки. Ведь она же
рядом с ним лежала, ты же не будешь
этого отрицать...
Карпик шла тем же путем, каким шла и я сама, и от этого мне сделалось
не по себе.
- Лежала... Она могла лежать здесь с незапамятных времен.
- Ага. С тысяча девятьсот тридцать восьмого года, - пошутила Карпик. -
Это же не обычная пуговица... Или ты
думаешь, что кто-то из матросов носит такие на кителе?
- Не знаю.
- Это очень заметная вещь, - продолжала страстно убеждать меня девочка
- Ты правда такую не видела?
- Нет, - снова честно сказала я.
- И я тоже. Хотя у папы много пиджаков. Он любит "Живанши" и "Армани".
А ты?
- Изделия Трехгорной мануфактуры. Идем. Поднимемся по лестнице наверх.
Думаю, что все, что мы могли
обнаружить здесь, мы уже обнаружили...
Непрерывный подъем по крутым трапам был немного тяжеловат для Карпика,
и мы остановились на одной из
площадок, чтобы передохнуть. Я закурила неизменный "Житан Блондз", а Карпик,
прижавшись лицом к решетке
ограждения, долго смотрела вниз. А потом повернулась ко мне:
- Это хорошие сигареты?
- Это любимые сигареты.
- А какая разница?
- Никакой. Любимые - всегда хорошие. Это не только к сигаретам
относится.
- Дай мне затянуться, - неожиданно попросила Карпик.
- Еще чего! Не хватало, чтобы я приучила ребенка курить. Можешь
стрелять сигареты у своего папочки, если
хочешь...
- Он не курит.
- Видишь, какой положительный человек. Должен служить тебе живым
примером.
Так, легко пикируясь, мы добрались до площадки, с которой упал Митько.
Или с которой его сбросили. Лампа
аварийного освещения уже была поставлена, и в ее свете мы принялись за поиски
деталей, более весомых, чем немецкая
пуговица-монета. Но здесь нас поджидало разочарование: ничего, заслуживающего
внимания, мы так и не нашли. Это
несколько обескуражило Карпика, которая ожидала от пролета весь джентльменский
набор улик: луж крови, кастетов,
стилетов, стреляных гильз и визитную карточку убийцы для полноты картины. Но
поле гипотетической битвы оказалось
абсолютно стерильным.
Карпик позволила мне выкурить еще одну сигарету и, пока я с
наслаждением выпускала дым, принялась
размышлять вслух:
- Главное у нас уже есть. Пуговица.
- Ценное приобретение. И что ты думаешь с ней делать?
- Сначала нужно выяснить, от чего она была оторвана.
- Интересно, каким образом?
- Будем следить за каждым. Кто во что одевается... Хорошенько ко всем
присмотримся. Наверняка у него нег
больше запасной... И пришить ее он не сможет.
Я улыбнулась и приподняла Карпику подбородок:
- Это спорный тезис.
- Почему?
- По разным причинам. Во-первых, я уже говорила тебе, - совсем не факт,
что эта пуговица оказалась здесь вчера
ночью. Во-вторых, если это действительно пуговица с пиджака убийцы - на минуту
предположим такой вариант, - то нет
никаких гарантий, что убийца уже не обнаружил потерю. Он мог спуститься сюда и
попытаться найти ее...
- Но ведь нашли-то ее мы!
- Да. Следовательно, ее он не нашел. И потому спрячет пиджак куда
подальше, наверняка этот пиджак у него не
единственный. И спокойненько проходит все путешествие в другой одежде. Лично я
бы поступила на его месте именно
так. К сожалению, мы совершенно не были готовы к такому развитию событий.
- Ты имеешь в виду убийство, Ева? Я помялась, а потом все-таки сказала:
- Да. Вряд ли преступник, для того чтобы убить кого-то, специально
переодевался именно в этот пиджак.
Следовательно, он носил его раньше, он носил его вчера. И мы могли его уже
видеть. Мы просто не обратили внимания на
эти пуговицы... Мы и не могли обратить на них никакого внимания. Так ведь,
девочка?
- Да, - вздохнув, призналась Карпик. - Если бы я знала!.. За нашим
столиком ни у кого нет такого пиджака. И этот
твой гнусный Вадик был в джемпере...
И я услышала нотки сожаления в голосе Карпика: о, как бы она была
счастлива, если бы оказалось, что
кровожадным преступником был мой оператор. Или "эта сука Клио, фак ю". Тогда бы
Карпик торжествовала, тогда ее
глухая неприязнь к ним была бы полностью оправданна. Мне даже на секунду
показалось, что Карпик и затеяла это
сюрреалистическое расследование только для того, чтобы вывести этих двоих типов
на чистую воду.
- Да. Вадик был в джемпере, а твой отец в пиджаке.
- Это совсем другой пиджак! - Карпик вспыхнула и даже сжала кулачки от
негодования.
- Я знаю, - успокоила я девочку. - О нашем столике я знаю все. Но что
ты скажешь относительно оставшихся
четырех?
- Стол капитана отпадает. Они все были в своей форме, ты же помнишь.
Они вообще все время ходят в форме
или голые по пояс, - вспомнив моториста, Карпик совсем по-женски жеманно
хихикнула. - Значит, остаются еще три
стола.
- Да, - поддержала я дедуктивные экзерсисы Карпика, - за вычетом двух
женщин остаются девять мужчин. И, помоему,
они все были в пиджаках. Или в свитерах? Или в купальных костюмах? Или в
скафандрах? Я ни черта не помню.
- Я тоже, - вздохнула Карпик.
- Плохие мы с тобой следователи, - подвела итог я. - Может быть,
закроем дело? Ты как думаешь?
- После того, что мы нашли? - Карпик даже задохнулась от возмущения. -
И не подумаю! И тебе не позволю. Если
хочешь знать, то точно, кто здесь ни при чем, - это Муха.
- Это я уже слышала.
- Нет. Он все время ходит в рубашках апаш и жилетках. Он уже три раза
их менял! А ты говоришь, что я
ненаблюдательная!
Теперь и я вспомнила, что наш очаровательный, похожий на породистое
животное, "голубой" действительно
появляется к завтраку, обеду, ужину (обязательным для всех) и ночному чаю
(посещаемому по желанию) в самых
разнообразных жилетках: кожаной, гобеленовой, вызывающе кислотной, классически
черной. Очевидно, они призваны
как-то подчеркнуть его настроение или служат сигналом к началу брачных игр. А
то, что юный жиголо Муха собирается
окучивать не только своего компьютерного божка, видно невооруженным глазом. Пару
раз он (якобы случайно!) касался
руки универсального красавчика-стюарда Романа и мешковатой задницы рулевого
Хейно. Если так будет продолжаться и
дальше, то в перспективе мы сможем стать свидетелями шекспировских страстей и
битвы маралов за обладание
парнокопытной самочкой Мухамеджаном Странно, что глубоко порочный Муха так
нравится Карпику. Хотя и этому
можно найти объяснение, Карпик подсознательно чувствует, что Муха никогда не
будет акцентировать внимание на ее
женских недостатках. И только потому, что, с точки зрения женщины, и сам
достаточно уязвим. Так что, да здравствует
союз дурнушек и "голубых" - добрых друзей, которые в трудный момент всегда
поддержат друг друга.
- Молодец! - поощрила я Карпика. - Но все равно остается очень много
народу. Мы просто устанем всех
подозревать.
- А, по-моему, это просто здорово.
- Но подозрения еще никого не приблизили к истине. Думаю, что если мы
зациклимся на пуговице, то ни к чему
не придем.
- Почему? - Карпик не хотела сдаваться. - Я согласна, что убийца может
спрятать пиджак. Может никогда его не
надеть. Тогда мы просто обыщем все каюты.
- Интересно, каким образом?
- Очень просто Кто-то берет на себя пассажира каюты, уводит его куданибудь...
А другой в это время
осматривает вещи.
- Интересно, как это сделать технически, душа моя? Ведь не все живут по
одному. И потом, как мы попадем в
каюты? Ведь ключи от них разные. Не красть же их за завтраком, правда?
Карпик сосредоточенно молчала.
- Или ты собираешься выбивать филенки в каждой двери?
Сведения о филенках, расположенных в нижней части каждой каюты, я
подцепила из той же лекции второго
помощника Суздалева: филенки легко выбивались в случае экстренной необходимости
попасть в каюту.
- Нет, - Карпик покачала головой. - Тогда нас сразу раскусят. Будет
большой скандал.
- Именно.
- Есть другой способ. Мне Макс сказал.
Опять Макс! Пожалуй, в скором времени я начну разделять опасения
Сокольникова относительно этого Макса:
за два дня нашего пребывания на судне он основательно обработал Карпика. Кто бы
он ни был, но он сотворил мир
"Эскалибура" - специально для несчастной хромоножки. И все же я решила не
акцентировать свое внимание на Максе.
- Интересно, какой? - Я попыталась вложить в свой вопрос как можно
больше беспечности.
- Замечательный. Ты же знаешь, что на корабле есть боцман.
- Догадываюсь - Я не только догадывалась, я даже видела этого боцмана
пару раз. Это был ничем не
примечательный мужчина средних лет: никакой боцманской дудки и пышных
бакенбардов а-ля император Александр III.
- Так вот, у каждого боцмана на каждом корабле обязательно есть
универсальный ключ от всех кают. Здорово, да!
У нашего боцмана тоже есть такой ключ, и он подходит ко всем дверям.
- И ты собираешься попросить у него этот ключ?
- Нет, - просто сказала Карпик. - Я собираюсь его украсть.
- О чем ты говоришь?! Я тебе запрещаю, слышишь! Только этого не
хватало! Так мы можем прийти невесть к
чему. Я запрещаю.
- Тогда красть придется тебе. Иначе мы никогда ничего не узнаем.
- Я не буду этого делать. И тебе не позволю.
- В воспитательных целях?
- И в воспитательных целях тоже.
- В таком случае ты опоздала. Прошлой зимой, когда я еще училась в
Англии, мы ездили на экскурсию, из
Брайтона в Лондон... Ну, сама знаешь, всякие там Тауэры, Вестминстерские
аббатства, Биг Бэны, музей мадам Тюссо. Ну
и так далее. Так вот, я там стибрила три компакт-диска в магазине. И браслет с
колокольчиками. И джинсовую рубашку.
Я смотрела на Карпика, широко раскрыв глаза: кто бы мог подумать, что
эта некрасивая крошка, бесспорная
кандидатка в Христовы невесты, занимается такими делами?! А может быть, именно
поэтому она ими и занимается?..
В голосе Карпика мне послышался вызов, - давай, Ева, читай мне
проповеди о том, как нехорошо обворовывать
магазины. Начинай, а я послушаю.
Ничего не выйдет, Карпик. Я и не подумаю возмущаться.
- Ну и как, удачно? - только и спросила я.
- Не совсем.
- Что значит - "не совсем"?
- Погорела на джинсовой рубашке.
- Та-ак... И что было дальше?
- Папочка заплатил крупный штраф, и все замяли. Я же
несовершеннолетняя.
- Послушай меня, девочка. Никакого ключа у боцмана ты воровать не
будешь.
- Это почему же?
- Ключ свистну я сама.
- Почему ты?
- Потому что ты уже один раз попалась, и я не могу доверить тебе такую
ответственную операцию.
- Вот здорово! - захлопала в ладоши Карпик. - Ева, я тебя обожаю! Дай
мне слово, что мы никогда не расстанемся.
- В ближайшие две недели - точно, - осторожно сказала я. - Нужно идти,
иначе мы опоздаем на обед, и это будет
выглядеть подозрительно.
Мы снова спустились вниз, в машинное отделение, чтобы выйти тем же
путем, которым пришли. Карпик снова
потянула меня на место падения Митько. И тут произошла совершенно неожиданная
вещь.
Мы оказались не единственными, кто живо интересовался машинным
отделением. По полу, в точности повторяя
то, что делала Карпик еще полчаса назад, ползал человек Карпик ткнула меня
кулаком в бок, и я вздрогнула. Карпик же
бросила быстрый взгляд на согбенную фигуру неизвестного посетителя и приложила
палец к губам: ага, что я тебе
говорила, на ловца и зверь бежит. Несколько минут мы наблюдали, как мужчина,
лица которого пока не было видно, чтото
искал, методично обшаривая пол сантиметр за сантиметром. Спина его
настороженно подрагивала. Наконец Карпик не
выдержала.
- Добрый день, - прощебетала она, сама кротость, бессменная героиня
всех святочных открыток сразу.
Человек вздрогнул так, как будто его застали на месте преступления.
Хотя, кой черт - "как будто"? Мы и застали
его на месте преступления. Ему хватило двух секунд, чтобы оценить ситуацию и
обернуться к нам с заранее заготовленной
милой улыбкой на лице.
Это был губернатор Николай Иванович Распопов.
- Добрый день, - снова повторила Карпик, очень воспитанный ребенок.
- Здравствуйте, девочки, - он поднялся и отряхнул брюки.
- Надо же такому случиться, вчера здесь обручальное кольцо потерял.
Говорят, это плохой знак. Вы ведь тоже
здесь были, - обратился он ко мне, - ужасная история... И я еще кольцо потерять
умудрился... Спохватился только сегодня
утром, всю каюту перерыл, - нет его. Я и подумал, может быть, здесь оно.
- Нашли? - спросила Карпик, а я вдруг страшно испугалась, что она может
предъявить ему пуговицу и спросить в
своей обычной бесшабашной манере: "Вы случайно не это потеряли?" И если
окажется, что пуговица как-то связана с
убийцей... А убийца стоит перед нами... У меня даже подогнулись колени. Но
Карпик оказалась умницей.
- Нашли, что искали? - снова переспросила она.
- Представь себе, деточка! - Теперь он позволил себе торжествующе
улыбнуться и показал нам кольцо, которое
держал в руках. - Рядом с этой махиной упало, или как это называется.
- Дизель-генератор, - подсказала осведомленная Карпик.
- Смышленая девочка... Слава богу, что нашел... У меня молодая жена,
очень ревнивая, я только два месяца как
женился... Она бы меня не поняла. Это кольцо сделано на заказ... Три бриллианта,
видите? - Губернатор водрузил кольцо
себе на палец и перевел дух.
- Очень дорогое, да? - Карпик проявила живейшую заинтересованность в
кольце.
- В общем, недешевое. Но не это главное. Это подарок на свадьбу, я бы
ей ни за что не объяснил...
- Сказали бы, что потеряли, - посоветовала Карпик. - Подумаешь, ущерб!
У вас ведь таких колечек куры не
клюют.
- С чего ты взяла, деточка?
- А вы губернатор. Значит - власть. А власть всегда ворует. Так папа
говорит. На то, говорит, она и власть, чтобы
пожить всласть.
- Так и говорит? - деланно удивился Николай Иванович и приподнял брови.
- Угу. А еще он говорит, что от трудов праведных не наживешь палат
каменных.
- Твой папа очень не прав, деточка.
- А я думаю, что он очень прав.
- Как тебя зовут, деточка?
- Лариса.
- Вот что, Ларочка, никогда и никого нельзя обвинять огульно.
- А я не огульно. Папа говорит, что всегда есть доказательства, но нет
политической воли. И честных людей нет.
Вы вот наверняка не очень честный человек.
- Я поговорю с твоим папой.
- Сделайте одолжение.
- Оригинальная у вас девочка, - потеряв всякую надежду воздействовать
на Карпика, губернатор обратился ко
мне.
- Что есть, то есть, Николай Иванович.
- Должно быть, дочка бедного работника бюджетной сферы, который не
сводит концы с концами, - Николай
Иванович тоже умел показывать зубы. - А теперь разрешите откланяться.
Не удостоив Карпика и взглядом, Распопов ретировался из машинного
отделения.
- Что это он имел в виду? - озадачилась Карлик.
- Он имел в виду, что ты маленькая богатая стервочка, и твой отец так
же обирает народные массы, как и он, -
донесла я до Карпика общий пафос последней реплики губернатора.
- Сволочь! Как он смеет!
- А ты как смеешь?
- Ты на его стороне, Ева? - Карпик взяла мою руку, нашла указательный
палец, пострадавший во время
церемонии посвящения в сестры, и приложила его к своему указательному пальцу.
- Я на твоей стороне, девочка. Пойдем отсюда. Не нравится мне это
место.
- А мне нравится. Я люблю такие запахи. И еще, когда пахнет краска. А
тебе нравится, когда пахнет краска?
Мне всегда нравилось, как пахнет краска. Но я не стала распространяться
об этом, мы и так были ужасающе
похожи. И эта похожесть начинала серьезно пугать меня. Если так пойдет и дальше,
то в скором времени я начну
прихрамывать на левую ногу.
Когда мы вышли из машинного отделения, я облегченно вздохнула. Больше я
туда не спущусь. Ни за какие
коврижки. Поглощенная своими мыслями, я не сразу заметила, что Карпик заметно
поскучнела.
- Что с тобой? Ты расстроилась из-за папы?
- Нет. Из-за того, что все кончилось.
- Что кончилось?
- Все расследование. Я не думала, что это будет так просто.
- О чем ты говоришь?
- Мы же нашли убийцу. Этот тип, губернатор. Он увидел, что у него
оторвана пуговица и специально пришел
сюда, чтобы ее найти. А тут мы. Вот он и придумал про кольцо. Первое, что пришло
ему в голову. Я бы тоже так сделала
на его месте.
Не только ты, Карпик, но и я сделала бы то же самое на его месте.
Слишком много совпадений: отсутствие
большого и указательного пальцев на руке - чем не деталь, о которой говорил
старпом? Деталь, не подлежащая
восстановлению. И почему губернатор оказался вчера в машинном отделении? Капитан
и второй помощник - понятное
дело, по штату положено. Адвокат и патентованный нейрохирург - то, что доктор
прописал. Мы с Вадиком, приглашенная
для запечатления трагедии съемочная группа, - яснее ясного. Но что делал в этой
сугубо профессиональной компании
губернатор? Он единственный оказался лишним человеком. Если бы я могла спросить
кого-нибудь об этом... Впрочем,
почему бы мне не спросить, - Суздалева, например. Этой ночью он, видимо, собирал
всех, кого было необходимо собрать.
Не думаю, что это будет для меня большой проблемой. Гораздо сложнее будет
вывести Распопова на чистую воду. Если,
конечно, он и есть настоящий убийца... Его история с кольцом - может быть,
чересчур нервно сымпровизированная -
незыблема. Действительно, что же тут такого, с пальца соскользнуло обручальное
кольцо, подаренное молодой и горячо
любимой женой, - тут не только машинное отделение, но и весь корабль
перевернешь. А если он действительно искал
кольцо? Пуговица, пусть даже и такая необычная, - слишком хлипкая улика. Ее не
хватит даже на то, чтобы что-то
доказать себе, что уж говорить о большом жюри и суде присяжных. Распопов слишком
влиятельный человек и слишком
сильная фигура...
- Ева! Ты меня совсем не слушаешь!
- Слушаю. О чем ты говорила?
- Это он, точно.
- Это недоказуемо. Может быть, он и вправду искал кольцо.
- Знаешь, если бы я была на его месте...
- Ты сказала бы нам то же. И вела бы себя точно так же. Я уже слышала
это, Карпик.
- Нет, я не то хотела сказать. Совсем другое... Если бы я женилась на
молодой жене и очень бы ее любила... На
месте этого гада... Я бы никогда от нее не уехала. Или взяла ее с собой,
правильно?
Я остановилась и с изумлением посмотрела на Карпика: это была
блистательная мысль, а Лариса еще раз
продемонстрировала свои дедуктивные мускулы. Как же мне самой не пришла в голову
такая простая мысль. Распопову
минимум полтинник, и он говорит, что у него молодая жена, наверняка какая-нибудь
"Мисс Крыжополь" с шикарной
грудью и мозгами тутового шелкопряда. Никогда стареющий мужчина не оставит
молодую жену без присмотра, тем более
если они женаты всего лишь два месяца... Тут Карпик права... Но как она...
- Знаешь, я начинаю тебя бояться, - вполне искренне сказала я.
- Почему? - Губы Карпика задрожали.
- Потому что ты умница.
- А умниц нужно бояться?
- Опасаться, скажем так. Никогда не знаешь, когда их ум обернется
против тебя... Карпик обхватила меня руками:
- Никогда, никогда не обернется! Я тебе клянусь!
- Пожалуй, хватит клятв на сегодня. Пойдем. Я провожу тебя до каюты.
Нам еще нужно переодеться, чтобы
вовремя явиться к обеду и не вызвать ничьих-подозрений. Идет?
- Идет!
- Вот и отлично. Тогда обедаем и встречаемся на шлюпочной палубе сразу
же после компота. Никому ни слова.
Полная конспирация.
- О' кей!
- Знаешь, Карпик, ты молодец Больше всего я боялась, что ты вздумаешь
показать ему пуговицу и спросить
невинным голосом: "Не это ли вы ищете, господин хороший?"
- Ну, я еще не совсем дура. Как ты думаешь, Ева?..
Почему он хочет улететь? Так скоропалительно, так поспешно, наплевав на
деньги, уже заплаченные за охоту?
Неужели его так взволновала смерть старпома? У Сокольникова такой же крутой
бычий лоб, как и у дочери, он не
располагает к сантиментам, его трудно чем-либо смутить или сбить с толку.
Сокольников, судя по всему, довольно
крупный банкир, а это предполагает максимальную загруженность, полное
самоотречение и работу на износ. Такие люди
редко могут позволить себе долгосрочные удовольствия (варианты милой банной
расслабухи с девочками по вызову в
расчет не берутся). Должно быть, ему было непросто выкроить две недели для
отдыха с дочерью, приехать с ней на другой
конец страны, выйти в открытое море... И вот теперь - весь отдых насмарку, вся
будущая охота псу под хвост, такой
ничтожный повод, как случайная смерть случайного человека, заставляет его ломать
весь график, отказываться от уже
запланированного. Не очень убедительно это выглядит. Так же неубедительно, как
пространные объяснения губернатора
Распопова насчет якобы утерянного обручального кольца. Но, в любом случае, моя
собственная охота закончена:
губернатор нашел кольцо, банкир улетает вертолетом, убийство никогда не будет
раскрыто...
- Ева, ты собираешься на обед или нет? - поинтересовался у меня Вадик,
тщательно выбривая и без того гладкий
безволосый подбородок.
- Да, сейчас. Что-то ты стал подозрительно тщательно следить за собой,
друг мой. Все еще не теряешь надежды
произвести впечатление на певичку?
- Надежда умирает последней, это еще великий гомеопат Авиценна говорил,
а ему можно верить. Ты тоже, я
смотрю, времени зря не теряешь.
- В каком смысле?
- Решила окучить банкира при помощи его хромоножки?
- О чем ты?
- О твоих методах. Это же шито белыми нитками. Возишься со вздорной
девчонкой, делаешь вид, что тебе
безумно интересно с этой соплячкой.
- Мне интересно с этой соплячкой.
- С ней или с деньгами ее папочки? Думаешь, если доченька тебя полюбит,
то и папочка в конце концов
привыкнет?
- Так далеко я не захожу.
- Да ладно тебе Я же не против, каждый выбирает наилучший вариант.
- Если ты не прекратишь нести чепуху, то...
- То что? Попросишь, чтобы тебе сменили каюту? Подселили к святому
семейству?
- Подселить не получится. Они улетают сегодня вечером.
- Вместе с трупом? - цинично спросил Вадик - На одном вертолете? У
папаши железные нервы. Немудрено, что
девчонка такая дрянь. Яблочко от яблоньки, как говорится.
- Замолчи, пожалуйста.
- Может быть, все они здесь и богатые. И умные, этого я тоже не могу
исключить. Но я никогда не полетел бы со
своими детьми, а у меня, заметь, мальчишки, с мертвым телом.
Ты прав, Вадик. Я бы тоже не полетела. Что-то настойчиво гонит
Сокольникова с "Эскалибура". Но что? Этого я
никогда не узнаю. Вряд ли мы будем разговаривать об этом за обедом, за биточками
по-флотски и гарниром из зеленого
горошка...
- Послушай, Ева, они тебе не кажутся странными?
- Кто? Банкир и его дочь?
- Да нет, эти само собой. Кое-кто из экипажа...
- В каком смысле? - Я была так далека от проблем Вадика, что спросила
об этом просто по инерции.
- Не похожи они на матросов, я так думаю.
- Вот как? А на кого они похожи? Капитан типичный морской волк, как раз
в духе Станюковича.
- Вот-вот, чересчур в духе. Оперетта какая-то, показательные
выступления.
- Ты несешь чушь, - мне не хотелось спорить с Вадиком. - Пока мы идем
точно по курсу, делаем положенное нам
количество узлов, используем рулевое колесо и гирокомпас, машинное отделение
тоже функционирует исправно и
механизмы там самые настоящие...
- Да я не об этом. Бог с ним, с капитаном...
- Тогда о ком?
Вадик вздохнул и яростно потер подбородок.
- Об этом стюарде. Или как там у них называется? Матрос-уборщик. Об
этом удоде в тужурке, об этом павлине...
Марабу гнусном... Видела его глаза? А руки? Ты видела эти руки?
- А что с ними? Перепонки между пальцами? Или, не дай бог, лишний
мизинец?
- Очень остроумно! Никакой он не матрос, никакой он не уборщик. Холеные
ручки, как у какого-нибудь щипача.
За всеми шпионит, за всеми подглядывает... С такими повадками нужно где-нибудь
во внешней разведке работать...
- Господи, так ты Романа имеешь в виду?
- Ты уже и имя изучила...
- Это было несложно, поверь мне...
Я рассмеялась. Надо же, несчастный Вадик совсем сошел с ума от
бесперспективной страсти к Клио и такой же
бесперспективной ревности. Красавчик-стюард все время отирался возле певицы, и
ей это нравилось. Должно быть, Вадик
застукал их за страстным поцелуем где-нибудь в районе калориферной и теперь
бесится.
- Ты просто ревнуешь, друг мой.
- И не думал ревновать. - Вадик вспыхнул. - Вчера этот московский
либерал потерял свою записную книжку. А
стюард шел как раз за ним, книжку поднял, но не отдал. Сунул к себе в карман как
ни в чем не бывало.
- Надеюсь, ты вывел мерзавца на чистую воду?
- Еще чего не хватало! Мы с ним в разных весовых категориях. Была охота
связываться. Просто хочу
предупредить тебя, что здесь полно типов с двойным дном...
- Хорошо, милый, я приму это к сведению...
...И все-таки на обед мы опоздали.
Мы явились в кают-компанию даже позже Клио, которая после смерти
старпома стала проявлять удивительную
дисциплинированность. То ли сырой морской воздух выветрил из ее головки все
звездные недомогания, то ли она сама
устала от своей романтической стервозности, - во всяком случае, Клио не
требовала жареных туканов под соусом тартар и
кротко ела обычный суп с фрикадельками. За ней, к вящему неудовольствию Вадика,
наперебой ухаживали лысый
Альберт Бенедиктович и Мухамеджан. Муха пользовался полной свободой: его патрон
не явился ни ко вчерашнему
ужину, ни к сегодняшним завтраку и обеду: он страдал морской болезнью.
- Ты права, Карпик, - сказала я девочке и ободряюще ей улыбнулась, - он
меняет жилетки в зависимости от
настроения.
К сегодняшнему обеду Муха облачился в совершенно новую жилетку,
полностью состоящую из карманов,
заклепок и "молний": карманы были даже на спине - мечта оператора, работника
обменного пункта валюты или байкера со
стажем.
- Вы о ком? - спросил Валерий Адамович.
- Точно. - Карпик ответила мне такой же ободряюшей улыбкой. - И
настроение у него что надо.
- Вы о ком? - снова повторил свой вопрос банкир.
И я и Карпик проигнорировали Сокольникова - это была маленькая месть за
желание уехать. Он и сам понял это
и больше не приставал с расспросами. Только в конце обеда крепко взял девочку за
руку:
- Вертолет будет в шесть. Доедай быстрей, нам еще нужно собраться.
- Ну, папочка!..
- Лара, ты помнишь наш уговор? Карпик опустила голову.
- Я спрашиваю тебя, ты помнишь наш уговор? Сейчас ты встанешь,
подойдешь к Николаю Ивановичу и
извинишься, - чертов губернатор все-таки нажаловался отцу на дочь.
- И мы останемся?
- Ты пойдешь и извинишься за все, что ему наговорила.
- И мы останемся?
- Не нужно меня шантажировать, Лара. Мы не останемся. Но извиниться ты
должна, потому что этого требуют
правила приличия.
- Хорошо, я извинюсь. - Карпик отставила стакан с недопитым соком и
вышла из-за стола. Такой
исполнительности и быстроты реакции, казалось, не ожидал и сам Сокольников.
Карпик подошла к столу, за которым
сидел губернатор Распопов. Сейчас он был занят тем, что потягивал пльзеньское
пиво, которое завез на "Эскалибур" в
большом количестве, и оживленно дискутировал с Арсеном Лаккаем на животрепещущие
политические темы.
Некоторое время Карпик смиренно стояла у стола, терпеливо ожидая, когда
Распопов соизволит заметить ее.
Наконец, закончив тираду о частной собственности на землю, губернатор повернулся
к ней:
- Что тебе, девочка?
- Мне нужно вам кое-что сказать.
- Слушаю тебя.
Впрочем, слушал не только он. Все головы в кают-компании повернулись к
Карпику. Я уже заметила, что она
вызывала снисходительное сочувствие: больной некрасивый ребенок в обществе
сытеньких и преуспевающих взрослых.
- Я хотела извиниться.
Я видела, как покраснел Сокольников: видимо, он совсем не так
представлял себе сцену извинения Карпик
должна была сделать это незаметно и тихо, не вызывая всеобщего интереса Я была
уверена, что в каюте они несколько раз
прорепетировали это, и Карпик получила нужный текст.
- Слушаю.
- Простите, что назвала вас вором и не привела никаких доказательств, -
зажмурившись, выпалила Карпик - Папа
сказал, что сначала это нужно доказать, а потом уже высказываться. Так что
извините, пожалуйста. Была не права.
Теперь уже покраснел Распопов. Но ему еще хватило сил промычать в
ответ:
- Хорошо, девочка. Иди к папе.
Первым рассмеялся Арсен Лаккай. Это был вполне добродушный и даже
изящный смех Он должен нравиться
потенциальным избирателям Очевидно, с Лаккаем работают профессиональные
имиджмейкеры.
Следом за Лаккаем прыснули еще двое: Клио и Муха и плохо говорящая порусски,
но всегда готовая поддержать
любое веселье Аника. Заулыбался и ее муж, этакая скептическая улыбка
предпринимателя, которому до смерти надоела
исполнительная власть и налоговая полиция, ее олицетворяющая. Даже стюард Ромик
позволил себе улыбнуться своей
фирменной улыбкой. Вот только глаза остались холодными, цепкими и оценивающими.
Я перехватила его взгляд и
впервые подумала о том, что, может быть, Вадик не так уж и не прав.
- Ловко она вас, Николай Иванович, - поддел Распопова Лаккай.
- А что делать, дорогой Арсен Муратович - Губернатор пытался сохранить
хорошую мину при плохой игре.
- Глас народа - глас божий, Николай Иванович.
- Слава богу, пока еще существует презумпция невиновности.
- Не пойман - не вор?
- Только этим и спасаюсь, дорогой Арсен Муратович...
На Сокольникова было жалко смотреть: он сгибал и разгибал в руках
чайную ложку Карпик вернулась к столу и
стала в отдалении, сама невинность, прихрамывающая на левую ногу.
- Я сделала, как ты просил, папа.
- Даже больше, - прошипел банкир.
- Ты портишь казенную ложку, папа, - в голосе Карпика послышалось
участие.
- А ты портишь мне жизнь. Почему ты всегда портишь мне жизнь?
- Я стараюсь быть хорошей, папочка Я хочу делать все так, как ты
хочешь.
- Я вижу. Идем.
- Да.
- Нам еще нужно собраться.
- Да.
Сокольников встал из-за стола и взял Карпика за руку. Она покорно пошла
за ним. Проходя мимо столика
губернатора, Сокольников хотел что-то сказать, но только махнул рукой. У самой
двери Карпик обернулась и подмигнула
мне. И показала глазами наверх.
И я вспомнила наш уговор.
Наверху была шлюпочная палуба.
Карпик появилась в спасательной шлюпке только через час. И все это
время я терпеливо ждала ее. Я - взрослая,
много пережившая женщина под тридцать, с богатым прошлым и туманным будущим. Я
ждала тринадцатилетнюю
девочку и думала о том, как будет грустно без нее, как опустеет без нее корабль.
Уже сегодня вечером, в девятнадцать
тридцать мы будем сидеть за нашим столиком только вдвоем с Вадимом. Но, в конце
концов, Аника научит меня играть в
бридж, а я научу ее играть в бильярд. Когда-то я неплохо играла в бильярд. Я
устрою на корабле турнир по олимпийской
системе и выбью всех, за исключением разве что милого нейрохирурга Антона.
Возможно, мои шансы на легкий флирт
повысятся: мужчинам нравятся женщины, играющие в бильярд...
В шлюпке было холодно, чего же еще ожидать от Охотского моря в апреле
месяце? Влажный ветер пронизывал
меня насквозь, даже свитера и собачья доха меня не спасали... Наоборот, от
близости большой воды они страшно набухли,
я знала, что такое случается с одеждой, кожей, волосами, - я сама выросла на
море. Только это было совсем другое море.
Южное.
Доху дал мне покойный старпом Вася Митько. Мертвый Вася, тело которого
через несколько часов поднимут, как
чурку, на борт вертолета. И ничего нельзя изменить. А с ним улетит и банкир. И
его дочь, чертова Карпик. От долгого
ожидания я начала злиться на Карпика: совсем не здорово валяться в шлюпке,
затянутой брезентом и пахнущей черт
знает чем. К тому же шлюпочные банки немилосердно давили бока, и я лениво
поминала анатомию своего собственного
тела: неужели у меня всего лишь двенадцать пар ребер? Должно быть, их гораздо
больше, и на каждое из них
немилосердно давит мокрое дерево. А потом я вспомнила о неприкосновенном запасе
в шлюпках, - о нем уже говорила
мне девочка. Заглянув под банку, я нашла там то, что искала: маленький рундучок,
набитый последними надеждами
потерпевших кораблекрушение: фляги с водой, пачки леденцов, пиротехника, блесны
и крючки. Надорвав зубами
леденцовый пакет, я уже было намеревалась закрыть рундук. Когда увидела на самом
дне его какую-то пухлую папку,
завернутую в целлофан. Должно быть, инструкции по правилам поведения в час "X",
или, того хуже, корабельный устав
ВМФ, или атлас картинок по спасению на водах...
Сунув горсть леденцов в рот, я еще некоторое время полежала с закрытыми
глазами. Даю ей еще пятнадцать, нет,
десять минут... Если Карпик не появится, а она не появится после инцидента в
кают-компании, отправлюсь к себе и решу,
где и когда выманить у боцмана универсальный ключ. Предложенный Карпиком шмон по
каютам мало вдохновлял меня.
Другое дело - каюта покойного-старпома. Тогда, на палубе, он сказал, что все эти
годы собирал сведения о преступлениях
(или преступлении), совершенных его спутником. Возможно, кое-какая информация
может оказаться и там. Особо
рассчитывать на это не приходится: наверняка его вещи будут упакованы и
отправлены тем же вертолетом, что и тело. Но
все же, все же...
От леденцов рот наполнился слюной, и страшно захотелось пить. Чувствуя
себя преступницей, отнимающей у
страдальцев их неприкосновенный запас, я вскрыла флягу с водой и сделала
несколько крупных глотков. Вода была
совершенно безвкусной. А Карпик все не шла и не шла. И, чтобы хоть чем-то занять
себя, я вытащила из рундучка папку,
сняла с нее целлофан и развязала тесемки. Это не был устав ВМФ или инструкция.
Папка была плотно набита какими-то
газетными вырезками. Среди них встречались тетрадные листы с обтрепавшимися от
времени краями. Листы были
исписаны мелким решительным почерком. И даже один протокол осмотра места
происшествия. И школьная тетрадь в
плотной обложке, заполненная лишь до половины, - опять же все тем же почерком.
Но главными были все-таки вырезки:
журнальные и газетные статьи, заметки, иногда совсем крошечные, в пять-шесть
строк. Я углубилась в первую из них,
потом во вторую... И только теперь почувствовала, как бешено колотится сердце.
Эта папка принадлежала Василию Митько, старшему помощнику капитана
"Эскалибура".
Я поняла это по третьей публикации - большой статье на второй странице
какой-то газеты, пожелтевшей от
времени. На ее обратной стороне красовалась выцветшая карандашная запись:
"Митько, ком. 68". Очевидно, старпом
выписывал газеты на адрес общежития.
Одного взгляда на любую из статей было достаточно, чтобы понять, что
речь идет о каких-то криминальных
новостях, о расследовании преступлений. Некоторые из них были пронумерованы.
Тогда, на палубе, Митько не солгал: он
действительно пристально следил за чем-то и собирал материалы. Первая из статей
начиналась так: "В Ленинграде
продолжается расследование ряда беспрецедентных по своей жестокости и
бессмысленности убийств..."
Дрожащими руками я закрыла папку и сунула ее себе под доху: читать ее
здесь, под хлопающим на ветру
брезентом, было бессмысленно. Нужно вернуться в каюту и обстоятельно заняться
содержимым папки. Но почему
Митько спрятал ее здесь, почему он не захотел хранить ее в каюте? "Я тоже
подстрахуюсь", вспомнила я его слова.
Должно быть, он прекрасно отдавал себе отчет, с кем имеет дело, из нескольких
его реплик я поняла, что он имел какое-то
отношение к органам. Кстати, как он вообще оказался здесь, на Дальнем Востоке,
да еще в должности старшего
помощника, так далекой от его первой профессии?.. Этого скорее всего я никогда
не узнаю. Но, в любом случае, он решил
спрятать весь свой газетно-журнальный компромат от греха подальше. Никому и в
голову не придет искать что-то в
спасательной шлюпке...
- Привет! - Карпик просунула голову под брезент и поздоровалась так
громко, что я вздрогнула. - Прости меня, я
не могла прийти раньше...
- Ничего, ничего, - рассеянно ответила я.
- Папочка устроил мне Варфоломеевскую ночь.
- Могу себе представить.
- Он отпустил меня только на тридцать минут и дал свои часы. Сказал,
чтобы я следила за ними. И он со своей
стороны проследит...
- Хорошо, - машинально сказала я.
- Что - "хорошо"? - надулась Карпик. - Ты совсем меня не слушаешь...
Занята своими мыслями.
- Хорошо, что он тебя отпустил. Давай уйдем отсюда.
- Почему? Здесь здорово.
- Я очень долго тебя ждала. И замерзла.
- Все равно, давай посидим... Хочешь, я сбегаю за одеялами?
- Нет, не нужно.
- Ну, пожалуйста... Я ведь улетаю. Мы никогда не УВИДИМСЯ. - Все-таки
Карпик виртуозно владела
запрещенными приемами, нужно отдать ей должное.
- Почему же не увидимся? Когда-нибудь увидимся. Оставишь мне свой
телефон, и я тебе позвоню, когда вернусь
в Москву, - мне не хотелось разговаривать с Карпиком; папка, лежащая под дохой,
прожигала мне внутренности. Скорее
бы добраться до каюты...
- Нет, - сказала Карпик, - ты не позвонишь.
- Почему же? Обязательно позвоню.
- Нет. Ты даже сейчас со мной разговариваешь, а думаешь о чем-то
другом. Я же вижу.
- Ничего ты не видишь. Я позвоню, правда. Хочешь леденцов?
- Нет. - Карпик совсем скуксилась.
Я понимала, что должна проявить к девочке максимум внимания, тем более
она так страстно хочет этого. Но
ничего не выходило.
- Хорошо. - я наконец сдалась. - Давай посидим и посмотрим на море.
- Все так здорово начиналась... Я не хочу уезжать.
- Что поделаешь...
- А ты... Ты хочешь, чтобы я осталась?
- Да, конечно. Но мой голос ничего не значит. Так решил твой папа.
Ничего, не огорчайся. Вы поедете куданибудь
еще...
- Все так здорово начиналось. И мы собирались с тобой найти убийцу... И
мы его почти нашли. Ведь правда?
- Ничего не поделаешь. Я все-таки думаю, что это был несчастный
случай... И давай забудем об этом.
Карпик не слушала меня, ей слишком нравилась игра "Следователь, найди
убийцу".
- А как же пуговица?
- Возьми ее себе на память.
- Ты правда позвонишь мне?
- Правда.
Карпик обняла меня, уткнулась в грудь и зарыдала.
Что-то подобное уже было в моей жизни, ну да, конечно, пионерский
лагерь середины восьмидесятых, конец
смены, рюкзаки за плечами, слезы и объятия возле автобуса: пиши, обязательно
пиши, я никогда, никогда, никогда не
забуду... Никогда-никогда... Самая страстная дружба, самые яростные клятвы
заканчиваются ровно через неделю. Никто
так легко не предает и никто так быстро не забывает, как дети. Карпик не похожа
на обычного ребенка, но все равно - она
только маленькая девочка...
- Я хочу, чтобы он разбился, - страстно прошептала Карпик.
- Кто?
- Вертолет. И тогда мы никуда не улетим. Останемся здесь.
- Как можно, Карпик?
- Пусть он разобьется и упадет в море...
- Нельзя так говорить.
- Не становись похожей на папу, пожалуйста.
- Я при всем желании не смогу быть похожей на твоего папу...
- Я так хотела... Я так хотела, чтобы все получилось. Я даже его
достала.
- Достала?
- Ну да. - Карпик оторвалась от меня и сунула руку в карман курточки. И
извлекла оттуда ключ странной формы.
- Что это?
- Это и есть боцманский ключ. Универсальный.
- Ты? Ты все-таки сделала это? Ты его украла?
- Ну да. - Слезы Карпика мгновенно высохли, и она рассмеялась: - Я его
украла. Чтобы ты не говорила, что я
погорела на джинсовой рубашке.
- Как же это тебе удалось?
- Очень просто. Пока папа объяснялся с этим гадом-губернатором... Нужно
сказать папе, что этот гад еще и
убийца... Это ведь почти доказано, правда, Ева?
- Ты же слышала, что он сказал, этот гад, как ты выражаешься...
Презумпция невиновности. Никто ни в чем не
виноват, если не доказано обратного. Так как же тебе все-таки удалось умыкнуть
ключ, девочка?
- Я просто нашла боцмана и сказала ему, что папа ушел, а двери запер. И
что мне нужно обязательно попасть в
каюту, потому что мы сегодня улетаем. Он открыл, а потом я его угостила
шотландским виски. У папы целых три
бутылки... Ему нравится виски со льдом... Боцману тоже понравилось.
- Виски со льдом? А лед откуда?
- А у нас есть такой маленький походный холодильник. Чуть побольше, чем
эта коробка. - Карпик кивнула на
рундучок у нас под ногами. - Так что лед у нас всегда под рукой... Потом еще
дала ему сигару, настоящую "Вирджинию".
У папы их целая коробка...
Я представила, как Карпик соблазняет виски и сигарами затравленного
Дальним Востоком боцмана, и
улыбнулась.
- И что было дальше?
- Вытащила ключ у него из кармана.
- Так просто?
- Ну да. Я и сама не знаю, как это получается. То есть я как бы помню,
что мне нужно кое-что взять, а как беру -
не помню. А прихожу в себя, когда все получилось.
- Классический вариант клептомании. Ты клептоманка.
- Нет. Мне не очень нравится воровать. Просто я должна была это
сделать, потому что мы так решили. Я не хочу
уезжать, Ева. Поговори с папой.
- Это бесполезно. Ты же знаешь своего отца гораздо лучше, чем я. Ладно,
идем. Тебе пора. Тридцать минут давно
кончились.
- Не провожай меня дальше, - сказала Карпик. Она совершенно неожиданно
успокоилась. Обо мне сказать этого
было нельзя. Я неловко поддерживала рукой папку Митько и больше всего боялась,
что она выпадет из-под дохи.
- Хорошо. Я буду на палубе, когда прилетит вертолет. Мы еще увидимся.
- Нет, - вдруг сказала Карпик. - Не приходи. А то я начну рыдать.
- Как скажешь. Я была рада с тобой познакомиться, Карпик.
- А я... Я тоже была рада...
Она снова обняла меня, и я поцеловала ее в макушку.
- Обещай мне, что ты меня не забудешь, - едва слышно прошептала Карпик.
- Обещаю, девочка.
- А ключ? Ты сделаешь так, как мы хотели?
- Да.
- А потом мне все расскажешь.
- Конечно.
В конце коридора появился Муха. Увидев нашу живописную скульптурную
группу, он осклабился и уже издали
помахал нам рукой.
- Привет, девчонки! Чего это вы по углам жметесь? Пошли в пинг-понг
играть.
На "Эскалибуре" был оборудован маленький спортивный зал, в котором,
кроме тренажеров, стоял еще и стол для
пинг-понга.
- Два против одного, что я вас обставлю, - продолжал соблазнять Муха.
- Ничего не получится, - сказала я. - Карпик улетает вертолетом.
- Ага. Вот оно что. Крысы уже бегут с тонущего корабля. Ну что ж, держи
на память, Карпик. - Муха сунул руку в
один из своих многочисленных карманов и извлек оттуда маленький кусок ткани. При
ближайшем рассмотрении он
оказался искусно вытканной шапочкой. Яркие набивные цветы были к тому же обшиты
бисером. Муха водрузил шапочку
на голову Карпика, отошел на несколько шагов и склонил голову набок.
- По-моему, здорово. Как вы думаете, Ева?
- Ле манифиг, - сказала я словами Аники и тут же почувствовала легкие
угрызения совести: даже наш беспечный,
как бабочка-капустница, "голубой" догадался что-то подарить Карпику на прощанье,
а я даже не подумала об этом. Что-то
ты совсем одичала в непролазных дебрях своего вечного одиночества, Ева...
- А тебе нравится? - спросила у меня Карпик, поправляя кокетливую
шапочку рукой.
- Просто чудесно, девочка.
- Спасибо, Муха! - Карпик приподнялась на цыпочки и поцеловала азиата в
щеку.
- Счастливого пути, Карпик. - Муха почтительно приложился к руке
девочки. Ох уж эти мне "голубые", их нужно
занести в Красную книгу и охранять законом только потому, чтобы не перевелась
эта ненавязчивая галантность!..
Муха пошел по коридору, соблазнительно виляя маленькой крепкой
задницей.
- Я бы очень хотела научиться играть в пинг-понг, - вздохнула Карпик.
Дверь ее каюты приоткрылась, и оттуда выглянул Сокольников:
- Сколько можно тебя ждать, Лариса! Тридцать минут давно прошли!..
- Мне пора, - сказала я, еще раз поцеловала Карпика и, не оглядываясь,
пошла по коридору.
Спустившись на свою палубу, я самым предательским образом сразу же
забыла о Карпике. Под дохой у меня
покоилась тайна покойного старпома Митько, в кармане лежал ключ от всех дверей
на корабле: похоже, уезжая, Карпик
сделала мне царский подарок. Я вдруг подумала о том, что Карпик так и не
оставила мне свой телефон, следовательно,
никаких проблем, никаких обязательств, всего лишь милая корабельная дружба,
которая оканчивается сразу же после
того, как подают трап на берег. Конечно, все было бы совсем по-другому, если бы
мне тоже было тринадцать лет. Вздор,
Ева, если бы тебе было тринадцать лет, ты бы сразу же начала стесняться хромой
подружки. Обычная детская жестокость,
только и всего...
Я страшно надеялась, что Вадика не будет в каюте, не станешь же при нем
раскладывать все свои находки, -
замучит расспросами... В последнее время Вадик взял в привычку ошиваться там,
где находилась Клио. Таких мест было
немного, включая нос корабля, на котором Клио иногда любила торчать в окружении
поклонников и простирать руки к
разверзающимся перед "Эскалибуром" водам (очевидно, лавры картонного смазливцагеройчика
Леонардо ди Каприо не
давали ей покоя). В основном же Клио пропадала в бильярдной, где покуривала свою
трубку и кокетничала со всеми
подряд. Кокетство было ее хобби. Если бы на корабле не было людей, она начала бы
кокетничать с портальными
лебедками, тифоном и спасательными плотиками. Именно это высокомерное кокетство
и сводило Вадика с ума.
...Вадик валялся на койке, закинув руки за голову.
- Послушай, Ева, - набросился он на меня. - Почему я должен делать твою
работу. В конце концов, кто
руководитель съемочной группы - я или ты?!
После обеда Клио на глазах у изумленной общественности мило щебетала с
проклятым стюардом, и ярость
Вадика была вполне объяснима. Я же отнеслась к ней с состраданием.
- А что, собственно, случилось? Мы даже еще не прибыли на место.
- Я договорился с капитаном. Завтра в четыре утра прибываем на место и
становимся на якорь. Мы с тобой
должны отснять "Эскалибур" с моря, пара-тройка общих планов. Капитан даст бот,
как только застопорит машины.
- А почему такая спешка? Неужели нельзя дождаться утра и утром снять
"Эскалибур" с моря.
- Сразу видно, что ты не эстетка, - вздохнул Вадик. - Неужели ты не
понимаешь, что ночной полуосвещенный
корабль выглядит гораздо романтичнее...
- Хорошо. Я с тобой согласна. Главное, не проспать.
- Суздалев зайдет за нами. А банкир все-таки уезжает?
- Да.
- Не обломилось тебе, - мелко восторжествовал Вадик.
- Перекинусь на кого-нибудь другого, - парировала я. - Слава богу,
мужчин здесь в четыре раз больше, чем
женщин, не считая экипажа. У меня еще есть шанс.
- Ну-ну.
Вадик даже не собирался никуда выходить, наверняка он проторчит в каюте
до самого ужина. А находиться
вблизи от бумаг, которые интересуют меня больше всего на свете, и даже не
притронуться к ним - это пытка, достойная
святой инквизиции. Терпеть ее я не собиралась и потому сразу же приступила к
зачистке местности и выдавливанию
Вадика из каюты.
- Что ты такой кислый, Вадюня? - начала я издалека.
- Переел за обедом. Теперь изжога мучает.
- Может быть, сходишь за содой? У кока наверняка есть. - Мне так
хотелось выставить несчастного оператора из
каюты, что я не брезговала никакими, даже малейшими поводами и подбирала их на
лету, как стервятник падаль.
- Ничего. Перетопчусь.
- А то отправился бы куда-нибудь, развеялся.
- Куда, интересно?
- Ну, не знаю. В спортзал, например. Там как раз Клио вербует
волонтеров для игры в пинг-понг. Желающих хоть
отбавляй, но без тебя картина не полна.
- И этот павиан тоже там? - Вадик не уставал злословить по поводу
стюарда Романа.
- Пока не видела. Лови миг удачи. Как это она тебя тогда назвала?
Мучачос! - Я развязно хихикнула, копируя
Клио: если ты уже начала врать, то ври до конца, Ева.
- Нет. Не пойду.
- Дело твое. Я ведь просто так сказала.
Я вздохнула, улеглась на койку и посмотрела на часы. Десять против
одного, что через пятнадцать минут Вадик
отправится в спортивный зал.
Вадик созрел через десять.
- Пойду прогуляюсь, а то мне эти "Потерпевшие кораблекрушение" до
смерти надоели. Все время перед глазами.
- Эта была сущая правда: пророческая картина Доу висела в опасной близости от
головы оператора.
Я мысленно себя поздравила: влюбленные мужчины просчитываются так же
легко, как и влюбленные женщины.
- Ключ можешь не брать, - стараясь сохранять беспечный тон, сказала я.
- Я никуда не выхожу до самого ужина.
Едва за Вадиком захлопнулась дверь, я быстро поднялась с кровати и
повернула ключ в замке еще раз. Теперь он
не войдет в каюту до самого ужина. Или хотя бы до того момента, как я не
ознакомлюсь с содержимым папки. Даже если
Вадик будет ломиться, я ему не открою. Никаких угрызений совести по этому поводу
я не испытывала. Цель оправдывает
средства.
Оставив листки и тетрадь на сладкое, я приступила к чтению газетных
статей.
И в течение часа изучила содержимое папки вдоль и поперек.
Большей частью это были вырезки из солидных медицинских и
криминалистических журналов. Все они в той
или иной мере касались только одного вопроса: психологии серийных убийц. Митько
удалось собрать весь букет: здесь
были представлены маньяки, убивающие на сексуальной почве, религиозные маньяки,
адепты всевозможных сатанинских
культов, маньяки-каннибалы, маньяки-педофилы, маньяки-некрофилы и прочие,
леденящие душу нечисти.
От этих академических статей на меня повеяло леденящим душу холодом.
Всего один только раз в своей жизни я сталкивалась с маньяком,
отправившим на тот свет нескольких человек.
Последним номером в этом списке должна была быть я...
Прошлое уже пыталось накрыть меня с головой, и в этой мертвой волне
нужно было попытаться не умереть
самой. Для того чтобы прийти в себя и избавиться от наваждения, мне
потребовалось мучительно долгих полчаса. Мой
собственный палач был изыскан и любил Фрэнка Синатру. Чудом оставшись в живых, я
вынесла из всего этого кошмара
только одно: любой маньяк выглядит гораздо более нормальным, чем абсолютное
большинство людей. И начинает
убивать по совершенно невинному поводу. Причинно-следственные связи, толкающие
его на преступление, столь
эфемерны, что понять их до конца можно лишь тогда, когда нож над тобой будет
занесен. Или бритва полоснет тебя по
глазам...
Похоже, что и старпома волновали те же проблемы.
Нет, "волновали" было неточным словом. Они его завораживали.
Уже в самом начале я совершила неожиданное для себя открытие: Митько
собирал материалы, связанные не
только с Питером. Попадались даже вырезки из таллинских газет - статьи на
эстонском, снабженные подстрочником.
Интересно, кто переводил их старпому, вряд ли в этом забытом богом месте так уж
много этнических эстонцев. Да и
старпом, при всей своей относительной интеллигентности, не производил
впечатление полиглота. Видимо, все написанное
имело для Митько исключительную ценность, и он старался обладать всей полнотой
информации... Во всех этих статьях
живописались подробности убийств молодых людей, в основном студентов творческих
вузов нескольких крупных городов
страны. Среди этих городов упоминался и Питер. Собственно, он и был отправной
точкой преступлений. Первые
сообщения об убийствах относились именно к нему. Всего в Питере было убито трое
юношей: третьекурсник
консерватории по классу виолончели, дипломник актерского факультета театральной
академии и студент "Мухи". Он
занимался керамикой и был связан с Пушкинской, 10, известным в городе
рассадником андеграунда. К одной из статей
был подколот крошечный некролог, тоже вырезанный из газеты: "Коллектив
Балтийского морского пароходства...
Выражает соболезнование заместителю начальника по... В связи с трагической
гибелью сына Сережи..."
Кем был Сережа - виолончелистом, актером или художником, я так и не
узнала.
Но теперь мне стал ясен смысл реплики Митько о том, что дело передали
наверх. Один из убитых юношей был
сыном высокопоставленного морского чиновника. Газетное досье, сплошь состоящее
из вырезок разделов "Криминал",
довольно подробно освещало это дело. Все они были завсегдатаями набирающих тогда
силу ночных клубов для богемы.
Все убитые были либо идейными гомосексуалистами, либо - если и гомосексуальными
проститутками, то хорошо
оплачиваемыми. Впрямую об этом не говорилось - материалы относились к первой
половине девяностых, - но вполне
внятно читалось между строк. В тех же публикациях мелькали скупые сообщения об
особой жестокости маньяка, почти
ритуальной жестокости. Убийца не только умерщвлял жертвы, но и обезображивал
тела. Всегда одним и тем же способом.
Каким - ни в одном из материалов подробно рассказано не было: в те времена даже
бульварная пресса была достаточно
целомудренной и щадила нервы обывателя. После трагической гибели "сына Сережи"
убийства в Петербурге сошли на
нет. Видимо, почувствовав, что кольцо вокруг него сжимается и все сомнительные
заведения взяты под контроль, убийца
залег на дно. Или вообще уехал из города.
Всплыл он только через год.
И уже не в Питере, а в Москве. Об этом свидетельствовали вырезки из
московских газет. Очевидно, Митько живо
интересовался делом маньяка-гомофоба, он не забыл о нем. Московские газеты, в
отличие от консервативных питерских,
были более щедры на подробности. Из них я наконец-то узнала, каким образом
маньяк уродовал несчастных геев: он
отрезал им половые органы и запихивал их в рот. На спине же он вырезал
треугольник и всегда чем-нибудь забивал его.
Как правило, это были лепестки цветов.
Розы. Все оттенки нежно-розового.
Когда я дошла до этих ужасающих подробностей, изложенных в обычном для
московских бульварных газет
ирреально-ироническом ключе, то не смогла больше читать. Несколько минут,
выпотрошенная и абсолютно обессиленная,
я лежала на кровати, не в состоянии пошевелиться. Кошмаром было даже не
прочитанное само по себе, - в конце концов,
эти убийства были заключены в газетных строках, как звери в клетках. Кошмаром
было то, что человек, совершивший все
это, находится сейчас здесь, на корабле. Я каждый день вижу его в кают-компании,
за обедом, завтраком и ужином, я
вижу его в бильярдной и на палубе. Возможно, он даже целовал мне руку...
От этой мысли у меня закололо в позвоночнике. Я с трудом поднялась и
направилась к умывальнику и почти с
остервенением начала мыть руки с мылом. И только спустя несколько минут
наваждение прошло, и я увидела свои
собственные покрасневшие пальцы. И попыталась успокоить себя: нельзя
распускаться, нужно держать себя в руках - тех
самых, которые теперь горят от жесткой нейлоновой мочалки. Я горько улыбнулась и
уткнулась в зеркало разгоряченным
лбом. Только одна малодушная, не менее ужасная, чем убийства, мысль сверлила
мозг: господи, сделай так, чтобы
убийцей оказался банкир Сокольников. Единственный человек, который собирается
покинуть корабль. Если бы только это
был он и если бы я знала это наверняка, то навсегда бы избавилась от страха.
Я взглянула на себя в зеркало.
Не очень-то хорошо ты выглядишь, Ева. Как испуганная птица, попавшая в
силки. Но ведь тебе ничто не
угрожает. Маньяк, кто бы он ни был, никогда не трогал женщин. Он убивал
гомосексуалистов, проституирующих
мальчиков, посетителей богемных ночных клубов. Любителей дорогой парфюмерии в
фирменном прикиде. Я уже видела
таких мальчиков. Одного из них. Последний раз - всего несколько часов назад.
Муха. Мухамеджан.
Черт возьми, ну конечно же. Вот кому угрожает реальная опасность.
Роскошный душка-"голубой" будет служить
для убийцы постоянным источником раздражения и в конце концов может
спровоцировать его на совершенно
непредсказуемый поступок. Хотя почему же непредсказуемый? Довольно
предсказуемый: треугольник из вырезанной
кожи на спине, засыпанный розовыми лепестками цветов... Этот треугольник о чемто
настойчиво напоминал, и мне
пришлось мобилизовать всю свою память, чтобы понять, что именно.
Я вспомнила это довольно быстро - и то только потому, что когда-то
давно, еще будучи студенткой сценарного
факультета ВГИКа, специально занималась этим вопросом.
С легкой подачи моего соавтора, моего любимого мальчика, моего альтерэго
Ивана, так нелепо погибшего в
конце пятого курса. Это был довольно непродолжительный, но интенсивный период
увлечения "третьим рейхом" в
контексте альтернативной сексуальности. Все началось с документального "Триумфа
воли" Лени Рифеншталь и "Ночного
портье" Лилианы Кавани. Иван был первым, кто, выйдя из просмотрового зала,
заявил, что фашизм так относится к
любому другому государственному устройству, как садомазохизм к обычному сексу.
Садомазохизм и гомосексуализм,
добавил Иван, понизив голос, - пограничные ситуации, сумерки сознания. Фашизм
есть тоже сумерки сознания, из
которых не хочется выходить. Иван пробыл в этих сумерках несколько недель, и
затащил в них меня. Мы
проштудировали массу книг по истории "третьего рейха" и даже заказали пару
редких, в основном переводных, изданий в
Ленинке: Иван был одержим идеей сценария о сексуальном фашизме или фашиствующем
сексе. Работа уже шла полным
ходом, когда во ВГИК привезли очередного Куросаву. И случилось то, что обычно и
случалось с моим увлекающимся
другом: фашизм моментально перестал интересовать его. И на смену одной идее
пришла другая - самурайский кодекс
чести в контексте альтернативной сексуальности...
Безумный любимый Иван, безумно любимый Иван, он так ничего и не довел
до конца. Даже собственную жизнь.
Но кое-что из истории "третьего рейха" навсегда засело в моей памяти:
"пивной путч", "ночь длинных ножей",
убийство Рэма и его адъютанта и любовника графа фон Шпрети (ах, какой был
красавчик, если верить людям, которые его
расстреливали!)... Партийные съезды в Нюрнберге и девиз эсэсовцев - "Моя честь -
это моя верность".
И розовый треугольник.
Вот я и добралась - розовый треугольник. Один из многих, широко
варьируемых позорных знаков
принадлежности к сексменьшинствам, льготный проездной билет в ад...
И едва я попыталась проанализировать, почему мне пришло в голову именно
это, как ответ явился сам собой.
Пуговица.
Пуговица, которую нашла Карпик в машинном отделении. Пуговица,
сделанная из монеты в пять рейхсмарок и
датированная 1938 годом. Пуговица действительно могла принадлежать убийце.
Наивная тринадцатилетняя девочка
пошла по наилегчайшему пути, и он оказался верным...
А если я заблуждаюсь?..
Нужно до конца разобрать материалы из папки Митько.
Ничего нового в оставшихся заметках не было, разве что немного
расширилась география: к Питеру и Москве
прибавилась Пермь (в Перми таким же образом были убиты двое юношей, занимающихся
проституцией. -
эстетствующий любитель богемы становился всеядным). И, наконец, Таллин. В
Таллине он ограничился лишь одной
акцией, к тому же она закончилась неудачно. Вырезка из эстонской газеты была
жирно обведена красным и буквально
утыкана восклицательными знаками, - так реагировал Митько на первую неудачу
маньяка. Первую и последнюю.
Подстрочник заметки я перечитала несколько раз. Вернее, не заметки
даже, а довольно внушительной статьи с
пространными комментариями сексопатолога и какого-то чина из уголовной полиции.
Эстонская пресса, ввиду близости
Северной Европы, еще более либеральная, чем московская, описала события наиболее
полно.
А героем статьи был молоденький артист кордебалета таллиннского
оперного театра "Эстония" Калью Тамм
(фамилия и имя потерпевшего в интересах следствия изменены). Артист в свободное
от театра время подрабатывал в
мужском стриптизе, в одном из ночных клубов курортной Пириты. Там он и
познакомился с убийцей. Впоследствии
ничего конкретного об убийце, кроме того, что он был русским, Калью сказать так
и не смог, - слишком велик был шок от
всего происшедшего. Психика выставила защитный барьер и практически стерла из
памяти юноши черты маньяка.
Попавший в ловушку Тамм подвергся моральным и физическим издевательствам, самым
безобидным из которых было
блуждание ножа (Тамм упорно называл его кинжалом) в опасной близости от мошонки.
Но все же ему каким-то чудом
удалось вырваться уже тогда, когда нож над ним был занесен. То ли веревки,
которыми были связаны его ноги, оказались
слишком слабыми, то ли сами ноги профессионального танцора оказались слишком
сильными, но Калью все-таки удалось
нанести ими сокрушительный удар в пах убийце. Тот на несколько секунд потерял
контроль над собой и над ситуацией. И
эти несколько секунд оказались спасительными для жертвы. Танцор даже успел
подхватить нож и полоснул им по телу
насильника - куда пришелся удар, он так впоследствии и не вспомнил. Он не помнил
ничего, кроме одной-единственной
приметы. Но эта примета была воспроизведена им в таких подробностях, которые
удивили даже опытных психиатров.
Большое родимое пятно под левой грудью, - в виде почти идеального
овала. Это родимое пятно было искусно
замаскировано татуировкой черепахи. Вернее, именно оно и служило черепахе
панцирем. По рассказу Тамма, самого
любителя tattoo, татуировка была первоклассной и выполнена на профессиональном
оборудовании в профессиональном
салоне. Под черепахой была вытатуирована надпись на латыни. Тамм, никогда не
знавший латыни, тем не менее точно
воспроизвел ее, что снова позволило психиатрам, его обследовавшим, говорить об
удивительной избирательности
человеческой памяти в экстремальных условиях.
Надпись гласила: "Pellit et attrahit".
Она ни о чем мне не говорила.
Но высоколобые специалисты, комментирующие статью, быстро с ней
разобрались. В переводе на русский с
латыни это означало: "Отгоняет и притягивает". Либо, в более пространном
комментарии, "Он отгоняет (зло) и
притягивает (добро)". Те же специалисты сошлись во мнении, что смысл надписи мог
быть и обратным: "Он отгоняет
(добро) и притягивает (зло)".
Еще один вариант перверсии - только словесной.
Поиск убийцы ничего не дал. Но больше в Таллинне случаев нападений на
гомосексуалистов зафиксировано не
было. Картину происшедшего с Таммом дополнил откровенно русофобский пассаж, пара
(особенно старательно
переведенных) предложений о тяжком наследии советской власти и стенания по
поводу прихотливости натуры серийных
убийц и сексуальных маньяков.
...Когда я отложила перевод статьи, в дверь кто-то настойчиво постучал.
Чертов Вадик. Может быть, действительно попросить у капитана
освобождающуюся каюту Карпика и Валерия
Адамовича? Пока я вяло предавалась размышлениям на эту тему, настойчивый стук
повторился. Стоило открыть, но еще
не прочитанная мною тетрадь Митько выглядела слишком уж соблазнительно.
Я замерла.
Дверь несколько томительных секунд сотрясалась под ударами, но потом
стихли и они. Странно, что Вадик не
отпустил в мой адрес никакой нецензурщины, он даже не окликнул меня по имени...
Но все это моментально вылетело у
меня из головы, когда я открыла тетрадь Митько.
У старшего помощника был идеальный почерк. В средневековой Японии он
стал бы мастером каллиграфии.
Идеальные буквы складывались в такие же идеальные слова, наполненные самым
низменным смыслом. В каждое, самое
невинное, предложение старпом умудрился втиснуть совершенно дикое количество
матерщины.
Даже представить себе невозможно, что старпом так грязно ругался.
Дело пошло легче, когда я решила вовсе не воспринимать матерных
вставок. Написанное Митько представляло
собой некое эссе, своеобразное исследование поведения серийных убийц. Общие
положения, почерпнутые в
психиатрической и криминалистической литературе, были выделены красным.
Остальное было написано синей и черной
шариковыми ручками, иногда - карандашом. Видимо, Митько занимался проблемой
гомофоба-потрошителя не один
месяц и даже не один год. Первая запись в тетради была датирована девяносто
третьим, последняя - девяносто седьмым.
Хотя из всего прочитанного ранее я уже знала, что после девяносто пятого года
маньяк уже нигде не светился. Митько
даже высказал предположение, что его нет в живых. И в нескольких скупых фразах я
почувствовала легкое сожаление от
столь рано прервавшейся преступной карьеры.
Все четыре года старпом пытался воссоздать психологический портрет
убийцы, собирал самые разрозненные и
весьма скудные сведения о нем. Нельзя сказать, чтобы Вася так уж особенно
преуспел в этом: ему удалось только уловить
некую закономерность в действиях маньяка.
Итак, первые три убийства относились к Питеру. Смерть первой жертвы
датировалась 30 июня. Остальные два
убийства он совершил в течение последующих сорока восьми часов. Завидная
оперативность. Потом, ровно через год,
была Москва. То же 30 июня и те же жертвы, умерщвленные в течение сорока восьми
часов. На этот раз их было две. Еще
через год была Пермь (тогда снова погибли двое). И наконец, летом девяносто
пятого - Таллин и счастливчик Калью
Тамм, которому удалось избежать участи всех предыдущих жертв. Он очень четко
придерживался определенной схемы,
этот убийца. Он на целый год впадал в спячку, чтобы потом в течение двух дней
разом собрать свою жатву. Почему сезон
убийств открывался именно тридцатого июня? Почему на всю операцию отводилось
только сорок восемь часов? Эти
вопросы так мучили старпома, что он послал их подальше печатными буквами. Это
витиеватое послание заняло целый
абзац.
Больше всего старпома занимали знаки, вырезанные на спине жертв. Митько
понимал, что они являются частью
ритуала, своеобразным посланием убийцы, его манифестом. Но дать им какое-то
логическое обоснование он не смог.
Если твоя собственная теория верна, Ева, то в своем беглом изыскании ты
продвинулась дальше старпома.
Но я совсем не была уверена, что возникшая у меня ассоциация была
истинной. Я знала только одно: именно
этим знаком в нацистской Германии клеймили гомосексуалистов.
Здесь все сходилось, а ненависть, с которой убийца срезал кожу с жертв,
была вполне адекватна той ненависти, с
которой геев уничтожали в концлагерях. Только одна вещь не вязалась с общей
картиной этой всепоглощающей
ненависти - лепестки цветов в ранах. Но здесь Митько оказался проницательнее
меня: он сумел понять их значение... В
самом конце записей, датированных девяносто седьмым годом. Но до последней
страницы мне еще предстояло добраться.
А пока Митько, а вместе с ним и я, без конца анализировали все
произошедшее в Таллине.
По сбивчивым показаниям Тамма, убийца, подснявший его в стриптиз-клубе
и показавшийся ему
гомосексуалистом со стажем, даже и не думал вступать с ним в близкие отношения.
Имитация прелюдии (чтобы ввести
жертву в заблуждение, маньяк раздевался до пояса - только поэтому танцор и смог
увидеть татуировку на груди), ничего
не значащие прикосновения - не больше. Прикосновения в черных перчатках. Это
была еще одна деталь, о которой
вспомнил Тамм, - черные перчатки. Перчатки как раз и укладывались в гомофобную
теорию, выдвинутую Митько.
Маньяк не только ненавидел свои жертвы, но и брезговал ими.
В какой-то момент - где-то в самой середине тетради - во мне стала
зреть уверенность, что старпома совершенно
не интересует раскрытие преступления. Как и не интересуют личности убитых; для
него они были так же необязательны и
так же ничего не представляли, как и для самого маньяка.
Жертвенные бараны, не больше. Агнцы на заклании.
Убийце важен был процесс. А Митько важен был убийца. Только прочтя всю
тетрадь до конца, я поняла
истинные причины этого жгучего интереса: старпом ассоциировал себя с убийцей!
Если кто и был настоящим гомофобом,
так это сам старпом. На последних страницах он даже не скрывал этого. Заочно
втянувшись в смертельную игру, он сам
стал маньяком. И даже внес несколько предложений по освежеванию жертв: маньяку
удалось материализовать все самые
тайные и самые страшные фантазии старпома. Самым же большим разочарованием для
кроткого Васи оказалось
исчезновение страшного ритуала: высшая сила перестала карать, и это вызвало
плохо сдерживаемую ярость автора эссе Он
был не готов к этому. После подробных записей, датированных девяносто пятым
годом, на странице появилось новое
слово - когда.
Каждый год, накануне 30 июня, старпом уделял своему эссе гораздо больше
времени, чем обычно. Эти записи не
касались непосредственно убийств гомосексуалистов, они были нейтральны, даже
невинны - какие-то мелкие проблемы,
ссоры с любовницами, драки в общежитии, корабельные вахты, лов сельди. Казалось,
старпом занимал свой ум
подобными пустяками только для того, чтобы хоть как-то скрасить ожидание. А он
ждал. Ждал каждый год. Он выписал
все бульварные газеты России и ближнего зарубежья. Он ждал малейшего сообщения,
малейшей информации. Но ничего
не происходило. И каждый раз, когда день тридцатого июня и следующие за ним
сорок восемь часов были благополучно
прожиты, он разражался только одним словом: "Сука!"
Серийный убийца оказался слабаком. Он не оправдал Васиных ожиданий.
Последняя запись в тетради была сделана карандашом. Очевидно, мысль,
которую старпом пытался изложить,
пришла ему в голову внезапно и потрясла его. Она касалась цветочных лепестков
Митько вдруг решил, что понял их
предназначение. И я подумала, что он не так уж не прав. Серийный убийца не был
гомофобом. Более того, по мнению
старпома, он оказался скрытым гомосексуалистом. И каждый раз бросал цветы на
могилу своей гомосексуальности, в
которой не мог признаться! Убивая порочных людей с их порочными страстями, он
каждый раз убивал себя. Убивал и не
мог убить. Дневник обрывался на фразе, написанной неровным, пляшущим почерком:
первый раз старпом изменил себе.
Фраза была короткой, она состояла из четырех слов: "Ты меня предал, хрен!"
...Только захлопнув последнюю страницу дневника, я поняла, как устала.
Я пролежала на кровати час, без единой
мысли в голове. Без страха, но и без сострадания. У меня еще будет время, чтобы
попытаться осмыслить прочитанное, - но
не сейчас, не сейчас...
Кажется, я даже уснула.
А пришла в себя от ровного гула над головой.
Вертолет.
Вертолет, прилетевший за телом человека, чьи дневники я читала
последние несколько часов. Этот гул лопастей
мгновенно вернул меня к реальности. Сопровождаемая им, я аккуратно собрала
разложенные на кровати бумаги, завязала
тесемки и упаковала папку в целлофан. Я даже не могла сказать себе сейчас,
вернусь ли я к ним когда-нибудь или нет. Но
твердо знала, что папка будет отныне жечь мне руки и сжигать душу, она
прибавится к тем страшным тайнам, которые
уже хранятся на дне моей души. Нет-нет, только не думать об этом сейчас, не
думать, не думать... А думать о милом
Карлике, которого я больше никогда не увижу, - она так и не оставила мне своего
телефона. Забыла или не захотела. Нет,
забыть она не могла, она ведь не похожа на обычного, обласканного жизнью
ребенка... В любом случае, счастливого пути,
Карпик!..
Кажется, я произнесла это вслух.
И снова в дверь постучали. Теперь это был совершенно отчаянный стук: не
рассчитанная на такой выброс эмоций
дверь сотрясалась от ударов и готова была сорваться с петель. Вадик, должно
быть, не на шутку взбешен, если отбросил
всякие сантименты. Я встала с кровати и направилась к двери, готовясь выслушать
целый град ругательств, которые
выльются на мою голову.
- Откройте, Ева! Откройте, я же знаю, что вы здесь! Откройте
немедленно! - Этот голос не принадлежал Вадиму.
Я судорожно повернула ключ в замке, и в ту же минуту дверь
распахнулась.
На пороге стоял Сокольников. На него жалко было смотреть: перекошенное,
красное лицо, капли пота на висках,
глухое отчаяние в самой глубине глаз.
- Что случилось, Валерий Адамович?! - испуганно спросила я.
- Где она? - Сокольников резко отодвинул меня, смел с порога и
углубился в каюту. - Где эта маленькая дрянь?!
Где вы ее прячете?!
- Кого?
- Ларису! - Он уже перевернул постель, встал на четвереньки и теперь
заглядывал под кровать.
- Ларису? - Я не верила своим ушам. - А разве она не с вами? Вы же
собрались улетать...
- Вылезай, дрянная девчонка! - Банкир не стеснялся в выражениях.
- Здесь никого нет.
Он не поверил мне, пока не перерыл всю каюту.
А, перерыв, бессильно опустился на стул. Я налила ему воды.
- Ну, убедились?
- Где она?
- Я не знаю. Я не слежу за вашей дочерью...
- Врете!
- Как вы смеете так со мной разговаривать? - Я почувствовала глухую
неприязнь к банкиру и в то же время
испытала мелкое девчоночье торжество.
- Смею! Вы... Вы наверняка покрываете эту маленькую дрянь...
- Вашу дочь? - уточнила я.
- Мою дочь, самую дрянную девчонку, которую я только знал.
- Успокойтесь, Валерий Адамович, - мягко посоветовала я.
- Успокоиться? - Он горько улыбнулся: - Вещи стоят на палубе, вертолет
уже висит над нами десять минут. А ее
нет...
- Валерьянки? - спросила я.
- Оставьте свои замашки сиделки дома престарелых, - не очень-то он был
вежлив.
Поздравляю, Ева: старая дева, сиделка в богадельне, - интересно, кем
еще они тебя посчитают? Я вытащила
маленькую бутылочку настойки, которую дозированно принимал Вадик. Она называлась
"Алтайская" и била в голову как
реактивный снаряд. Вам, господин банкир, в вашем состоянии полагается двойная
доза.
- Выпейте, - мягко сказала я.
- Что это?
- Жидкость, которая вас отрезвит. Пейте. Сокольников опрокинул настойку
и даже поперхнулся.
- Крепкая.
- Что есть, то есть. А теперь давайте все по порядку.
- Вы действительно не знаете, где Карпик?
- Ни малейшего понятия. А что произошло?
- Мы собрались. Все было нормально. И Карпик успокоилась. Не устраивала
истерик по поводу того, что хочет
остаться... Господи, я совсем не знаю свою дочь...
А надо бы, подумала я про себя, надо бы знать, что это маленькое нежное
чудовище в конечном итоге поступает
так, как считает нужным.
- Налейте мне еще, пожалуйста, - тихим голосом попросил банкир.
Я плеснула в стакан Сокольникова еще немного жидкости и подумала о том,
что Вадик за такую
самодеятельность пришпилит меня к картине "Потерпевшие кораблекрушение". Банкир
проглотил сорокапятиградусную
настойку как воду и нервно продолжил:
- Она сама сложила вещи. Была такой милой. Сидела в уголке. А потом
сказала, что забыла оставить вам телефон.
- Лариса действительно забыла оставить мне телефон, - подтвердила я. -
Правда, теперь я склоняюсь к тому, что
она не забыла. Карпик сделала это специально. Она с самого начала решила
остаться.
- Это невозможно, - сказал банкир. - Мы улетаем.
- Судя по всему, она думает по-другому.
- Мне плевать, что она думает.
- Валерий Адамович, почему вы так хотите лететь? - спросила я и тут же
пожалела, что сделала это. Мне
показалось, что в глазах банкира мелькнул страх.
- Мне не нравится здесь.
- Вот как? И как давно не нравится?
- С тех пор как появился труп...
- С которым вы летите одним чартерным рейсом, простите за цинизм.
Несколько долгих секунд банкир молчал. А потом сказал тихим,
размягченным от выпитого голосом:
- Знаете, почему я занимаю сейчас то положение, которое занимаю?
- Устранили всех конкурентов.
- Не нравится мне ваш юмор, Ева, - вздрогнул банкир. - Нет, все гораздо
проще и совершенно бескровно. У меня
отличный нюх.
Кажется, я уже слышала про нюх. И не так давно.
- Называйте это нюхом, интуицией, как хотите... Но я чую, что здесь
что-то не так.
- Конечно. - Я постаралась держать себя в руках. - Устроители круиза
обещали вам острые ощущения. Может
быть, они начались чуть раньше, чем это было запланировано...
- Это не связано с круизом... Большая беда, вот как это называется.
- Что ж. У меня замашки сиделки, а у вас - слушателя школы практической
магии.
- В любом случае, я не хочу здесь оставаться.
- Похоже, что решаете не вы.
- Я найду эту дрянь... Мы все равно не останемся.
- Похоже, что ваша дочь такая же решительная, как и вы.
- Вы правда не знаете, где она?
- Я правда не знаю, где она. Сокольников поднялся:
- Что ж, пойду ее искать.
- Не хочу разочаровывать вас, Валерий Адамович. Насколько хорошо вы
знаете корабль? Банкир пожал плечами.
- Здесь масса потаенных уголков. А уголков, в которых может спрятаться
тринадцатилетняя девочка, - еще
больше. Вы ничего не сможете сделать. Когда улетает вертолет?
- Они дали мне пятнадцать минут, - хмуро сказал Сокольников. Максимум -
двадцать. Сейчас уже меньше.
Я приподняла брови и иронически улыбнулась:
- И вы надеетесь уложиться в эти сроки? Думаю, вам придется остаться.
Скорбное безмолвие тюленей еще не
наступило.
Он внимательно посмотрел на меня. Так, как будто видел впервые. И
впервые за все время пребывания на
"Эскалибуре" меня так откровенно оценивали.
- Вы необычный человек, Ева. Недаром Карпик так к вам привязалась.
Жаль, что у нас не было времени
познакомиться поближе.
- У нас еще будет время, - боже мой, неужели это говоришь ты. Ева?
Откуда такое кокетство в голосе?.. Тьфу,
глаза бы мои не глядели...
- Да-да. - Сокольников достал пухлый бумажник и, вынув из него визитную
карточку, протянул ее мне: -
Позвоните нам. Карпик будет рада, я думаю.
- Надеюсь увидеться с вами за ужином, - кротко сказала я, и лицо
Сокольникова снова исказила гримаса.
Когда он прикрыл за собой дверь, я уже знала, что он никуда не улетит.
Ай да Карпик, устроила папашке райскую
жизнь!.. Почему же он все-таки так рвется улететь? Я машинально допила настойку
и тут же была застигнута Вадиком на
месте преступления. Он ворвался в каюту с видом оскорбленной невинности.
- Ну, что за дела, Ева?
- В каком смысле?
- Долблюсь, как дурак, каждые полчаса, а ты не открываешь...
- Прости, я была не одна, - сказала я первое, что пришло в голову.
- Не одна? - Вадик с сомнением посмотрел на меня.
- А что? Опровергаю свою репутацию старой девы.
- Да ты ее даже через суд не оспоришь! - Вадик был настроен
воинственно. Я же постаралась не замечать его тона.
- Ну, как прошли соревнования по пинг-понгу?
- Что, надула меня? Выкинула, как щенка?.. А я купился, идиот! Кстати,
забыл тебе сказать, что ты сука.
- Теперь вспомнил?
- Теперь вспомнил. Ты - сука. Зачем только нужно было врать про этот
хренов пинг-понг?!
- Прости, пожалуйста. - Я робко подошла к Вадику и поцеловала его в
безвольный всепрощающий подбородок. -
Я же говорила тебе, что была не одна.
- Мы тоже были не одни. Пока ты тут кувыркалась. Во что мне не очень-то
верится... У нас появился вертолет.
- Я слышу. Никто не прилетел?
- В смысле?
- В смысле ведения следствия.
- Следствия? - Вадик озадачился.
- Ну да. Все-таки погиб человек.
- Да нет, никого не было. Дело-то в общем ясное... Капитан передал
документы, пленку приложил, заключения,
которые наши доморощенные деятели стряпали...
- Странно, почему никто не прилетел? Они же должны осмотреть все на
месте.
- Есть у них участковый, да сейчас в запое, жена пятого родила. Во
всяком случае, капитан так сказал. Как они
здесь размножаются, просто непонятно, - в голосе Вадика послышались
миссионерские нотки. - Ты же сама видела, какой
здесь медвежий угол, тьмутаракань. Ближайший цивилизованный полицейский участок,
видимо, на Аляске... Или на
острове Хоккайдо.
- Да. Эти люди совершенно безумны. Платить такие деньги за сомнительные
удовольствия...
- Вот она, логика старой девы, - снова ущучил меня Вадик. - Запомни,
сомнительные удовольствия всегда стоят
гораздо дороже. Вот те же японцы, например. Ты знаешь, какой у них самый дорогой
тур? Самый дорогой и самый
популярный?
- Понятия не имею. Монте-Карло, что ли?
- Американская тюрьма.
- ??
- Представь себе. Бывшая американская тюрьма в каком-то из южных
штатов. Находящаяся в полной
исправности. Так вот, японцы платят бешеные деньги только за то, чтобы просидеть
там месяц в качестве заключенных. В
условиях, максимально приближенных к действительности. С тараканами и карцером.
А самые большие бабки дерут за
пребывание в камере смертников.
- Зачем? - искренне удивилась я.
- Острота ощущений. Страх в качестве движущего фактора релаксации.
Подобный отдых заряжает энергией на
год вперед.
- По-моему, это извращение.
- Это тонкий психологический расчет. Наши чертовы работодатели первыми
это прочухали. И сейчас будут грести
бешеные бабки.
- Ну, не знаю... Скажи, а девочка. Карпик так и не появилась?
- Подружка твоя? Интеллектуальная соратница? - осклабился Вадик. - Нет,
не появлялась. Там, судя по всему,
накладочка произошла. Девчонка куда-то смылась, так папаша еще за десять минут
до назначенного срока головой о леера
бился. Веселая была картинка.
- А тело? - Вадик, неожиданно для меня, оказался свидетелем прилета
вертолета.
- Подняли на борт. С ума сойти, какое было зрелище... Хотел для себя
заснять, в каюту ломился-ломился, да ты,
не открыла, - снова начал обижаться Вадик.
- Не думаю, что это была хорошая мысль... Не забывай, для чего нас
наняли.
- Это ты не забывай, - обиделся Вадик. - Как раз сегодня ночью выйдем,
снимем "Эскалибур" с воды... А что это
ты пьешь, дорогая?
...Конечно же, Сокольников никуда не улетел: с самого начала Карпик
выбрала беспроигрышную тактику Она
вовремя поняла, что детскими слезами папочку не сломить, усыпила его
бдительность и нанесла удар в спину в самый
последний момент Я представила себе эту картину: банкир с двумя внушительными
чемоданами из хорошей кожи на
палубе "Эскалибура" осыпает проклятьями собственную дочь. Нашла коса на камень,
говорил в этих случаях капитан
Лапицкий.
Но и к ужину Карпик не появилась.
Когда мы с Вадиком вошли в кают-компанию, банкир одиноко сидел за нашим
столиком с всклокоченными
волосами и в сбившемся набок галстуке от Живанши. Такого беспорядка в прическе и
одежде я и представить себе не
могла. К тому же он показался мне небритым: даже щетина от огорчения начала
расти быстрее, надо же, подумала я про
себя. Хмурый вид банкира вступил в явное противоречие со всей кают-компанией.
Мертвого тела на корабле больше не
было, при известной доле воображения можно было даже решить, что его не было
никогда, досадное препятствие
устранено, и можно спокойно продолжить путешествие. Именно так и думало, должно
быть, большинство пассажиров. Во
всяком случае, все вздохнули с облегчением, и в кают-компании витал дух
сдержанного веселья.
- Вы не улетели? - сусальным голосом спросила я, а Вадик хмыкнул: что ж
ты за папашка, если даже с
тринадцатилетней девулей справиться не можешь?
- Улетел, разве вы не видите?
- А Карпик так и не появлялась?
- Появится - убью, - мрачно пообещал любящий отец.
- Ну, не стоит прибегать к крайностям. В конце концов, для кого вообще
вы затеяли это путешествие? Для себя
или для нее?
- Для нее, - наконец сдался банкир. - Но я не хотел бы, чтобы все эти
м-м... неприятные события... как-то
травмировали мою дочь.
Бедный ты, бедный, подумала я, видел бы ты, с каким увлечением твоя
дочь говорила о произошедшем убийстве,
как оно занимало ее... Как она ничего не боялась. Но я не стала вдаваться во все
тонкости прихотливой детской души, а
только сказала:
- Тогда пусть она делает что хочет.
- Если позволять ей делать то, что она хочет, мы взлетим на воздух в
ближайшие сорок восемь часов.
Я вздрогнула: после того как была прочитана тетрадь Митько, любые
связанные с ней цифры приобретали для
меня сакральный смысл.
- Почему - сорок восемь? - спросила я.
- Вы правы. Ей хватит и двадцати четырех.
- Перестаньте дуться, Валерий Адамович.
- Можете называть меня Валерием, - морально сломленный банкир позволил
себе снизойти до простых
смертных.
- Можете называть меня Евой, - сказала я, и он улыбнулся.
Ну, все, Карпик, ты можешь выходить из укрытия. Судя по всему, ты
прощена.
- Послушайте, Ева, где она может быть? - Банкир перестал злиться и
начал запоздало беспокоиться о дочери.
- Я не знаю. Я правда не знаю. Вам имеет смысл переговорить с капитаном
или с кем-нибудь из команды, они
прекрасно знают корабль и могут предположить, где она прячется. Но лучше этого
не делать, мне кажется. Она устанет,
проголодается и вернется сама.
- Вы не знаете Карпика. - Банкир сокрушенно покачал головой. - Однажды
она не ела трое суток только потому,
что мы поссорились. Мы оба были не правы... А она посчитала, что я не прав
больше, чем она... Она очень справедливая
девочка. Тогда я ухаживал за девушкой, которую она возненавидела. Уж не знаю
почему. Начала дерзить Наталье...
- Вашей любовнице? - Я тоже позволила себе маленькую дерзость.
- Мы собирались пожениться, - поправил Сокольников.
- Извините...
- Наталья даже переехала ко мне. И Лара превратила ее жизнь в ад. Она
умеет это делать, поверьте...
Я вспомнила крутой бычий лоб Карпика и едва тлеющую ярость в глазах:
такая действительно может превратить
жизнь в ад. Или в рай - в зависимости от отношения.
- Что она только не делала! Я уже не говорю о мелких бытовых гадостях
типа южноамериканских тараканов в
Наташиной сумочке и рыбьем корме во французском белье. Карпик их специально
покупала в каком-то зоомагазине. Она
порезала на полоски Наташино любимое платье, налила уксусной эссенции в духи...
Она рассорила Наталью со всеми. Да
ладно, что вспоминать... - Банкир махнул рукой. - А потом она отказалась есть.
Сказала, что лучше умрет с голоду, чем
будет терпеть рядом со мной эту суку.
- Beast... Fuck you... - произнесла я себе под нос, вспомнив реплику
Карпика относительно Клио.
- Вы что-то сказали?
- Да нет. Так просто. Поток сознания... Значит, Карпик перестала есть?
- Да. На третий день я понял, что это серьезно.
- Пришлось капитулировать? - сочувственно спросила я.
- А как вы думаете?
- А она хоть как-то пыталась наладить контакт с девочкой, эта ваша
невеста?
- Она боялась ее как огня...
- ...И говорила девочке всякие подлые вещи в ваше отсутствие. Что-то
вроде "Я все равно тебя дожму, маленькая
хромая сучка", - сказала я и сама испугалась своих слов.
Но банкир не обиделся, разве что посмотрел на меня с напряженным
вниманием:
- А вы неплохой психолог, Ева... Как-то раз я вернулся с работы чуть
раньше... и услышал их ссору на кухне. Это
были примерно те же выражения... Но как вы могли догадаться?
- Просто поставила себя на место обеих сразу. С Натальей вы, конечно,
расстались.
- После того, что услышал, да. Никто не имеет права делать больно моей
дочери. Даже женщина, которую я хотел
бы видеть своей женой...
- Тогда предупреждайте всех кандидаток заранее.
- Дело не в них... А в том, что Карпик обожает, когда выходит из наших
столкновений победительницей. Когда я
сдаюсь. Когда я капитулирую.
- Может быть, не стоит вести боевых действий? Тогда и белый флаг
выбрасывать не придется...
- Если вы где-нибудь увидите ее... Ну, случайно... Она же не будет
прятаться вечно, правда? Если вы увидите ее,
скажите, чтобы она пришла...
- И что папа не сердится, - добавила я.
- Хорошо. Скажите, что папа не сердится, - согласился он.
...Проходя мимо каюты Митько, я обнаружила, что она опечатана. Но
теперь это не имело уже никакого значения.
Сейчас значение имела только Карпик. Перипетии с несостоявшимся отлетом
Сокольникова и неожиданное исчезновение
девочки на время отодвинули, заслонили от меня дневниковые записи Митько. Да и
саму мысль о том, что среди
пассажиров находится человек, виновный в смерти семи юношей. И еще одного -
старпома. Но скорее всего дело было не
в Карпике и не в ее отце, - просто моя потрепанная, поднаторевшая в
многочисленных несчастьях психика сама ставила
защитные барьеры и держала оборону по всем направлениям.
Надо найти девочку и сказать, что опасность миновала. И кажется, я
знаю, где ее искать. Вот только нужно найти
проводника понадежнее.
Я нашла стюарда Романа в опустевшей после обеда кают-компании. Он уже
убрал со столов и теперь сидел в
кресле у музыкального центра. И, ковыряясь в зубах зубочисткой, читал Ортегу-иГассета.
До чего же странны вкусы
матросов этого корабля, мельком подумала я.
- Вам что-нибудь нужно? - приветливо спросил стюард.
- Вы не подскажете, как найти некоего Макса?
- Sorry? - Ромик уставился на меня. Скажите пожалуйста, в простоте
слова не скажет, даже переспрашивает поаглицки!
Клио, должно быть, это безумно нравится.
- Рефмеханика, - терпеливо уточнила я. - Если я правильно интерпретирую
название. Он отвечает на корабле за
холодильные камеры.
- А зачем он вам? - Для стюарда Ромик оказался чересчур прыток. - Я не
могу вам помочь?
Уж ты-то наверняка можешь помочь любой женщине, один подбородок чего
стоит. Недаром Клио из всех
толстых кошельков и профессионально вздыбленных гульфиков со стажем выбрала
именно тебя.
- Думаю, что нет. Мне нужен именно Макс.
- Странный у вас вкус, - захлопнув книгу, схамил он мне с
обворожительной улыбкой. - Чтобы не сказать, что
специфический.
- У вас тоже, - не осталась в долгу я.
- Sorry?
- Я имею в виду книгу, которую вы читаете. Слишком интеллектуально для
матроса-уборщика, вы не находите?
- Я предпочитаю термин "стюард".
- Да, конечно. Sony.
- Идемте, я провожу вас.
В полном молчании мы миновали пассажирские палубы. На трапе, ведущем к
матросским каютам, я самым
гнусным образом споткнулась и упала бы, если бы Ромик не поддержал меня. Его
руки не задержались на моем теле
дольше, чем это было нужно, но ухватились точно за грудь. Я слегка поморщилась.
- Sorry, - все так же улыбаясь, сказал Ромик, ставя меня на ноги.
- Что вы! Это вы - sony! Так почему все-таки Ортега-и-Гассет?
- Мне нравится массовое сознание и массовая культура. А мы уже пришли.
Ромик подвел меня к крайней каюте. В торце, рядом с каютой, находилась
внушительная дверь с табличкой
"СПЕЦОДЕЖДА".
- Это здесь. - Ромик даже не думал уходить.
- Спасибо.
- Постучать?
- Я сама постучу. Еще раз спасибо за беспокойство. Не смею больше вас
задерживать.
Стюард разочарованно вздохнул: уж очень ему хотелось понять, что может
связывать одну из пассажирок - пусть
и не самую презентабельную - с таинственным рефмехаником. Мне не хотелось лишних
глаз и ушей, Вадик был в чем-то
прав, этот стюард - странная личность. Я подперла плечом стенку, всем своим
видом давая понять, что мне больше не
нужны сопровождающие. Наконец стюард смирился.
- Тогда счастливо оставаться. Если еще понадобятся мои услуги... Нужно
будет найти еще кого-нибудь - рулевого
или второго электромеханика, - обращайтесь ко мне.
- Непременно. - Я улыбнулась стюарду самой лучезарной улыбкой, на
которую только была способна.
- Счастливо оставаться, - еще шире улыбнулся стюард, вкладывая в эти
слова всю двусмысленность, на которую
только был способен.
- Sorry, - наплевав на двусмысленность, парировала я.
Дождавшись ухода Ромика, я несколько минут независимо подпирала стенку
рядом с дверью. А потом, не
удержавшись, приложила ухо к переборке. За дверью каюты были едва слышны голоса.
Ободренная этим, я деликатно
постучала.
Голоса сразу же смолкли. Но дверь мне никто не открыл. Значит, мои
расчеты оказались верными: Карпик
действительно переживала грозовые раскаты отцовского темперамента у Макса.
Подождав еще некоторое время, я
повторила попытку. И снова мне не открыли. Тогда я сказала громким шепотом в
замочную скважину:
- Я знаю, что ты здесь. Никакой реакции.
- Все в порядке, Карпик. Это я, Ева. Можешь выйти на свободу.
И снова - никакого ответа.
Тогда я вынула из кармана тот самый универсальный ключ, который Карпик
украла у боцмана, и еще раз
стукнула по двери - уже ключом. Стук получился вкрадчивым и вороватым.
- Как ты думаешь, Карпик, если я сейчас открою дверь боцманским ключом,
это будет считаться незаконным
вторжением в жилище?
Наконец-то появилась первая реакция: за дверью тоненько прыснули. И
спустя секунду дверь открылась.
- Входите, - сказал чей-то глухой грубый голос, и меня буквально
втянули в каюту.
Что ж, посмотрим, как ты живешь, таинственный рефмеханик Макс...
Каюта оказалась даже меньше, чем я себе представляла. И гораздо меньше,
чем наш с Вадиком изысканный
корабельный склеп. В ней помещались только кровать, стол и два стула. В самом
углу стоял маленький шкаф для одежды.
А стены каюты были неравномерно оклеены красотками из "Плейбоя". Ничего
примечательного.
Зато хозяин каюты поразил мое воображение. Это был огромный бородатый
человек, слишком смуглый для этих
широт. Черные глаза в осаде угольных ресниц, черные волосы, даже губы казались
черными и притягательными, как
запекшаяся кровь. Его можно было назвать даже красивым, если бы не глубокий
шрам, идущий через всю левую щеку.
Такие шрамы призваны будить воображение и открывать неограниченные кредиты у
портовых шлюх и экзальтированных
аспиранток гуманитарных факультетов. Макс был в черной спортивной майке и
провокационных узких джинсах, выгодно
подчеркивающих его со всех сторон. Особенно спереди.
Шикарный мужичок.
- Это Ева, Макс, - я тебе про нее говорила, - пискнула Карпик с
кровати.
- Здравствуйте, Ева, - шикарный мужичок так же внимательно оглядел
меня, как и я его, но, видимо, остался
менее доволен.
- Как ты меня нашла, Ева? - Римский торс Макса перекрывал Карпика, и
мне пришлось даже вытянуть шею,
чтобы увидеть ее.
- Мы же друзья. А друзья знают, где искать друг друга.
- Я знала, что ты меня найдешь. Как там папочка?
- Теперь все в порядке. Выбросил белый флаг и просит тебя вернуться.
- А вертолет?
- Вертолет улетел. Так что тебе больше ничего не...
- Это Макс, Ева. Он на нашей стороне, Ева... Ты слышишь меня, Ева?
Конечно же, я слышала ее. Более того, теперь, когда Макс, грациозно
развернувшись, пропустил меня к почти
игрушечному столу, я ее увидела. Карпик сидела в углу Максовой койки, поджав
ноги по-турецки. Она была в белой
облегающей майке, и я с удивлением обнаружила, что тринадцатилетняя Карпик уже
является обладательницей
крошечной острой груди. Мощная лампа, висящая прямо над Карликом, полностью
освещала ее. Бледные тонкие руки,
трогательные ключицы, вереница родинок. Но не это поразило меня. На покрасневшем
плече Карпика красовалась
незаконченная татуировка.
Черепаха.
Красное и черное, цветная татуировка. Безобидная черепаха на безобидном
детском плече.
От неожиданности я почувствовала слабость в ногах и почти рухнула на
стул. Это казалось дурным сном, я даже
ущипнула себя исподтишка. Полдня я думала о татуировке на груди убийцы, а теперь
она самым мистическим образом
появляется на коже девочки, так далекой от убийства. Что это - предостережение,
угроза, намек, проповедь? Случайное
совпадение?
Но все случайные совпадения в моей жизни всегда были фатальны...
- Что это? - едва шевеля губами, спросила я.
- Tattoo, - терпеливо пояснила Карпик. - И не делай такие глаза,
пожалуйста.
- Ты с ума сошла, Карпик!
- Не будь такой, как папа. Мне хватит его одного. Крикуна и ворчуна.
- Я поверить не могу...
- Придется. Красиво, правда? Макс настоящий мастер. Да, Макс?
Макс, невозмутимый, как целый тотем индейских богов, кивнул. Что-то
странное происходило здесь, больше
похожее на ирреальный мир колониального дома, затерянного в сезонах дождей
Индокитая. Маленькая белая хозяйка и
мрачный туземец-слуга, готовый выполнить любую ее прихоть. От этого странного
союза тринадцатилетней девочки и
огромного взрослого мужчины мне стало не по себе. Если бы я только могла
проникнуть, если бы я только могла понять
суть их отношений. Но это было так же невозможно, как попытаться понять суть
моих собственных отношений с
Карпиком. Она сама выбирала людей. И даже в какой-то мере подчиняла их себе.
Придется пересмотреть на досуге
концепцию будущего, которое я нарисовала для Карпика... Единственное, что я
могла сказать точно, - мне не нравился
этот странный союз.
- Можно вас на минутку, Макс? - тихо сказала я. - Давайте выйдем...
- Если ты хочешь читать ему вшивые нотации, то я выражаю протест. -
Карпик по обыкновению приподняла
нижнюю губу.
- Я никому не собираюсь читать нотации. Я просто собираюсь поговорить.
- Если ты не хочешь, чтобы я слышала, я заткну уши, - и, как бы
подтверждая серьезность своих намерений,
Карпик накрыла голову подушкой и затихла.
- Хотите выпить, Ева? - равнодушно спросил Макс.
- Хочу.
Он плеснул мне вина из плетеной бутыли, которая стояла на столе. Вино
было терпким, с хорошим послевкусием.
В любое другое время я оценила бы его. Только не сейчас.
- Зачем вы это делаете, Макс?
- Она попросила.
- А если бы она попросила вас взорвать посольство Мозамбика? Или
украсть ночной горшок у английской
королевы?
- Это нереально. Я могу делать только то, что могу, - не очень-то он
разговорчив.
- Ладно. Она - маленькая девочка...
- Я не маленькая девочка, - вклинилась Карпик.
- Ты же обещала не подслушивать.
- Хорошо.
Подождав, пока она снова накроется подушкой, я продолжила:
- Она - маленькая девочка. Но вы - вы взрослый человек...
- Ну и что? Я не вижу здесь ничего такого. Если ей нравится...
- Мне очень нравится, Макс, миленький... - снова высунулась Карпик.
- Не думаю, чтобы это очень понравилось ее отцу.
- Ему понравится. Ему нравятся татуировки, - наплевав на обещание,
Карпик села в кровати и искоса и с
видимым удовольствием посмотрела на свое плечо.
- Вот как! - Это был неожиданный поворот сюжета, и я насторожилась. -
Значит, ему нравятся татуировки.
Откуда ты знаешь?
- У папочки было три любовницы. И у каждой из них была татуировка.
- И у Наташи? - Господи, зачем я только ляпнула о ней, зачем я только
упомянула это имя! Карпик покраснела и
выпалила:
- Он тебе рассказал об этой гадине?
- Мы коротали время, пока ждали тебя... Думаю, ты поступила, как beast.
- А мне плевать. Если бы она была настоящая... Я сразу пойму - когда
настоящая. Я сама найду ему... настоящую.
- Настоящую для него или для тебя?
- Для него... Для меня... Не важно.
- Это важно. Ты же умная девочка. Эта Наташа, она, должно быть, очень
страдала...
- Никогда не говори мне о ней больше... Если мы друзья.
- Хорошо. Успокойся. Это больно? - спросила я у Макса о татуировке,
сменив тему. Я сдалась. В конце концов, я
не мать и не гувернантка. И даже не репетитор по алгебре. Пусть девчонка делает
что хочет. Пусть разрисует себя с ног до
головы, мне все равно.
- Очень больно, - сказал он. И с уважением посмотрел на Карпика.
- Очень-очень, - засмеялась Карпик.
- Смотрите, вам объясняться с ее отцом.
- А мы ничего ему не скажем. Я не покажу ему...
- Дело твое. - Я слабо представляла себе, как Карпик собирается скрыть
татуировку на плече. - Но учти, девочка:
если прячешь что-то одно, то всегда приходится прятать и другое.
- Я учту. Я покажу ему, когда мне исполнится шестнадцать лет.
- А если вы поедете куда-нибудь в Рио на следующий год? Или в Ниццу?
Что, так и будешь сидеть на пляже в
рубашке с длинными рукавами?
- Может быть.
- Представляю, как это будет выглядеть.
- Я вообще не поеду на море. А если и поеду, то куда-нибудь на Север, -
подумав, высказала предположение
Карпик. - И вообще, море не должно быть теплым. Так Макс говорит. Правда, Макс?
- Правда, - подтвердил Макс. - Море должно быть холодным. Море должно
быть не для развлечений, а для
работы.
- Слышала? - Карпик торжествовала.
- Ну, хорошо. Не буду спорить с профессионалами. Тогда зачем ты ее
делаешь? Кому ты ее будешь показывать?
Соседке по комнате у себя в интернате? Или папиным подружкам?
- Всем папиным подружкам я буду показывать только на дверь.
- Понятно. Ты просто страшная эгоистка. Но почему все-таки черепаха?
Потому что у папы такая же? - невинно
спросила я, вся внутренне содрогаясь от возможных вариантов ответа. От одногоединственного
варианта.
- Нет, у себя на теле папа таких вещей не приветствует. Он говорит, что
всегда нужно помнить о том, как будет
выглядеть татуировка, когда тебе исполнится восемьдесят семь лет. Не очень
приятное зрелище, говорит папа.
Слава богу.
Слава богу, подумала я. Один из подозреваемых отпал, круг сузился. И
это знание я получила просто так, за
здорово живешь, не прикладывая никаких усилий. Нужно поощрить за это Карпика.
- Так почему черепаха, правда? - снова спросила я смягчившимся голосом.
- Потому что это символ вечности.
- Странно. Я всегда думала, что символ вечности - это змея, кусающая
себя за хвост.
Карпик нахмурилась: я видела, что змея, да еще кусающая себя за хвост,
на секунду покорила ее воображение. Но
потом она решила все же сохранить верность своей черно-красной черепахе.
- Черепаха мне нравится больше.
- Черт с тобой, - вздохнула я.
- Мне нравится, когда ты так говоришь, - засмеялась Карлик.
- Мне тоже. Только не задерживайся здесь, пожалуйста. Папа волнуется,
он уже готов начать поиски.
- Он очень злой?
- Он уже устал злиться.
- Хорошо. Скажи ему, что я скоро приду... И еще... Знаешь что... Ты мне
дашь ключ?
Я приподняла брови и выразительно посмотрела на Макса.
- Не бойся, - успокоила меня Карпик. - Макс никогда не слушает то, что
ему не нужно слушать. Правда, Макс?
- Правда.
Я отдала ей ключ, - в конечном счете она имела на это большее право,
чем я, - и поцеловала ее в макушку:
- Долго не задерживайся.
- Может быть, ты придешь к нам с папой вечером?
- Нет. Мы сегодня ночью должны кое-что отснять. И мне необходимо как
следует выспаться.
- Что отснять?
- "Эскалибур" с моря.
- Здорово! А мне можно? Только посмотреть.
- Нет. Это будет очень поздно...
Вадик разбудил меня в половине четвертого утра. Нужно было отправляться
на съемки ночного "Эскалибура".
Корабль стоял, и было непривычно тихо. Я с трудом поднялась. Я долго не могла
заснуть накануне, а когда заснула, то
получила причитающуюся мне порцию кошмаров. Вернее, это был один
непрекращающийся кошмар: в нем я бродила по
бесконечным лабиринтам корабля, одну за другой открывая все двери универсальным
боцманским ключом. И за каждой
дверью видела убийцу. С родимым пятном вместо лица.
Подушка и простыня были влажными от пота. Если так будет продолжаться и
дальше, мне вообще придется
отказаться от сна.
- Ты стонала, - сказал Вадик. - Даже ночью не даешь мне покоя.
- Извини.
- Если хочешь не провалить съемку, быстрее собирайся.
- Да, конечно.
Пока я натягивала на себя все имеющиеся в чемодане теплые вещи, в дверь
осторожно постучали. Когда Вадик
открыл дверь, на пороге нарисовался второй помощник Суздалев. Чисто выбритый и
благоухающий немыслимым
одеколоном "Красная Москва".
- Готовы, товарищи кинематографисты? - спросил он.
- Всегда готовы, - ответил Вадик, с укоризной глядя, как я ползаю под
кроватью в поисках шерстяных носков.
- Тогда жду вас на кормовой палубе через пятнадцать минут.
...Через пятнадцать минут мы уже стояли возле портальных лебедок и
наблюдали, как два матроса под
руководством Суздалева спускают на воду небольшую, хрупкую на вид лодку. Она
была куда менее внушительной, чем
спасательная шлюпка, в которой я нашла папку Митько. Перед тем как опустить ее,
Суздалев приказал нам занять места.
- Ваша лодка выглядит... Как-то несерьезно, - попеняла я Суздалеву. Тот
поморщился:
- Во-первых, это называется не лодка, а фанц-бот. Он и должен быть
легким. Иначе между льдинами не
проскочишь. А во-вторых, оставьте ваши замечания при себе.
Кроме нас с Вадиком и Суздалева, в бот погрузился матрос Гена,
оказавшийся по совместительству еще и
мотористом. Он устроился на корме, возле мотора, зевнул и со скрытой неприязнью
посмотрел на нас: черт вас несет на
льдины в четыре часа утра, выспаться не даете, черти. Нас аккуратно опустили, и
спустя несколько минут бот уже
покачивался на тихой воде. От воды шел холод, и я невольно втянула голову в
плечи и поежилась.
- Как далеко мы должны отойти? - спросил Суздалев Вадика, расчехляющего
камеру. Меня он решил
игнорировать.
- Метров на сто - сто пятьдесят. Снимем пару-тройку общих планов, и
можно возвращаться. Много времени это
не займет.
Господи, зачем я только поехала, подумала я, Вадик бы отлично справился
и без меня. Из тягостных
размышлений меня вывел Суздалев.
- Держите фонарь, - сказал он, - иначе напоремся на льдину, мало не
покажется.
Я безропотно взяла фонарь и поставила его на колени.
- Вам придется держать его повыше.
- Хорошо.
Гена запустил мотор, моментально прорезавший тишину ночи, и бот
оторвался от корабля.
Второй помощник подстраховался: льдин оказалось не так уж много, а те,
что попадались, мы обходили без
всякого труда. Их срез был довольно внушительных размеров, что-то около
полуметра, а то и больше. Изловчившись, я
коснулась одной из них, и смерзшийся лед обжег меня. Вода тоже оказалась
обжигающе холодной.
- Апрель месяц, надо же... В Москве все уже в плащах шастают, а здесь
сплошные льды, - сказал Вадик.
- А в Антарктиде круглый год льды, - вклинился моторист Гена, и после
этого глубокомысленного замечания все
надолго замолчали.
Медленно удаляющийся от нас "Эскалибур" представлял собой почти
фантастическое зрелище. Он по-прежнему
был слабо освещен и казался наспех вырезанным картонным корабликом, пришпиленным
к черному занавесу домашнего
театра. Ярко горели только два сигнальных огня - на корме и на борту. Да еще
подсвеченная рубка казалась плывущей над
невидимыми морем и небом. Приглядевшись к затемненному борту, можно было
различить еще одно теплое круглое
пятно иллюминатора: кроме нас и вахтенных, не спит кто-то еще, надо же...
- Странно, - задумчиво сказал Суздалев. - Я ведь не включал его.
- Забыли погасить свет в каюте? - спросил Вадик, нацелив камеру на
"Эскалибур".
- Не в своей. Да я и не включал его. Зачем включать свет днем?
- Какие-то проблемы?
- Да нет. Просто понять не могу.
Гена заглушил мотор, и почти мгновенно наступила тишина. Впрочем, она
оказалась недолгой. Спустя несколько
минут сквозь нее стал проступать странный, едва различимый гул. Сначала он был
монотонным, как шум работающего
двигателя, как плеск водопада, как шелест затяжного дождя за окном. И только
потом стали проявляться отдельные звуки,
складывающиеся в какую-то сложную и слаженную партитуру. Звуки были похожи на
отдаленный стон, потом
послышались всхлипы, потом - тоненький, как игла, плач ребенка...
- Что это? - спросила я у Суздалева.
- Тюлени.
- Тюлени?
- Их здесь сотни. Завтра сами увидите.
Вадик выключил камеру, а я - фонарь. Мы сидели молча, потрясенные. В
темноте звуки казались еще более
объемными, чернота вокруг не поглощала, а, наоборот, усиливала их. Я закрыла
глаза, и тут же услышала голос Суздалева.
- А теперь погас. Ничего не могу понять, - оказывается, все это время
он наблюдал за одиноким светящимся
иллюминатором.
- Что ж тут странного? - Вадик снова включил камеру. - Люди спать
легли.
- Да не мог никто лечь там спать. Некому. Это каюта старпома. Я же сам
ее опечатал... Странно. Может быть,
капитану что-то понадобилось?
Я вцепилась руками в борта лодки. Я знала, кому что-то понадобилось в
каюте старпома. Кому и зачем. Мысль о
том, что сейчас, в это самое время, в каких-нибудь двухстах метрах от нас, по
каюте погибшего старпома бродит убийца,
заставила меня напрочь позабыть о голосах далеких тюленей. Убийца ищет в каюте
то, что искала бы и я, если бы
случайно не наткнулась на папку Митько в спасательной шлюпке. Очевидно, Митько
был чересчур самонадеян, и их
ночной разговор на палубе был не последним... И Митько, в духе алчных
опереточных шантажистов, вполне мог
пригрозить убийце, что обладает внушительным досье на него. Что он
систематизировал все данные, связал воедино все
узлы и выстроил геометрическую фигуру с вершинами в Перми, Москве, Питере и
Таллине - что-то вроде неправильного
многоугольника, в центре которого - родимое пятно, стилизованное под панцирь
черепахи. Старпом вполне мог сказать,
что в досье внесена и фамилия - это могло автоматически повысить сумму гонорара
за молчание до астрономических
размеров. Блеф, который стоил Митько жизни. Как бы то ни было, убийца не
успокоится, пока не найдет то, что ищет.
Только как он собирается делать это - на таком огромном корабле, как
"Эскалибур", где столько укромных уголков, можно
легко спрятать человека. И даже не одного. Не говоря уже о такой несерьезной
вещи, как папка с документами. Папка,
которая лежит сейчас на самом дне моего чемодана...
От этой мысли мне стало жарко. Я расстегнула свою доху (прощальный
подарок покойного старпома) и тотчас же
услышала голос Вадика:
- Холодрыга собачья. Пора возвращаться, все, что надо, уже отсняли...
...Оказывается, кроме нас и двух матросов, обслуживающих портальные
лебедки, на "Эскалибуре" не спало еще
несколько человек. Первыми, кого мы встретили, поднявшись на борт, были Арсен
Лаккай и губернатор Распопов. Они
потягивали баночное пиво "Будвайзер" и вяло препирались.
- Что ж вам не спится, Николай Иванович? - подначивал Лаккай. - Больная
совесть уснуть не дает?
- У меня хотя бы больная, Арсен Леонидович. А у вас вообще никакой.
Ваше здоровье, - и они чокнулись
жестяными банками.
- Здоровье понадобится вам, Николай Иванович. Чтобы с достоинством
отсидеть положенное. - Лаккай засмеялся
своим хорошо поставленным предвыборным смехом. - Эк вас девчонка сегодня
протянула...
- Эту девчонку драть некому.
Вадик помог мне выбраться из бота и с вожделением уставился на целую
батарею еще не вскрытых банок пива.
- Ну, как на море? - спросил Распопов у Вадика.
Меня после сакраментального свидания в машинном отделении он
предпочитал не замечать.
- Отлично. - Вадик воспользовался поводом и подошел к мужчинам.
- Угощайтесь. - Лаккай предложил Вадику пиво.
- Спасибо, с удовольствием.
- И вы, Ева! - Продрогшая, занятая тревожными мыслями о вскрытой каюте
старпома, я уже собиралась покинуть
палубу, когда меня остановил голос Лаккая: - Присоединяйтесь к нам. Отличное
пиво, между прочим...
- Видали? - ни к кому не обращаясь, прокомментировал реплику Лаккая
губернатор. - Избирательные технологии
отрабатывает. Одна банка - один голос. А пиво, между прочим, мое.
- Да будет вам, Николай Иванович.
Губернатор потянулся было за новой банкой, когда полы его плаща неловко
разошлись и на палубу выпала папка.
Я вздрогнула и только потом сообразила, что она не имеет ничего общего с досье
Митько: солидная управленческая папка
с золотым тиснением по хорошей, остро пахнущей коже. Лаккай поднял ее.
- Дайте сюда, - нетерпеливо потребовал губернатор.
- Что это у вас такое? "К докладу", надо же.
- Дайте ее мне.
- Что, компроматец собираете? Или сочиняете явку с повинной?
- Компроматец - это ваше грязное политическое дело. А я - я кое-что
пописываю на досуге. Мысли всякие.
Мемуары, так сказать.
- О том, как развалили вверенную вам область?
- О том, как такая публика, как вы, путается у нас под ногами. И мешает
двигаться вперед. Ваше здоровье, Арсен
Леонидович!..
Несколько минут мы стояли молча, вслушиваясь в угрожающе близкий и ни
на секунду не прекращающийся
тихий рев тюленей.
- Интересно, что это за шум. Я от него, собственно, и проснулся.
- Возмущенный голос народа, - тут же ввернул Лаккай. Похоже, он
действительно обкатывал предвыборные
технологии. Что ж, иронии тебе не занимать, подумала я. А ирония в политике
всегда выглядит соблазнительно...
- Это тюлени, - пояснил просвещенный Суздалевым Вадик, - нам обещали
шикарное зрелище с утра...
- Пойду-ка я спать, - ни к кому не обращаясь, сказала я.
Распопов даже не посчитал нужным попрощаться, зато Лаккай поцеловал мне
руку на прощание.
...У самого входа на пассажирскую палубу я столкнулась с Карпиком. Это
было так неожиданно, что я даже
опешила.
- Ты... Ты что здесь делаешь? Почему не спишь?
- Я не хотела... - в маленьком одеяле, наброшенном прямо на голову, она
выглядела испуганной или, во всяком
случае, смущенной. - Я проснулась и испугалась. Там... Там какой-то шум. Я
испугалась.
Вот тебе и отчаянная девочка, которая не боится боли от только что
сделанной татуировки; которая не боится
убийцы, разгуливающего по кораблю; которая не боится разгневанного отца и всегда
поступает по-своему. Я рассмеялась
и прижала ее к себе: она тотчас же с готовностью обхватила меня обеими руками.
- Не бойся. Это тюлени.
- Те самые? Те самые, ради которых мы сюда приплыли? Которых мы должны
убить?
Я смутилась. В устах тринадцатилетней девочки пассаж об убийстве
тюленей выглядел совсем уж неаппетитно. И
звучал почти со взрослой укоризной.
- Это тюлени, - снова повторила я, избегая темы убийства.
- А почему они так ревут? Они что-то чувствуют?
- Не знаю, Карпик.
Только теперь я поняла, что девочка горит. Ее худенькое тельце обдало
меня таким жаром, что я почувствовала
его через одежду.
- Что с тобой? - Я коснулась губами ее лба. - Тебе плохо?
- Не знаю... Наверное, нет.
- По-моему, у тебя температура. Не хватало только, чтобы ты заболела!
- Я не заболела, - успокоила меня Карпик слабым голосом. - Это пройдет.
Макс предупредил... Он сказал, что
может быть такая реакция на tattoo...
Черт возьми, что я за идиотка! Пила вчера его чертово вино и даже не
подумала о том, что девочка доверила свое
плечо какому-то сомнительному типу. Линялые джинсы, в которые с трудом
впихивается член, голые бабы, расклеенные
по стенам, дешевые сигареты, плетенка с вином а-ля "Хуан Рамон Хименес на отдыхе
в Кордове", спортивная майка не
первой свежести - пошлость, пошлость, пошлость...
Как я могла оставить девочку в этом гадюшнике?! Чувствуя запоздалые
угрызения совести, я спросила:
- С тобой все в порядке?
- Да. Все отлично, только плечо немножко жжет.
- А Макс, как он?
- Макс замечательный! Он тебе понравился?
- Да. Я была просто в восторге.
- Не смейся, я серьезно спрашиваю.
- Если серьезно, - то не могу сказать, чтобы я так УЖ им прониклась.
- Это необязательно, - сказала Карпик. - Совсем необязательно им
проникаться. Просто теперь вы знаете друг о
друге, что вы есть... Мы же друзья, правда?
Если бы лоб Карпика не был бы таким горячим, я прочла бы ей маленькую
изысканную лекцию об
избирательности в отношениях... Черт возьми, Ева, а разве ты сама когда-нибудь
была избирательной?.. Карпик - другое
дело, Карпик производит впечатление очень умной девочки. Со своеобразным
чувством юмора и грациозно-неуклюжей
ироничностью. А иронии противопоказана стремительность чувств. Тогда откуда же
она взялась, влюбленная
стремительность, черт ее дери? Или это стремительная влюбленность? И
безоглядность выбора. Карпик выбирает так, как
будто сжигает за собой все мосты. Не то чтобы ее привязанность пугала меня, нет,
скорее - настораживала.
Осада - вот я и нашла нужное слово.
Она осаждает своей привязанностью. Она берет на измор. Если только...
Если только Карпик позволит этим
чувствам развиться в себе, она превратит в ад жизнь тех, кого она любит. И тех,
кого ненавидит, - тоже. И ее любовь будет
так же опасна, как и нелюбовь... Вот тебе и Шопен, опус 22. Анданте Спианато и
Большой блестящий полонез.
- Мы ведь друзья, правда? - упрямо прошептала Карпик.
- Конечно, друзья... Пойдем. Я отведу тебя к отцу.
- Я не хочу.
- Ты неважно выглядишь. А если к тому же будешь температурить, то
никаких тюленей не будет и в помине.
- Можно, я пойду с тобой? К тебе?
- Ты же знаешь, что ко мне нельзя. Я не думаю, что Вадик был бы
счастлив видеть наглую маленькую девочку в
пять часов утра.
- Ты же сказала, что вы не спите вместе. Или ты соврала? - Карпик
испытующе посмотрела на меня. - Мы не
должны обманывать друг друга.
- Господи, какая разница!.. Я сказала - нет, Карпик. Я отведу тебя к
папе.
- Папы нет.
- Вот как?
- Во всяком случае, когда я проснулась, его не было. Он, наверное,
торчит в бильярдной.
- В пять утра? - До сих пор я даже не знала, что Сокольников - любитель
покатать шары.
- А это имеет какое-то значение? Ты ведь тоже не спишь в пять часов
утра.
- Я-то как раз собираюсь спать. И тебе советую.
- Ладно, идем, - сдалась Карпик.
...Каюта Карпика и ее отца находилась ближе к корме по левому борту. А
каюта старпома Митько - ближе к носу
по правому. Когда мы с девочкой вошли в коридор, я схитрила.
- Прогуляемся? Сделаем круг? - спросила я, вложив в голос всю
беспечность, на которую только была способна.
- Хочешь посмотреть на каюту старпома? С Карпиком такие штучки не
проходят, пора уяснить это себе, Ева.
- Да, - нехотя призналась я.
- Идем.
Мы с Карпиком завернули за угол. И тотчас же наткнулись на приоткрытую
дверь душевой, расположенной в
торце машинного отделения. В плохо освещенном узком проеме мелькали какие-то
тени, слышалась возня и
приглушенный смех. Карпик приложила палец к губам, подкралась к двери, широко ее
распахнула.
Интересно, кто-нибудь спит на этом корабле сегодня ночью или нет?..
В предбаннике яростно целовались порочный гей Муха и шоколадный король
Андрэ, молодой муж швейцарки
Аники.
- Извините, - тоненьким противным голоском сказала Карпик, но даже не
подумала прикрыть дверь.
На Андрея было жалко смотреть. Он отпрянул от Мухи, как от
прокаженного, лицо исказила гримаса запоздалого
отчаяния. Я была поражена не меньше Андрея: мир опять переворачивается с ног на
голову, старпомы оказываются
шантажистами, респектабельные господа - серийными убийцами, а верные мужья...
- Извините нас. - Я покраснела так, как будто бы это меня застали за
чем-то непристойным.
- Я... - начал было оправдываться Андрей, но потом только махнул рукой.
В его глазах выступили слезы.
- Ле манифиг! - Карпик вспомнила любимое выражение Аники и
издевательски улыбнулась, а лицо Андрея
сморщилось еще больше.
Я сильно дернула маленькую провокаторшу за руку, но она даже не
обратила на это внимания. Муха тоже не
выглядел смущенным, ничего другого от такой идейной проститутки и ожидать не
приходится. Только теперь я поняла,
как упрощенная, фривольная кличка идет ему: он увяз в несчастном Андрее, как
муха в патоке, и теперь довольно потирал
лапки.
- Вам нужен душ? - галантно спросил Муха.
- Нет-нет, продолжайте, мы не будем вам мешать, - ответила Карпик.
- Извините, ради бога, - еще раз глупо повторила я и захлопнула дверь.
Это дурацкое происшествие так расстроило меня, что я прошла мимо каюты
старпома и даже не вспомнила о ней.
Зато Карпик не забывала ничего.
- Эй! - позвала она, когда мы уже миновали каюту Митько - Ты забыла,
что мы хотели...
- Ничего я не забыла. Как-нибудь потом...
- Ты расстроилась, Ева?
- Если хочешь - да...
- А, по-моему, это ужасно смешно.
- Нет ничего смешного в том, чтобы ставить людей в неловкое положение.
Я ненавижу это делать. Теперь он себя
возненавидит. И нас заодно.
- Муха? Что ты, с Мухи как с гуся вода. Он даже был рад, что его
увидели, может быть, он специально не закрыл
дверь, чтобы его увидели.
- Ты говоришь глупости, Карпик!
- Я не умею говорить глупости. Я всегда говорю только умности,
рассудительности и юмористичности. А Мухе
даже понравилось, что мы их застукали.
- При чем здесь Муха? Я говорила об Андрее. Бедная Аника...
- Отчего же бедная? - У Карпика был свой, достаточно циничный для
тринадцатилетней девочки, взгляд на
происшедшее. - Не Аника, а просто какая-то Аника-воин. Сама виновата, если муж
на сторону бегает.
- Господи, кто тебя такому научил, Карпик? На какой коммунальной кухне
ты это услышала?
- А что такое коммунальная кухня? - озадачилась Карпик.
Я вздохнула:
- В любом случае, то, что ты сейчас сказала, - это очень плохо. Это
недостойно.
- А, по-моему, это просто ле манифиг. - Карпик рассмеялась. - Теперь мы
можем шантажировать его, если
захотим. Попросим семь процентов акций его фабрики и будем трескать шоколад с
изюмом и лесными орехами. Тебе
нравится шоколад с лесными орехами? А мне еще нравится белый шоколад. Что с
тобой, Ева?
Что со мной?.. Со мной что-то не в порядке, девочка. Последние сутки на
"Эскалибуре" состоят из целого ада
намеков, случайных совпадений, самых незначительных фраз, которые тут же
становятся пророческими. Бедняга старпом
собирался шантажировать, и ему сломали шейные позвонки... Карпик собиралась
искать убийцу, а теперь собирается
шантажировать... Слово "шантаж" поселилось на корабле и бродит по воздуховодам
от носа до кормы... Почему именно
девочка произнесла его, чей голос в ней говорил? Да и я сама... Я сама
собиралась искать одну татуировку, а увидела
другую, очень похожую. Если так будет продолжаться и дальше...
- Со мной все в порядке. - Я присела на корточки перед Карликом и
сильно сжала ее плечи. - Но ты должна
пообещать мне одну вещь.
- Я обещаю.
- Ты даже не спрашиваешь какую.
- Зачем спрашивать? Ты просишь - я обещаю, как же иначе?
Как же иначе, конечно же, Карпик только так может доказать свою
безоглядную преданность. Мы же друзья.
- Обещай мне, что ты никому не расскажешь о том, что только что
увидела.
- Хорошо. Только... Есть еще Муха.
- Но это не должно идти от тебя. Хорошо?
- Конечно, Ева. Можешь не беспокоиться.
...Каюта Сокольниковых была открыта. Довольно неосмотрительно, если
учесть тряпки от кутюр и карманные
денежки папы Сокольникова и его строптивой дочери.
- Ну вот. Выполнила свой гражданский долг, довела тебя до места
назначения. Спокойной ночи, Карпик.
- Ты должна пообещать мне одну вещь, - совершенно серьезно сказала
девочка, она потребовала обмена
верительными грамотами.
- Я обещаю.
- Ты даже не спрашиваешь какую.
- Зачем спрашивать. Ты просишь, я обещаю, как же иначе? - Я дословно
повторила слова Карлика в коридоре,
потому что поняла - именно это она хочет услышать. Что ж, нужно быть
великодушной, а пять часов утра - самое
подходящее время для великодушия.
- Обещай мне, что ты посидишь со мной, пока я не засну.
- И все? - Я рассмеялась. - Конечно, я обещаю.
- Тогда отвернись, я сейчас переоденусь.
Я повиновалась. И, чтобы чем-то занять себя, принялась рассматривать
книги, сваленные на стол: кто-то из
Сокольниковых всерьез решил подтянуть свое образование. Здесь был "Декамерон"
Боккаччо (я поморщилась было, но
тут же вспомнила, что и сама читала его в шестом классе, запершись в туалете на
щеколду), героически-бесполый "Овод"
(именно читающей "Овода" мечтал увидеть драгоценный папочка свою драгоценную
Ларису); мятые детективы без
первой и последней страниц (еще одно напоминание о том, что никогда не знаешь,
чем все начинается в этой жизни и чем
все заканчивается).
И Гарсиа Лорка, особенно уместный в этом климатическом поясе.
И еще целый ворох книг, рассматривать которые у меня не было ни
времени, ни желания.
- Я готова, - сказала Карпик, - можешь повернуться.
Она сидела на кровати, поджав под себя маленькие босые пятки, в
трогательной байковой пижамке с веселыми
вислоухими собаками. Похожими на любимую собаку моего детства: тогда, в моем
детстве, она жила в яркой книжке
"Приключения Пифа"... Я вдруг почувствовала такую нежность к маленькой Карлику,
что у меня даже перехватило
дыхание. Рядом с подушкой сидел плюшевый медвежонок, вызывавший уважение своим
потрепанным видом, - он был не
сиюминутной прихотью, а многолетним любимцем. С мишкой мне не тягаться, мишка
вне конкуренции, но битву за
привязанность Карпика я пока выигрываю по очкам.
- Иди сюда. - Карпик похлопала по одеялу. - Посиди со мной.
Я присела на краешек кровати, и Карпик тотчас же ухватилась за мою руку
цепкими пальцами. Даже ее
некрасивость куда-то исчезла, растворилась в темноте каюты, - теперь она была
милым ребенком, не больше.
- Расскажи мне что-нибудь, Ева.
- Что?
- Расскажи про себя.
- Боюсь, тебе это будет скучно.
- Хорошо. - Она неожиданно легко согласилась. - Тогда скажи, тебе
нравится папа?
- В каком смысле?
- В смысле - нравится. Как мужчина женщине.
- Не знаю. Да, наверное.
Это была чистая правда. Сокольников обаятелен, хорош собой, с ним,
должно быть, приятно провести время в
китайском ресторане за каким-нибудь диковинным блюдом, - что-то вроде ю сцу хао
хинг хяо, с обязательным низким
поклоном официанта, с его руками, сложенными на груди. Сокольников вовремя
поднесет зажигалку "Зиппо" и вовремя
подольет вино.
- Он очень милый, мой папочка. Он только иногда может ругаться. Но это
совсем не страшно.
- Конечно, не страшно.
- Мы бы могли очень хорошо жить вместе... Ты даже представить себе не
можешь, как хорошо... - Карпик
подложила кулак под щеку и закрыла глаза. - Это было бы так здорово... Мы бы
никогда не ссорились...
Она заснула внезапно, как засыпают только дети. Несколько минут я
сидела рядом, боясь пошевелиться. Едва
слышный гул тюленей перестал пугать меня, он стал уютным, как огонь в камине, и
на секунду мне показалось, что все
кончится хорошо. Я тихонько поднялась и тихонько вышла, тихонько прикрыв за
собой дверь.
И тотчас же наткнулась на шоколадного плохиша Андрея, который отирался
поблизости, - он ждал меня. Я
нацепила на физиономию самую благодушную улыбку, на которую только была
способна. Я заранее предупреждала его: с
моей стороны не стоит опасаться ни подвоха, ни санкций, ни шантажа. В конце
концов, все мы - интеллигентные люди...
Но он не внял моей улыбке. Он захотел расставить все точки над "i".
- Ева! Я вас жду, - сказал Андрей заплетающимся языком. Только теперь я
поняла, что совсем недавно он был
сильно пьян, а теперь медленно и мучительно трезвел.
- Слушаю вас. - Что за бред, мне вовсе не хотелось его слушать.
- Я бы хотел объясниться. - Он старательно подбирал слова. Вся его
обычная снисходительная уверенность кудато
делась, передо мной переминался с ноги на ногу смущенный и потерянный
человек.
- Все в порядке, Андрей.
- И все-таки я хотел объясниться.
- Хорошо.
- Это идиотское недоразумение... Это... Черт знает что такое, я даже
объяснить не могу, как это произошло.
Надрался, как последний дурак... Ничего не помню.
- Я понимаю...
- То есть... Я помню кое-что. - Он скрипнул зубами. - Это просто
сумасшествие какое-то! Я обожаю свою жену.
- Я в этом не сомневаюсь.
- Вы так говорите... Таким тоном... Вы меня в чем-то подозреваете?
- Ни в чем.
- Я понимаю, я не могу настаивать... Я только прошу вас забыть то, что
вы видели.
- Я ничего не видела.
- Я могу надеяться на вашу порядочность?
- Без всякого сомнения.
- Вы не представляете, что для меня значит Аника...
Отчего же, голубь, представляю. Очень хорошо представляю: собственный
дом в Монтре, вилла в Ницце, вилла в
Паго-Паго, крохотный островок - один из крохотных островков Альбукерке.
Швейцарский реге, владелец контрольного
пакета акций твоего шоколадного теремка. Швейцарские технологии, швейцарский
капитал, швейцарская
добропорядочность. Не так уж мало для уроженца городка Гусь-Хрустальный. Она
содержит тебя, а ты вполне можешь
содержать кого-нибудь еще... Вот только попадаться на глаза маленьким девочкам и
их взрослым подругам было совсем
необязательно.
- Я понимаю, Андрей.
- Я не могу ее потерять, - продолжал канючить он. - Для меня это смерти
подобно.
- Я понимаю. Все в порядке.
- Я надеюсь.
- А теперь спокойной ночи, Андрей. Возвращайтесь к жене. У вас все-таки
медовый месяц.
Господи, ну кто тянул меня за язык! Лучше бы я этого не говорила. Он
посмотрел на меня, как загнанный зверь, с
надеждой и отчаянием, резко повернулся на каблуках и побрел по коридору, к своей
безмятежно-восторженной
швейцарской половине. Что-что, а одного врага я уже приобрела: люди не прощают
случайных свидетелей их пороков и
слабостей... Они начинают мстить - не всегда осознанно, но всегда беспощадно.
Я подождала, пока Андрей скроется за углом, и подошла к каюте старпома.
Сама каюта мало интересовала меня,
все, что я хотела знать, я уже знала. Меня интересовало совсем другое: кто же
все-таки включал свет в его каюте? И если
искал там что-то - то что?
Я была почти уверена, что Митько рассказал убийце о папке или о чем-то
подобном - только для того, чтобы
подстраховаться. И убийца обязательно будет искать ее. Он будет методично
обшаривать все самые глухие закоулки
корабля, на это уйдет немыслимое количество времени, но две недели у него в
запасе есть, можно попытаться рискнуть...
Когда я подошла к двери, то поняла, что версия Суздалева о том, что в каюту
Митько мог войти капитан, отпала сама
собой. Белая полоска бумаги с неким подобием печати была аккуратно снята и
впоследствии водружена на место. К двери
он был приклеен маленьким кусочком хлебного мякиша. Сделать это мог любой
пассажир "Эскалибура". Но кто?
Слишком много людей сегодня ночью не спало...
Никто не пришел к завтраку вовремя.
Да и сам завтрак впору было переносить на палубу: с самого утра все
пассажиры торчали наверху и глазели на
открывающийся с борта корабля пейзаж. Наравне с пейзажем особой популярностью
пользовался второй помощник
Суздалев. Он разъяснял всем желающим возникающие у них вопросы, и с одинаковой
невозмутимостью гасил и
вспышки восхищения, и вспышки разочарования. Вдали покачивалась полоска
пустынного берега, до нее было не больше
километра-полутора. Но всезнающий второй помощник тут же сообщил о том, что
расстояния на море обманчивы, что
море вообще приближает берег. И видимый километр всегда оборачивается пятью
настоящими. Что сегодня после
завтрака первая партия охотников выйдет на фанц-ботах на тюленей, что количество
людей в них должно быть строго
регламентировано и что всю грязную работу по разделке туш тоже могут выполнить
все желающие... Тут же были
продемонстрированы нехитрые приспособления для лова и транспортировки животных,
больше напоминающие орудия
пыток периода великой инквизиции. Все это вызвало прилив здорового энтузиазма,
что немедленно было зафиксировано
на пленку вездесущим оператором Вадиком. Даже Клио, забыв о своей стервозности,
пару раз показала объективу язык.
На палубе толпились все, за исключением разве что Андрея (это было вполне
понятно) и Карпика (что было совершенно
непонятно, ей так хотелось не проспать мажорное начало охоты и первой увидеть
тюленей). Я обменялась несколькими
репликами с Аникой, надменно продефилировала мимо губернатора и призывно
улыбнулась нейрохирургу Антону.
Но все были заняты только одним - приближающейся охотой на тюленей.
Завтрак прошел скомканно. И снова - на нем не было ни Карпика, ни
Андрея. Иногда я ловила на себе взгляд
Мухи, исполненный лукавого торжества: мы-то знаем с вами, Ева, как отлично можно
развлекаться на этом суденышке!
Встречаясь с угольно-черными глазами Мухи, я каменела: не стоит поощрять
разврат.
- А где Карпик? - спросила я у Сокольникова, выглядевшего усталым и
измученным.
- Спит. - Банкир вздохнул, как мне показалось, с облегчением. Скорее
всего он вообще бы предпочел, чтобы
Карпик не просыпалась до самого конца путешествия. Только так можно было бы
чувствовать себя в безопасности, а не в
жерле вулкана.
- Вы не очень хорошо выглядите.
- Не спал всю ночь. Катали шары с адвокатом... К тому же - коньяк. А у
меня всегда опухает от него лицо.
Скажите, где вы ее нашли?
- Кого?
- Мою дочь?
- Я не искала, - соврала я, добропорядочному банкиру совершенно
необязательно знать о наличии демонического
Макса с его картинками из "Плейбоя" на стене. - Я знала, что она вернется.
- Я не хотел бы, чтобы она выходила в море.
- Желание понятное, но я думаю, что оно несколько запоздало. Карпик
всегда поступает так, как находит нужным,
правда?
- Правда. Мне кажется, за три дня вы изучили мою дочь лучше, чем я за
тринадцать лет.
Еще бы, дорогой папочка, а тебя ждут милые сюрпризы и в ближайшие
тринадцать лет, и в последующие...
- Сколько вы получаете на своей работе, Ева? Господи, он опять
возвращается к этому разговору!
- Это коммерческая тайна.
- Я буду платить вам в десять раз больше вашей коммерческой тайны. Вы
благотворно влияете на мою дочь. Она
впервые подпускает человека на такое близкое расстояние и не наносит удара. Этот
человек - вы, Ева.
- Я польщена.
- Мы сможем договориться?
- Не знаю.
- Вы летите в Москву обычным рейсом?
Более чем обычным, мой милый банкир. Из обычного аэропорта, до которого
еще надо добраться. Обычным
самолетом, в который еще надо влезть.
- Да. А что?
- За мной пришлют самолет. Приглашаю вас лететь в Москву с нами.
Боже мой, когда-то я уже летала на частных самолетах. С человеком, в
которого была влюблена. И все это
закончилось для меня плачевно...
- Я подумаю, Валерий.
- Мы с дочерью будем счастливы...
У банкира хорошие, не испорченные профессией глаза, в которые можно
тихо влюбиться, и его предложение
выглядит намеком на возможные отношения. Этому можно наивно поверить, если не
знать главного: я интересую
Сокольникова только как система противовесов, призванных держать его дочь в
состоянии динамического покоя.
Я знаю это главное.
- А уж как я буду счастлива, вы даже представить себе не можете!
- О чем это вы? - Карпик появилась так внезапно, что мы вздрогнули. У
этой девочки замечательная способность
материализовываться из воздуха и быть замеченной только тогда, когда она сама
этого хочет.
- Ни о чем. Я уговариваю Еву лететь вместе с нами в Москву.
Карпик захлопала в ладоши:
- Здорово!
- Но она пока не очень соглашается.
- Ева! - Карпик подошла ко мне и обняла меня за шею.
- Хорошо! Я согласна, - ничего другого не остается, когда тебя держат
за шею хрупкие детские руки, похожие на
затягивающуюся петлю.
- Это просто замечательно! Папа, мы через час выходим в море. Пускай
Ева будет в одной лодке с нами.
- Отличная мысль, - впрочем, без всякого энтузиазма сказал Сокольников.
...Но все получилось совсем не так, как предполагала Карпик. В
предстоящей охоте должны были быть
задействованы восемь фанц-ботов из девяти. Места в них уже были распределены
заранее: списки составлялись с учетом
пола, возраста и охотничьего опыта. Или отсутствия такового. Несмотря на
коммерческий характер путешествия и те
деньги, которые были за него заплачены, никто не посчитался с личными
предпочтениями клиентов. Так, молодая
супружеская чета Копыловых (ничто в моей жизни не звучало забавнее сочетания
"Аника Копылова") оказалась
разлученной только потому, что оба они были полнейшими профанами в оружии. Даже
стрельбой по тарелочкам не
баловались в своем загородном доме в Монтре. Только для Карпика было сделано
исключение: она отправлялась вместе с
отцом, четвертой в легком фанц-боте, рассчитанном на троих. Каждому фанц-боту
был придан моторист из числа
свободных от вахты матросов и механиков. Они же выполняли функции штурманов. К
тому же состав охотников
пополнился за счет стюарда Романа, что было совсем уж непонятно: ушлый стюард
пользовался всеми привилегиями
пассажиров, сам пассажиром не являясь.
В конечном итоге флотилия легких судов стала выглядеть следующим
образом:
БОТ № 1.
Карпик
Сокольников
Вадим с видеокамерой
БОТ № 2.
Андрей Копылов
Борис Иванович
БОТ №3
Ева
Нейрохирург Антон Улманис
БОТ №4
Муха
Клио
БОТ №5
Аника
Хоккеист Мещеряков
БОТ №6
Лаккай
Стюард Роман
БОТ №7
Губернатор Распопов
Друг Антона
БОТ № 8
Альберт Бенедиктович
Друга нейрохирурга Антона звали Филипп, и, несмотря на свою квадратную
челюсть и бритый затылок, он
оказался театральным фотографом, вхожим за кулисы ведущих московских театров. А
в свободное от театра время обожал
путешествовать. Охота была его страстью, он обожал кенийские сафари (там,
собственно, они и познакомились с
Антоном, тоже страстным охотником), туры со стрельбой в пойме Амазонки и охоту
на архаров в предгорьях Тибета. Но
Филипп был не самым главным открытием. Открытием было то, как распределились
места в лодках Я так и видела его
величество Случай, нагло ухмыляющийся из-за спин охотников Андрей Копылов, так и
не оправившийся от вчерашнего
афронта с Мухой, попал в один бот с Мухиным же любовником (должно быть, им будет
о чем поговорить). Отвязный
Муха выступил в одной связке с такой же отвязной Клио, вместе они составили
очаровательный дуэт ярких, как павлины,
представителей богемы Это не очень нравилось чопорному Борису Ивановичу, но
ничего поделать он не мог. Хоккеист
Мещеряков несколько лет (перед тем как уехать за океан и сделать там неплохую
карьеру) выступал в какой-то
третьесортной команде третьесортного швейцарского хоккея. Он неплохо болтал пофранцузски,
любил Женевское озеро,
и им было о чем поговорить с Аникой, - это вызвало сдержанный приступ ревности у
кругом виноватого мужа Андрэ.
Мне же достался самый выигрышный вариант - нейрохирург, который чем-то
притягивал меня. Это был совершенно не
мой тип мужчины, - мне всегда нравились пиковые короли, он же оказался бубновым,
- масть, которую я всегда не
переносила. Но самым удивительным было то, что мотористом и штурманом в нашей
лодке оказался Макс. Это придавало
ситуации особую пикантность.
Больше всех не повезло Альберту Бенедиктовичу по причине не в меру
расплывшихся телес он вынужден был
отправиться на охоту один. "Боливар не вынесет двоих", - мрачно пошутил матрос
Гена, приставленный к адвокату в
качестве штурмана. А наглая Карпик беззлобно пошутила "Не из-за вас ли затонул
"Титаник", Альберт Бенедиктович?".
К одиннадцати часам утра был назначен общий сбор на кормовой палубе
Арсенал распечатан и всем, кроме
Карпика и оператора Вадима, были выданы карабины. Все легкомысленное стрелковое
оружие, отделанное перламутром и
картинками охоты на уток в средней полосе России и на пум в американской сельве,
было забраковано. Корабельные же
карабины, чьи пули имели дальность полета около трех километров и чудовищную
убойную силу, оказались самым
универсальным оружием. Непременным условием было также наличие солнцезащитных
очков - об этом все участники
круиза были предупреждены заранее. Клио даже привезла целую коллекцию,
рассчитанную на все случаи жизни и на
любое время суток. Некоторые из них стоили больше, чем я должна была получить за
весь круиз, и являли собой особую
гордость Клио. "Вот эти я купила в бутике у Палаццо делла Канчеллерия в Риме...
Рим - чудный город. Вам нравится Рим.
Ева?"
Чтоб ты провалилась со своим Римом, тоскливо подумала я, сунув руки в
вытертую собачью доху с чужого,
мертвого плеча старпома Митько.
- Конечно, Клио. Рим - мой любимый город...
- Стрелять по тюленям в солнцезащитных очках - это так пикантно. Только
непонятно, зачем они нужны. - Клио
сунула палец в рот и снова вызвала у меня приступ раздражения, смешанный с
восхищением.
- Льды, - коротко ответила я. И пересказала слышанное ранее от второго
помощника Суздалева: - Нельзя
находиться во льдах без очков. Можно ослепнуть.
- Кошмар какой. И что - навсегда ослепнуть?
- Только на время. Но его хватит, чтобы почувствовать себя в шкуре
Стиви Уандера.
- Мне никогда не нравились эти попсовые негры. Спиричуэлс - вот
настоящее! А вообще, у них удивительно
устроены глотки, это приходится признать... У меня работает негр, он басист.
Это, знаете ли, что-то невероятное... -
татуировка на виске Клио - красно-черный лемур, такой же красно-черный, как и
черепаха Карпика, почему это пришло
мне в голову только сейчас?! - татуировка на виске Клио сморщилась.
Краем глаза я заметила, что за нами уже давно наблюдают.
Конечно же, это был Сокольников. Совсем не новость, что ему нравится
Клио. Клио нравится всем, но, во всяком
случае, после того, как он предложил мне лететь вместе с ним до Москвы, - его
взгляд, обращенный к Клио, мог бы быть
менее откровенным.
Я вспомнила о том, что говорила мне Карпик: отцу нравятся сумасшедшие
эксперименты, тушь, загнанная под
кожу. Клио же, с ее инкрустированным татуировкой виском, - вообще вне
конкуренции. Не говоря уже о тех сюрпризах,
которые может таить в себе ее тело, - колечко на пупке, серебряная цепочка на
талии, индийские ритуальные
колокольчики на обеих щиколотках. Впрочем, мое воображение, в отличие от
воображения эстрадных див, развито
недостаточно.
А потом я заметила Карпика - она пристально наблюдала за отцом. Так же,
как и я, Карпик оценила мизансцену,
и она ей активно не понравилась.
- Папа! - требовательно сказала Карпик - Мне нужно кое-что сказать
тебе. Кое-что очень важное.
- Ну, что еще не слава богу? - Сокольников нехотя оторвался от лемура
на виске Клио.
- Я не еду с вами, папа.
- Что значит - не едешь? - опешил банкир.
- Я остаюсь на корабле.
- Ничего не понимаю. Ты же так хотела ... Так ждала.
- Я плохо себя чувствую, - упрямо повторила Карпик, хотя и не выглядела
больной.
- Нет. Ты поедешь. - Сокольников решил проявить твердость. - Мне
надоели твои фокусы. Тоже мне, Игорь Кио.
- Я правда... У меня голова болит, - захныкала Карпик.
Я вспомнила сегодняшнюю ночь и горячий лоб девочки: чертова татуировка
не прошла даром, наверняка это
реакция на краску. Я подошла к Сокольникову и тихонько шепнула ему на ухо:
- Оставьте дочь в покое, Валерий. Она действительно неважно себя
чувствует. Вчера она температурила. Я сама
отвела ее в каюту. В то время как вы играли в бильярд, - не удержалась я.
- Ну, хорошо, - смягчился банкир. - Можешь остаться. Только скажи мне,
что ты собираешься делать?
- Буду читать. У меня целый рюкзак книжек.
- Ты дочитала "Овода"?
- Да. Почти.
- Дочитай до конца. Приеду - обо всем тебя подробно расспрошу.
- Хорошо, папочка. Тогда я пойду.
Карпик поцеловала отца, а потом подошла ко мне. И, взяв за руку, отвела
к двери, ведущей в еще ни разу не
виденный нами разделочный цех. Самым удивительным было то, что Карпик так
заторопилась покинуть палубу, она даже
не собиралась смотреть, как спускают боты: это было непохоже на нее. Уж не
задумала ли ты что-нибудь противоправное,
девочка?
- Карпик, скажи мне честно...
- Нет-нет, я правда себя плохо чувствую. - Карпик понимала меня с
полуслова. - Ты же знаешь, Ева, я так хотела
поехать... Но придется подождать до завтра. Я буду скучать по тебе.
Лучше бы ты скучала по папе, подумала я.
- Между прочим, я отправляюсь с Максом. - Я увидела, как по лицу
Карпика пробежала тень искушения. - Так
что, если хочешь, я переговорю с отцом и с Суздалевым. Ты можешь поехать в одной
лодке с нами. Думаю, это нетрудно
будет сделать.
- Нет, - с сожалением сказала Карпик. - Сегодня никак не получится.
- И ты даже не хочешь побыстрее взглянуть на тюленей?
- Они же никуда не денутся от нас, правда?
- Хорошо, тогда обещай мне, что будешь умницей-разумницей, - бессильно
попросила я, зная, что Карпик может
обвести вокруг пальца кого угодно. Она не забыла, она наверняка не забыла о
пиджаке, с которого слетела пуговица.
Иначе она никогда не попросила бы у меня боцманский универсальный ключ назад...
Эта простая мысль пришла мне в
голову совершенно неожиданно, и я даже испугалась ее естественности.
- Я и есть умница.
- Очень на это надеюсь. Но на всякий случай... Ты не вернешь мне ключ?
Лучше, чтобы он был у меня. Карлик
округлила рот и рассмеялась:
- Я оставила его в каюте.
Но я знала, я чувствовала, что ключ лежит сейчас в кармане ее курточки.
Я притянула девочку к себе и сунула
руку в карман. Пусто.
Карпик чмокнула меня в макушку:
- Сдаюсь. Вот он. - Она расстегнула ворот и достала длинную серебряную
цепочку. На ней рядом с крестиком
болтался ключ. - Когда я была маленькая и два раза потеряла ключи, папочка
всегда их вешал мне на веревочке.
- Я умоляю тебя, Карпик!
- Я знаю, о чем ты подумала, - проницательно заметила Карпик. - Я буду
очень осторожной. Ты же понимаешь,
что мы не можем бросить это дело на полпути. А лучшего времени не придумаешь,
правда?
- Да.
Лучшего времени не придумаешь, это правда. Я бы и сама сделала то же
самое...
- Ты обещаешь мне следить за папой?
- Карпик, ну как я могу следить за папой, мы же в разных с ним лодках.
- Ну, все равно. Не нравится мне эта Клио. И как папа на нее смотрит.
- Карпик-Карпик! Пора взрослеть, девочка. Ты не имеешь права
вмешиваться в жизнь своего отца, это нечестно.
- Ладно. Считай, что я ничего не говорила... Но ты все-таки
присматривай.
- Хорошо. Буду присматривать, чтобы он не свалился в воду. И чтобы его
не потрепал какой-нибудь тюлень.
- И передай привет Максу.
- Обязательно.
- Я вас буду ждать. Когда вы возвращаетесь? - Этот невинный вопрос тоже
имел подтекст: Карпику нужно было
знать, каким запасом времени она располагает.
- Часа через три-четыре, не раньше.
- Отлично.
Послав мне на прощание воздушный поцелуй, Карпик исчезла в недрах
корабля, а я присоединилась к
живописной группе ожидающих спуска на воду охотников.
Я не смогла выполнить обещание, данное Карпику, - лодки
рассредоточились по акватории в несколько
километров. К тому же их скрывали друг от друга огромные, наползающие друг на
друга льды Единственным ориентиром
служила туша "Эскалибура", зависшая на чистой воде. Но она грозила исчезнуть - в
отдалении мы могли видеть только
мачту с тифоном и радаром и марсову бочку у ее подножия. А вскоре мы перестали
видеть и их. Теперь я поняла, почему
для охоты были выбраны именно эти плоскодонные легкие лодки. Несколько раз бот
оказывался в ледовом плену, и тогда
все мы выскакивали на льдины, а Макс с Антоном переносили его до ближайшей
чистой воды. Макс вообще оказался
отличным рулевым - бот самым немыслимым образом лавировал в узких каньонах и
крошечных фиордах между льдами,
которые были повсюду. Они казались вечными, несмотря на то, что было совсем
нехолодно - что-то около нуля.
- Вы, Макс, вполне могли бы устроиться гондольером где-нибудь в
Венеции, - отпустил изысканный комплимент
рулевому нейрохирург Антон. Интересно, а какие комплименты отпускает этот
развеселый лекарь женщинам? Должно
быть, что-то вроде: "У вас прелестный череп, X, вы вполне могли бы устроиться
экспонатом где-нибудь в музее
антропологии". Или: "У вас изысканная линия рта, Y, вы вполне могли бы
устроиться моделью флакона где-нибудь в
модном парфюмерном доме".
- Не получится, - вполне серьезно сказал Макс.
- Отчего же?
- Я теперь невыездной. В прошлом году депортировали из Германии, так
что теперь Шенген в ближайшие три
года мне не светит.
- За что же депортировали?
- За пьяную драку и дебош в одном портовом кабаке в Киле.
Бедная Карпик, ну ты и выбрала себе дружка! Драка в портовом кабаке,
час от часу не легче...
- Это вы там заполучили? - Антон коснулся своей щеки, намекая на шрам
Макса.
- Нет. Была другая пьяная драка. В Зебрюгге. Это Бельгия Вы были в
Бельгии?
- В Бельгии? - Антон оживился. - Был, конечно. Два года назад, и даже в
том же Зебрюгге. На конгрессе
нейрохирургов. Бывают такие совпадения!
- Вот и я там был два года назад. Как только мы с вами не встретились?
- осклабился Макс. - Пропустили бы по
рюмашке.
Слушать Макса было невыносимо. Но мне нравилось смотреть на него.
Крупная голова, прижатые к черепу уши
и этот шрам... Такого нужно депортировать отовсюду. В шею гнать из хлипкой
избушки цивилизации. Его стихия -
медвежьи углы, открытые моря и маленький островок где-нибудь у развилки женских
бедер... Он очаровал Карпика, это
понятно. Но почему сама Карпик вертит им как хочет? Вопросов, как всегда,
больше, чем ответов. И главный вопрос - в
какой лодке сейчас сидит убийца?..
- Вы когда-нибудь охотились на тюленей, Макс? - Антон расчищал все
подступы к приближающейся охоте.
- Было дело.
- И как?
- Тяжелая работа. Вымотаетесь так, что мало не покажется.
- Вымотаемся?
- Главное - не просто завалить зверя. С этим проблем обычно не бывает.
Нужно его еще разделать и притаранить
на судно.
- Это так сложно?
- На бойне были?
- Не приходилось.
- Тогда и объяснять не буду. Сами все увидите.
- Мне кажется, эти самые тюлени - слишком унизительная мишень для
настоящих охотников, - вклинилась в
сугубо мужской разговор я.
Антон посмотрел на меня с заинтересованным удивлением, а Макс - с
легкой снисходительностью.
- Это почему же, дамочка?
Уничижительное Максово "дамочка" задело меня, странно он разговаривает
со мной, как будто и не было вчера
никакого знакомства, как будто и не было вина в плетеной бутыли... Но я решила
не проявлять ненужных эмоций. Мне
они еще пригодятся. А сам Макс для меня - пустое место...
- Слишком неповоротливы, - сдержанно ответила я.
- Это вы, я вам скажу, "В мире животных" насмотрелись. Или любили
посещать какой-нибудь дельфинарий по
воскресеньям. Тюлень в природе, несмотря на то, что тянет на триста-четыреста
килограммов, довольно юркое существо.
Что-то типа блохи. Я уж не говорю о ларге или бельке. Так что вы сначала в него
попадите.
- А вы сами не будете стрелять? - осторожно спросил Антон.
- Переводить пули на животных - интереса мало. - Макс мотнул головой, и
шрам на его щеке угрожающе
задрожал. - Так что считайте, что я свою квоту выбрал...
- А есть здесь еще что-нибудь, кроме тюленей? - В нейрохирурге
заговорил юный натуралист.
- Кое-что. По берегу медведи бегают. Видели, берег какой? На сотни
километров ни человека, ни жилья. Только
медведи и водятся. Есть, правда, недалеко островок один, сплошные скалы. Святого
Ионы называется. Так вот, там
птички, кайры. Яйца - радость дальтоника: скорлупа зеленая, а желтки красные...
Их там тысячи, если не миллионы. Ну, и
чайки. Птичий базар, одним словом.
- А что-то еще есть на этом острове?
- Еще есть метеостанция. Безлюден, правда. Работает в автоматическом
режиме. Вот и все, собственно. А теперь
давайте-ка заткнемся. Поскольку прибыли.
...Это было грандиозное зрелище.
Одно из самых потрясающих, которые я только видела в своей жизни. Когда
бот вывернул из-за мощной льдины,
перед нами предстало относительно ровное пространство, усыпанное осколками льда.
Я не знала точно, сколько метров
нас отделяют от этой колонии льдов, - море и здесь играло с нами в сумасшедшие
игры, оно преломляло свет, делало его
живым, а льды дышали и двигались. Я не удержалась и сняла очки: сразу же
заломило в глазах. Поседевшие, разбитые
солнцем осколки льда оказались тюленями. Их было несколько сотен, может быть,
тысяча, - они лежали на солнце, на
высоком солнце, которое пыталось пробиться из-за туч и иглами прожигало лед. Вся
эта огромная, колышущаяся масса
тюленей была зеркальным отражением небесной схватки. Ее точной земной копией. В
тех местах, куда не попадали
солнечные лучи, тюлени казались вырезанными из плотного картона, их четкие
силуэты завораживали. Там же, где солнце
топило лед, - они и были льдом, почти невидимой ажурной сеткой, общим планом.
Над тюленьей массой стоял гул, тот самый гул, который все мы слышали
ночью. Только теперь он не был таким
однородным, в нем, как в огромной аэродинамической трубе, господствовало
несколько основных звуков. Тонкий крик,
похожий на плач обиженного ребенка; утешающий глуховатый рык мужчины...
- С ума сойти, какая красотища, - тихо сказал Антон.
- Зрелище ничего себе, - подтвердил Макс. - Не для слабонервных...
- А они не боятся человека? - глупо спросила я. Сейчас Антон вскинет
свой карабин, и вся эта мистерия
закончится, все это хрупкое равновесие нарушится...
- Пока не боятся. Пока не выстрелили в первого попавшегося.
- А что будет потом?
- Голубей видели? - спросил у меня Макс.
- А при чем здесь голуби?
- Видели, как они снимаются, стоит только их вспугнуть? Так вот, здесь
то же самое, с поправкой на комплекцию.
Но ближе чем на тридцать метров подходить не стоит.
- Почему?
- Попрыгают в воду, пойдет волна, да здесь еще к тому же и льды. Бот
устойчивый, но с низкими бортами. Зальет,
потом не отхаркаемся.
- А как же... Как же их тогда перевозить? - Первый шок от встречи с
тюленями прошел, и теперь Антона
интересовали технические детали операции: даже издали тюлени выглядели весьма
внушительно.
- Да просто. На льдине свежуем, мясо в одну сторону, шкуры в другую.
Разделываем по мере возможности. И - в
бот.
- Такую тяжесть? - Антон осторожно похлопал бот по бортам.
- Этот бот полтонны груза смело выдержит... Ну что, готовы?
- В общем, да, - неуверенно сказал Антон и так же неуверенно поднял
карабин.
- Старайтесь попасть в голову. Все остальное - перевод пуль. Там один
только слой жира сантиметров восемь, не
меньше. Застрянет, и никакой пользы...
- А вы, Ева? - спросил у меня Антон.
Я молчала. У меня не было никакого желания принимать участие в охоте,
больше похожей на тяжкий труд в
государственной бойне. Эта идея не вдохновляла меня с самого начала, а теперь,
после красочных описаний инструктора
по разделке туш, это выглядело совсем уж отвратительно. Хорошо, что Карпик не
поехала, вдруг подумала я, можно
только представить себе, как выглядела бы тринадцатилетняя девочка, свежующая
тушу.
- Нет, я не умею стрелять, - вдохновенно соврала я.
Макс хмыкнул. Ничего другого от чистоплюйки в вытертой собачьей дохе и
ожидать не приходится, она будет
только многозначительно вздыхать, не исключено, что и слезу подпустит.
- Еще один совет, Антон, - сказал Макс и смачно сплюнул за борт. -
Желательно, чтобы вы влепили пулю точно в
цель. Чтобы ни зверь не мучился, ни вы. Добивать - последнее дело.
- Последнее?..
- Ну да. И в глаза им не смотрите.
- Что-то из области мистики? - высказал осторожное предположение Антон.
- Да нет. Никакой мистики здесь нет. Сказки о переселении душ оставьте
нанайцам и алеутам. А так же
Хемингуэям и примкнувшим к ним Кастанедам. Просто есть вещи, которые навсегда
могут отвратить от охоты. Если вы,
конечно, рассматриваете это как охоту, а не как промысел. На промысле все ясно,
никаких сантиментов. Пять тысяч туш за
рейс, мясо на фарш, и никаких угрызений совести. Конвейер. А охота - это штучный
товар, я понимаю. Это когда вы и
зверь, - вы отражаетесь друг у друга в зрачках. И еще неизвестно, что можно там
увидеть.
Я даже присвистнула. Кто бы мог подумать, что этот массовик-затейник
пьяных драк во всех сточных канавах
мира окажется еще и философом. Можно только представить себе, чем он забьет
голову несчастного Карпика...
- Макс, - неожиданно для себя сказала я. - Я очень прошу вас, не
сделайте девочке больно.
Макс внимательно посмотрел на меня и улыбнулся. Господи, что это была
за улыбка! Даже шрам подтянулся к
губам, в его складке, как в окопе, можно было укрыться от всего. И спокойно
умереть.
- Она в безопасности. В отличие от всех остальных.
Его слова показались мне зловещими.
- Что вы имеете в виду?
- То же, что и вы. Ничего.
Антон с недоумением смотрел на нас. Суть разговора в опасной близости
от порыкивающих тюленей была ему не
ясна. А он не любил неясностей, это было видно невооруженным взглядом.
- Мы будем торчать здесь или все-таки подойдем? - спросил он.
- Еще успеете насладиться убитыми тюлешками. За две недели это так вам
обрыднет, что света белого невзвидите.
...Удача улыбнулась нам только через час. Только через час Антону
удалось убить первого зверя. К этому времени
он уже выпустил по тюленям целую обойму, и ни одна пуля не достигла цели. Макс
оказался прав: неповоротливые с
виду, тюлени оказались достаточно юркими животными. И действительно вели себя
как голуби, вспугнутые и насильно
оторванные от брошенного на асфальт хлебного мякиша. После каждого неудачного
выстрела Макс беззлобно ругался и
подначивал нейрохирурга. От постоянных, глухо звучащих хлопков вся тюленья масса
пришла в движение: казалось, что
она расплескивает море, как воду в чашке. Мы полностью промокли, одежда тут же
схватывалась легкой коркой, и я уже
ни о чем не могла думать, - холод, холод, сатанинский холод, вот что убивало
меня, теплокровную идиотку, выросшую на
ранних сортах помидоров и салатного перца. Как сквозь дымку я видела неподвижное
лицо Макса со стянутым от мороза
ртом, стянутым шрамом, стянутыми ноздрями, стянутыми уголками глаз. Он был
терпелив, он не выказывал никакого
раздражения или неудовольствия. Так может продолжаться бесконечно, говорила я
себе, холод иссушит внутренности, а
ни один тюлень не будет убит.
- Сегодня не ваш день, Антон, - сказала я после очередного неудачного
выстрела. - Пора с этим смириться.
Давайте возвращаться, иначе мы подхватим воспаление легких.
- Еще пара выстрелов, - взмолился Антон. В отличие от меня ему
совершенно не было холодно: его куртка
дымилась, а от взмокших волос шел пар. Азарт и невозможность добиться своею
расплавили его лицо и сделали его
необыкновенно привлекательным. Таким привлекательным, что я забыла обо всем и
больше не сказана ему ни слова.
Боже мой, почему мужчин так украшает мысль об убийстве? Почему мужчин так
украшает убийство? Почти так же, как
женщин украшает беременность... Мы никогда, никогда не поймем друг друга...
Наконец это произошло.
Идеальный выстрел искупил все страдания Антона: он точно попал в голову
огромного тюленя, он убил его сразу,
он не оставил ему времени ни на бегство, ни на страдания. Этот тюлень был одним
из многих, лежащих на внушительных
размеров льдине, но после удачного выстрела остался на ней в одиночестве:
сородичи покинули его. Жизнь в ужасе
бежала от смерти.
- Лихо, да? - совсем по-мальчишески сказал он. - Что теперь будем
делать, капитан?
- Заниматься трофеем, - невозмутимо сказал Макс. Удача нейрохирурга,
так же как и предшествующие ей
неудачи, оставила его равнодушным.
Спустя минуту бот ткнулся острым носом в льдину, на которой лежала
туша. Макс выбрался первым, прихватив с
собой огромный разделочный нож. Точно такой же нож был у Антона, но он не
торопился им воспользоваться. Победа
сделала его великодушным, он сразу же вспомнил, что в лодке находится женщина. И
даже подал мне руку, когда я
решила взобраться на льдину, чтобы размять затекшие от холода и неподвижности
ноги.
Зверь действительно оказался огромным - что-то около двух метров в
длину. Наш собственный бот был всего
лишь на полметра длиннее. Пуля разворотила тюленю лоб.
- Ну что? - Макс подмигнул нейрохирургу. - Сами будете заниматься
зверем или поручите это деликатное дело
специалисту?
- Пожалуй, имеет смысл посмотреть, как это делает специалист. Чтобы
приобрести необходимые навыки. Вы не
против ликбеза, Макс?
- Ну, тогда смотрите и запоминайте. Будете потом жене рассказывать за
столом на пролетарские праздники.
Макс снял куртку и остался в одной спортивной майке: той самой, в
которой я впервые увидела его. От вида
сухих мускулистых предплечий мне стало еще холоднее. Пинками он перевернул тушу
на живот и сделал первый
продольный надрез. Шкура с фантастическим слоем подкожного жира снималась так же
легко, как кожура с банана: во
всяком случае, именно так это выглядело со стороны. Макс помогал себе железным
крюком, больше похожим на
каминную кочергу. На льдину вылилось огромное количество крови, она протапливала
лед, и скоро под тушей тюленя
образовалась яма.
Антон зачарованно наблюдал, как матрос расправляется с мертвым тюленем.
- Если бы тюлени верили в богов и имели имена, этого звали бы Марсием,
- сказал он.
- И всех остальных тоже. - Я сняла заиндевевшие, совершенно бесполезные
рукавицы. - Всех остальных, которых
вы убьете... Думаю, это было бы самое распространенное имя.
От холода у меня сводило позвоночник, а дымящаяся лужа крови выглядела
такой теплой. И я подошла к ней,
присела на корточки и опустила руки в кровь. Тепло вошло в пальцы не сразу, а
когда вошло, то полностью завладело ими.
Это было странное чувство и страшное чувство: пролитая кровь мертвого животного
держала меня за руки, она не хотела
их отпускать, она убаюкивала, она шептала кончикам пальцев: не уходите, нам
будет так хорошо вместе... Я
почувствовала, что засыпаю, - еще минута, и я свалюсь прямо здесь, возле
целебного источника, возле этой чаши святого
тюленьего Грааля... Но потом, где-то в самой глубине застывшего мозга, возникла
слепящая точка одной-единственной
мысли: если эта кровь так действует на меня, то как она подействует на человека,
убившего семь невинных юношей и уже
чувствовавшего ее запах? Человека, который ушел на тюленью охоту в одном из
ботов и, возможно, именно сейчас делает
то же, что и я?...
Что, если вид теплой и такой безобидной крови спровоцирует его?
Эта мысль сразу же отрезвила меня, и я отпрянула от кровавой лужи так
неуклюже, что не удержала равновесие и
свалилась на льдину, поцарапав щеку о наст. А потом принялась яростно тереть об
него руки. Антон сразу же подбежал ко
мне и помог подняться.
- Если сказать сейчас, что у вас руки по локоть в крови, это не будет
преувеличением, Ева!.. Господи, да что это с
вами? На вас лица нет!
- Дамочке стало дурно от вида крови, только и всего, - заметил Макс,
деловито разделывая тушу. - Помогайте
мне, Антон. Сейчас я разрублю ее по максимуму, и будем забрасывать в бот.
- Да-да, конечно... - Антон все еще не отходил от меня.
- Все в порядке, Антон, - я успокоила его, - минутная слабость.
Оказывается, я не переношу запаха крови.
- Давайте я усажу вас, - он был необыкновенно любезен.
- Спасибо, я сама.
Я вернулась в бот, где уже была сложена тюленья шкура, и уселась прямо
на нее. Вблизи шкура выглядела просто
великолепно, теперь я знаю, что сделает Клио после первого выхода в море: она
закажет себе водонепроницаемую шубу до
пят и будет разгуливать в ней в сезоны дождей где-нибудь в утробе Юго-Восточной
Азии... Вторым номером программы
выступят тюленьи сапоги, они украсят сценический образ и придадут ему еще
большую пикантность... Пока я рассуждала
на эти темы, вернулись Антон и Макс, с ног до головы вымазанные тюленьей кровью
и жиром. Они успели разделить
тушу на три равные части и теперь забрасывали ее в бот. Низкая осадка бота тоже
оказалась обманчивой: в него без
всякого ущерба можно было забросить еще несколько туш.
- Как вы себя чувствуете, Ева? - заботливо спросил Антон, а Макс
хмыкнул: тоже мне нежности на фоне суровых
ландшафтов.
- Спасибо. Теперь все в порядке, Антон. - Я слабо улыбнулась
нейрохирургу.
Он коснулся испачканной тюленем рукой моего подбородка.
- Пожалуй, за вами нужно приглядывать.
- Думаю, это излишне.
- Во всяком случае, я рад, что мы оказались в одной лодке.
- Звучит символично, вы не находите? - У меня не было сил поддерживать
с ним светскую беседу.
- Пока не знаю, - серьезно сказал он. - Вы играете в бильярд?
Играю ли я в бильярд? Да я могу обставить тебя, как щенка.
- Немного, - сказала я.
- Мы можем сыграть с вами сегодня вечером. Чтобы вы немножко отвлеклись
от охоты.
- Звучит заманчиво. Я подумаю, Антон.
Я разговаривала с Антоном, но даже не смотрела на него. Куда больше
меня занимал Макс с его голыми плечами
и невозмутимостью. Он оказался заправским мясником и философом, но именно так
чаще всего и бывает в жизни.
- Вам все еще не холодно. Макс? - спросила я.
- Действительно, - поддакнул Антон. В его голосе послышалась скрытая
ревность: мужчина не терпит
превосходства над собой другого мужчины в чем бы то ни было. Должно быть, такие
же проблемы стоят и перед самцамитюленями.
- Нужно научиться получать удовольствие от всего. И от холода тоже, -
сказал битый жизнью Макс, но куртку
все-таки надел. - Пора возвращаться. Мы и так задержались...
Мы вернулись на "Эскалибур" почти последними. Не было только двух ботов
- с Вадиком и Сокольниковым. И с
Мухой и Клио. Все остальные благополучно погрузились на борт, и на кормовой
палубе вовсю шла окончательная
разделка тюленей. Без трофеев остались только губернатор и стюард Роман. Теперь
губернатор грустно сидел возле
кабинки, управляющей портальными лебедками, и пил водку из крышки термоса.
Героем дня оказался толстый адвокат Альберт Венедиктович Он набил трех
взрослых тюленей и к тому же привез
на "Эскалибур" раненую ларгу, совсем небольшую, что-то около метра длиной.
Теперь она лежала возле правого борта и
смотрела на всех беспомощными слезящимися глазами. Рядом с ларгой сидели Аника и
Карпик, самые впечатлительные
из пассажиров. Карпик была так увлечена ларгой, что даже не обратила внимание на
наше появление. Хорошенькая ларга,
с еще не потускневшей шерстью, умиляла и девочку, и швейцарку. Карпик все время
порывалась погладить животное, как
гладят собаку или строптивую кошку, та не сопротивлялась, лишь издавала жалобные
звуки, похожие на плач ребенка.
Видимо, это разрывало Карпику сердце. И когда матрос Гена, принимавший самое
непосредственное участие в поимке
животного, подошел к ним, Карпик сказала:
- Нужно ее отпустить.
- Ничего не получится, девочка. - Гена был настроен решительно. Через
его руки прошли сотни таких ларг, он
относился к ним как к корму для песцов и нутрии, не более.
- Почему? Давайте ее отпустим...
- Она ранена. И умрет через полчаса. Или раньше.
- Тогда давайте ее полечим.
- То же самое. Ответ отрицательный. Она все равно умрет. Лучше разом
прекратить страдания, чтобы она не
мучалась.
- Нет! - На глазах Карпика выступили слезы, и она на секунду стала и
сама похожей на ларгу.
- По-другому не получится. Отойди-ка, девочка.
- Нет! - Карпик вцепилась в ногу Гены.
- Успокойте ее, - воззвал он к Анике.
Аника понимала, что происходит что-то странное, она была на стороне
девочки; она была слишком швейцаркой
для такого нецивилизованного убийства. Да еще на палубе судна.
- Аника! - Карпик бросила Гену и теперь уже вцепилась в Анику.
- Je me sens mal. J'ai mal au come. (Я чувствую себя усталой Меня
тошнит ).
- А что же вы хотели, дамочка? - К нам подошел Макс, и Карпик
моментально затихла. - Это вам охота, а не
machine pour le tii aux pigeons. (Машинка для метания тарелочек)
Это был хороший французский.
Такой хороший, что даже я поняла это. Аника опешила: этот матрос со
страшным русским шрамом знает
французский настолько хорошо, что может сыронизировать по ее поводу. Она
посмотрела на Макса с таким
неподдельным интересом и так по-женски призывно, что я поняла: незачем
беспокоиться о неверном муже, который
целуется со скверными мальчишками в душе, Аника вполне может быть отомщена.
Несчастная ларга была тотчас же забыта. Даже Карпик предала умирающее
животное. Она смотрела на своего
Макса со снисходительной гордостью, как смотрит хозяин на собаку, заслужившую
медаль на выставке: видите, это мой
собственный человек. Он может покорить кого угодно, но сегодня он будет со
мной...
- Parlez-vous francais? (Вы говорите по-французски?)
- Non. (Нет)
- Vous etes bien aimable... Voulez-vous m'accompag-nei a. (Это очень
мило с вашей стороны Не проводите ли вы
меня?)
Происходящее стало заметно не нравиться Карлику. Снисходительный Макс и
рта не успел открыть, когда
Карпик громким и отчетливым голосом сказала так, чтобы слышала Аника и все
прочие кандидаты на увеселения с
рядовым составом:
- Propriete privee. Place reservee. (Частная собственность. Место
занято.)
Черт возьми! Что это за корабль? Почему здесь все говорят пофранцузски,
даже девочка тринадцати лет
позволяет себе пассажи в духе Пляс-Пигаль!
Аника рассмеялась своим милым, чуть стерильным, швейцарским смехом;
Макс развел руками и улыбнулся.
Матрос Гена под шумок уже утащил ларгу, чтобы не разбивать сердца сердобольных
женщин. Карпик же, пометившая
свою территорию, независимо сунула руки в карманы, решила было прогуляться по
палубе.
И тотчас же поскользнулась.
Палуба, пропитанная жиром и кровью, была скользкой, как каток. Макс и
Аника бросились к ней: бедная хромая
девочка!.. Аника оказалась проворнее, она протянула руку Карпику, та ухватилась
за нее, но вместо того чтобы подняться,
сама увлекла ее на доски палубы. Аника не смогла удержать равновесия и тоже
упала. Чуть запоздавший Макс последовал
за ними, едва не накрыв своим телом Карпика. Это было так заразительно, что не
удержалась и я. И, разогнавшись, как в
детстве на узких ледяных дорожках, врезалась в кучу малу.
...Спустя пять минут все мы уже вовсю катались по палубе.
Макса, совершенно незаметно отошедшего в сторону, с успехом заменил
хоккеист Витя Мещеряков. Он
почувствовал себя в родной стихии большого льда и теперь с упоением гонял по
палубе неосмотрительно оставленную
губернатором Распоповым крышку из-под термоса. К нему присоединились Филипп,
Антон и даже толстый Альберт
Бенедиктович, так и не захотевший расстаться со своими трофеями, часть из
которых матросы перемалывали в фарш тут
же, на палубе. Недалеко от портальных лебедок была установлена огромная
промышленная мясорубка, чрево которой
было скрыто в палубе. На поверхности торчал только раструб, куда сбрасывали
сейчас куски мяса.
Карлик проехалась рядом и упала, увлекая меня за собой. Никогда раньше
я не видела ее такой веселой. Она
чмокнула меня в щеку, и только теперь я заметила, что волосы ее спутались от
крови, а лицо, перемазанное жиром,
блестит.
- Карпик, милая, ты вся изгваздалась!
- Ты тоже, Ева! До чего здорово, правда! Жаль, что папа еще не приехал.
- У тебя все волосы в крови.
Карпик коснулась кончиками пальцев своих волос, смешно подняв глаза к
переносице. А потом коснулась моих.
- У тебя тоже.
- По-моему, мы все здесь сошли с ума.
- Разве это плохо? - Карпик легко развернулась и поставила подножку
Филиппу, который тут же, хохоча, рухнул
на палубу.
- Странно мы все выглядим. - Я подобрала не самое удачное слово: то,
что происходило на палубе, больше
напоминало психоз: абсолютно неразличимый запах крови доминировал над всем,
раздувал ноздри и заставлял совершать
самые немыслимые поступки. Краем глаза я увидела, как рядом со мной упал Антон.
Он выглядел неуклюжим и в то же
время - бесконечно милым. Что-то новое появилось в нем.
Очки.
Почему-то он был в очках. Я и не подозревала, что он носит очки:
круглые очки в тонкой оправе, вечный Леннон,
"Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера"... Дужки очков были заляпаны тюленьей
кровью, даже на стекла попало
несколько брызг. Еще ни разу я не видела его глаза так близко. Слишком
прозрачные, слишком мягкие для мужчины. Он
неловко коснулся мочки моего уха и улыбнулся:
- Девчонки, вы потрясающе выглядите!
- Ничего потрясающего я здесь не нахожу! - Мне было приятно его
прикосновение.
- Не будь такой, Ева! - Карпик неожиданно поддержана Антона, хотя губа
ее предупредительно задралась вверх.
И сразу же вспомнила этот милый французский, второй язык в программе всех
колледжей, в которых она училась:
"Частная собственность. Место занято".
- Вот именно, Ева! Расслабьтесь и получайте удовольствие от филиала
ледового дворца спорта.
- Какое же здесь удовольствие? Мы все в крови.
- Именно. - Карпик перевернулась на спину и закинула руки за голову. -
Смертельное лунное поле
И кровь под земною корою
Поле старинной крови
- Здорово, правда?
- Хорошо сказано, - подтвердил Антон.
- Это Гарсиа Лорка. - Карпик зажмурилась, и я сразу же вспомнила книгу
Лорки, лежащую в ее каюте. Тогда мне
почему-то показалось, что ее должен читать Сокольников в свободное от авизо и
выдачи кредитов время. - Лорка. Мне
очень нравится Лорка. И я нашла самое подходящее к случаю. Знаешь, как оно
называется, Ева?
- Понятия не имею.
- "Песня маленькой смерш".
- У вас очень умная подруга, Ева, - только и смог сказать Антон.
- Вот что, умная подруга. Поднимайся, и пойдем-ка мы в душ.
...Именно в душе, когда я мыла Карпика, осторожно обходя свежевыколотую
татуировку, мне пришла в голову
простая и совершенно блистательная мысль. Такая простая и такая блистательная,
что я удивилась, почему же она не
забредала ко мне раньше. Я уже привыкла к тому, что пусть и не очень быстро, но
все-таки двигаюсь по дороге, которую
прошел до меня старпом Митько. Это была не самая живописная дорога, большей
частью она проходила в застывших от
холода сумерках, среди склепов убитых и цветочных лепестков, которые находили в
их ранах. Можно было вообще не
вступать на эту дорогу.
Но я уже вступила на нее.
Ведь в самом конце, если мне повезет, я найду того, кого уже нашел
Митько. Этот корабль подсовывает мне
детали, которые проливают свет на каждую реплику того, ночного, разговора
старпома. Уже постфактум они
складываются в целостную картину, как из кусков смальты собирается витраж. Из
кусков смальты. "Из нашего
вчерашнего совместного времяпрепровождения", - сказал тогда старпом. Вчерашнее
времяпрепровождение могло
состояться только за сутки до общего ужина на корабле, когда в кают-компании
собрались все пассажиры. И, если речь
действительно идет о татуировке, ее нельзя увидеть нигде, кроме душа.
Точно такого же душа, в котором мы сейчас моемся с Карликом, только на
одну палубу выше. Там, где мы вчера
застукали Муху и Андрея. Это единственный вариант, который все объясняет. И если
это правда, то убийца становится
уязвим. Я узнаю его так же, как и Митько, - по татуировке черепахи на груди.
Но, поскольку в мужской душ мне путь заказан (это было бы верхом
неприличия), нужно договориться с кем-то,
кто мог бы, не вызывая подозрений, подсмотреть эту деталь. Мне даже не пришлось
долго раздумывать над кандидатурой
филера.
Муха. Конечно же, Муха.
Вот за кого можно ручаться наверняка. Вот кто ни в чем не виновен, за
исключением соблазнения чужих мужей:
грех хоть и смертный, но вполне извинительный. "Не прелюбодействуй" звучит куда
мягче, чем "не убий"...
Итак, Муха.
Нужно сегодня же переговорить с ним, выбрать нужный тон, ни в коем
случае не рассказывая об истинных
причинах розыска. Иначе нежная голубая душа этого не переживет. Нужно придумать
что-то нейтральное, что-то вроде
скабрезно-стыдливых разговоров о мужских торсах. Под коньяк это прокатит, тем
более что женщины всегда на
удивление откровенны с "голубыми" (а с кем же еще обсуждать мужские прелести и
необходимый для здоровья размер
члена, скажите, пожалуйста?). За несколько дней на "Эскалибуре" надо мной прочно
завис нимб если не синего чулка, то
пугливой лани, снедаемой внутренними комплексами. Это мне на руку. А двести
граммов коньяка и подавно извинят
застегнутую на все пуговицы дамочку. Словом, нужно только подцепить Муху на
крючок и с его помощью поймать
рыбку покрупнее: "муха" - звучит символично, муха может быть шикарной
наживкой... Сегодня же вечером, после
ужина, я все это и проделаю. Если Мухе удастся сделать это, - а в том, что ему
удастся, я не сомневалась ни минуты, - все
остальное будет делом техники. Я просто беру папку с документами Митько и
отправляюсь к капитану. "Эскалибур"
напичкан оружием, напичкан здоровыми мужчинами, способными расправиться с кем
угодно, а не только с
неповоротливыми тушами тюленей...
- Ай! - вскрикнула Карпик.
- Что случилось, девочка? - Я намыливала Карпику голову, она сама
попросила меня об этом. Неужели ты
настолько неловка, Ева, что случайно дернула ее за волосы? Вот что значит не
иметь ни детей, ни друзей, ни любимых...
- Мне мыло попало в глаза... И очень щиплет...
...А потом я долго вытирала ее огромным махровым полотенцем с собаками,
такими же вислоухими, как и на
пижамке. Все это умиляло меня до слез, особенно то, как Карпик пытается защитить
свою крошечную, едва появившуюся
грудь. Она сунула руки под мышки и терпеливо переступала с ноги на ногу, пока я
расправлялась с ее мягкими, почти
невесомыми волосами.
- Можно, я спрошу у тебя Ева?
- Конечно, спрашивай.
- Когда я вырасту... Когда я вырасту, у меня будет такая же грудь, как
у тебя? - Она зажмурилась, как будто
сказала что-то непристойное.
- Конечно, глупышка, - я засмеялась и щелкнула ее по носу, - точно
такая же и даже лучше.
- Не хочу лучше. Хочу такую же.
- Это уж как получится.
- Я бы вообще очень хотела, чтобы ты осталась с нами. Чтобы ты посидела
со мной, когда я ложусь спать. Это
было бы так здорово. У папы совсем не хватает на меня времени. Иногда мне
кажется, что он специально задерживается
на работе, чтобы не оставаться со мной, чтобы не говорить со мной.
- Глупости, Карпик. Папа тебя очень любит. Хотя это, наверное, очень
трудно - любить тебя...
- Почему? - Она подняла на меня глаза.
- Потому, что ты иногда бываешь невыносимой. Устраиваешь представления.
Вчера, например, напала на этого
губернатора. А может быть, он вполне приличный человек.
- Я не думаю, что он приличный человек. Это его пиджак.
Чтобы не свалиться с узкой скамьи, я ухватилась за плечи Карпика. Как я
могла забыть про то, что Карпик
осталась сегодня на "Эскалибуре" не случайно. Что она скорее всего сунула нос в
шкафы каждого из пассажиров... Что я
сама почти убедила себя в том, что пиджак, на котором болтаются пуговицы,
сделанные из монет, принадлежит убийце.
Что я вполне сознательно подвергла жизнь девочки опасности. Что я согласилась с
ее безумным планом обыска кают.
- Это его пиджак. Я знаю, - упрямо повторила Карпик.
- Ты нашла его? Ты его видела?
- Нет. Пока не нашла. Но я просто знаю, что пиджак принадлежит этому
гнусному Николаю Ивановичу.
- Постой, ты была в его каюте?
- Да, - нехотя призналась Карпик, - но я там ничего не нашла. Не такой
он дурак, чтобы держать у себя в каюте
улику. Где-нибудь спрятал ее или набил камнями и утопил. Вон сколько воды
вокруг!
- У тебя феерическое воображение, Карпик! Нельзя никого обвинять, если
вина не доказана.
- Ты говоришь, как папа.
- Потому что я взрослый человек. И папа взрослый человек.
- Папа еще больший ребенок, чем я, - сморщилась Карпик. - Он считает,
что если ты прочитал "Овода", то все
понял в жизни.
- А это не так?
- Конечно, не так. Для того чтобы все понять в жизни, нужно вообще
ничего не читать.
- Это очень оригинальная идея, Карпик. Ну, все, твоя голова в порядке,
можно одеваться и идти. И заодно узнать,
куда же делся твой папочка. Всем охотникам пора возвращаться.
- Да... А скажи, Макс убил тюленя?
- Макс? Он предоставил это сделать другим людям.
- Но он самый настоящий, правда?
- Правда...
...Мы вышли на палубу как раз вовремя. Все трофеи были разделаны, а
шкуры убитых тюленей пропущены через
огромные валики, - так матросы избавлялись от жира, который потом сливался в
огромные емкости. Почти весь экипаж
ушел мыться и отдыхать, оставался только Гена, в обязанности которого входило
очистить палубу от грязи и жира. Что он
успешно и делал, немилосердно поливая ее из брандспойта и совершенно презрев тот
факт, что два бота еще не вернулись
с охоты.
Но беспокоиться мы так и не начали: боты, хотя и с запозданием,
вернулись. Нам с Карпиком было хорошо
видно, как они приближаются к "Эскалибуру", то исчезая среди льдов, то снова
появляясь. Карпик, одолжившая у кого-то
из экипажа морской бинокль (и когда она только успела со всеми перезнакомиться и
всех обаять?) и вскочив на нижний
леер заграждения, во все глаза смотрела, как возвращаются боты. Обмирая от
страха, я держала ее за талию, крепко
прижимая к себе, - не дай бог, свалится ребенок, кому придется отвечать.
- Папочка! Это папочка возвращается! - Карпик громко вздохнула, но
спустя минуту вдруг выпустила бинокль из
рук, а потом и вовсе повесила его на леер. И убежала, не сказав мне ни слова.
Интересно, что такого она могла увидеть?..
Воровато оглянувшись, я сняла бинокль и поднесла к глазам. Поверхность
льдов мгновенно приблизилась, и мне
стало понятно, почему именно так отреагировала Карпик: Клио и Сокольников сидели
в одной лодке и даже на одной
скамейке. Клио была завернута в шкуру, а Сокольников крепко прижимал ее к себе.
А ведь уходили они совершенно в
другом составе. Я перевела бинокль на другой бот: там были Вадик и Муха, причем
фанат изображения Вадик все еще
снимал, а беспечный Муха строил рожи в объектив и веселился как мог.
Когда лодки подняли на борт и вся четверка пассажиров оказалась на
палубе, Сокольников крикнул мне:
- Ева! Нужен доктор!
И, не дожидаясь ни моего ответа, ни моей реакции, подхватил Клио на
руки и понес внутрь корабля. Клио не
сопротивлялась, напротив, она крепко держалась за шею банкира. Картинка была бы
почти идиллической, если бы не
кровь на подбородке Клио и не вымокший до нитки Сокольников. Я открыла им дверь,
ведущую на пассажирские палубы,
и только теперь заметила, как изменилось лицо Клио: никакой надменности, только
усталость и нежная покорность.
Вадик и Муха уже выгрузили на палубу искромсанные трофеи, и неугомонный
гей устроил целое представление
перед камерой. Он заворачивался в шкуры, щелкал затвором карабина, приспособил
под сиденье огромную лобастую
голову тюленя... А потом сбросил куртку и свитер и поиграл подсушенными, почти
идеальными мускулами.
Наконец Мухе надоело быть актером-эпизодником и, послав Вадику
воздушный поцелуй, он скрылся вслед за
Сокольниковым и Клио.
Я подошла к двужильному Вадику, которому еще хватало сил снимать весь
этот плохо поставленный спонтанный
бред.
- Ну, и что случилось? Почему вы так поздно и в таких альянсах? -
Прежде всего я имела в виду Сокольникова и
Клио, но Вадик перевел все стрелки на себя.
- Я к нему и пальцем не притрагивался. Так что учти, никакого шантажа.
- Да при чем здесь ты? Я имею в виду твою певичку. Сокольников-то
оказался проворнее. И когда только успел,
спрашивается?
- Да ну! - вздохнул Вадик и рассказал совсем уж невероятную историю.
Они с Сокольниковым начали охоту примерно так же, как и мы с Антоном:
никаких видимых результатов,
только вымокшая одежда и вода на дне лодки Вадику по большому счету было
наплевать на все это, он с упоением снимал
море, лед и тюленей; бесстрашных розовых чаек, чиркающих крыльями воздух прямо
над головами. Похоже, они отошли
дальше всех и даже видели у кромки горизонта остров Святого Ионы - тот самый, о
котором нам рассказывал Макс.
Вадик, любитель новых, выгодных для киноролика ландшафтов, предложил
Сокольникову смотаться туда, но
рассудительный банкир отказался и призвал Вадика сосредоточиться на тюленях. А
потом они чуть не столкнулись с
ботом Клио и Мухи, которые развлекались тем, что заставляли своего моториста
проходить под самым носом у тюленей и
орали вместе с животными, стараясь попасть им в унисон: Клио нашла, что более
подходящего места для репетиций
просто не найти. Неожиданная встреча в море обрадовала их, как радует случайная
встреча с земляком из Крыжополя гдето
в районе Пятой авеню. Остаток времени - поскольку охота не заладилась ни у
тех, ни у других - они решили провести
имеете и все-таки попытаться хоть кого-то подстрелить. Им даже повезло, и
Сокольников убил тюленя, оказавшегося в
гуще собратьев. От испуганных выстрелами тюленей пошла волна, которая как щепку
подняла лодку Клио и Мухи,
неудачно развернутую боком. Волна ударила в борт лодки, Клио, стоявшая на носу,
оказалась в ледяной воде. В
окружении бесстрастного льда, который бился о борта. Она едва не погибла,
стукнувшись подбородком об острый сколок
маленькой льдины, если бы не Сокольников, который мгновенно бросился в ту же
ледяную воду и, проплыв несколько
десятков метров, втащил ее в лодку...
- А ты? - спросила я у Вадика. - Что же ты не бросился? Ведь это же
героиня твоего романа.
- Во-первых, я не умею плавать, - с сожалением сказал Вадик, - а вовторых,
я все это заснял на пленку. Дураков
спасателей полно, а вот умных летописцев - раз-два, и обчелся. Это же шикарный
эпизод для ролика. Экстремальная
ситуация, о которой так долго говорили большевики, свершилась. То, что доктор
прописал. И все на фоне величественных
северных ландшафтов. Они нам ноги будут целовать, эти уроды Петр с Павлом. Одна
такая съемка - не постановочная,
заметь, а самая настоящая - на Си-эн-эн бешеных денег стоит. Так что неизвестно,
кто еще в выигрыше: я или он.
Профессия для меня превыше всего. Потому что я - профессиональный человек...
- Конечно, профессиональный, горе мое, - я потрепала Вадика за
подбородок, - только битву за эту самку ты уже
проиграл.
Это был лучший вечер.
Лучший - из тех, что мы уже провели на "Эскалибуре". Мы провели, я
провела, они провели... Немного
полусухого вина ("Дэми сэк", ви?") для Аники, чуть больше джина для Клио и
совсем уж безобразное количество коньяка
для меня. Карпик ограничилась шампанским, которое я свистнула для нее у эстета
Мухи. Мы с ней чокнулись за
глобусом, и я попыталась повлиять на ее немного воинственное настроение:
- Твое здоровье, Карпик.
- Твое здоровье, Ева. Мне не очень нравится шампанское, но все равно,
твое здоровье.
- Принести тебе соку?
- Нет. Хочу попробовать твоего коньяка.
- Еще чего! Маленькие девочки не должны пить коньяк.
- А что должны пить маленькие девочки?
- Ну, не знаю... Пепси-колу, лимонад, томатный сок и йогурт.
- А Макс говорит, что лучший напиток - это маисовая водка с вермутом.
- Что еще говорит тебе Макс?
- То же самое, что и ты. Насчет томатного сока...
Слава богу, ему хватает ума не сбивать девчонке башню. Я даже
почувствовала нежность к Максу, обильно
политую большим количеством коньяка, которое я выпила.
- Ты много пьешь - попеняла мне Карпик.
- Я просто отдыхаю.
- Отрываешься?
- В какой-то мере.
- Хорошо, - согласилась Карпик. - Я буду приглядывать за тобой.
- Сделай одолжение.
- И за папой тоже. Ты его не видела?
- Нет, - соврала я. Хотя не далее чем пятнадцать минут назад, когда
Карпик висла на Мухе, а я, воспользовавшись
передышкой, выбралась в туалет, я застукала их обоих у трапа, ведущего на
носовую палубу.
Они целовались. Банкир и Клио.
Господи, ну почему я все время становлюсь свидетельницей чьих-то
украденных поцелуев?..
Со стороны это выглядело даже мило, во всяком случае, целомудренно.
Самое большое количество поцелуев
досталось красно-черному лемуру Клио: банкир почти не отрывал губ от татуировки,
и Клио это нравилось. Иначе и быть
не может, после сегодняшнего спасения на водах.
- Может быть, мне пойти его поискать? - спросила Карпик.
- Зачем?
- Не нравится мне все это.
- Что - "это"?
- Ее тоже нет. Этой суки.
- Ну и что? - Мы понимали друг друга с полуслова. - При чем здесь твой
папа?
- Я все-таки пойду.
Если Карпик решит отправиться к себе, то обязательно пройдет мимо
трапа, ведущего на носовую палубу. Если у
них не хватило терпения целоваться, как старшеклассникам в школьной раздевалке,
и они ушли - тогда слава богу. Но
если они все еще торчат там...
Я вспомнила тараканов в сумочке неизвестной мне страдалицы Натальи и
сушеных дафний в ее белье... Если они
все еще торчат там, то Клио не позавидуешь.
- Ты не останешься со мной? Поболтаем. - Я взъерошила Карпику волосы.
- Нет. Мне не очень нравится, когда ты пьешь.
- Хорошо. Я не буду пить. Тебе кто-нибудь говорил, что ты - маленькая
тиранка?
- Сто раз. Это любимое папино выражение. Вы очень похожи.
В устах Карпика это прозвучало как: "Вы созданы друг для друга".
...Им все-таки хватило ума прийти в бильярдную порознь: папочка
прекрасно знал свою дочь и решил лишний
раз не дразнить гусей. Он втиснулся в прокуренное помещение с самой невинной
улыбкой и с самыми блудливыми
глазами, которые я только видела.
- Я так и знал, - безошибочно вычислив нас за гигантским глобусом, гдето
возле северной оконечности Канады, -
я так и знал, где одна из вас, там и вторая. Привет, девчонки. Привет, моя
хорошая, - он поцеловал Карпика в переносицу.
А затем пришла очередь моей руки.
Совершенно необязательный поцелуй, ничего не поделаешь, его губы так и
остались на виске Клио.
- Где ты был? - подозрительно спросила Карпик.
- У капитана. - Он даже не покраснел. - Уточняли мероприятия на завтра.
Как ты себя чувствуешь, Карпик?
- Замечательно. - Карпик совершенно забыла, что с утра сказывалась
больной.
- Вот и отлично. Значит, завтра можешь выйти в море. Папа разрешает.
Папино разрешение не произвело никакого впечатления на дочь. Более
того, мне показалось, что ей снова
захочется остаться на корабле: поиски пиджака убийцы увлекали ее куда больше,
чем особенности национальной охоты.
- Ну, не знаю. - Карпик закусила губу. - Голова все-таки еще
побаливает.
- А я знаю. По-моему, девочки, просто отлично, что мы сюда приехали,
охота на тюленей - замечательная вещь.
Еще бы не замечательная, если учесть все сегодняшнее развитие событий,
вам несказанно повезло, Валерий
Адамович Сокольников.
- Я хочу выпить с вами, Ева!
Господи, я-то здесь при чем?
Под благосклонным взглядом Карпика мы раздавили коньяк и заели его
подсоленным лимоном, -
гастрономические изыски стюарда Романа, который совершал челночные рейды по всей
бильярдной и исправно следил за
тем, чтобы ни один из пассажиров не трезвел больше положенного.
- Карпик! Ты не принесешь мою записную книжку? - сладким голосом
спросил банкир. - Она в моем чемодане, в
боковом кармашке. Возьми ключ.
- Хорошо, папочка. - Карпик не стала упрямиться. Ведь мы с ее обожаемым
папочкой оставались вдвоем.
Проводив глазами дочь, Сокольников спросил у меня:
- Еще коньяку?
- Валяйте.
Мы снова выпили.
- Ну, - спросила я, - и зачем нужно было отсылать девочку?
- Вас не проведешь, Ева, - засмеялся банкир. - Обожаю умных женщин. Мне
нужно было поговорить с вами.
- Внимательно вас слушаю.
- Знаете... Я встретил женщину своей жизни.
- А она в курсе?
- Думаю, она все понимает.
- И что требуется от меня? Нести за невестой фату?..
- Ну, до этого дело пока не дошло. Есть одна проблема.
- Ваша дочь. Карпик.
- Именно. Мне кажется, ей не очень нравится Клио.
- Знаете, Валерий Адамович, - я наклонилась к. Сокольникову и взяла его
за пуговицу пиджака (слава богу, это
были совсем другие пуговицы), - "не очень нравится" - это не совсем то
выражение. Карпик ее ненавидит. Она кажется ей
beast. Я понятно выражаюсь?
- Думаю, да. - Сокольников сморщился как от зубной боли.
- И это еще мягко сказано. Думаю, в русском языке, особенно
ненормативном, найдется больше идиоматических
выражений. Все они, с точки зрения Карпика, применимы к Клио. Вы, конечно,
помните участь вашей невесты, которая,
возможно, тоже была женщиной вашей жизни.
- Ева, я прошу вас. - Банкир поднял руки, защищаясь.
- Так вот, это все были цветочки. Думаю, если у вас что-нибудь будет с
этой певичкой, вы должны готовиться к
затяжным оборонительным боям.
- Ну почему, почему?! Почему она так невыносима?
- Я не знаю. Может быть, это ревность. Обыкновенная ревность брошенного
ребенка. Ребенка, предоставленного
самому себе.
- Но ведь к вам-то она не ревнует. Наоборот.
- Мы с ней очень похожи. Мы не представляем угрозы. Клио представляет
угрозу.
- Вы поразительный человек, Ева. У вас есть ответы на все вопросы.
- Ну, не на все. Я, например, не знаю точную дату конца света. Как
насчет коньяка?
- Валяйте, - повторил он мои слова. Мы чокнулись.
- Хочу выпить за вас, Ева, - тихо сказал банкир. - Если бы я мог...
Если бы я мог - я выбрал бы вас. Честное слово.
Я выбрал бы вас, и все мы были бы счастливы. И Карпик была бы счастлива.
- Ну, не знаю...
- Вы идеальный вариант.
- Мужчины ненавидят идеальные варианты. У меня нет шансов.
- Вы красивы. Вы правда красивы.
- Это коньяк, Валерий. Чуть больше, чем нужно. Он помотал головой:
- Я хочу попросить вас... Вы имеете на нее влияние. Может быть, вам
удастся уговорить Карпика... Не сразу,
конечно. Объяснить ей, что Клио... Что она совершенно потрясающая. Ларисе нужно
только попытаться понять. Вы ведь
можете это сделать?
- Не думаю.
- Я прошу вас. Вы найдете способы, я знаю.
- Ну, хорошо. - Господи, куда я ввязываюсь? - Я постараюсь.
- Спасибо! Я знал, что вы замечательная.
Банкир близко придвинулся ко мне и поцеловал в щеку. И почти сразу же
мы увидели Карпика. Она стояла
неподалеку, она не хотела мешать нам. Глаза ее сияли. Бедная девочка! Я
улыбнулась ей и помахала рукой:
- Иди сюда!
- Я принесла, папочка. - Карпик подошла к отцу и протянула ему записную
книжку: - У вас, я смотрю, все
замечательно.
- Более чем, моя хорошая. - Банкир обнял дочь: - Кстати, не пора ли
тебе в кровать?
- Не пора, - отрезала Карпик. - Я еще побуду с тобой. Если Ева не
возражает.
- Вот, держите, Ева. - Банкир порылся в своей толстой записной книжке,
больше похожей на талмуд. - Это то, о
чем я говорил вам. Просто потом я могу забыть...
Он протянул мне несколько визиток. Ничего себе спектакль театра
марионеток, где мне отведена роль, которая в
программке значится как "Войска и прочее"... Я улыбнулась самой обворожительной
улыбкой, на которую только была
способна, и сунула визитки в карман, даже не взглянув на них.
А потом услышала эту музыкальную тему из Гершвина.
"Порги и Бесс".
Играл Антон. Кто бы мог подумать, что нейрохирург, который еще сегодня
сидел со мной в лодке и завалил
своего первого тюленя, может так нежно касаться клавиш?
Пассаж из Гершвина был встречен аплодисментами и громким одобрительным
улюлюканьем. Но еще большими
аплодисментами была встречена Клио, которая появилась в самый подходящий момент
- не раньше и не позже. Это было
звериное чутье поп-звезды со стажем. Она благосклонно приняла все знаки
внимания, потрепала по холке музыканталюбителя
Антона, прошлась по ягодицам Мухи, приняла от Альберта Бенедиктовича
джин, а от губернатора с Лаккаем -
пару дежурных комплиментов. И только потом, миновав нейтральные воды Филиппа и
Бориса Ивановича, достигла
наших берегов.
- Добрый вечер, - сказала она, глядя только на банкира. Даже красночерный
лемур на ее виске сиял, он еще
помнил прикосновение губ Сокольникова.
- Добрый. - Сокольников нагнул голову и аккуратно поцеловал Клио руку,
ни на секунду не задержавшись. Могу
себе представить, чего это ему стоило!
Я ограничилась доброжелательным кивком головы, а Карпик вообще
отвернулась.
Клио проглотила пилюлю. Могу себе представить, чего это ей стоило!
- Кто-то спер у меня трубку, - вдруг сказала Клио.
- Как эго - "спер"? - удивился Сокольников.
- Оставила ее в каюте, и вот - пожалуйста...
- Наверное, не только вам нравится брать в рот у индейцев, - влезла
Карпик, раздувая ноздри - Так что вы должны
быть готовы ко всему.
Банкир побагровел, но сдержался. Это было удивительно: после подобной
реплики можно было ожидать от него
чего угодно.
- Иди в каюту, Лариса.
- Занятная у вас дочка.
- Еще какая занятная, - отрекомендовалась Карпик. - Со мной не
соскучишься.
- Я вижу. Со мной тоже не соскучишься. Это я тебе обещаю. - Клио с
любопытством рассматривала бледную
поганку, хромую уточку Карпика.
- Тебе пора спать. Вы проводите ее, Ева? Я молчала.
- Прошу вас! - В голосе Сокольникова послышались умоляющие нотки.
- Да, конечно, - смягчилась я. - Пойдем. Карпик.
- Пойдем, - сказала Карпик, но даже не сдвинулась с места.
- Простите ее, Клио. А насчет кражи.. Нужно сообщить об этом капитану.
- Банкир отнесся к словам Клио гораздо
более серьезно, чем Карпик.
- И половину запасов табака... Ну, да черт с ней, - должно быть, после
легких поцелуев у трапа Клио могла
смириться с чем угодно: и с кражей, и даже с гнусной девчонкой. - Спасибо за
сегодняшний день... Спасибо, что
вытащили меня... Даже не знаю...
- Лучше бы ты не был таким расторопным, папочка, - прощебетала Карпик.
Это был открытый вызов. И банкир принял его. Он так сильно ударил
Карпика по щеке, что мне на секунду
показалось, что голова девочки соскочит с плеч. Но все обошлось. И. странное
дело, мне даже показалось, что Карпик
обрадовалась.
- Хорошо же, папочка, - сказала она и снова обратилась к Клио: -
Видите? Это его обычные методы работы с
женщинами. Он любит распускать руки, мои папочка. Так что на вашем бы месте я
хорошенько призадумалась
- Замолчи! - заорал банкир, и все взоры в бильярдной моментально
обратились к нему. - Уведите ее, Ева, прошу
вас, иначе...
- Я и сама уйду. Очень нужно.
Я во все глаза смотрела на Карпика и думала о том, что в прошлой жизни
она была главой ордена иезуитов
Карпик быстро двинулась к выходу, и я покорно пошла за ней.
Я догнала девчонку только в коридоре. Я была зла на нее, но только до
тех пор, пока не увидела ее сгорбленную
спину и всю маленькую фигурку, которой так трудно сохранять чувство собственного
достоинства. К тому же Карпик
прихрамывала сильнее, чем обычно. Жалость захлестнула меня, и я ускорила шаг.
- Карпик!
- Ну что?
- Подожди! Я провожу тебя, - говорить об этом было смешно, каюта
Сокольниковых находилась всего лишь на
другом борту.
- Здорово я ее, ты как думаешь. Ева? - Карпик поделилась со мной
стервозной радостью.
- Оторвать бы тебе башку за такие цыганочки с выходом!
- Давай! - развеселилась Карпик. - Все равно я ее ненавижу, эту суку. О
чем вы говорили с папой?
- Ни о чем. Просто говорили, и все.
- Тогда это здорово. Мне нравится, когда люди просто говорят.
- Ты можешь пообещать мне одну вещь, Карпик?..
Сейчас я скажу ей. Сейчас я скажу, что нельзя ненавидеть всех женщин
отца только потому, что они красивы. И
любить всех женщин отца только потому, что они некрасивы. Что нужно быть
терпимой, нужно быть лояльной, нужно
держать себя в руках и не доставлять ему столько страданий.
- Пообещай мне оставить в покое своего отца и его женщину... Ведь ты же
совсем не знаешь ее. Ты можешь мне
пообещать?
- Нет, - серьезно сказала Карпик, и я в очередной раз поразилась ее
проницательности. - Все что угодно, Ева. Но
этого я обещать не могу.
- Знаю, - вздохнула я. - Кажется, мы пришли... Посидеть с тобой, пока
ты не заснешь?
- Нет. Сегодня я сама. Я подумаю... Может быть, я не так уж права, если
папочка так сердится... Как ты думаешь,
Ева?
Ну, слава богу. Лед тронулся, господа присяжные заседатели...
- Думаю, что ты умница.
- Спокойной ночи, Ева - Карпик зевнула. - Ужасно спать хочется, даже
странно.
- Ну, тогда спокойной ночи, девочка!
...Расставшись с Карпиком, я решила вернуться в бильярдную. Во-первых,
мне нужен был Муха - главная деталь
всего плана, мой персональный троянский конь, которого я направлю в стан врага.
Экзистенциальные отношения Карпика
и ее драгоценного папочки - это, конечно, очень мило, это имеет место быть,
но... Все это игрища и забавы по сравнению с
тем злом, которое сейчас перемещается от правого борта к левому, от кормовой
палубы до носовой. Сегодняшняя тюленья
кровь не на шутку испугала меня. В тетради Митько было многое, но не было
главного: он так и не смог понять те
механизмы, которые заставляли убивать. Ведь катализатором может послужить все,
что угодно. Дымящаяся кровь
животных на расколотых льдинах... Или кровь того же Мухи, весело бурлящая в
венах под кожей. Муха - гей, а маньяк
охотился на геев...
Меня успокаивало только одно: все убийства совершались летом. А потом
они прекратились и вовсе. Значит...
Ничего это не значит. Успокаиваться нельзя.
...В кают-компании горел свет. Ничего удивительного, стюард Рома
шастает туда без перерыва - только чтобы
пополнить запасы спиртного. Там же находятся все эти блистательные безделушки,
типа шейкеров, миксеров, ведерок для
льда, штопоров, больше известных в народе под кличкой "руки де Голля"...
Когда я заглянула туда, Рома стоял у стойки и колдовал над бокалами,
фужерами и низкими стаканами для
бренди. Место вечного гастрономического узника Шопена занял "Дайер стрейтс", и
теперь задница стюарда ритмично
покачивалась в такт музыке.
- Привет! - сказала я Роману.
От неожиданности он вздрогнул и выронил бокал, который держал в руках.
К тому же мне показалось, что он чтото
воровато сунул в карман форменной тужурки. Все-таки я, кажется, перебрала
коньяку. А ведь когда-то меня учили
пить крепкие напитки декалитрами и не пьянеть... Нужно завязывать с этим, иначе
до Мухи я сегодня не доберусь.
- Фу, черт, ты меня напугала! - Он посчитал вполне уместным обратиться
ко мне на "ты".
- Все работаешь?
- А что прикажешь делать? Господа требуют выпивки. - Он присел на
корточки и стал собирать осколки с пола.
Подумав секунду, я присоединилась к нему.
Постепенно смущение Ромы проходило, ему даже стало неловко за бабский
испуг. Поэтому он посмотрел на меня
и сказал развязно:
- Ну, и как наш визит к Минотавру?
- Ты о чем?
- О Максе, разумеется. Выяснила все вопросы?
- Более или менее. - Я уклонилась от прямого ответа.
- Думаю, что у него скорее более, чем менее. - скабрезно хихикнул Рома
- Обычно все женщины остаются
довольны.
- Выходит, что я являюсь счастливым исключением из правил.
Закончить обмен двусмысленностями мы не успели в дверях кают-компании
появился Муха Я даже удивиться не
успела, обычно так и бывает - на ловца и зверь бежит.
- Попались, голубки! - крикнул с порога Муха, не преминув состроить
глазки стюарду - А там народ на дерьмо
исходит, требует продолжения банкета. Надо быть порасторопнее, Ромик, а то
спишут с корабля к чертовой матери за
профнепригодность.
- Извини, как раз собирался идти.
- А теперь скажи мне, голубчик, есть ли на этом корыте "Шато Икем"?
- Что ты имеешь в виду? - Роман непонимающе уставился на Муху.
- Наша швейцарочка не в меру окосела и требует непременно "Шато Икем"
трехлетней выдержки. Что ты
скажешь по этому поводу?
- Пусть жрет "Херес" и не выдрючивается, - засмеялся Рома.
- Так и передать?
- Шучу-шучу. Сейчас приду и разберусь.
- Во-во, сходи, тем более что там намечается крупная культурная акция.
Клио собирается порадовать
общественность парой песенок из нового альбомчика.
- Отлично.
Стюард составил на поднос емкости со спиртным и направился к выходу из
кают-компании. Сейчас нужно только
под любым предлогом задержать Муху и попытаться переговорить с ним. Я
приклеилась к стойке, плеснула в стакан
коньяку из открытой бутылки и позвала Муху, который тоже собрался уходить вслед
за стюардом.
- Мухамеджан! Можно вас на минутку?
Муха привычно осклабился, подошел к стойке, легко вспрыгнул на нее и
уставился на сильно подвыпившую
женщину:
- Ну?
- Хочу выпить с вами на брудершафт.
- О! Это сопряжено с некоторыми трудностями.
- Неужели?
- Дело в том, что я не целуюсь с женщинами старше пятнадцати и моложе
шестидесяти. Это противно моему
естеству.
- Встречный вариант: на брудершафт, но без поцелуев.
- Идет.
- Что вы предпочитаете? Коньяк или вино?
- Один черт.
Мы сошлись на коньяке, чокнулись и выпили.
- Зови меня Мухой. Впрочем, меня и так все уже давно зовут Мухой.
- Как тебе корабельные мужички? - спросила я самым невинным голосом, на
который только была способна.
- Богатый выбор. - Муха цинично прищелкнул пальцами. - Просто цветник у
штаб-квартиры НАТО. А ты уже на
кого-нибудь положила глаз?
- Пока присматриваюсь. - Я застенчиво улыбнулась и сделала еще один
крупный глоток коньяка - А что ты
посоветуешь?
- Ну, не знаю... В зависимости от того, какой тип мужчины тебе
нравится.
- А тебе?
- Тебя это интересует?
- Просто хочу, чтобы мы играли на разных полях. Не перебегали друг
другу дорогу.
Муха снисходительно посмотрел на меня: подвыпившая девушка под
тридцать; наверное, ее можно назвать
симпатичной, даже хорошенькой при определенном освещении; никакой косметики,
никакого намека на духи, слишком
много седины в волосах. Джинсы, бесформенный свитер, скрывающий все, что можно
скрыть...
- Ты думаешь, что мы сможем перебежать друг другу дорогу?
- Нет, конечно же, нет. Ты вне конкуренции, мой дорогой. Но, может
быть, для меня тоже что-нибудь найдется...
Итак, твой тип мужчины.
- Вообще-то я всеядный. Издержки азиатского воспитания, недостаток
витаминов, бедный кишлачок возле
Пахтаабада в Сырдарьинской области... Тебе о чем-нибудь говорят эти
романтические названия?
- Совершенно ни о чем. Но для уроженца... Как ты сказал?
- Пахтаабада, - терпеливо повторил Муха.
- Для уроженца Пахтаабада ты неплохо говоришь по-русски.
- Это мамочка. Моя мама русская, совершенно безумная женщина, бросила
родителей-профессоров в Нижнем
Новгороде и поехала за папахеном в Узбекистан. У меня отличный папахен, почти
бай, то есть председатель исполкома
нашего кишлачка. Средневековый узбекский деспот, ничего общего с Абу-Рейха-ном
Бируни. Так что маме пришлось
обучать меня мировой культуре, трясясь от страха за тандыром. Я же говорю,
безумная женщина. И я тоже безумный.
- У нас вообще корабль безумцев, - поддержала Муху я.
А он не так уж глуп, этот молоденький узбек-полукровка. Во всяком
случае, не так глуп и поверхностен, как это
может показаться на первый взгляд. Я посмотрела на Муху с симпатией. Он сейчас
же уловил это: типично женская черта.
- Не вздумай сказать, что тебе нравлюсь я.
- Почему? - Я снова пьяненько хихикнула.
- Потому что... Сама знаешь, почему. Я ведь никогда и ничего не
скрываю.
- Именно. Ты и не скрываешь, что ты нагловатый, маленький, хорошенький
альфонсик... Я права?
- Конечно, права, - легко согласился Муха. - Но и альфонсики нужны для
поддержания равновесия в природе.
Равновесия и гармонии. Без альфонсиков скучно, как без бабочек семейства
птицекрылов.
- Ого! Ты даже такие тонкости знаешь?
- Еще бы! Я ведь полгода отучился на биологическом.
- А почему только полгода?
- Потому что соблазнил сына ректора, и меня выперли из универа. Теперь
вот подрабатываю в компьютерной
фирме у патрона. - Муха лукаво посмотрел на меня. - Только предупреждаю, он
сразу отпадает. Это моя священная
корова, учти.
- И он позволяет тебе бегать на сторону?
- Скажем так, он смотрит на это как на невинные шалости. Сквозь пальцы.
- А как насчет СПИДа?
- Ни боже мой! Я - сторонник безопасного секса. Это высечено золотыми
буквами у меня на гениталиях.
- Расскажи мне о нем. - Если уж я ввязалась в это дело, то почему бы не
получить дополнительную информацию
о Борисе Ивановиче?..
- А что тебя интересует?
- Только общие сведения.
- Ты шпионка корпорации "Майкрософт"?
- А что, похожа?
- Бог его знает, на кого ты похожа... Ни на кого и на всех
одновременно, - судя по всему, выпитый коньяк
успешно развязал Мухе язык. - Боб... Пардон, Борис Иванович, - он человек
конкретный. Специальность, знаешь ли,
откладывает отпечаток...
- Я понимаю, электроника, высокие технологии...
- Вовсе нет. Он по первому образованию историк, специализировался на
Германии... У него просто оказалась
хорошая организаторская жилка...
Я едва не уронила стакан с остатками коньяка: специализировался на
Германии, только этого не хватало. Когда я
прочла папку Митько, я подумала именно о Германии. Почему я так все связала с
этой чертовой Германией, почему я так
уперлась в нее? Ведь все может быть не так... Совпадения, совпадения, целые
цепи, целые горные хребты, целые Гималаи
совпадений... Они могут свести с ума кого угодно...
- И как давно вы знакомы... В смысле, как давно вы живете вместе?
- Подожди, тебя интересуют мужчины или гомосексуалисты?
- А что, это две большие разницы?
Муха добродушно засмеялся:
- Попала, попала! Года три, наверное...
Года три: я судорожно совершала в уме простейшие математические
действия и никак не могла получить
правильный результат... Года три. Три года. Так, "года три" или "три года"? В
конце концов, это совершенно разные вещи.
Убийца перестал убивать три года назад. Или "года три" назад? Нет, так не
пойдет, его отличительной чертой была
пунктуальность: точно обозначенная дата, точно обозначенное время преступления.
Три года назад цепочка преступлений
прервалась и больше не возобновлялась. Значит, что-то (или кто-то) примирил его
с собой. Муха способен примирить с
собой кого угодно. Интересно, сколько лет этому мальчику?
- Сколько тебе лет, Муха? Или это тоже запретный вопрос?
- Мне двадцать четыре, - кокетливо сказал Муха.
- Двадцать четыре? - Я сделала удивленные глаза: впрочем, даже
наигрывать не пришлось, я действительно была
удивлена - Муха выглядел, по крайней мере, лет на пять моложе.
- Могу и паспорт показать. А что, выгляжу моложе? - Беспечно-щенячий
вид был гордостью Мухи.
- Намного моложе.
- Есть такой грех...
- Но мне нравятся... м-м... более зрелые мужчины.
- Мне тоже.
- С такими, знаешь ли... Можно, я скажу тебе одну маленькую забавную
штучку?
- Валяй!
А теперь соберись, Ева. Все должно быть очень естественным, и ты сама
должна выглядеть естественно, -
насколько это может позволить себе надравшийся коньяка человек.
- Мой первый мужчина был морячком...
- Очень романтично. Именно поэтому ты здесь?
- Нет... Но у него была шикарная татуировка. Она двигалась, когда мы
занимались любовью... Это страшно меня
возбуждало. Я и сейчас от этого с ума схожу... От всех этих мужских татуировок.
Муха внимательно посмотрел на меня и рассмеялся:
- Слушай, тогда я знаю, кто тебе нужен... Совместишь приятное с
полезным... У кого-то я видел татуировочку...
Только вот у кого?.. Черт, и совсем недавно, точно. Я торчал в душе, и... Нет,
не вспомнить...
- Может быть, напряжешься?
- Вот что, - Муха почесал переносицу. - Раз пошла такая пьянка, могу
оказать тебе услугу. Мы же все-таки
представители слабого пола и должны объединяться. Я вспомню у кого. Или в
крайнем случае. Слушай, точно, поторчу в
душе ..
- Не стоит так воспринимать мои слова, - едва дыша, сказала я.
- Да нет, в этом нет никаких трудностей. Мне и самому интересно
поглазеть на обнаженные торсы...
- Ты говорил, что Клио собиралась петь, - перевела я разговор в другое
русло.
- Да. То есть не собиралась, а уже поет. Шикарный голос, нужно
сказать...
- Уже отошла от дневного происшествия?
- Вполне. Бодра и весела.
- Тогда, может быть, пойдем? Любопытно взглянуть.
- Петь она будет для одного человека. Это ясно. Так что, если хочешь.
Я допила свой коньяк и вдруг неожиданно для себя, так же как и Карпик,
громко зевнула. И тут только поняла,
как сильно я надралась и как сильно мне хочется спать.
- Знаешь, я, пожалуй, пойду спать, - сказала я Мухе. - Эти чертовы
тюлени меня утомили.
... В коридоре я встретила Макса. Интересно, что он делает на
пассажирской палубе, вяло подумала я, ведь
экипаж сюда не поднимается... Или я настолько готова, что перепутала этажи?
Пардон, палубы...
- Здравствуйте, Макс, - сказала я заплетающимся языком. - Рада вас
видеть...
- По-моему, вы уже не в состоянии никого видеть, - добродушно улыбнулся
он. - Идемте, я провожу вас до
каюты.
- Сделайте одолжение.
- Какой у вас номер?
- Не помню. - Я глупо хихикнула: - Я вам так покажу...
Он подхватил меня под локоть и поволок по коридору. Добравшись до
каюты, я долго возилась с замком. Я
возилась бы еще дольше, если бы Макс не забрал у меня ключ и не открыл дверь.
Доставив груз по назначению, он еще
раз улыбнулся мне и вышел.
...Что-то странное происходило со мной: веки налились свинцом, а глаза
совершенно беспардонно слипались. Вот
они, свежий воздух, тюленья кровь и брачные игры на палубе... С ума сойти...
Муха мне поможет... Поможет найти... Все
должно разрешиться в ближайший день, и за убийцей пришлют вертолет.
Несколько минут я как потерянная бродила по каюте. И только потом
сообразила, что ищу футболку, в которой
обычно спала. Кажется, я сунула ее в чемодан... Или мне это только кажется?.. Я
вывалила на пол все содержимое, нашла
футболку, преодолевая сонливость, кое-как надела ее и рухнула на койку.
И только потом поняла.
Все вещи были на месте. Все.
Вот только папки, которую я накануне из предосторожности сунула в самый
низ чемодана...
Папки старпома Митько в чемодане не было...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ОХОТА
- Ева! Ева! Ну проснись же, Ева! - Голос шел издалека, он как будто
пробивался сквозь толщу льдов, где сидели
тюлени, которых мы убили только вчера... Только вчера - или две недели назад?..
Почему у меня такая тяжелая голова?
- Ева! Проснись, ну пожалуйста!..
Это голос Карпика... Но что здесь делает Карпик?
Я с трудом разлепила веки и увидела перед собой девочку. Увидев, что я
подаю признаки жизни, она с удвоенной
энергией принялась трясти меня за плечи.
- Просыпайся! Ну!..
- Прекрати меня трясти... Господи, голова разваливается.
- Вставай! - требовательно сказала Карпик.
- Черт возьми, что ты здесь делаешь? И вообще, как ты попала сюда? Я же
закрыла дверь ... Или нет?
- Нет.
- Нельзя было так надираться... Который час, Карпик?
- Двенадцать.
Я села в кровати и беспомощно уставилась на Карлика:
- Как - двенадцать? Я что, проспала завтрак?
- Нет. - Карпик отошла к умывальнику, набрала в чашку воды и с видимым
удовольствием плеснула ее мне в
лицо.
- Прекрати немедленно. - Я не успела увернуться, но вода помогла мне
прийти в чувство. - Черт знает что,
никогда в жизни так погано себя не чувствовала. Сейчас день или ночь?
- День. - Карпик уже собрала мои вещи, которые я в беспорядке побросала
на пол перед тем, как провалиться в
сон. И теперь протянула их мне.
- Одевайся.
Все еще плохо соображая, я начала машинально натягивать джинсы и
свитер. И только теперь поняла, что
кровать Вадика всю ночь оставалась нетронутой. Интересно, где он ночевал?
- Ты не видела Вадика? - спросила я.
- Видела Он в бильярдной, дрыхнет на столе.
- Черт, черт, черт... Все перепились, что ли? Как ты сюда попала,
Карпик?
- Ты уже спрашивала. Я сказала, что дверь была открытой.
- Проспала завтрак. Вот уж воистину, - не пей вина, Гертруда!
- Ничего ты не проспала. Не было никакого завтрака.
- То есть как эго - не было?
Что-то новенькое в корабельном расписании "Эскалибура". Интересно, куда
смотрит капитан с его культом
дисциплины?
- Не было завтрака, и никто ничего не объявлял по радио, - терпеливо
объяснила мне Карпик.
- Интересно, куда смотрит капитан?
- Никуда. Капитана нет.
- То есть как это - нет?
- А вот так. Ни капитана, ни команды.
- Что ты несешь?
- Скорее приходи в себя, и пойдем. Сейчас сама убедишься.
Какая-то мысль все время подспудно мучила меня, какое-то воспоминание,
связанное со вчерашним вечером...
Папка.
Ну конечно же, папка с документами старпома. Накануне я спрятала ее на
самое дно чемодана, надежно укрыла
вещами. И вот вчера ее не оказалось. По моему позвоночнику пробежал холодок, но
я попыталась успокоить себя, взять
себя в руки. В конце концов, это может выясниться в любой момент. "Без паники,
майор Кардаш!", кажется, так
назывался тупой венгерский детектив из моего детства. Карпик торопила меня, и,
наскоро ополоснув лицо, я отправилась
следом за ней.
В коридоре было непривычно тихо. На корабле, даже если он стоит на
якоре, всегда присутствует множество
звуков, они отражаются от переборок, пола и подволоков, они несутся наперегонки,
и в любой момент можно ощутить их
нетерпеливое дыхание. Сейчас "Эскалибур" молчал. Судя по всему, Карпик знала,
что делает.
- Идем в рубку, - сказала она.
Рубка, или капитанский мостик, была святая святых "Эскалибура". Только
один раз я поднималась туда вместе со
всеми пассажирами, в день отплытия. Тогда нам показали все основные службы
корабля, и меня поразило обилие
приборов, способных оказать честь какому-нибудь "Шаттлу" многоразового
использования. В рубке постоянно несли
вахту рулевые, механики и кто-нибудь из командного состава. Заходить туда
пассажирам запрещалось. Не сделали
исключения даже для Карпика, чей внешний вид призван был умилять поросшие
шерстью морские сердца.
- Ну в какую рубку, Карпик? Нас же туда не пустят.
- А мы и не спросим. Не у кого спрашивать.
- То есть как это "не у кого"?
- Я же тебе полчаса уже говорю, что на корабле никого нет.
- А мы с тобой?
- Мы - не в счет. На корабле нет команды.
- А куда же она делась? - глупо спросила я.
- Откуда же я знаю?
- Ничего не понимаю.
Так, вяло препираясь, мы наконец-то добрались до рубки. Карпик прошла
вперед и смело толкнула дверь.
Рубка действительно была пуста.
Абсолютно пуста.
Она была не только пустой, но и мертвой. Приборы, которые работали
всегда, теперь были отключены, экраны
погашены, а из всех подручных средств функционировали только внутренний телефон
и селекторная связь.
- Давай, - подтолкнула меня Карпик. - Вызови машинное отделение.
- Как же я его вызову?
- А вот, видишь, список телефонов, по отсекам и службам. Прямо с
машинного и начинай.
Голова все еще была тяжелой. Скорее поэтому, машинально повинуясь
девочке, чем по какой-то другой причине,
я щелкнула тумблером и сняла трубку.
- Что говорить? - спросила я у Карлика.
- Скажи, что рубка вызывает центральный пост управления, - сказала
Карпик, раздувая ноздри: видимо, эта
ситуация безумно увлекала ее.
- Рубка вызывает центральный пост управления, - послушно повторила я и
затем добавила уже от себя: - Ответьте
рубке!
Никакого ответа. Ни шороха, ни звука. Холодный, почти космический
вакуум.
- Ну? Что я говорила! - Карпик торжествовала. - Еще что-нибудь
попробуем?
- Давай! - Виски наконец-то отпустило, и ситуация стала занимать меня
по-настоящему.
В течение ближайших трех минут мы попытались пробить все основные
службы корабля, и везде с тем же
плачевным результатом. В конце концов отозвалась только буфетная кают-компании.
- Алло! - раздался на том конце провода чей-то сонный голос - Алло!
Говорите, вас не слышно!..
Я облегченно вздохнула: наваждение кончилось, и все становится на свои
места.
- Вот видишь! - подмигнула я Карпику. - А ты говорила, что на корабле
никого нет!
- Я не говорила, что на корабле никого нет, - уточнила девочка. - Я
сказала только, что на корабле нет команды.
- А кто же тогда со мной говорит? - поймала я Карпика.
- А ты спроси.
Я снова дунула в трубку:
- Кто говорит7
- Дед Пихто. - Голос в трубке звучал раздраженно, а потом он стал
глуше, послышался звон стекла: видимо,
человек, который разговаривал со мной, что-то уронил. - Вот черт, надо же... Как
башка гудит.
Господи, как я его понимала!..
- Ответьте рубке, - уже строже повторила я.
- Чего орать-то! - Кокетливый голос с преобладающими в нем высокими
нотами и округлыми окончаниями
показался мне знакомым.
- Муха, это ты?!
- Ну! А кто со мной говорит?
- Это я, Ева...
- Ева? Вот здорово! Играем в испорченный телефон, что ли? Ты где?
- На капитанском мостике.
- А что ты там делаешь? Нашла мужчину своей мечты?..
- Муха, ты гам один?
- Я не бываю один, это во-первых... Во-вторых, ищу, чем бы
опохмелиться. Здесь разгром, как после войны в
Персидском заливе, куда только экипаж смотрит? И жратвы никакой, а уже, между
прочим, двенадцать часов, если верить
моим "Картье".
- Экипажа больше нет. - сообщила я Мухе, удивляясь попутно своей
невесть откуда взявшейся истерической
веселости.
- Как это - нет? А где он?
- Не знаю... Мы здесь вдвоем с Карликом... Мы прозвонили все службы,
нигде никого нет... Мы к тe6e
спускаемся... Отбой.
Я повесила трубку.
- Ну, что? - нетерпеливо спросила у меня Карпик.
- Во всяком случае, на корабле, кроме нас, есть еще Муха.
Передо мной, за стеклом рубки, лежало море, покрытое льдами,
сверкающими на солнце. Ни единого следа
человеческого присутствия, никакой суеты, только величие и покой. Вчера льды
казались всего лишь деталью пейзажа,
рекламной экзотикой, необходимым дополнением к стакану коньяка, не больше.
Теперь они доминировали во всем.
Казалось, что "Эскалибур", покинутый экипажем, уткнулся в берег вечности.
Остановился у начата времен. Или у их
конца.
Карпик возилась возле приборов, которые не подавали никаких признаков
жизни. Пропал экипаж, ни одна из
многочисленных систем не работает.
Что же все-таки происходит, в конце концов?!
- Ну что, пойдем? - спросила я у Карлика. Дольше оставаться в рубке не
имело никакого смысла. Может быть,
потом, когда хоть что-то выяснится...
Карпик пристально посмотрела на меня и рассмеялась:
- Ты похожа на енота, Ева!
- Ну да, на енота, только наоборот. У него черные круги вокруг глаз, а
у тебя белые.
- Ничего не понимаю, о чем ты говоришь?
- Сейчас я что-нибудь найду... Какое-нибудь зеркальце, и ты посмотришь.
Почему Карпику пришла в голову мысль искать такую невинную вещь, как
зеркальце, в рубке, я никак не могла
понять. И почему мое лицо вызвало смех? Может быть, это всего лишь нервная
реакция на происходящее? Но почему
тогда я сама не ощущаю никакого беспокойства, никакой паники? Разве что легкое
покалывание в висках.
Никакого зеркальца Карпик не нашла, зато на свет божий был извлечен
вахтенный журнал. Последняя запись
датировалась полуночью, когда на вахту заступили второй помощник Суздалев и
рулевой матрос Хейно. Ничего
особенного в записях не было: вахту сдали - вахту приняли. Никакого намека на
происшедшее. Я вспомнила, что именно в
рубке находился один из двух радиотелефонов, поддерживающих спутниковую связь с
портом. Самым естественным
будет связаться с береговыми службами, выяснить, если это возможно, ситуацию. И
запросить помощи. Как - я не знала,
но, в конце концов, это дело техники...
И тут меня поджидала первая неожиданность, переводящая все происшедшее
ночью из разряда мистики в разряд
детектива средней руки: радиотелефон спутниковой связи тоже отсутствовал. Я
оставила эти знания при себе, чтобы
лишний раз не пугать девочку. Прихватив вахтенный журнал, мы направились в каюткомпанию.
...Муха сидел на стойке и болтал пальцами в банке с огурцами.
Нас с Карпиком он встретил аплодисментами: истеричная веселость,
которую я так тщательно подавляла в себе,
исходила от него волнами.
- Только не нужно говорить, что на корабле не осталось никого из
экипажа. Мне уже об этом сообщили.
- Кто? - спросила Карпик.
- Наш добрый друг Андрей. Он искал что-то болеутоляющее для своей
женушки. После вчерашнего перепоя она
даже подняться не может.
- Значит, нас уже пятеро, - произвела я в уме нехитрые подсчеты.
- Шестеро, - поправила Карпик. - Твой Вадик дрыхнет в бильярдной.
- Тогда уж считайте, что девять. Мой патрон у себя в койке, а дражайший
губернатор полчаса назад рвал и метал.
У него на сегодня назначена связь с областью...
Теперь, во всяком случае, объясняется исчезновение радиотелефона.
Губернатор, так же, как и мы с Карпиком,
поднялся в рубку, никого там не нашел и взял телефон. Наверняка он уже провел
переговоры и вопрос с береговыми
службами можно считать решенным.
- Кроме того, наш Уэйн Гретцки уже два часа как разминается в
спортзале... По-моему, похолодало, вы как
думаете, девчонки?
Только теперь я почувствовала, что в кают-компании действительно
прохладно. Скорее всего это связано с
двигателями. Судя по звенящей тишине на "Эскалибуре", основной двигатель,
который работал всегда, даже последние
два дня - с тех пор как судно стало на якорь, - выключен. А он снабжает весь
корабль теплом и электропитанием.
- Кстати, что у нас со светом? - спросила у Мухи я.
- Ничего. Света нет. Я уж тут пытался подогреть чайник... Пустые
хлопоты.
Только этого не хватало! Если двигатели отключены, то температура на
корабле начнет медленно, но верно
падать. И вполне может упасть до нуля - естественный температурный фон
окружающей среды. От подобной перспективы
я даже поежилась. Надежда только на то, что Распопову удалось связаться с
берегом (о пропавшем экипаже я старалась не
думать, у нас еще будет время обсудить эту ситуацию детально).
- А может, они где-то спрятались? - высказала предположение Карпик.
- Отличная мысль, - воодушевился Муха. - Играем в прятки. Раз-два-тричетыре-пять,
я иду искать... Ева, уйми
свое маленькое чудовище.
Губы Карпика задрожали.
- Не стоит ссориться, - примирительно сказала я - Сейчас нужно собрать
всех, кто есть на корабле. Я поднимусь в
рубку и сообщу по селектору.
- Я с тобой, - тут же сказала Карпик.
...Первым, кого мы встретили в коридоре, был губернатор Распопов. Еще
ни разу я не видела его таким
взволнованным.
- Объясните мне, что происходит, Ева? - Всегда галантный, он на этот
раз забыл даже поздороваться. - Мало того,
что я проспал, и меня даже не разбудили... Хотя у меня была договоренность с
капитаном! Я поднимаюсь в рубку - и что
же? Ни одного человека, и телефона нет на месте...
- Но разве... Разве не вы его взяли?
- Я? С какой стати я должен был его брать? Ситуация переставала быть
забавной. Но и паниковать раньше
времени не имело смысла.
- Вот что, Николай Иванович, идите в кают-компанию. Сейчас я попытаюсь
собрать всех, и мы обсудим
создавшееся положение.
Распопов посмотрел на меня с удивлением: с какой с гаги эта дамочка из
обслуги, бедная родственница,
сомнительная кинематографисточка качает здесь права, - именно эти чувства
незамедлительно отразились на его
обрюзгшем от чрезмерного обладания властью лице. Но Распопову хватило ума и сил
не вступать со мной в полемику, он
все еще остро переживал вероломство командного состава корабля. Карпик проводила
его насупленным взглядом и все
оставшееся время молчала. Я попыталась расшевелить ее:
- Ну, что с тобой? По-моему, это даже интересно. Разве ты не об этом
мечтала?
- Только об этом и мечтала. Остаться с ним вместе. Видишь, какая у него
рожа... Он же убийца... Столкнет еще
кого-нибудь или придумает чего похлеще...
Карпик не забыла эту нашу секретную, хорошо законспирированную игру в
поиски убийцы. В отличие от меня.
За всеми утренними перипетиями я даже не вспомнила о папке Митько.
Папке, которая лежала на самом дне чемодана и так неожиданно исчезла.
Ее исчезновение - это было первым, о
чем я подумала, оторвав голову от подушки. Скомканные мысли, посаженные в клетку
разваливающейся от боли головы,
- сегодня утром меня почти не испугало ее исчезновение. Возможно, я просто не
нашла ее, возможно, она устроилась
между футболками, возможно, я просто переложила ее в другое место, например под
матрас, - действительно, почему бы
не переложить ее под матрас или вообще вернуть на законное место в спасательную
шлюпку... Но сначала ее нужно
найти... И лучше не думать об этом. Потом. Все будет потом. Интересно, что
думает по этому поводу убийца старпома, -
если он все еще на корабле? А если он все еще на корабле, то моя задача
несколько осложняется: пока не выяснится, что
произошло с экипажем, я даже не смогу обратиться за помощью к капитану, на
которую рассчитывала.
- Я не хочу здесь оставаться, - сказала Карпик.
- Ну, что делать...
- Я не хочу здесь больше оставаться. Не хочу, не хочу, не хочу... Мне
не нравится здесь. Не хочу..
Я уцепилась за этот непонятный каприз Карпика, как за спасательный
круг. Ее невесть откуда взявшееся
упрямство вдруг вызвало во мне раздражение и глухой протест. И я сказала то,
чего не должна была говорить. Я сказала
это и сразу почувствовала, как становлюсь пугающе похожей на всех ее
ненавистниц-подружек из всех ее колледжей и
закрытых интернатов. Для несчастных богатеньких привилегированных детей. Тех
самых чистеньких девочек, которые
издевались над хромотой Карпика, над ее маленькими глазами и плохо промытыми
волосами. Я так и видела их -
здоровеньких, румяненьких, с крошечными сапфирами в ушах, - их, которые просто
из смеха и жестокости подкладывали
Карпику кнопки на сиденье и заливали пенал немецким обувным клеем. Я так и
видела их - и на секунду стала одной из
них. Одной из волчьей стаи жестоких красавиц. Я схватила Карпика за плечи и
жарко выдохнула ей в лицо:
- Ты меня уже достала! Не хочет она оставаться! Что ж ты не улетела на
вертолетике в свою Полинезию вместе со
своим драгоценным папочкой? Он же здесь на дерьмо исходил, так хотел вырваться.
Что ж ты упустила такую
возможность - уже вчера бы была в Москве. И не ныла бы мне сейчас на ухо... Ныть
будешь своему папаше! Он тебя,
наверное, обыскался.
- Не обыскался! - закричала Карпик, и этот крик моментально отрезвил
меня. - Не обыскался! Ему плевать на
меня! Знаешь он с кем?
Я знала - с кем. Не зря вчера Клио собиралась попробовать свой голос.
Не зря она собиралась наточить его, как
нож. Чтобы вонзить его в сердце банкира. Чтобы красно-черный лемур на ее виске
сыто облизнулся, только и всего.
- Знаешь он с кем? - Карпик не могла остановиться. - Он сейчас с Клио!
Он сейчас спит с этой сукой Клио!
- Господи, что ты несешь?
- Ты не знаешь... Я... Когда я проснулась, я сразу поняла, что он не
ночевал... Я пошла к тебе, я думала... Думала,
что он у тебя. Я приходила к тебе, в первый раз... Хотела разбудить тебя... У
тебя и дверь была открыта... Я будила,
будила... Но ты не просыпалась... Я так хотела. - Она всхлипнула. - А потом
пошла к ней...
Чтобы остановить этот поток слов, я крепко прижала Карлика к себе и
сразу же почувствовала, как кричат, как
ворочаются ее тонкие позвонки.
- Успокойся, пожалуйста!..
- Я пошла к ней и открыла ее дверь этим паршивым ключом... А они лежали
на полу, голые, они спали. Они спали
вместе, они даже одеялом не накрылись... И папа, он ее обнимал...
- Ну, все!
- Я не хочу больше здесь оставаться!
- Хорошо, мы уедем сразу же. Как только свяжемся с берегом. Сегодня
же...
- Ты обещаешь мне?
- Да.
- Ты обещаешь мне никогда на меня не кричать?
- Да, моя хорошая... Да... Прости меня.
Слезы Карлика моментально высохли. Сжав губы, она освободилась от моих
объятий, - и я в который раз
поразилась прихотливой смене ее настроений.
- Тогда идем - сказала Карпик полузадушенным, обессилевшим голосом.
...Пока мы добирались до рубки, меня не оставляло ощущение нереальности
происходящего: оно казалось сном,
чересчур детализированным, но все-таки сном Я поймала себя на мысли, что мне
хочется сейчас же, немедленно прервать
его или, во всяком случае, перебраться в другой сон, менее эксцентричный.
- Интересно - спросила я у Карлика, - это я в твоем сне или ты в моем?
- Думаешь, всего этого нет? - серьезно спросила Карпик.
- Думаю, что нет... Или так: десять против одного - сейчас мы приходим
в рубку, а капитан уже на месте, возле
своего штурвала. Нам делают втык за несанкционированное вторжение на служебную
территорию. И депортируют в каюткомпанию
обедать. Тем более что по корабельному расписанию обед должен
состояться через полчаса.
- Сто... Нет, тысяча против одного, что в этой дурацкой рубке никого
нет. - Карпик проявила завидное
здравомыслие. - Ты же знаешь, Ева, что чудес не бывает.
- Неужели? - Ко мне вернулось мое истерически веселое настроение. - А
то, что мы проснулись утром и не
застали никого из экипажа, - разве это не чудо?..
Перед дверью на мостик мы остановились и прислушались: по рубке явно
кто-то прохаживался.
- Ну, что, - подбодрила я Карпика. - Одновременно просыпаемся, и все
становится на свои места...
Больше всего желая именно этого, я толкнула дверь.
И увидела Антона.
Такой же всклокоченный, как и встреченный нами в коридоре губернатор,
он стоял перед никому теперь не
нужными навигационными приборами. И на лице его прочно держалось выражение
сосредоточенной скуки. Беглого
взгляда на нейрохирурга было достаточно, чтобы сообразить, что все эти приборы
для него - филькина грамота.
- Добрый день, - вежливо сказала Карпик. Она уже окончательно пришла в
себя, и слезы высохли. Только на
щеках остались бороздки.
- Уж не знаю, добрый ли... - промычал Антон, - кто-нибудь объяснит мне,
что происходит?
- Боюсь, что всех, кто может что-то объяснить, мы некоторое время не
увидим. Надеюсь, что короткое. - Я
деловито подошла к трубке внутренней связи. - Нужно собрать всех и подумать над
тем, что произошло.
- Я уже объявил, - сказал Антон. - Сбор через двадцать минут в каюткомпании.
Посмотрим, кто явится...
...Явились все. Или почти все - не хватало только Клио и Сокольникова.
По здравом размышлении все сошлись
на том, что беспокоить парочку не стоит: уж очень хороша была вчера Клио,
подключив к обольщению банкира-спасателя
тяжелую артиллерию своего голоса. Впрочем, о вчерашнем дне никто не вспоминал.
Все предпочитали думать о
сегодняшнем утре. И больше того - о сегодняшней ночи.
Без Клио и Сокольникова, а также Вадика, которого не удалось разбудить
даже героическими усилиями Филиппа
и Антона, в кают-компании оказалось двенадцать человек. Все пассажиры
"Эскалибура", и ни одного члена команды.
Усевшись в дальнем углу кают-компании, я наблюдала за происходящим и каждую
секунду ловила себя на глупой
улыбке, совершенно противопоказанной сложившемуся положению вещей. Во-первых,
мне стал ясен смысл потешной
реплики Карпика насчет енота. Почти у каждого под глазами залегли белые круги, и
я в конце концов все-таки сообразила,
что это не что иное, как предательские метки вчерашней охоты на тюленей. Солнце,
льды, открытая вода, солнцезащитные
очки сделали свое дело: к неискушенным лицам намертво приклеился загар, чья
граница как раз и проходила по линии
солнцезащитных очков. Это делало внешность совершенно несерьезной, но, как ни
странно, в кают-компании никто и не
стремился к особой серьезности. Больше всего все это сборище пассажиров
напоминало мне детей, оставшихся дома без
родителей.
Было время обеда с его накрахмаленными скатертями, салфетками в кольцах
и раз и навсегда заведенным
ритуалом. После случившегося и ритуал, да и сам обед пошли к черту, не было ни
обычного Шопена для улучшения
пищеварения, ни перемены блюд, ни стюарда Романа. Его обязанности взяли на себя
Муха и Витя Мещеряков. В
буфетной кают-компании они наделали бутербродов с сыром и колбасой (к счастью,
весь продуктовый запас, в отличие от
экипажа, остался в неприкосновенности); оттуда же были принесены сок и спиртные
напитки.
Бутерброды были немедленно расхватаны, и дискуссия началась. Но ей
предшествовала некоторая заминка. Никто
не знал, с чего начать.
Обязанности председательствующего взял на себя Антон.
- У кого-нибудь есть соображения по поводу случившегося? - обратился к
пассажирам он.
- Это просто форменное безобразие. - Губернатор, ходивший из угла в
угол кают-компании, начал совершенно с
другого конца. - Просто произвол! У меня на сегодняшнее утро назначена связь с
областью, это, между прочим,
государственное дело. Государственное и подсудное!
- И почему только у нас все государственные дела всегда бывают
подсудными? - обезоруживающе улыбнулся
Лаккай, как истинный российский политик, налегавший на бутерброды с икрой.
- Оставьте ваши замечания при себе! - Распопов казался не на шутку
взволнованным, он и не скрывал эмоций. -
Я их всех под суд отдам!
- Ну, сначала нужно найти тех, кого вы собираетесь отдать под суд, -
рассудительно сказал Антон. - Лично мне эта
ситуация совершенно непонятна.
- Я знаю только то, что двигатель не работает. Значит, ни света, ни
тепла нам не видать как своих ушей. Сейчас
здесь восемнадцать градусов. Не знаю, сколько их будет, если команда не найдется
в течение суток. У нас есть
перспектива замерзнуть. - Муха произнес это намеренно громко и отхлебнул джин из
бокала: видимо, для того, чтобы не
замерзнуть раньше времени.
- Это просто бред какой-то! Это невозможно. - Нервы у губернатора
оказались неважными. - Что значит -
"замерзнуть"? Я заплатил бешеные деньги...
- Уж не из бюджета ли вашей многострадальной области? - снова подал
голос Лаккай.
На этот раз Распопов даже не удостоил Лаккая взглядом.
- Я заплатил бешеные деньги, впрочем, как и все здесь присутствующие...
И что получается в результате? Мы
стоим посреди моря, обездвиженные и лишенные возможности позвать на помощь...
Как знаете, а по приезде я буду
вынужден прикрыть это туристическое, с позволения сказать, агентство! Они у меня
будут кровью харкать... Я их по
судам затаскаю!
- Руки коротки! - Муха тоже решил ввязаться в дискуссию.
- Что? - не понял губернатор.
- Руки коротки, говорю. До суда еще добраться надо. Передай-ка мне
колбаски, папаша!
Губернатор так покраснел, что на секунду мне показалось, что его хватит
апоплексический удар. Он подошел к
Мухе и потряс кулаками у него перед лицом:
- Ты как со мной разговариваешь, щенок?!
- О, видишь, роднуля, наши позиции стремительно сближаются. - Муха
допил джин и рыгнул прямо в лицо
Распопову.
Как ни странно, но это удивительным образом подействовало на
губернатора: он моментально замолчал и
удалился в противоположный от меня угол кают-компании.
- Не хватало, чтобы мы сейчас начали оскорблять друг друга - Антон
снова призвал всех к порядку. - Это
нисколько не объясняет нам случившегося. Неужели ни у кого нет мало-мальски
приемлемой версии?
- Лангольеры? - тихо сказала Карпик. Так тихо, что ее услышали все.
Даже толстый Альберт Бенедиктович,
слопавший под шумок уже десяток бутербродов, перестал жевать.
- Что ты сказала, девочка?
- Вы читали Стивена Кинга?
К стыду всех собравшихся, никто из умных и занятых людей Стивена Кинга
не читал. Только Мухе удалось
вспомнить, что когда-то он просмотрел по видео фильм ужасов "ОНО".
- А Кинг-то здесь при чем? - спросил у Карлика Антон. - Это, насколько
я понимаю, мистика, да?
- Именно, - подтвердил Муха - А вы как-то по-другому расцениваете
сложившуюся ситуацию? Валяй, Карпик,
добивай нас Стивеном Кингом.
- Значит, так. - Карпику явно льстило внимание взрослых, даже на обычно
бледные щеки взошел легкий румянец.
- Там была такая история. Летит самолет с пассажирами... Несколько человек из
них засыпают во время полета. А когда
просыпаются, то обнаруживают, что на борту никого нет, - ни пассажиров, которые
не спали, ни экипажа... А сам самолет
летит на автопилоте.
- Куда же делись пассажиры? И команда? - Альберт Бенедиктович проглотил
большой кусок салями и почесал
подбородок.
- Исчезли. Так же, как и у нас на корабле. - Карпик торжествовала. -
Когда все проснулись, то оказалось, что
ничего и никого нет, валялись только всякие металлические части, часы, например,
детали от сердечных клапанов. Больше
я не помню что...
- У нас, слава богу, все чисто... Никаких деталей от сердечных
клапанов, - сказал Распопов.
- Ну, зло имеет тенденцию модифицироваться и совершенствоваться. -
Лаккай посмотрел на Антона. - А что по
этому поводу скажет наш уважаемый доктор?
- Ничего. Оставим эти безумные идеи на совести писателей-фантастов.
- Хотелось бы... Но то, что сейчас происходит, - это и есть безумие. Я
имею в виду исчезновение экипажа. Так что
там было дальше, в этой твоей книжке, девочка? - Лаккай ободряюще улыбнулся
Карпику.
- Дальше все было очень плохо. На них напали Лангольеры... Это те, кто
жрет время. В общем, я не очень хорошо
поняла, но это такие страшные зубатые шары... Они, те люди, которые остались в
живых, они спаслись, не все, конечно...
- Да ладно вам. Это же все литература. Мистика чистой воды. Если бы мы
барахтались в Бермудском
треугольнике, это еще имело бы смысл... Но здесь, в нашем родном занюханном
Охотском море... Нет. - Муха призывно
посмотрел на нейрохирурга. - Ведь точная наука отрицает мистику, а, доктор?
- Во многом она на мистике и базируется, - осторожно сказал Антон. - Но
я думаю, что это не тот случай.
Существует более приемлемое объяснение. Я думаю, мы его найдем.
- Они уехали на охоту, - высказала предположение Карпик.
- Нет, - вступил до этого молчавший хоккеист Мещеряков. - Это отпадает.
Я делал пробежку по палубе, как раз
час назад. Все боты на месте. И шлюпки тоже. Так что никто из экипажа не мог
покинуть корабль и уйти морем.
- Тридцать человек экипажа. - Антон обвел всех присутствующих глазами.
- Тридцать или около того. Пропало
больше людей, чем осталось. А вы говорите - Лангольеры.
- Во всяком случае, начало выглядит похожим, - рассудительно сказал
большой любитель охоты и экстремальных
видов отдыха Филипп. - Это даже покруче, чем кенийское сафари, должен вам
признаться. Кстати, почему мы все...
заметьте, все до единого проспали завтрак?
Невинный на первый взгляд вопрос произвел впечатление разорвавшейся
бомбы. В кают-компании повисла
тишина. Все смотрели на себя совершенно новыми глазами: помятые лица, припухшие
веки, не слишком прибранные
волосы.
- Точно. - Мещеряков щелкнул пальцами. - А со мной вообще такое первый
раз. У меня режим... И вообще
биологический будильник внутри. Каждый день я встаю в шесть утра, что бы ни
произошло. А сегодня, черт его дери.
Открываю глаза, а на будильнике двенадцать.
- А если накануне вы... м-м... приняли на грудь? - осторожно спросил
адвокат Альберт Бенедиктович.
- Я не принимаю на грудь. Опять же режим.
- Разве?..
Мещеряков смутился: вчера, поддавшись всеобщему бурному ликованию после
охоты, он выпил несколько
бокалов пива, - это видели все, отпираться было бессмысленно.
- Ну, успокойся, братишка, твоему играющему тренеру мы ничего не
скажем, - схохмил Муха. Но на это уже
никто не обратил внимания.
- В любом случае, вчера мы все здорово поддали.
- Ну, не все, - наконец-то выступила я и повернулась к Карпику. - Вот
Карпик, например, ограничилась
шампанским. Всего лишь одним бокалом.
- Хорошая девочка, радость папы. - Муха ласково потрепал Карпика по
голове, а я заметила, что по лицу Карпика
пробежала гримаска боли - напоминание о вероломном отце, который лежит сейчас в
объятиях ненавистной ей женщины,
все еще было неприятно.
- Помнишь, Карпик, что ты мне сказала вчера вечером?
- Когда?
- Когда я проводила тебя до каюты. Ты сказала, что страшно хочешь
спать.
- Это правда. Я правда хотела спать. Просто заснула и проспала до утра.
И ничего мне не приснилось, а так не
бывает, чтобы мне ничего не снилось...
- Когда ты сегодня проснулась?
- Ну, не знаю... Не смотрела на часы...
- Ко мне ты пришла в двенадцать, правда? - Я вспомнила все то, что
бросила мне в лицо Карпик перед рубкой: она
проснулась, не нашла отца, отправилась ко мне, попыталась разбудить меня... У
нее это не получилось... Почему это у нее
не получилось, ведь я обычно сплю очень чутко - привычка, которая выработалась у
меня за последние пару лет... Ладно,
сейчас не стоит анализировать именно это... Значит, она не смогла разбудить
меня. Вернулась к себе в каюту. Отца попрежнему
не было. Тогда она отправилась в бильярдную, нашла там спящего Вадика.
И только потом решилась открыть
каюту Клио своим ключом. На все это могло уйти полчаса-час, максимум...
- Все это очень мило, но какая разница, когда и как мы все проснулись?
- Губернатор все еще переживал
отсутствие связи.
- Дело не в том, как мы все проснулись, а в том, как мы все заснули, -
сказала я и явственно вспомнила, что с
трудом добралась до кровати. Я, которую в свое время дюжие молодцы учили пить и
не пьянеть, я, которая могла
вылакать литр водки и сохранить при этом ясность сознания... Что-то здесь было
не так.
- Как и с кем, - поддержал меня Муха и бросил быстрый томный взгляд на
мужа Аники Андрея. Он еще находил
в себе силы вести наступление по всем возможным фронтам. Андрей покраснел и
закрылся стаканом с разбавленным
виски.
- Самое время это обсуждать, - поморщился губернатор.
- Пардон, оговорочка вышла. - Мухе нравилось задирать всех, кто попадал
в поле его зрения. - Почти по папе
Фрейду. Я хотел сказать не "с кем", а "где".
- Где? - Кажется, я начинала понимать Муху.
- Буду откровенным.
- Может быть, не стоит? - У несчастного муженька Аники сдали нервы.
- Отчего же? Я, например, свалился прямо здесь. У этой стойки. Это,
конечно, свинство, но что поделаешь...
Признаюсь.
- Я тоже, - робко подал голос хоккеист Мещеряков. - Глаза продрал, а
надо мной Австралия и Новая Зеландия.
Можете себе представить, за глобус завалился.
От этого неожиданного откровения все рассмеялись, и напряжение,
царившее в кают-компании, ушло. Но, как
оказалось, ненадолго. С Альбертом Бенедиктовичем, который доедал бутерброды с
икрой, и Карпиком произошел
маленький инцидент. Проголодавшаяся Карпик протянула было руку к блюду с
деликатесами, но тут ее опередил
меланхоличный адвокат, коршуном набросившийся на последний кусок. Впрочем, он
тут же исправился и, вздохнув,
великодушно отдал девочке спорный бутерброд. Но эта гастрономическая жертва не
произвела на Карпика никакого
впечатления.
- Вы много едите! - укоризненно сказала она адвокату. - Это вредно.
- Что поделаешь, девочка, - извиняюще улыбнулся тот и поскреб бороду. -
Как говорится, все, что есть хорошего в
жизни, либо незаконно, либо аморально, либо ведет к ожирению... Это как раз тот
самый случай...
- Вон, у вас даже сыпь появилась от жадности.
- Что эго ты такое говоришь?
- Сами посмотрите!..
Откровенное хамство Карпика вызвало у Альберта Бенедиктовича странную
реакцию: вместо того чтобы
рассердиться, он страшно обеспокоился. Настолько, что подошел к зеркалу,
висящему на стене над музыкальным центром,
и, пыхтя, внимательно осмотрел свою круглую бородатую физиономию.
- Как же я сразу не догадался! - Он хлопнул себя по блестящей лысине.
Хлопок был таким сильным, что все
воззрились на адвоката.
- Что с вами, Альберт Бенедиктович? - спросил Антон.
- Ладно - я... Но вы-то, вы-то доктор! Могли бы сразу сообразить.
- Что сообразить?
- Видите, что у меня с лицом?
Теперь уже вся кают-компания начала пристально рассматривать адвоката:
лицо его, во всяком случае не скрытая
бородой часть упитанных щек, было покрыто мелкими прыщиками.
- Как вы думаете - что это? - обратился адвокат к Антону, как к
единственному представителю медицины.
- Не знаю. Что-то типа аллергии. Реакция на солнце, возможно - на
льды... Здесь совершенно другие широты, и
ваш организм именно так реагирует...
- Чушь! - перебил Антона адвокат. - Это действительно аллергия. Но не
на солнце, а на барбитураты.
- Не понял, - удивился Антон. - При чем здесь снотворное?
- А у меня всегда была именно такая реакция. Я одно время принимал
барбитал, у меня были проблемы со сном...
А потом пришлось отказаться... Вот из-за этой самой кожной сыпи. Аллергии то
есть. Та была в точности такая же... Это
стопроцентное действие барбитуратов.
- Что вы хотите этим сказать? - спросил Антон, уже понимая, что именно
хочет сказать адвокат.
- Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что они нас... Они нас
просто усыпили... Как каких-нибудь
кроликов...
- Зачем? - Я даже не расслышала толком, кто именно задал этот вопрос.
Он повис в воздухе, растекся вместе с
сигаретным дымом по всем углам кают-компании. Я вдруг вспомнила, как вчера
вечером зашла сюда и увидела стюарда,
который разливал спиртное по стаканам; тогда мне показалось, что, увидев меня,
он что-то сунул себе в карман.
Нет. Мне не показалось. Теперь я была полностью в этом уверена. Как
мило он разносил все это шикарное пойло:
белые перчатки офицера национальной гвардии, надраенный поднос, лживая улыбка,
вздрогнувшие плечи: "Фу, черт, ты
меня напугала"... Да еще этот Ортега-и-Гассет в свободное от грязных тарелок
время... Но не я одна вдруг вспомнила о
стюарде.
- Этот официант, он мне сразу не понравился, - сказал адвокат, и я
вспомнила Вадика Лебедева, который на дух не
выносил смазливого Рому: в чем, в чем, а в интуиции ему не откажешь...
- Его рук дело, никого из команды вчера в бильярдной не было...
Голоса тасовались, как карты в колоде, и я уже не знала, какой кому
принадлежит. А потом в щель наступившей
на доли секунды тишины снова влез Антон с единственным вопросом:
- Но зачем?
- Может быть, вернемся к варианту "Лангольеров", - предложил малодушный
Филипп. - В конце концов,
варианты "Почему?" и "Что произошло?" гораздо менее опасны, чем вариант
"Зачем?".
Несколько секунд все переваривали уж слишком философскую подачу мысли.
Первым сдался Антон:
- Филя, не будь убийцей. Объясни, что ты имеешь в виду?
- Ну, с мистикой все более или менее понятно. Никто не виноват, и
остается только ждать развития событий и
надеяться, что самое страшное уже случилось. И все мы по каким-то причинам
остались живы... Следовательно, нижняя
точка пройдена, и сейчас начнется медленное возвращение. Если мы берем вариант
"Зачем?", что исключает присутствие
высших сил, тогда придется признать, что с нами умышленно поступили именно таким
образом... А следовательно, это не
окончание романа, как в первом случае, а всего лишь его начало. И каким он
будет, не знает никто, кроме людей, которые
стоят за всем этим...
- Тогда это не "Лангольеры". - Карпик подошла ко мне и обняла меня за
плечи. - Это не "Лангольеры", а "Десять
негритят". Как ты думаешь, Ева?
И снова, в который раз за последний час, все замолчали. Первым нашелся
знакомый с творчеством Агаты Кристи
Альберт Бенедиктович. Он мрачно посмотрел на Карпика:
- Лучше бы ты была двоечницей, девочка. И не умела бы читать.
- Что это еще за негры? - снова напомнил о себе губернатор. - Что это
вообще за издевательство над здравым
смыслом?
- Помолчи, папаша! Не до тебя сейчас. - Муха стремительно наглел.
- В общем, весьма похоже. - Филипп прошелся по кают-компании, закинув
руки за голову. - Весьма-весьма...
Там был остров, здесь - корабль. Оттуда невозможно было выбраться, здесь
примерно тот же вариант, если команда не
объявится в ближайшее время. Есть только два сомнительных пункта. Во-первых, все
люди, которые приехали на остров,
если мне не изменяет память, были преступниками. И второе - среди них был
убийца.
- Блеск! - восхитился Муха - Голливуд отдыхает! Мне нравится эта идея.
Давайте каяться, пока нас не
пришпилили!
Легкомысленное настроение Мухи передалось всем, и сказанное Филиппом
все восприняли как милую шутку. И
даже с готовностью рассмеялись: особенно преуспел в этом Альберт Бенедиктович,
сразу же начавший протирать свою
обильно вспотевшую лысину носовым платком. Я не отрывала взгляда от этой
блестящей, как поднос стюарда Романа,
лысины. И с тяжелой тоской думала о том, что в одном Филипп прав: среди нас есть
убийца. И об этом в кают-компании
знают только двое - я и он сам. Есть еще Карпик, но она в этой игре сидит на
скамейке запасных...
- И что там было дальше по сюжету, Карпик? - спросил фотограф у
девочки.
- Дальше им всем объявили, что они виновны, - с готовностью начала
Карпик. - И сказали, что всех уберут...
- Ну да, - перебил девочку Муха. - У нас все будет проще... Сейчас
раздастся стук в дверь, зайдет следователь по
особо важным делам и зачитает нам наши права.
Он даже не закончил фразы, когда раздался стук в дверь.
...Альберт Бенедиктович, посеревший, как кусок необработанного холста,
выронил недоеденный бутерброд, Муха
присвистнул и нервно расхохотался. Все остальные хранили молчание.
Стук повторился снова, и Антон взял инициативу на себя.
- Да! - крикнул он сдавленным голосом. Дверь распахнулась, и на пороге
появился рефмеханик Макс.
- Макс! - Предательница Карпик тотчас же забыла про меня и бросилась к
нему.
Появление в кают-компании одного из членов экипажа сразу же перевело
ситуацию в разряд юмористических.
Никто больше не смотрел друг на друга, всем было стыдно за то действо, которое
разыгрывалось здесь на протяжении
последнего часа. Чего только в голову не придет сильно надравшимся пассажирам!
Сейчас Макс, вполне реальный и, как
всегда, спокойный, прояснит нам ситуацию, и все станет на свои места... Первая
ласточка возвратилась в гнездо, за ней
можно ожидать всю стаю...
- Что происходит, господин матрос? Вы можете нам объяснить, почему утро
началось с подобного рода
издевательств? - Распопов, страдающий от отсутствия связи с Большой землей,
решил выместить всю злость на механике.
- Почему большие люди, заплатившие большие деньги, вместо полноценного отдыха
получают головную боль? Вы, как
представитель экипажа, несете за это персональную ответственность. Я уже не
говорю о капитане, с которым еще
разберутся соответствующие инстанции.
- Давайте сначала разберемся сами, - примирительно сказал Макс, но его
шрам угрожающе дернулся.
- Где экипаж? - напрямик спросил Антон.
- Я бы тоже хотел это выяснить. Мне заступать на вахту в четыре, но
никаких указаний я не получил. Судя по
всему, все вахты на сегодня отменены...
- Вы хотите сказать... Вы хотите сказать, что не знаете, куда делась
команда?
- Нет. Иначе бы я сюда не пришел.
- И что вы единственный человек, оставшийся на судне?
- Ну... Если не считать всех вас, - похоже, что да. Во всяком случае,
сегодня я никого не видел. - Макс подошел к
стойке и плеснул в стакан пассажирский коньяк - Вы позволите?
- Вы можете объяснить, куда делась команда?
- Нет.
- И почему вы остались? - Антон проявил недюжинную хватку
профессионального дознавателя.
- А что, я не должен был оставаться? У меня контракт до конца рейса,
так что в любом случае я никуда не могу
деться с корабля.
- А все остальные могли?
- Ума не приложу.
- У всех остальных тоже был контракт?
- А как вы думаете?
- Да... А где хранятся все контракты?
- Там же, где и документы экипажа. У третьего помощника. Хотите его
навестить?
- Не мешало бы. Может быть, нужно начать прямо с капитанской каюты?
- Это нарушение корабельного устава, - сказал Макс.
- А капитан, покинувший судно, - разве он не нарушил устав?
- Возможно...
Оживленный диалог с механиком явно заходил в тупик.
- Хорошо, Макс. Мы на корабле люди новые... Сухопутные крабы, так
сказать... Но вы профессиональный моряк.
Скажите, может ли весь экипаж бесследно покинуть судно? Проще говоря, исчезнуть?
Макс выпил коньяк и обвел всех присутствующих разбойным взглядом.
- Как вам сказать... - И, не говоря ни слова, направился к шкафу,
стоящему в углу кают-компании. За его стеклом
сиротливо стояла тощая стопка книг. Макс вытащил одну из них и привычно раскрыл
на нужной странице. - Вот,
пожалуйста: большой парусный корабль "Морская птица". 1850 год. Судно появляется
у берегов города Ньпорт, штат РодАйленд.
Выброшено морской волной на рифы без всяких повреждений. Экипаж судна
бесследно исчез, осталась только
собака. При этом на плите находился кипящий чайник, а в кубрике еще стоял
табачный дым. Судовой журнал и
документы на груз оказались в полном порядке. А вот еще один корабль, "Джеймс
Честер". 1855 год. Дрейфовал без
экипажа в северной Атлантике. Капитан и команда бесследно исчезли, при этом ни
одна шлюпка не была спущена на
воду... 1965 год, судно-база "Рескю"... 1978-й, теплоход "Данмор"... Продолжить?
- Не стоит, - сорвался на фальцет губернатор Распопов. - Вы тут нам
сказки не рассказывайте, а немедленно
свяжитесь с берегом.
- Я бы с удовольствием. Только вот телефонов нет. Ни на мостике, ни в
радиорубке.
- А дублирующие средства связи? Должно же что-нибудь остаться?
- Я проверил. - От Макса исходили волны иронического спокойствия. - По
идее, можно связаться с берегом и с
другими судами несколькими разными способами. Помимо спутниковой связи. Которая,
судя по всему, накрылась
медным тазом.
- И вы до сих пор не связались и не доложили о безобразиях?
- В каждой схеме вынуто по несколько диодов или триодов, или черт его
знает чего... У вас вроде есть
специалисты по электронике, они подтвердят.
- Вы хотите сказать, что нас намеренно отрезали от внешнего мира?
- Ну, я не знаю, насколько намеренно... Вот что. Предлагаю сейчас
мужчинам осмотреть корабль... - Макс поиграл
бровями, и сразу стало ясно, кто возьмет на себя управление кораблем Кто будет
хозяином в этом плавучем склепе.
- А женщинам? - пискнула Карпик.
- А женщинам приготовить обед. Если они не разучились еще этого делать.
- Ничего не получится, - сказал Муха, видимо, отнесший к себе
определение "женщины". - Света-то нет. Так что
придется довольствоваться сухим пайком.
Макс почесал шрам и широко улыбнулся:
- Они и дизель отключили, подонки! Ну, ладно, врубить дизель-генератор
не такая уж проблема... Не главная, я
хотел сказать.
- Вы думаете?
- Для специалиста широкого профиля... Сейчас я займусь машинным
отделением, все остальные прочешут
корабль. Сбор через час в кают-компании. Вопросы есть?
Вопросов было гораздо больше, чем ответов, но никто не рискнул задавать
их сейчас.
...В конечном итоге в кают-компании осталось четверо: Аника, ее муж
Андрей, Муха и губернатор Распопов.
Аника, мужественно борясь с легкой весенней зеленью в лице (сказывались
последствия буйного вчерашнего
возлияния), слабым голосом сообщила присутствующим, что - если, конечно,
появится свет - приготовит швейцарское
национальное блюдо: фондю.
Расплавленный сыр с некоторым количеством водки и специй.
Все это вызвало неподдельный энтузиазм масс, особенно наличие водки
среди ингредиентов ("Ле манифиг, ви,
Андре?"). "Андре" согласился и выразил желание помочь жене в создании этого
шедевра кулинарии. Я подозревала, что
он остался в буфетной кают-компании из чисто тактических соображений, только
потому, что и Муха решил не
испытывать судьбу и не принимать участие в шмоне "Эскалибура". Андрей все еще
боялся, что вероломный Муха
доложит его швейцарской половине о невинных мужских шалостях в предбаннике душа.
Четвертым элементом кухонной конструкции стал губернатор. Ему,
уважаемому областному руководителю, не
пристало бегать по трапам вверх-вниз в поисках экипажа, так гнусно его
обманувшего. "Ужо я вас, только мне
попадитесь", - было написано на его лице.
Все остальные мужчины разделились на три группы: первую возглавил сам
Макс, обещавший навести порядок с
главным двигателем (в нее вошел специалист по электронике Борис Иванович).
Антону, Арсену Лаккаю и Альберту
Бенедиктовичу достались корма, перерабатывающие цеха и часть матросской палубы.
Филипп и Витя Мещеряков
отправились на прочесывание носа и спасательных шлюпок.
Мы с Карпиком, всеми забытые и предоставленные сами себе, решили
заняться каютами командного состава.
Это решение пришло спонтанно и чрезвычайно увлекло Карпика, маленькую
упрямую буриданову ослицу,
которая теперь находилась между двумя охапками возможного развития событий: либо
"Лангольеры", либо "Десять
негритят".
Последний вариант нравился ей куда больше, я это видела.
Его мы и принялись обсуждать, как только вышли из кают-компании,
прихватив свечи, в большом количестве
лежащие в ящике в буфетной: света все еще не было, а бродить в темных коридорах,
рискуя упасть и расквасить себе нос...
- Как ты думаешь, кого уберут первым? - спросила она таким невинным
голосом, что я даже вздрогнула.
- С чего ты взяла, что кого-то должны убрать, девочка?
- Ну, не знаю... - Похоже, что выдержки из Максовой книги о пропавших
экипажах "летучих голландцев" не
произвели на нее никакого впечатления.
- С кого начнем? - спросила я, только для того, чтобы уйти от
обсуждения возможного криминального подтекста
происшедшего.
- С третьего помощника, - авторитетно заявила Карпик.
- Почему - с третьего? Почему не с капитана?
- Ты же помнишь, что сказал Макс? Все документы находятся у третьего
помощника.
В логике ей не откажешь, приходится признать: еще никогда за все время
нашего путешествия я не видела
Карлика такой счастливой, она даже похорошела. Чувство неизвестной, но вполне
ощутимой опасности, скрывающейся
где-то в чреве корабля, расширило ее глаза и заставило блестеть волосы. А что
прикажете делать, если одно приключение
подминает под себя другое и совершенно непонятно, что может ожидать тебя за
поворотом.
...За поворотом нас не ждало ничего, кроме пустого коридора и
отдаленного гула голосов. Карпик на секунду
остановилась и приложила палец к губам:
- Слышишь?
Безумная мысль о том, что наваждение кончилось и экипаж так никогда и
не покидал своих мест, сразу же
погасла, как только я поняла, откуда идет этот гул.
Разговоры в буфетной кают-компании, только и всего. Вот это эхо, черт
возьми! Интересно, по каким
воздуховодам идут к нам приглушенный голос Аники и такое же приглушенное
хихиканье Мухи?..
Покинутый командой корабль оказался чересчур велик для шестнадцати
оставшихся; именно отсутствие людей и
обеспечило беспрепятственное прохождение звуков: они не встречали на своем пути
никакого сопротивления, им не
приходилось обходить живую плоть и тратить на это силы. Эффект сродни эху в
пустых помещениях.
Мы прошли мимо каюты Клио, двери которой были плотно закрыты. Карпик
остановилась на секунду,
раздумывая, и лицо ее потемнело.
- Может быть, стоит их разбудить? - мягко спросила я.
- Не стоит. Сами проснутся. - Карпик вложила в эту реплику все
презрение, на которое только была способна.
- Ну, как знаешь. Идем?
- Да.
Но она не двинулась с места, напротив, подошла к двери и уткнулась в
нее упрямым бычьим лбом. Сейчас она
скажет "сука", устало подумала я.
- Сука! - громко и отчетливо сказала Карлик, занесла было кулак над ни
в чем не повинной дверью, но
передумала. - Идем отсюда, Ева.
Через пять минут она уже открывала каюту Здановича своим волшебным
универсальным ключом: вот кто
является настоящей хозяйкой корабля - девочка, которая может отомкнуть любую
дверь в любую тайну.
В каюте было так же темно, как и в коридоре: герметически задраенный
иллюминатор не пропускал света
снаружи корабля. Общими усилиями мы открыли металлическую заслонку и принялись
осматривать помещение. Каюта
была чуть больше, чем наше с Вадиком временное пристанище. Тот же
унифицированный интерьер: заправленная койка,
маленький шкафчик для одежды, стол и два стула, привинченные к полу, радиоточка
корабельной связи, расписание вахт,
вытертый коврик под ногами.
Единственное отличие - маленький сейф в углу каюты.
- Если он закрыт, придется воспользоваться автогеном, - неудачно
пошутила я.
Сейф был открыт. И - пуст. Никакого намека на бумаги, на документы, на
контракты, о которых говорил Макс. И
ничего, что говорило бы о самом Здановиче. Не удовлетворившись осмотром сейфа.
Карпик открыла шкаф. В шкафу тоже
ничего не было. Он был потрясающе, восхитительно пуст. Даже вшивый носовой
платок не валялся на самом дне ящика.
Даже порванный шнурок от ботинка. Я видела Здановича вчера вечером, во время
ужина, и он не производил впечатления
фантома. Теперь же казалось, что в этой комнате никто и никогда не жил. Как
только я поняла это, в ноздри вполз
специфический запах нежилого помещения. Да и сама каюта казалась неразобранной
декорацией какого-то спектакля.
Чтобы избавиться от этого ощущения, я тряхнула головой: чушь, бред, не может
быть, еще вчера третий помощник
Зданович был вполне реальным человеком и на ужин потребовал двойную порцию
подливки...
- Что скажешь? - спросила у меня Карпик.
- Здесь никого не было по крайней мере месяц, - высказала предположение
я.
- Или два, - поддержала меня Карпик. - А может быть, здесь вообще никто
не жил... Ты как думаешь? От ее
спокойного голоса мне стало страшно.
- Ну что, теперь двинем к капитану?
- Теперь все равно. К капитану так к капитану.
Это был серьезный шаг. До нас с Карликом еще ни один из пассажиров не
переступал порога его каюты.
...Открыть заслонку на иллюминаторе в каюте капитана, так как мы это
сделали в каюте Здановича, так и не
удалось. Да и свеча, которой пользовалась Карпик, медленно догорала. В ее
крохотном ореоле находилась сама Карпик и
часть помещения. Одно я могла сказать точно: каюта капитана не была похожа на
аскетичную каюту третьего помощника.
То, что я увидела в мерцающем свете, несколько удивило меня: слишком много
дерева, слишком много ненужных с точки
зрения корабельной целесообразности вещей. В этом еще предстояло разобраться. А
сейчас я смотрела на тонкую руку
Карпика, всю залепленную свежим воском. Его капли стекали по коже, наплывали
одна на другую, но Карпик, казалось,
не замечала этого.
- Тебе не больно? - спросила я, удивляясь, почему раньше не обратила
внимания на расплавленный воск.
- В смысле? - Карпик с недоумением посмотрела на меня.
- Воск. Он же горячий... Тебе не больно?
- А-а... Ты об этом? У меня очень низкий болевой порог, все удивляются,
- почти с гордостью сказала девочка.
Нет, Карпик. Насчет низкого болевого порога - это сказки. Вся твоя
невосприимчивость к боли, к горячему
парафину на коже, к пощечинам отца, - все это блеф, не больше, замещение одного
другим. Твоя боль гнездится совсем в
другом месте. В том месте, где твой отец обычно назначает свидание женщинам,
которых ты ненавидишь...
- Сейчас она догорит. - Карпик вздохнула. - Придется взять побольше
свечей, чтобы сюда вернуться.
И действительно, ярко вспыхнув напоследок, свеча совсем уж собралась
погаснуть. Но этого секундного
торжества света хватило, чтобы я заметила подсвечник на столе. Мы оставались в
темноте не дольше нескольких
мгновений. Я достала зажигалку, щелкнула ею и зажгла три свечи в подсвечнике.
Каюта сразу же осветилась ровным и
достаточно ярким светом. То, что мы увидели, поразило нас. Настолько, что
некоторое время мы молчали.
- Да, - сказала Карпик и смяла в руке податливый воск: все, что
осталось от свечи. - Отель "Георг Четвертый",
пять звездочек, президентские апартаменты.
Я была вынуждена с ней согласиться. Каюта капитана представляла собой
апофеоз Большого корабельного стиля.
В отличие от безликой, никому не принадлежащей каюты третьего помощника здесь
чувствовалось мощное присутствие
хозяина. Хозяина, знающего толк в хороших вещах. Дубовая обшивка, кровать под
балдахином, сухие цветы в китайских
напольных вазах, картины в тяжелых багетах, покрытые благородной паутиной
растрескавшегося от времени масла...
Подсвечник, который я зажгла, был в каюте не единственным. Еще один - с тремя
витыми свечами - стоял в изголовье
кровати. Вместо унылого умывальника, над которым Вадик Лебедев уныло скреб
станком "Жилетт" свой безволосый
подбородок, - медный, отлично надраенный таз и такой же медный кувшин.
И чистое полотенце.
Практичная Карпик уже сунула свой нос в платяной шкаф орехового дерева.
Он был набит вещами: парадные
тужурки, белоснежные рубашки, несколько пар обуви внизу, две капитанские
фуражки. Все это выглядело просто
великолепно, но в то же время в этом было непонятное несоответствие с
реальностью, природа которого не поддавалась
анализу.
- Что скажешь? - спросила я у Карпика.
- Шикарные шмотки. - Она снова приподняла верхнюю губу. - Только что-то
в них не того...
- Ты тоже заметила?
- А ты?..
Карпик ничего не ответила, быстро пробежала пальцами по обшлагам
пиджаков, подняла несколько пар туфель и
внимательно их рассмотрела.
- Ну, что скажешь? - нетерпеливо спросила я.
- Слушай, я, кажется, поняла... Такой фасон в этом году не носят. Это
старые вещи.
- Старые? - Я даже присела на краешек стула, обшитого красным
потускневшим бархатом.
- Ну да.
- В каком смысле - старые?
- Не в смысле, что им сто лет... Они новые. И все чистые. Просто так
выглядели бы новые вещи, если бы их
пошили сто лет назад... Или около того. Это несовременные вещи, вот что я хотела
сказать...
Мне показалось, что по каюте капитана "Эскалибура" пронесся тихий
вздох. От него у меня сразу же засосало под
ложечкой.
- Ты слышала? - спросила я у Карпика.
- Что? - Карпик была совершенно невосприимчива к подобного рода
мистическим веяниям.
- Кто-то здесь есть.
- Это сквозняк, мы просто не прикрыли дверь. - Карлик повернула голову
к двери. Она оказалась плотно
закрытой.
- Пойдем отсюда, - жалобно попросила я.
- Сейчас. - Оставив в покое платяной шкаф, Карпик переключилась на
стену. Здесь, среди барометров, секстантов
и миниатюр, исполненных на кости и фарфоре, висело несколько фотографий в
рамках.
Она явно не дотягивалась до одной из них, которая висела слишком
высоко. Почему именно она заинтересовала
девочку, я не знала. Карпик согнала меня со стула и подставила его к стене. И
только потом сняла фотографию. Я не
обладала таким исследовательским пылом, - все мои эксперименты по
профессиональному обыску остались в прошлой
жизни, которую я очень хотела забыть.
Побродив по каюте, я подошла к медному тазу с водой Интересно, сколько
она уже здесь стоит?.. Скорее
машинально, чем преследуя какую-то цель, я сунула в него руку. И тут же одернула
ее, чувствуя, что теряю сознание.
Вода в тазу была теплой.
И не просто теплой, а почти горячей. Судя по температуре, ее налили не
больше пятнадцати-двадцати минут
назад. Ее налили в то самое время, когда мы с Карликом подходили к дверям
капитанской каюты... Откуда никто не
выходил.
- Смотри, Ева! - позвала меня Карпик. - Очень любопытная штука!
Все еще не в состоянии прийти в себя, я придвинулась к Карлику и
ухватилась за ее испачканную воском руку,
как за спасательный круг.
- У меня тоже любопытная штука, - промямлила я.
- Нет, ты не понимаешь! Здесь такое!
Карлик сунула фотографию мне под нос, прикрыв ладонью нижнюю часть
снимка.
- Ну! - торжествующе сказала она - Смотри внимательно!
Я повиновалась.
На фотографии, забранной под стекло, был изображен капитан
"Эскалибура", фанат дисциплины, собирательный
образ, герой Джека Лондона, Германа Мел-вилла и других маринистов всех времен,
вместе взятых. Капитан "Эскалибура"
с его неуемной страстью к Шопену и бретонской кухне. Капитан, с которым я три
раза в день встречалась в каюткомпании.
Капитан, который приказал отправить труп старпома Митько на Большую
землю. Капитан, который так
неожиданно исчез сегодня утром.
Или ночью?..
Конечно же, я ни с кем не могла спутать это лицо, уж слишком оно было
запоминающимся. Улыбающийся
капитан стоял на фоне какого-то корабля. Общею абриса судна видно не было,
только чернота борта за капитанской
спиной. И название корабля. Это было английское название. И английские буквы,
которые я прочла без труда. Они
составили именно то слово, которое я ожидала.
"EXCALIBUR"
- Что скажешь? - спросила у меня Карпик.
- Шпион. Агент 007. Человек с двойным гражданством.
- Все понятно. - Карпик убрала руку с нижней части снимка. - А на это?
Под снимком стояла дата. 1929 год.
- Здорово, правда? - Глаза Карпика горели. - С ума сойти, как здорово!
По каюте снова пронесся вздох. В нем не было ничего угрожающего, но я
поняла, что не слышала в своей жизни
звука, страшнее этого. Теперь он был гораздо явственнее, даже невосприимчивая к
мистике Карпик уловила его. И
отреагировала так же, как и я.
Не сговариваясь, мы бросились вон из каюты, едва протиснувшись в дверь
и сразу же за ней столкнувшись лбами
друг с другом. Мы не удержали равновесия и шлепнулись на пол в метре от
захлопнувшейся капитанской каюты.
Несколько минут мы лежали в полной темноте.
- Ты почему побежала? - отдышавшись, спросила у меня Карпик.
- А ты почему?
- Потому что ты. - Карпик не договорила и принялась смеяться Она
смялась так громко и заразительно, что мне
ничего не оставалось делать, как последовать ее примеру. Некоторое время мы
слышали только свой истерический хохот:
сплетенные руки, сплетенные ноги, две дуры - одна большая, другая маленькая -
валяются в беспросветно темном
коридоре и ржут как ненормальные, надо же!..
И только когда смех поутих, я явственно услышала шаги. Они были
неуверенными и вкрадчивыми
одновременно. Они были явственно слышны.
Они приближались.
- Ты слышишь? - шепотом спросила у меня Карпик. - Кто-то идет.
- Да. Нужно встать.
Но подняться не было сил. Маятник шагов приближался угрожающе быстро.
Скоро он пронесется над нами и
чиркнет лезвием по горлу. И тогда из горла - моего и Карпикова - шариками
выкатятся все страхи и пойдут гулять по
кораблю...
- Я боюсь. - В темноте Карпик нашла мою шею и крепко ее обхватила.
- Тс-с... - Встать не получалось, стреноженные страхом ступни
отказывались служить. - Давай подождем.
Когда шаги приблизились настолько, что до них можно было дотронуться
рукой, корпус "Эскалибура" вздрогнул.
И в самой его глубине медленно заработало сердце. Душка Макс справился, он
запустил дизель. И спустя секунду
загорелись лампы в коридоре. И все сразу стало понятным и нестрашным.
А совсем рядом с нами стоял Вадик Лебедев: помятый, окончательно не
проснувшийся, с выбившейся из штанов
рубашкой, - восхитительный, обожаемый, единственный в своем роде душка Вадик. Он
был для меня спасательным
берегом, разбитым пирсом, заросшей травой бетонкой - всем тем, что
символизировало возвращение. Сонный Вадик был
единственной реальностью за последние полчаса.
- Чего это вы, девки, посреди коридора валяетесь? - спросил Вадик
противным реальным голосом.
- Мы упали, - переведя дух, сказала Карпик. Чувствуя то же облегчение,
что и я.
- Вижу. И давно вы упали?
- Недавно.
- Кто-нибудь может мне объяснить, что происходит? Пробки, что ли,
вышибло? Проснулся, чуть с ума не сошел, -
темень, хоть глаз выколи. Подумал грешным делом, что нам эти коновалы
некачественную водяру подсунули.
- А при чем здесь водяра? - спросила я.
- Как при чем? Ты разве не знаешь, что людишки пачками слепнут от
некачественного спиртного? А я вчера
перебрал, не помню даже, как вырубился.. Стыдобища... Еще как Клио петь начала -
помню. А потом - как отрезало.
Свидетельские показания Вадика ничем не отличались от других
свидетельских показаний. На этом первую часть
расследований можно завершать.
- У нас неприятности, - с видимым удовольствием сказала Вадику Карпик.
- И крупные.
- Что такое? Твой папа женился на белой медведице? - Вадик не смог
отказать себе в удовольствии подколоть
девчонку.
Карпик взвизгнула и бросилась Вадику в колени. Спустя секунду он уже
барахтался на полу рядом с нами.
Карпик мастерски оседлала хилую грудную клетку оператора и с силой надавила на
его кадык.
- Ева! - воззвал Вадик. - Уйми эту мурену, Ева! Она меня жизни лишит!
- А ты будь осторожен в выражениях, душа моя! - сказала я, но Карпика
от своего единственного оператора всетаки
оторвала.
- Вообще, который час? - запоздало поинтересовался Вадик.
- Неизвестно. Что-то около двух часов.
- А где все? На тюленей ломанулись? Ты-то чего не поехала?..
- Думаю, в ближайшее время нам не придется. Поднимайся, и идем в каюткомпанию.
Ты очень удивишься,
когда все узнаешь...
...Первыми, кого мы встретили в кают-компании, были Сокольников и Клио.
Клио сидела на коленях у банкира,
обхватив его руками за шею: точно так же, наверное, не раз делала Карпик.
Выразительный, как будто выточенный из
нежного нефрита подбородок Клио покоился на волосах Сокольникова. Сокольников
выглядел сосредоточенным и
готовым к борьбе. Он терпеливо ждал второго участника турнира.
Второй участник появился и не замедлил бросить ему перчатку: Карпик
выбрала отличную тактику - она решила
не замечать отца.
- Здравствуй, Карпик! - Клио была полна решимости завоевать девчонку.
- Пошла в задницу, - надменно сказала Карпик.
- Как ты себя чувствуешь? - После подобной отповеди вопрос Клио
прозвучал совсем уж нелепо.
- Наверное, хуже, чем ты.
Сокольников заиграл желваками, но решил не вмешиваться. Вмешаться -
означало бы выпустить из рук
драгоценную Клио, а Сокольников, судя по всему, не хотел этого делать ни при
каких условиях.
- Занятная у тебя дочка, - проворковала Клио и нежно коснулась губами
макушки банкира. Карпика передернуло.
- Ты даже не знаешь, какая я забавная.
- Могу себе представить.
- Нет, не можешь.
- Девочки, давайте не будем ссориться, - наконец-то разлепил губы
Сокольников. - Тем более что ситуация на
корабле не совсем ясна...
- Совсем не ясна, я бы сказал - Взявший на себя функции стюарда Муха
сбросил на два сдвинутых стола целую
груду вилок.
- Мне нужно поговорить с тобой, папа, - серьезно сказала Карпик.
- Давай попозже.
- Нет, сейчас.
- Ну, хорошо. - Банкир вздохнул и выпустил из рук Клио. - Пойдем в нашу
каюту.
- В мою каюту, - поправила Карпик и с ненавистью посмотрела на Клио. -
Теперь это только моя каюта.
Сокольников взял дочь за руку, и они вышли из кают-компании, прикрыв за
собой дверь. Мы с Клио остались
вдвоем: Муха совершал челночные рейсы между буфетной и кают-компанией, а Аника
вместе с мужем колдовала над
загадочным фондю, - иногда из буфетной доносился легкий смех. Он имел тот же
милый неправильный акцент, что и ее
русский ("Мнье... как это? Мнье нравится здъесь, Ева!"). Вадик ушел сразу же,
как только увидел Клио в объятиях
банкира: если ловить нечего, то хотя бы нужно переодеться и вымыть заспанную
рожу.
Некоторое время мы с Клио молчали. Да и говорить нам было не о чем,
связка "таланты и поклонники" здесь
явно не просматривалась.
- По-моему, она просто дрянь, - сказала Клио с обидой в голосе. Это
была такая девчоночья обида, что мне даже
на секунду стало жалко Клио.
- Вы о Карпике? - осторожно спросила я.
- Маленькая дрянь, которую нужно сечь розгами и ставить в угол коленями
на горох.
- Это крайние меры. Не думаю, чтобы они сработали.
- Почему она меня ненавидит?
- Могу вас успокоить, она ненавидит не только вас.
- Просто дрянь, и все. Маленькая сучка!
- Она тоже считает вас сучкой. Только покрупнее. - Я не могла отказать
себе в удовольствии подколоть певичку.
- Нужно сказать Валере, чтобы отправил ее куда-нибудь подальше, в
какой-нибудь занюханный колледж, чтобы
духу ее здесь не было!
Ого, уже "Валера" Значит, нефтяной магнат с сомнительной фамилией
побоку! Я с интересом посмотрела на
Клио: семимильными шагами движешься, голубка, как бы в ходе движения не треснули
твои знаменитые кожаные
штаны.
- Замечательная мысль, - одобрила я. - Может быть, сразу пристрелить
хромоножку, чтобы не тратить деньги на
обучение где-нибудь в Кембридже, а? Как вам эта мысль?
Клио вспыхнула:
- Я не это имела в виду.
- Я понимаю.
- Мне просто очень нравится ее отец.
- Тогда вам все равно придется находить общий язык. Или вот что -
девочка без ума от классики. Выучите чтонибудь
полагающееся случаю. Арию Чио-Чио-Сан. Или каватину Фигаро. Неплохая
идея, вы как думаете?
Клио внимательно посмотрела на меня и рассмеялась:
- Пошла ты в задницу! Ничего, что я на "ты"?
- Ничего.
- Давай выпьем... Ты как?
- После вчерашнего я не рискую.
Так случайно вырвавшееся напоминание о вчерашнем вечере автоматически
повлекло за собой напоминание о
сегодняшнем утре без экипажа, о щекочущей ноздри прогулке по каютам старших
офицеров. И о тех полубезумныхполумистических
открытиях, которые мы сделали с Карликом. Разговор с Клио -
немного стервозный, но такой
приземленный - на некоторое время вернул меня в атмосферу того, прежнего,
"Эскалибура", где все было ясным. Ясным,
как льды, как небо за иллюминаторами. Как подпись под фотографией капитана -
"1929".
- Что ты думаешь по поводу происшедшего? - спросила я Клио.
- Он забавный. Он меня трогает. - Положительно, Клио не хотела замечать
ничего, кроме своих собственных
мотыльковых переживаний.
- Скажи еще, что он хороший любовник.
- Не без этого. Как ты думаешь, мне удастся справиться с девчонкой?
- Не знаю. Все будет зависеть от нее.
- Жаль, что она не поклонница моего творчества.
- Не поклонница, это точно. Думаю, ей бы больше понравилось, если бы ты
была Гертрудой Стайн.
- Гертруда Стайн тоже курила трубку. - Надо же, Клио проявляет
недюжинные познания об окололитературной
среде Монпарнаса. Я впервые посмотрела на нее с уважением. - Нет, но ведь какаято
сволочь это сделала!
- Что?
- Да украла у меня мою любимую трубку. - Воспоминание о пропавшей
вещице снова привело Клио в ярость. -
Наверняка это девчонка! Сделала из вредности.
- Не думаю. Слишком специфический инструмент... Я имею в виду этого
индейца. Может быть, кто-нибудь из
особых любителей раскаленных гениталий...
Мы посмотрели друг на друга, рассмеялись и сказали почти одновременно:
- Муха!..
- Кто это там треплет мое имя всуе? - Появившийся с хлебной корзинкой
Муха весело посмотрел на нас.
- Никто, никто! Ты кормить нас собираешься? - Клио потрепала
добродушного гея по голове.
- Все вопросы к нашему швейцарскому шеф-повару. Судя по всему, пойло
уже готово. Выглядит дрянски, но
запах ничего себе. Пошел приглашать общество на обед...
Но и без особого приглашения три штурмовых отряда, осуществлявших
осмотр корабля, вернулись в каюткомпанию.
Кроме того, подтянулись Вадик и губернатор Распопов. Сокольников
пришел последним и уже без дочери. Он
выглядел измученным, но не сломленным. И с порога ободряюще улыбнулся Клио.
Аника, очаровательная в своей
швейцарской непосредственности, пригласила пассажиров к столу.
Всем были розданы тарелки. Всем пятнадцати, за исключением Карпика,
оставшейся в каюте. Видимо, в таком
составе мы и продолжим путешествие. Если продолжим.
По милому, чересчур холеному для этих широт лицу Аники пробегали
судороги напряженного внимания: ей
очень хотелось понравиться сидевшим в кают-компании русским. Для этого был
выбран не самый подходящий момент -
озабоченные происходящим люди могли сейчас съесть все, что угодно, и даже не
заметить этого. Пока все копались
вилками с нанизанным на них хлебом в густой белой сырной массе, именуемой фондю,
четко вырисовалась картина
происходящего на корабле. Все три группы свели наблюдения воедино. Результаты
оказались следующими:
- все спасательные шлюпки и фанц-боты находятся на своих местах, но на
них отсутствует обязательная для
экстренных случаев пиротехника. Вся пиротехника - от ракетниц до фальшфейеров,
призванных подавать сигналы на
дальнее расстояние в случае опасности;
- то же самое можно сказать об остальной связи: радиотелефонов,
поддерживающих спутниковую связь с
берегом и другими судами, нет. Такой милый атавизм, как рация, тоже выведен из
строя. В платах рации не хватает
некоторых существенных деталей;
- кроме шестнадцати человек, находящихся сейчас в кают-компании, на
корабле никого не обнаружено;
- арсенал, где хранились карабины и ружья, привезенные пассажирами,
закрыт. Открыть арсенал не
представляется возможным, поскольку дверь его бронирована. Где находятся ключи -
неизвестно. Возможно, там же, где
и капитан;
- топлива на корабле достаточно;
- судовые механизмы, приборы и двигатели не повреждены. Шлюпки не
повреждены. Фанц-боты не повреждены.
Ни одна из жизненно важных систем корабля не повреждена.
Именно так выглядело сообщение, с которым выступил перед пассажирами
Макс, единственный член экипажа,
оставшийся на борту.
- Что будем делать, господа? - задал он присутствующим риторический
вопрос. Вопрос повис в воздухе. Господа
молчали. Только никогда не теряющий присутствия духа Муха мурлыкал себе под нос
какую-то песенку.
- Да замолчи ты, в конце концов! - прикрикнул на Муху губернатор.
- Что ж вы такой нервный, роднуля? - добродушно парировал Муха. - И как
вы с такими нервами с областью
управляетесь?
- Не твое собачье дело, - вспылил губернатор, но тут же осекся и за все
последующее время не произнес ни слова:
видимо, воспоминание об оставленной сиротой области подействовало на него
угнетающе.
Нейрохирург Антон Улманис, все это время ревниво наблюдавший за Максом,
попытался перехватить
инициативу:
- Есть два возможных варианта: либо мы остаемся здесь и ждем неизвестно
чего, либо мы отправляемся в
сторону порта. На корабле или на шлюпках.
Макс хмыкнул:
- Насчет корабля - это большой вопрос. Кто-нибудь из присутствующих
имеет представление о должности
штурмана? Ориентируется в приборах? В судовых огнях? В характере фарватера? Во
льдах? Кто-нибудь знает, как
подкачивать топливо? Кто-нибудь знает, как подкачивать солярку в расходную
цистерну, чтобы работал дизель-генератор?
Кто-нибудь знает, что такое вообще расходная цистерна? Кто-нибудь знает, что
такое главная силовая установка?
- Вы. - В устах Антона это прозвучало не очень убедительно.
- Я - пас. Я пока что еще не самоубийца. Все, что касается холодильных
установок, - это пожалуйста. Запустить
двигатель, чтобы мы не подохли здесь от холода и не передавили друг друга в
темноте, - это я могу. Но все остальное.
- Значит, сдвинуть корабль не представляется возможным?
- Если хотя бы у шести пассажиров есть дипломы механика, штурмана,
рулевого матроса и прочее - тогда можно
попытаться.
- Все понятно. - Антону больше не хотелось выслушивать откровенное
издевательство Макса. - Тогда можно
погрузиться на шлюпки, и...
- Ответ отрицательный. - Макс разбивал доводы нейрохирурга один за
другим. Казалось, это доставляло ему
наслаждение. - Во-первых, до порта, из которого мы вышли, больше двух суток
пути. Ну это бог с ним. Льды.
- А что льды?
- Мы не сможем выйти на чистую воду. Шлюпка просто завязнет, и все.
- А этот... как его... бот, на котором мы выходили? Он же легкий! -
внес свою лепту в разработку стратегических
решений Муха.
- На нем ты будешь плавать у себя в ванной. Если доберешься, конечно, -
мрачно пошутил Макс. - Вы что, уж
совсем ничего не соображаете. На шлюпках, я уже не говорю о ботах, можно
продержаться какое-то время. При условии,
что мы находимся в районе прохода судов. А здесь медвежий угол. На сто - сто
пятьдесят километров ни одного судна. Вы
просто околеете во льдах, вот и все.
- А вы?
- Я бы никуда не уходил с корабля. Во всяком случае, здесь есть свет,
тепло, бильярд, насколько я понял, и запасы
пищи - Макс подмигнул всем присутствующим. - И воды.
- И сколько мы должны здесь торчать? - осторожно спросил Антон.
- Откуда же я знаю? До выяснения всех обстоятельств. "Эскалибур" должен
вернуться через две недели. В
противном случае нас начнут искать. И найдут довольно быстро. А две недели в
хорошем обществе, - по-моему, это
неплохая идея. Надоесть мы друг другу не успеем, на корабле можно сутками не
видеться.
- А вы-то здесь при чем, молодой человек? - Губернатор еще раз проявил
свой склочный нрав - Вы-то какое
отношение имеете к хорошему обществу? Ваше дело маленькое, - смотреть, чтобы с
двигателем все было в порядке... И
поменьше попадаться нам на глаза...
- Это уж как захочу - Макс моментально поставил зарвавшегося Распопова
на место. - Теперь надо мной
начальников нету...
- Не стоит обострять, Николай Иванович! - примирительно сказал Антон. -
И вы успокойтесь, Макс. Не хватало
только, чтобы мы вцепились друг другу в глотку.
- Хотел бы я на это посмотреть! - Макс поскреб свой шрам.
- И вообще, нужно выяснить, что это за тип. - Распопов спрятался за
мощную спину фотографа Филиппа и уже
оттуда продолжил подавать реплики.
- Со мной все ясно, а вот вы кто?
- Что значит - кто я? - Губернатор даже задохнулся от такой наглости.
- Именно. Вы бы предъявили документы во избежание недоразумений.
- Документы? - Распопов открыл было рот и снова закрыл его. - А,
собственно, мои документы... Мои документы
были у вашего третьего помощника. Так же, как и документы всех остальных.
Правда, товарищи?
"Товарищи" молчали. Это была правда. По четко установленным корабельным
правилам документы всех
находящихся на корабле - по выходе в море - сдавались третьему помощнику, каюту
которого мы с Карпиком навестили
всего несколько часов назад. Тогда я даже не подумала, что в пустом сейфе
хранились и наши паспорта. Паспорта всех
пятнадцати пассажиров. Сейчас было не самое подходящее время, чтобы говорить об
этом... Но сказать было необходимо.
- Документов нет. - Наконец-то и я получила слово - Мы с Карпиком были
в каюте третьего помощника. Там
стоит сейф для хранения всех бумаг. Вы должны об этом знать, Макс.
- Еще бы.
- Так вот. Он пуст.
- То есть как это пуст?! - Распопов больше не мог сдерживаться и
перешел на бабский фальцет.
- Абсолютно пуст. Там нет ни единого листка.
- Этого не может быть. - Впервые Арсен Лаккай проявил солидарность с
губернатором.
- А все остальное может быть? - Я обвела присутствующих взглядом. - Все
остальное, включая такое странное
исчезновение экипажа?
- Я не хочу здесь больше оставаться, - заявил губернатор. Совсем как
Карпик на трапе у капитанского мостика. И
снова я почувствовала приступ раздражения.
- Не оставайтесь - Макс сохранял полное спокойствие.
- В конце концов, можно добраться до берега. Здесь не так уж далеко,
километра четыре.
- Ну да. И потом еще километров триста-четыреста. Ни единого человека.
Ни единой избушки. Только медведи
после спячки. Умаетесь добираться.
- А метеостанция? Говорили, что здесь недалеко есть остров с
метеостанцией...
- Есть такой. Вот только метеостанция там автоматическая. Пара коробок
с самописцами, и все.
Компьютерный ас Борис Иванович, до этого хранивший полное молчание и
внимательно наблюдавший за
происходящим, нашел нужным вмешаться:
- Простите, Макс... Насколько я знаю, все суда подобного класса должны
быть укомплектованы радиобуями...
- Вот именно! - с жаром поддержал Бориса Ивановича губернатор. -
Кстати, что это такое?
- Вот пусть вам знающий человек и объяснит. - Макс равнодушно
отвернулся к иллюминатору.
- "КОСПАС-САРСАТ". - У Бориса Ивановича был тихий извиняющийся голос
покинутого любовника. -
"Космическое спасение"... Это радиобуй, который посылает мощный сигнал на
спутник. При соприкосновении с водой
включается автоматически, можно включить вручную, и через пятнадцать секунд
сигнал пеленгуют с точностью до метра.
Я прав?
- Ну... - Макс все еще смотрел в иллюминатор, как будто надеялся
разглядеть там флотилию спасательных судов.
- Вот и отлично, - воодушевился Распопов - Вот и решение! Давайте
запустим этот радиобуй, и дело с концом.
- Не хотел вас разочаровывать. Вообще не хотел поминать про этот чертов
буй. Но... Раз уж вы так осведомлены.
Короче, его тоже нет. Обычно "КОСПАС" хранится в радиорубке. Наверное, он сейчас
там же, где и телефоны. И там же,
где и экипаж.
- Так где же он, этот экипаж? - спросила Клио, а Сокольников положил ей
руку на плечо, успокаивая. - Где он?
Куда он делся?!
Ей никто не ответил. Тишина была такой, что стал слышен тихий гул
двигателя, работающего далеко внизу. И
совершенно неожиданно возник еще один звук.
Звук телефонного зуммера в буфетной кают-компании.
Аника, стоявшая рядом с дверью в буфетную, бросилась к телефону и сняла
трубку.
- Ви! - закричала она. - Я слушать! Ви!.. Но ее французское "да" не
устроило кого-то на том конце провода.
- Я не знаю. - Аника рассеянно вертела трубку в руке. - Странни
телефоник ди навере... Там молчать... Ничего не
говорить.
- Это Карпик. - Сокольников поморщился. - Это ее штучки. Пусть только
появится - всыплю!..
Он не успел даже закончить фразы. Дверь в кают-компанию открылась, и на
ее пороге появилась Карпик. Она
независимо прошлась мимо застывших в недоумении пассажиров, взяла со стойки
чистую тарелку и вывалила на нее
успевший покрыться коркой фондю.
- Карпик! - Банкир все еще не мог поверить во внезапное появление
дочери.
- Приятного аппетита, папочка! Когда я ем, я глух и нем, ты же сам
говорил.
- Карпик! Это ты сейчас звонила? - Вопрос выглядел совершенно
бессмысленным: Аника еще не успела
положить трубку, когда появилась Карпик.
- Куда звонила? И кому? - спросила Карпик и с независимым видом
отправила в рот кусочек хлеба, вымазанный
фондю. - Очень вкусно, Аника. Ле мани-фиг. Гран мерси.
- Je suis heureux.(Я рада)
- А уж как я рада, ты даже представить себе не можешь.
Все, находящиеся в кают-компании, начали сосредоточенно наблюдать за
тем, как ест Карпик. Так
сосредоточенно, как будто от этого зависела их жизнь.
- Скажи правду, девочка, - снова начал свою бесполезную атаку банкир. -
Скажи, откуда ты позвонила?
- Оставь ее в покое, - сказала Клио. - Пусть...
Закончить она не успела.
Пароход сотряс мощный гудок. Впервые за все время путешествия заработал
тифон. Оказывается, у "Эскалибура"
басовитый нежный голос...
Гудки следовали один за другим: короткие и длинные, они чередовались в
разной последовательности, и это было
похоже на...
- Что это такое! - закричал Распопов, тщетно пытающийся перекрыть
гудки. - Что это, черт возьми, такое?!
- Похоже на азбуку Морзе! - догадался Антон. - Точно! Это азбука Морзе
- короткие гудки, длинные... Снова
короткие...
- Да. - Макс поднял голову, и я увидела, как вздулись жилы у него на
шее, они стали пугающе похожи на шрамы.
Точно такой же шрам украшал его щеку. - Да, это азбука Морзе.
- Что они... Что он передает? - Антон тоже задрал подбородок вверх.
- Подождите, сейчас. - Макс пошевелил губами, а Карпик, отставив
тарелку, крепко сжала руками уши. - Сейчас...
Сейчас...
Гудки не прекращались, снова и снова они повторяли одну и ту же
комбинацию: короткие, длинные, снова
короткие...
- Ну, что?! - Антон коснулся рукава Макса.
- Только одно слово. Только одно.
- Какое?
- Смерть.
- Что?!
- СМЕРТЬ.
Все застыли. Как в рапиде я видела медленно поднимающиеся к потолку
головы. Нет, не к потолку, - к звуку
гудка: как к перевернутому на кресте Богу, как к верхнему регистру странного и
страшного органа...
- Qu'est-ce que c'est? Qu'est-ce que c'est? (Что такое? Что такое!) -
требовательно повторяла Аника. Единственная из
присутствующих, кто счастливо не понимал, что происходит.
Этот наивный, совсем не страшный французский, напоминающий о лебедях в
фанерных домиках Женевского
озера, о толстых бакалейщиках и кофе с круассанами, - этот французский вывел
всех из оцепенения.
- Быстро! - закричал Макс. - Быстро наверх, в рубку!
И первым бросился из кают-компании. За ним побежали Антон, Филипп,
хоккеист Витя Мещеряков, Вадик,
Сокольников и Лаккай.
Альберт Бенедиктович снопом рухнул на стул и достал из кармана носовой
платок: пот катился с него градом.
Лысина адвоката пылала, а щеки покрылись мертвенной бледностью. В кают-компании
стало тихо.
Муха приложился к бутылке коньяка и сделал несколько крупных глотков. А
потом истерически захохотал:
- Наверное, радист вернулся! Так, глядишь, они к вечеру все соберутся.
- Да замолчи ты, щенок! - Губернатор был не в лучшем состоянии, чем
Альберт Бенедиктович.
- Пока я молчу, другие говорят, и довольно впечатляюще! - Муха
многозначительно вздернул вверх подбородок.
Распопов обрушил на нею поток беспомощной брани. Такой беспомощной, что
ни слушать это, ни оставаться в
кают-компании дольше было невыносимо. Я последовала за мужчинами.
Уже возле самого трапа меня нагнали Карпик и Клио. Но они не
объединились даже во время опасности, они
просто обошли меня с двух сторон, как обтекает неожиданную преграду поток воды.
Клио оказалась бесстрашнее и
проворнее, я сумела разглядеть только ее тонкие щиколотки, взлетевшие по трапу.
- Подожди меня, Ева! - Конечно же, Карпику с ее хромотой было тяжело
развивать ту же скорость, что и Клио. Я
ненадолго остановилась, и она сразу же вцепилась мне в рукав. "Защити меня,
защити меня, защити меня", - говорили ее
умоляющие пальцы.
И тем не менее путь в рубку мы преодолели гораздо быстрее, чем в первый
раз.
...Они полукругом стояли вокруг панели, на которой находилась кнопка,
подающая на тифон звуковой сигнал.
- Ну, что? - задыхаясь, крикнула я с порога. Они молчали. Никто не
говорил ни слова.
- Никого, да? - Я решила ответить за них за всех.
- Да, - мрачно подтвердил Антон. - Никого.
- Это ничего не значит. - Максу плевать было на мистику. - Пока мы
добежали сюда, он уже мог уйти. Или они...
- Или она, - вдруг тихо сказала Клио.
- Кто - "она"? - спросил Антон. Не стоило, совсем не стоило задавать
этот вопрос. Все и так знали - "кто". Но
Антон не хотел сдаваться. Он снова повторил его: - Кто - "оно"?
- Та, которая передала нам сообщение. Точка, тире, точка, тире, уж я не
знаю. Смерть. Так, кажется?..
Слово, выпущенное из губ Клио, как джинн из бутылки, разрослось и
накрыло всех находящихся в капитанской
рубке плотным облаком. Банкир обнял Клио за плечи и прижал к себе: не волнуйся,
девочка! А его собственная девочка
стояла рядом со мной и ничего не боялась. Или боялась? Я нашла руку Карпика и
сжала ее. Девочка ответила мне
благодарным пожатием.
- Это бред. - Нейрохирург цепко держался за свою, так цинично все
объясняющую, науку. - Это полный бред и
чушь, все то, что вы говорите, Клио. Я уверен, что сейчас мы найдем самое
реальное объяснение...
- А если не найдем?
- Нужно еще раз обшарить весь корабль. - Макс решительно стал на
сторону нейрохирурга.
- Он слишком большой. - Сокольников недоверчиво хмыкнул. - Он огромный.
У нас нет никаких шансов никого
найти, даже если здесь кто-то и бродит...
- Все равно. У нас есть оружие...
- У нас нет оружия, - перебил Макса Лаккай. - Мы лично проверили
арсенал. Он закрыт. Там железная дверь. Нам
не добраться...
- Все это разрешимо. Кажется, на корабле есть автоген. Если мы его
найдем, то можно попытаться...
- А если кто-то другой найдет? - высказал предположение Сокольников.
- Или - она, - снова мрачно улыбнулась Клио. Максу, похоже, надоело
выслушивать многозначительные
мистические замечания:
- Ну, если это она, тогда нам не понадобятся ни ружья, ни автоген...
- Смотрите! - вмешалась молчавшая до этого Карпик. - Смотрите!
Она выпустила мою руку и подошла к широкому лобовому стеклу капитанской
рубки. Тому самому, через
которое я наблюдала за дыханием ледяной вечности еще сегодня утром...
- Видите?
Прямо перед рубкой на тонкой паутине вант болтался флаг. Одинокий флаг,
которого не было здесь никогда
раньше. Странный, совершенно безобидный, он лез прямо в глаза и отбрасывал на
рубку легкую тень. Внезапный порыв
ветра развернул его: он был поделен на четыре части и похож на фрагмент
шахматной доски - два белых прямоугольника,
в верхнем правом и нижнем левом углах. И два красных. Ничего особенного,
подобными флагами дают отмашку на
детских турнирах по картингу. Но, увидев его, Макс помрачнел еще больше.
- Это что-то значит, Макс? - спросила Карлик своего взрослого друга.
- Как тебе сказать, Карлик. В общем, да.
- Что? - вырвалось у Клио.
- Это флаг международного сигнального свода. Обычный флаг, такие есть
на каждом судне. Целая коллекция...
- Но что он означает, Макс?
- Этот? В морской сигнализации он читается как "Вы идете к опасности".
- Что? - еще раз переспросила Клио тихим голосом.
- "Вы идете к опасности", - снова повторил Макс.
- А вы хорошо в них разбираетесь, в этих флагах? - Деликатный Арсен
Лаккай позволил себе поставить под
сомнение знания механика.
- Чем вы занимаетесь?
- Я политик...
- Тогда это не ваш случай... Пример неудачный. А вы чем занимаетесь,
доктор?
- Я нейрохирург. - Антон попытался улыбнуться.
- Вы досконально знаете все в своей профессии, правильно?
- Естественно, Макс.
- Вот и я досконально знаю все в своей профессии. Я профессиональный
моряк. Этот флаг означает только то, что
означает. Он означает "Вы идете к опасности".
- Как же мы можем идти, если мы стоим на якоре? - вдруг спросила
Карпик. Этот здравый вопрос застал всех
врасплох и даже заставил улыбнуться.
Антон присел перед Карликом на корточки и смешно сморщил нос.
- Иногда для того, чтобы приблизиться к чему-нибудь, достаточно стоять
на месте, девочка, - сказал он.
- Лично я не собираюсь стоять на месте! - Лаккай побарабанил пальцами
по одному из неработающих приборов.
- Что вы предлагаете?
- То, что уже предложил наш уважаемый механик. Вскрыть арсенал с
оружием. Я почти уверен, что карабины
вполне могут кое-кого отрезвить...
- Кого? - быстро спросила Клио.
- Того, кто вывешивает подобные флаги...
- Вы все еще верите в реальность происходящего?
- Да, я пытаюсь объяснить это с точки зрения здоровой целесообразности.
Пока никто не доказал нам обратного...
- Ну что ж, тогда можно уходить. - Макс еще раз осмотрел рубку. - Но
кому-то нужно будет остаться здесь
дежурить. Чтобы в будущем не повторялись подобные эксцессы.
- Интересно, кто согласится здесь остаться? - Лаккай хмыкнул.
- Тот, кого назначу я, - отрезал Макс. - Потому что в сложившейся
ситуации я обязан взять на себя командование
кораблем.
- Сбылась мечта идиота, - тихо пошутил Вадик.
- Кто-то что-то здесь сказал? - Макс даже не повысил голоса.
- Никто.
- Тогда...
- Тогда давайте не пороть горячку. - Лаккай умиротворяюще-миссионерски
воздел руки. - Совершенно ясно, что
никто не останется в рубке, будучи безоружным. Это смешно. Нужно признаться, что
все мы несколько напуганы и сбиты
с толку происшедшим. Нужно взвесить все "за" и "против". Но сначала - оружие.
Думаю, все с этим согласятся.
- Хорошо, - по здравом размышлении с этим согласился и Макс. - Давайте
спустимся в кают-компанию и еще раз
все хорошенько обсудим. Потом займемся арсеналом. Наш политик прав. Нечистую
иногда можно отпугнуть и хорошей
пулей. Если это нечистая... А потом уже будем решать все остальное. Все равно
отсидеться в кают-компании не удастся.
- Почему? - с робкой надеждой спросил Антон.
- Хотя бы потому, чтобы не замерзнуть. Кому-то нужно стоять вахты,
чтобы следить за двигателем. Эти
обязанности мы разделим между всеми.
- Но сначала - оружие. - Это стало навязчивой идеей пацифиста-политика
Лаккая. Всеобщей навязчивой идеей.
- А что делать с флагом? - спросила Карлик. Она никогда ничего не
забывала.
- Пусть болтается, - сказал Макс. - Иногда полезно знать, что ты
приближаешься к опасности. Это мобилизует. А
вообще, предлагаю ничего насчет флага оставшимся не говорить...
- Про азбуку Морзе тоже можно было умолчать, чтобы не пугать
обывателя...
- Да. Извините. Тогда я об этом не подумал. Ладно, делать здесь больше
нечего. Пора выдвигаться в сторону
кают-компании...
Я перехватила фотографа Филиппа уже у самой кают-компании.
- Простите, мне нужно поговорить с вами.
- Со мной? - Еще ни разу за все время путешествия мы с ним не
заговорили. На секунду я увидела себя его
глазами. Бедная Лиза, случайно затесавшаяся в так называемое высшее общество.
Бедная Лиза, спутавшая палубы и
путешествующая сейчас не своим классом...
- Да. Мне нужно кое-что показать вам.
Фотографию капитана "Эскалибура", вот что я хотела показать
профессиональному фотохудожнику. Меня
интересовала только ее подлинность. Или подлинность даты, проставленной под ней,
- "1929". Сейчас, после странных
гудков и странного флага за стеклами рубки, было так соблазнительно связать все
в одну цепь.
А таз с теплой водой в каюте капитана? А эфемерный, почти неслышный
вздох?..
Очень соблазнительно.
Но я не хотела делать этого. Слишком уж славно все получалось, все шло
одно к одному, как будто по заранее
написанному сценарию. Даже я не написала бы лучше. Да что я! Даже мой покойный
незабытый Иван, так любивший все
эти туманные намеки в фильмах ужасов...
- Что именно? - вежливо спросил Филипп.
- Одну фотографию. Только давайте отойдем... Мне бы не хотелось делать
этого при всех.
- Почему? Она настолько непристойна?
- Вы даже представить себе не можете, насколько она непристойна.
В глазах фотографа вспыхнули огоньки неподдельного интереса.
- Тогда идемте к нам в каюту.
- Да. Думаю, это будет лучше всего.
...Впервые я оказалась в каюте, которую занимали Филипп и Антон
Улманис. Та же дубовая обшивка, тот же
интерьер, даже орхидеи на столе такие же - прощальный поцелуй турфирмы,
отправившей нас в этотбезумный круиз.
Только картина, висевшая на стене, была не такой пророческой, как наши
"Потерпевшие кораблекрушение", - всего лишь
спокойная и никому не угрожающая "Яхта "Штандарт". Везде были разбросаны
объективы, пачки готовых фотографий,
веши, непонятно кому принадлежащие: то ли Филиппу, то ли Антону Улманису.
- Извините за беспорядок, - сказал Филипп, но даже не подумал хоть чтото
убрать. - Садитесь, пожалуйста.
Я села, и в ноздри мне сразу же ударил смешанный запах двух одеколонов:
одного очень резкого, каждую секунду
себя утверждающего. И другого: более мягкого и нежного...
- Который ваш? - неожиданно спросила я.
- Не понял?
- Какой из одеколонов ваш?
- А-а... - Филипп рассмеялся. - Вы об этом... А как вы думаете?
- Тот, который резче. Разит животных наповал, выманивает их из логова,
я права? Вы ведь любитель кенийского
сафари...
- В общем, да, - Филипп посмотрел на меня со жгучим любопытством. - Я
любитель кенийских сафари, и
одеколон, о котором вы сказали, тоже мой. Вообще-то, он рассчитан не на
животных, а на женщин...
- Женщины - тоже животные.
- Вам виднее. Хотите посмотреть мои кенийские фотографии? Есть еще
снимки из Тибета, тоже занимательная
вещь...
- Но сначала моя фотография.
- Да-да, конечно, простите, пожалуйста. - Филипп смущенно улыбнулся. -
Давайте ее сюда.
Освобожденная от рамки фотография капитана "Эскалибура" вполне
умещалась в моей руке. Теперь я протянула
ее Филиппу.
- Что скажете? - спросила я.
Филипп достал из сумки лупу и принялся внимательно рассматривать
снимок. Потом поднял голову и так же
внимательно посмотрел на меня.
- Черт возьми, это же наш капитан! И корабль так же называется...
Только почему-то надпись на английском...
- Меня интересует дата, - сказала я. - Там написано "1929". Судя по
всему, это год...
- Да, судя по всему...
- Фотография кажется мне достаточно старой. Но я не знаю точно,
насколько она стара. И соответствует ли она
технологиям 1929 года... Вы ведь профессиональный фотограф, вы можете это
определить.
- Пожалуй. - Филипп поскреб затылок. - Пожалуй, могу. Здесь и объяснять
ничего не надо. Вы знаете, что такое
дагерротипия?
- Слышала краем уха...
- Так вот, это первый практически пригодный способ фотографии.
Светочувствительным веществом служит
йодид серебра. Практиковался с 1839 года. Потом, уже в XX веке, разрабатывались
другие технологии... Но эта - явный
дагерротип. В двадцать девятом году это имело место быть. Да, фотография
подлинная. Скорее всего.
- Так "скорее всего" или подлинная?
- Я не могу сказать наверняка. Нужно специальное исследование. Но
именно так это выглядит навскидку.
Конечно, не исключена возможность подделки. Но это маловероятно. И к тому же
чересчур хлопотно.
- Навскидку, на первый взгляд... - Я снова, в который раз за день,
почувствовала приступ раздражения. - Все на
этом корабле выглядит подделкой. И сам корабль - подделка. Вам не кажется?..
- Где вы нашли эту фотографию?
- В капитанской каюте. Она висела на стене.
- Вы уже успели побывать в капитанской каюте?
- Я много где успела побывать. Уверяю вас, эта фотография не
единственный сюрприз, который там нас ждал.
- "Нас"?
- Меня и девочку. Карпика.
- Да-да, я знаю...
- 1929 год - совсем не моя эпоха, и Фрэнсис Скотт Фицджеральд тоже не
мой писатель. Но там все так... Как бы
это сказать... Все соответствует нашим представлениям об этом времени. Самым
приблизительным. Там все вещи того
времени. Вы понимаете меня?
- Пытаюсь понять.
Филипп бросил фотографию на стол, поднялся и прошелся по каюте. Потом
остановился передо мной. И
улыбнулся. Это была жалкая улыбка.
- Сначала пропал экипаж. Капитан оказался всего лишь изображением на
фотографии, датированной двадцать
девятым годом. Потом отсутствие связи. Всякой связи...
- Даже с тысяча девятьсот двадцать девятым годом, - сказала я. И сама
удивилась тому, как зловеще прозвучали
мои слова.
- Странные гудки, странный флаг... Знаете, о чем я подумал?
- Догадываюсь.
- Нет. А что, если мы проспали не двенадцать часов... Или сколько там,
я не знаю. А больше? Сутки, двое, трое,
месяц, год, десять лет... Ведь это можно предположить, правда?
Я молчала. Произнесенная первой цифра "двенадцать" накрыла меня с
головой, как накрывают неожиданные для
внутренних морей волны. Двенадцать. Когда я проснулась, на часах было
двенадцать. Это подтвердила и Карпик. Я видела
это сама. Но и хоккеист Витя Мещеряков сказал, что он тоже проснулся в
двенадцать! А когда я из рубки разговаривала с
Мухой, он сказал, что Мещеряков торчит в спортивном зале два часа...
- У вас есть часы, Филипп? - стараясь оставаться спокойной, спросила я.
- Да, конечно. Они на столе.
...Это был точно такой же будильник, какой стоял и у нас в каюте...
Циферблат, вправленный в корпус, который
стилизован под рулевое колесо. Очевидно, все каюты снабжены такими вот
будильниками. Очень своевременная услуга,
необходимое дополнение, просыпаешься и сразу утыкаешься во время. Но стрелки
часов, которые стояли на столе
Филиппа, намертво сцепились друг с другом на двенадцати.
- Черт! Он же ходил исправно. Ничего не понимаю.
- А все остальное - понимаете? Филипп отогнул рукав:
- Слава богу, хоть мои идут. Шесть вечера...
- Вот это уже ближе к истине Я так понимаю, что стоят только
корабельные часы. Что вы думаете по этому
поводу?
- Думаю, нам достался корабль-призрак, - раздался у нас за спиной чейто
голос. Это было так неожиданно, что я
вздрогнула. У двери каюты стоял Антон.
- Ты? - Фотограф укоризненно посмотрел на друга. - Ты нас здорово
напугал.
- Извините. Но пусть лучше пугать буду я, чем этот чертов корабль.
- Ты давно здесь стоишь?
- Достаточно давно, чтобы прийти в священный трепет от всего
услышанного...
- Я не верю в мистику, - твердо сказала я.
- По-моему, это корыто решило доказать вам обратное. - Антон был сама
поруганная добродетель.
- Все равно я в нее не верю. Должно быть какое-то объяснение. Должно
быть. Оно под ногами. Мы ходим мимо -
и не замечаем. Может быть, стоит только нагнуться...
- И поднять с полу фотографию 1929 года, - перебил меня Филипп. -
Видишь, Антон, как решительна наша
гостья.
- А она вообще замечательная девушка. И ничего не боится. Правда, Ева?
- Нет, - с сожалением сказала я. - Я боюсь. Я действительно боюсь...
- Перебирайтесь к нам. - Антон вложил в свою улыбку всю любезность, на
которую только был способен. -
Перебирайтесь, Ева! Будем бояться вместе.
Ничего себе предложеньице!
- Я разберу это в рабочем порядке. Но, к сожалению, это противоречит
правилам фильма ужасов, в который мы,
судя по всему, попали.
- Вы полагаете?
- А вы нет? - парировала я.
- Вообще-то, похоже.
- А что это за правила диковинные? - заинтересовался Филипп.
- Первое. Герои, вместо того чтобы объединиться перед лицом зла и не
выпускать из поля зрения друг друга ни
на секунду, благополучно расходятся и продолжают свои изыскания в гордом
одиночестве. То есть бегут друг от друга как
от чумы.
- Отлично, - засмеялся Антон. - А второе?
- Вместо того, чтобы выскочить на улицу и начать призывать стражей
порядка. Или в крайнем случае сесть в авто
и уехать. Вместо этого они выбирают самые глухие уголки домов, из которых просто
нет выхода. Поднимаются этаж за
этажом...
- Понятно. Третье существует?
- Существует. Все безудержно начинают заниматься любовью в самое
неподходящее время и подставлять
Абсолютному злу свои голые задницы. А голая задница - самое уязвимое место, вы
не находите?..
Я с улыбкой посмотрела на покрасневшего Антона.
- Нахожу, - сказал он - Нахожу, что для того, чтобы заниматься любовью,
нет неподходящего времени.
Возможно, он вложил в эту фразу чуть больше смысла, чем хотел вложить.
Филипп хмыкнул и быстро поднялся
на ноги:
- О-о. Ребята, кажется, я пошел!
- Подождите, Филипп, пойдем вместе. Тем более что там нас уже ждут, я
так думаю.
- Ева! - Он наконец-то решился, этот милый нейрохирург.
- Да?
- Как насчет того, чтобы обсудить какой-нибудь другой жанр? Например,
мелодраму.
- В другой раз. И знаете что? Давайте никому не будем говорить об этой
чертовой фотографии. Не нужно никого
пугать.
Антон засмеялся:
- Вы заметили, что мы все время с кем-то и о чем-то договариваемся.
Что-то все время собираемся скрыть. Этот
дурацкий флаг, например. Фотографию. Это что, клуб по интересам, что ли?
- Это клуб по защите интересов. Не стоит никого пугать раньше времени.
- Возможно, вы и правы. - Антон все еще пожирал глазами мое лицо. - Вот
только нет никакой гарантии, что и
другие не думают точно так же, что они тоже не хотят никого пугать. А возможно,
они знают что-то, чего не знаем мы. И
что могло бы пролить свет на происходящее. В нашем случае целостная картина
предпочтительнее, правда?
- Вот он, ученый-фундаменталист, - громко восхитился Филипп. - Во всей
своей красе. Все по полочкам
разложил, просто сердце радуется.
- Заткнись, Филя, - попросил Антон. - Это звучит почти как "арабский
экстремист". Не пугай нашу гостью.
- Судя по всему, она ничего не боится.
- Боюсь, - в который раз повторила я. - Поэтому идемте. И обещайте
молчать о фотографии...
- Заметано.
...Наша затея провалилась.
- Что это еще за фотография, Ева? - срывающимся голосом спросил у меня
Альберт Бенедиктович, как только мы
появились в кают-компании. Он был буквально раздавлен страхом, почти одичал от
него. Даже представить себе не могла,
какие метаморфозы могут происходить с человеком за столь короткое время. - Что
за фотография? Почему вы об этом
умолчали?!
Я укоризненно взглянула на Карпика, которая стояла за спиной Макса: что
же ты, девочка, мы ведь договорились,
что не будем ничего и никому рассказывать об этом. Карпик покаянно опустила
голову: прости, Ева, как же я могу
молчать, если вокруг все жутко и интересно?..
- Фотография?
- Девочка нам сказала.
- Что еще сказала вам девочка? - Я отвернулась от Карпика.
- Достаточно, чтобы начать предпринимать какие-то серьезные меры.
- Интересно, какие меры мы можем предпринять?
- Мы должны защитить себя! - не совсем уверенно сказал адвокат.
- От чего?
- Я... Я не знаю.
- Вариант с оружием отпал, - мрачно сказал Макс. - Автогена на корабле
нет, так что вскрыть арсенал не
представляется возможным. Из всего вооружения у нас имеются только кухонные
ножи.
- Вот их и начнем метать. По движущимся целям... - неудачно пошутил
Филя.
- Замолчите, - снова взвизгнул адвокат. - Вы как хотите, а я
возвращаюсь к себе в каюту и закрываюсь на все
замки. И буду сидеть там, пока нас не подберет какой-нибудь корабль...
- Долго же вам придется ждать, - заметил Макс.
- Успеете похудеть, - добавила Карпик.
- Ну, голодать я, положим, не собираюсь. - Что-что, а аппетит Альберта
Бенедиктовича оставался незыблемым. -
Буду приходить на завтраки, обеды и ужины...
- Очень хорошо. А шеф-поваром назначим Анику, - подхватил Муха. - Она
себя уже хорошо зарекомендовала. Я
согласен поступить на должность стюарда. С соответствующим окладом, само собой.
Боже мой, как же я не сообразила сразу, - "запираться на все замки".
Конечно же, Карпик и универсальный
боцманский ключ... "Карпик и боцманский ключ", звучит неплохо, похоже на
название польского рисованного мультика...
Конечно же, ключ! Этим ключом можно открыть арсенал. Поскольку версию
мистического развития событий я отвергаю,
то оружие вполне может нам пригодиться...
- Карпик! - позвала я. - Можно тебя на минутку? Карпик с трудом
отклеилась от скалоподобного Макса и
подошла ко мне.
- Ключ! - шепнула я. - Где наш ключ?
- Ева... - Карпик обняла меня за шею и жарко зашептала в ухо: - Я
боялась тебе сказать... Он пропал, Ева...
- То есть как это "пропал"?
- Мы говорили с папой... Он накричал на меня из-за этой стервы... Он
так страшно кричал... Мне пришлось
пообещать... Я ненавижу, когда он кричит. А потом он пошел сюда, к ней... А я
осталась. Сидела, пока не захотела есть. Я
ушла, а ключ оставила. А когда вернулась, его уже не было...
- Ты спрашивала у отца?
- Нет. Он все равно бы его не заметил. Он сейчас ничего не замечает,
кроме этой... - Карпик судорожно вздохнула.
- Его кто-то взял, Ева.
- Ну, успокойся, девочка. Черт с ним, с ключом.
Совсем не черт с ним, далеко не черт с ним, но сделать ничего
невозможно. Арсенал не открыть, Муха прав,
остается надеяться только на кухонные ножи...
Дверь в кают-компании хлопнула, и в нее ворвался губернатор Распопов:
- Вы только посмотрите, что я нашел у себя в каюте! Это форменное
издевательство над здравым смыслом! Ктонибудь
знает английский?
И Распопов торжествующе швырнул на стол свежий, пахнущий типографской
краской номер какой-то газеты.
- Дайте-ка сюда! - Макс протянул к листку свою лапищу. - Неплохо,
неплохо... Оперативно работают, вот и пресса
пошла косяком.
Я подошла к Максу и заглянула в газетный лист через его плечо. То, что
я увидела, поначалу не произвело на
меня никакого впечатления. Газета была английской, называлась "ВЕСТНИК ПЛИМУТА"
и датирована была... двадцать
седьмым апреля 1929 года.
На первой странице, сразу же под шапкой, была напечатана фотография
корабля с хорошо просматриваемым
названием.
"EXCALIBUR"
Прямо под фотографией располагалась заметка, но прочесть ее я так и не
смогла. Во-первых, мой английский
оставлял желать лучшего... Во-вторых, буквы просто поплыли у меня перед глазами.
- Ну что там? - нетерпеливо спросил губернатор. За то время, что я не
видела его, он взял себя в руки и теперь
имел вполне достойный для руководителя области вид: тщательно уложенные волосы,
командный взгляд и тяжелая
бюрократическая челюсть.
- Вы так волнуетесь, дорогой Николай Иванович, как будто это касается
вашей избирательной кампании. И на вас
напечатали компромат, - ТИХО сказал Лаккай Даже сейчас он не упускал возможности
отточить на Распопове свое
остроумие и продемонстрировать стиль поведения на ближайших выборах.
- Ничего я не волнуюсь Меня дата не устраивает! Дата.
- А что дата? Двадцать седьмое апреля. Сегодня двадцать пятое апреля, -
вовремя вспомнил Муха. - С годом,
правда, лажа. Но с другой стороны - семь десятков лет туда, семь сюда. А так,
судя по всему, газетка-то послезавтрашняя.
- Что же там все-таки написано, Макс?
- Подождите... Значит, в общих чертах, гак: "Двадцать первого апреля от
северо-западного причала порта Плимут
отправилось новое экспериментальное прогулочное судно "Эскалибур" с пятнадцатью
пассажирами на борту. Все они -
члены местного охотничьего клуба Плимута, изъявившие желание участвовать в
новом, экзотическом виде охоты на
тюленя . Маршрут судна предполагает.. "
Альберт Бенедиктович всхлипнул.
- Все. Не стоит дальше продолжать. Я не хочу участвовать в этом бреде.
Я ухожу к себе в каюту.
- А как же ужин, Альберт Бенедиктович? - спросил Муха.
- Сыт по горло!
- Да это просто липа! - неуверенно сказал Филя. - Они нас просто
запугать хотят!
- Кто "они"?
В возгласе Антона не было ничего нового. Этот вопрос витал по всему
кораблю с самого утра. Вот только - с
какого именно утра?
- Ну, подумаешь, вышел корабль. Ну, пятнадцать пассажиров... Охотников,
мать их. А дальше-то что?
- Думаю, мы еще узнаем, - что дальше. Похоже, что кто-то собирается и в
последующем снабжать нас
информацией. - Слова Антона, такие обычные, показались зловещими.
- Улыбочку, Альберт Бенедиктович! - В тишине кают-компании застрекотала
камера. Позабытый всеми оператор
Вадик Лебедев решил вернуться к выполнению своих профессиональных обязанностей.
За то время, пока все в каюткомпании
препирались и искали выход из заведомо безвыходного положения, он успел
сбегать за камерой и вернуться.
- Тоже нашли время, молодой человек! - запротестовал адвокат.
- Да не суетитесь вы, плохо выйдете. Лысина-то бликует! - Голос Вадика,
звучавший нарочито весело, вступил в
явное противоречие с общим похоронным настроем в кают-компании.
- Прекратите снимать! - не унимался адвокат.
- Отличные кадры получатся.
- Что-то вы уж больно веселитесь, - не выдержал даже Макс.
- А я не вижу поводов для грусти. - Вадик раздул ноздри, и я вдруг
почувствовала, что сейчас наступит его
звездный час. Жаль, что в кают-компании не было Клио (они с Сокольниковым
проигнорировали импровизированное
общее собрание актива корабля. Должно быть, им было куда более любопытно изучать
друг друга, а не обстановку на
брошенном судне).
Сейчас, именно сейчас Клио оценила бы его по достоинству.
- Знаете, Вадик, у вас такая рожа, как будто вы проникли в суть всех
вещей, - неприязненно сказал Филипп.
- Может быть. - Камера оставила в покое адвоката и переместилась на
фотографа.
- Выкладывай, - хмуро сказал Макс.
- Она знает. - Вадик вместе с камерой повернулся ко мне. Можно только
представить себе, как я буду выглядеть
на пленке! - Она знает... Мы говорили об этом. Об американской действующей
тюрьме для туристов... Может быть, нам
тоже решили устроить что-то вроде этого... Экстремальный тур, экстремальный вид
охоты... Вы же имели на руках
путевки, значит, согласились с их условиями... Пошевелите мозгами. Все так и
выходит. Это игра. Обыкновенная игра. И
весь набор к игре: страшилки, пугачки для нервных "новых русских". Так бы и
тряслись, здесь сидя, если бы... Если бы не
я.
Все недоверчиво засмеялись. Даже запуганный обстоятельствами Альберт
Бенедиктович позволил себе
хихикнуть.
По лицу Макса пробежала тень: он не мог смириться с тем, что какой-то
болван оператор попытался
проанализировать то, что пока еще никому не удавалось проанализировать. Никому
за сегодняшний длинный день.
- Во всяком случае, это хоть какое-то объяснение, - задумчиво сказал
Антон. - Какое-то реальное объяснение. Его
можно взять за рабочую гипотезу. Почему нет?
- Ну, хорошо. А что дальше? - Филипп обратился к Вадику. За ним
повернули головы и все остальные.
- Не знаю, - просто сказал Вадик. - Поживем - увидим. Или в газетке
почитаем. Хорошо, что некоторые из нас
владеют иностранными языками...
И он многозначительно посмотрел на Макса, который все еще изучал
английскую статью.
- Подождите, тут еще кое-что написано... Сразу не понял, подзабыл
английский-то...
- Ну, давайте, что там еще? - нетерпеливо сказал Антон.
- Сейчас... Попробую адекватно перевести... Ага! "К сожалению, с самого
начала корабль преследовали неудачи...
Была утеряна связь..." Вот! "А в ночь на двадцать шестое, как нам сообщил
капитан корабля, с судна бесследно исчез
преподобный сэр Оливер Бейли, глава..."
- Ну, все, хватит! - Альберт Бенедиктович зажал руками мясистые уши. -
Хватит!
- Ладно. - Макс спокойно сложил подметный листок вчетверо. - Хватит так
хватит.
- Ночь на двадцать шестое, - заметил Муха. - Это как раз сегодня.
И обвел всех нестерпимо блестящим взглядом:
- Ну, признавайтесь, кто хочет быть преподобным сэром Оливером Бейли!
- Поживем - увидим, - сказал сразу погрустневший Вадик и опустил
камеру. Перспектива стать пропавшим
Оливером Бейли не прельщала никого.
- Мне плевать на все ваши размышления, - сказал Макс. - Считайте, что
это игра или все, что угодно. Вот только
корабль - это не игрушка. Его жизнедеятельность необходимо поддерживать, иначе
мы все здесь загнемся до конца
первого тайма... Или чего там еще? Поэтому, как единственный среди вас
профессионал, я назначаю корабельные вахты:
на центральном пульте управления, при двигателях, в рубке... Пока хватит. У
котлов добровольцы уже появились, как я
понимаю.
- Верно понимаете, господин капитан "Эскалибура", - отозвался Муха.
- Значит, так. Первые вахты по два человека, по четыре часа - на
капитанском мостике и на центральном посту
управления. С полуночи до четырех утра, с четырех до восьми и так далее...
Порядок нужно поддерживать, иначе корабль
перестанет быть кораблем.
- Интересно, как вы собираетесь назначать людей? - спросил Альберт
Бенедиктович. - Спички, что ли, тянуть
будем?
- Необязательно.
Я вспомнила капитанский мостик, величественную картину замерзшего моря,
замерзшие приборы, флаг - "Вы
идете к опасности"... Быть может, если я буду в рубке, то приду к опасности
быстрее. Опасность всегда приятнее
неизвестности...
- Если позволите, Макс, я возьму на себя первую вахту в рубке.
- Вообще-то, у нас достаточное количество мужчин...
- Если есть волонтеры, почему бы не удовлетворить их страстное желание?
- Альберт Бенедиктович нервно затряс
ногой.
- Хорошо, - согласился Макс.
- Я тоже... Если вы не возражаете. - Конечно же, это был Антон. - Я
тоже согласен на дежурство в рубке.
- Ладно. Вы двое. - Макс удовлетворенно почесал шрам. - С двенадцати
часов можете заступать.
- Теперь самое ответственное - двигатели. Первым буду я. И мне нужен
еще один человек. - Обведя всех
взглядом, он остановился на Лаккае. - Вот вы, господин политик.
- Почему я?
- Хорошо, не вы. Тогда кто?
- Испугались, батенька? - Наконец-то и губернатор Распопов,
почувствовавший себя в безопасности, получил
возможность отыграться. - Да, это вам не языком молотить по предвыборным
урнам... Не бюллетенчики опускать...
- Хорошо, - сдался Лаккай, только для того, чтобы не слушать нападок
своего идейного противника. - Я согласен...
Вот только взгляд его застыл, и на секунду показалось, что он смотрит
куда-то внутрь себя.
- Давайте не включать света, - попросил Антон. Собственно, и просить
было не нужно.
Только отсюда, из темноты капитанского мостика, ночное море представало
во всем своем необузданном и диком
величии. Еще вечером Макс, по настоятельной просьбе всех посвященных, снял этот
дурацкий флажок "Вы идете к
опасности". Напоминание исчезло, и опасность исчезла вместе с напоминанием...
Остаток дня был наполнен каким-то
лихорадочным весельем: все легко приняли завиральную теорию Вадика и вовсю ее
комментировали. Было еще несколько
комментариев, в основном выше шестнадцати градусов. Только деликатная Аника
ограничилась девятиградусным вином.
Муха, поставивший себе такую русскую цель споить швейцарку, практически не
отходил от нее. То же самое можно было
сказать и о муже Аники. Измученный неуловимым призраком шантажа, он был вынужден
крейсировать между Мухой и
Аникой, пристально следя за их разговорами. Несколько дней такой вот слежки,
лениво думала я, и ты можешь тронуться
мозгами, несчастный Андре.
В конце вечера подвыпивший Муха вылез на стойку и провозгласил тост за
пустой корабль и его хозяев. Новых
хозяев. По своду морских правил, если судно брошено командой, то его хозяином
автоматически становится тот, кто это
судно найдет и приведет в ближайший порт.
- А что? - вещал Муха, обливая шампанским всех желающих. - Япония здесь
недалеко, приведем суденышко
куда-нибудь в Саппоро и продадим япошкам на металлолом. А денежки поделим. Как
вам такая идея, а?
Идея была воспринята с энтузиазмом, никто уже не думал о преподобном
сэре Оливере Бейли, о газетном листке
с английским тезкой "Эскалибура", о фотографии капитана, датированной 1929
годом.
- Отличная мысль! - воодушевился слетевший с катушек и выпивший больше
всех джина хоккеист Витя
Мещеряков. - Только как денежки будем делить? И сколько они запросят?..
- Не пойдет. - Макс, которому нужно было через час заступать на вахту
вместе с Арсеном Лаккаем, был одним из
немногих трезвенников в кают-компании. - Судно не брошено командой, так как я
сам являюсь членом команды. И по
закону этот корабль принадлежит мне. Только мне. Пассажиры в расчет не берутся.
- И сколько же за него можно отхватить? - поинтересовался Муха.
Макс произвел в уме некоторые подсчеты:
- Если со всей электронной начинкой, учитывая ремонт и все такое... Три
миллиона долларов, как минимум...
- Да вы миллионер, роднуля! Добро пожаловать в клуб долларовых
миллионеров. У нас их здесь наверняка с
пяток наберется! Вы как думаете?
Макс не думал никак. Похоже, что три миллиона долларов расшевелили его
воображение. Несколько минут он
мрачно сидел в углу кают-компании, а потом ушел, бросив на ходу Лаккаю, что ждет
его на центральном пульте
управления через полтора часа. Следом за Максом ушла и Карпик, послав мне на
прощание воздушный поцелуй. Я
догнала ее уже в коридоре.
- Карпик! Я прошу тебя, не ходи одна. Пожалуйста... Мало ли. Пока
ничего не ясно.
- Почему не ясно? Все ясно. Твой дурак Вадик все так здорово
объяснил...
- Ну, раз он так здорово все объяснил, значит, он уже не дурак, верно?
- Ну, не знаю... Я пойду спать...
Я представила, как Карпик возвращается к себе в каюту, покинутую отцом
ради женщины, которая ей ненавистна.
Маленькая хрупкая Карпик, с маленькими хрупкими плечами, трогательнонекрасивая...
- Если хочешь, можешь заночевать у меня в каюте. Мы сейчас пойдем туда,
посидим с тобой... Я подожду, пока
ты заснешь...
- Не надо. Я пойду к себе.
- Ты правда не боишься?
- Я боюсь, - серьезно сказала она. - Только я боюсь того, чего и
вправду надо бояться. Это вы не боитесь того,
чего надо бояться...
- Вы? - Я так и не уловила смысла в бессвязной речи Карпика.
- Вы - взрослые...
- Взрослые бывают разными, Карпик.
- Да, я знаю. Ты не такая. Ты совсем другая... Я тебя люблю. И хочу,
чтобы ты осталась с нами...
Я обняла девочку за плечи и услышала, как бешено колотится ее сердечко.
- В качестве кого, Карпик? Она молчала.
- Это невозможно... Я не могу остаться с вами. Но твоим другом я буду
всегда, слышишь?
- Ты ему нравишься, правда?
- Кому?
- Этому дрянскому Антону. Гад!
- Зачем ты так, Карпик? Доктор - очень милый человек...
- Да, я знаю... Прости меня. Спокойной ночи, Ева.
- Спокойной ночи, Карпик. Закрывайся хорошенько.
- Да... - Она молча выскользнула из моих объятий и побрела по коридору,
маленькая и несчастная.
У самой двери в кают-компанию, повинуясь какому-то импульсу, я
оглянулась. Карпик благополучно прошла
мимо своей каюты. Каюты номер двенадцать. Или мне это только показалось? Или она
действительно направилась в
сторону каюты Клио - туда, где сейчас находится ее отец. Похоже, этих двоих
действительно изранила смертельная
страсть... Только один раз Сокольников воровато выскочил за бутербродами и
воровато попросил меня, чтобы я
приглядела за дочкой... Должно быть, он и взял боцманский ключ, чтобы маленькая
бестия, со свойственной ей
безудержной бесцеремонностью, не открыла этим ключом двери Клио в самый
неподходящий момент...
Именно так, безудержная бесцеремонность, бедная Карпик. Я с трудом
подавила в себе желание броситься за ней.
В конце концов, она справится со всем сама, упрямая девчонка....
... - Давайте не будем включать света, - попросил Антон. Собственно, и
просить было не нужно.
- Давайте.
- Море во льдах выглядит романтично, вы не находите?
- Пожалуй. Который час? Антон посмотрел на часы:
- Половина второго. Половина второго, а мы с вами не обменялись и
десятью предложениями.
- Остается еще два с половиной часа.
- Надеюсь, они будут более продуктивными.
- Может быть.
- Что вы думаете обо всем об этом?
- Сейчас - ничего.
- Вы считаете, что ваш... м-м... Ваш приятель, этот Вадик... Что он
прав?
- Я не знаю. Но лучше хоть какое-то объяснение, пусть самое
неправдоподобное, чем отсутствие всякого
объяснения.
- Возможно, вы и правы... Но если это игра - то очень дорогостоящая
игра. Одна эвакуация команды чего бы
стоила.
Я улыбнулась:
- Видите, вот и вы втянулись в нее, приняли ее условия.
- Бог с ней, не хочу даже говорить об этом.
- Тогда о чем же вы хотите говорить?
- О вас...
- Обо мне?
- О чем же еще можно говорить в тихую лунную ночь? - По всем правилам
необязательного корабельного флирта
он должен придвинуться ко мне на максимально возможное расстояние, попытаться
запустить лапу мне под свитер и...
Но он не сделал этого. Наоборот, отошел к широким окнам. Теперь я
хорошо видела его силуэт на фоне черного
неба и льдов, мерцающих изнутри каким-то ирреальным, никогда не виденным мной
светом. Силуэт, который не
способен заставить сердце биться сильнее. Этот тип мужчины совершенно мне
противопоказан: почти квадратная фигура
(смешно вспомнить, что я приняла его за "братка" в нашу первую встречу), помальчишески
круглая заросшая голова,
короткая основательная шея... Пожалуй, он соответствует своей фамилии - Улманис
- хуторянин-латыш, да и только.
Нейрохирург, кто бы мог подумать, ему нужно возить сено в августе, копать
картошку в начале сентября и всю зиму
делать детей. С такой же непритязательной хуторянкой, как и он сам...
Интересно, почему же все-таки мое сердце бьется сильнее?..
- Похоже, я вам не особенно нравлюсь, - неожиданно сказал Антон.
- С чего вы взяли, что я думаю о вас?
- Вы думаете обо мне, и я даже знаю, что именно вы обо мне думаете.
- Вот как? Интересно...
- Вы думаете, что я похож на латышского крестьянина и что я неплохо бы
смотрелся на фоне коровьего навоза.
- Ну, насчет навоза - это сильный ход. А во всем остальном... Возможно.
Как вы догадались?
- Женщины, которые мне нравятся, всегда думают обо мне именно так. - Он
даже не соизволил обернуться, но я
оценила тонкость признания. Если он движется теми же темпами и в том же
направлении, то, пожалуй, с ним можно
очутиться в одной постели и только потом удивиться, почему же ты не сошла на
своей автобусной остановке....
- Вы молчите, - грустно сказал Антон.
- А что, я должна хихикнуть, закатить глаза и сказать: "Так я вам
нравлюсь, милый?"
- Нет, конечно же, нет. А в общем, да. Вы мне нравитесь.
- Теперь я буду знать, что два ваших "нет" означают одно "да". Надеюсь,
что когда-нибудь эта информация мне
пригодится.
- Я тоже надеюсь... Они опять кричат, эти тюлени. Интересно, они о чемто
хотят предупредить нас или, наоборот,
скликают к нам всех демонов?
- А вы, оказывается, не только мистик, но и поэт, Антон.
- Должно быть, в этих широтах все - поэты... Жаль только, что человек
здесь так и не прижился. Иначе можно
было бы составить прелестную антологию.
- Да, - сказала я. - Если бы здесь была Карпик, она бы обязательно
почитала нам что-нибудь из Гарсиа Лорки...
- Вот это, наверное, - тихо сказал Антон и повернулся ко мне:
Над берегом черные луны,
И морс в агатовом свете
Вдогонку мне плачут
Мои нерожденные дети.
Я замерла.
Он знает Лорку, он нашел именно то, что нужно; тихий тюлений рык
пытается разбить стекло рубки, вползти на
корабль, проникнуть во всех нас. Он знает Лорку. Может быть, капитан и команда
ушли туда, во льды, стали тюленями,
детенышами тюленей, душами тюленей, - взамен тех, что мы забрали, освежевали и
бросили в трюмы... И нас теперь будет
ждать расплата, как других охотников и другой "Эскалибур" в 1929 году...
Он знает Лорку, а я почти готова поверить в это.
- Вы слышите? - спросил у меня Антон.
- Тюлени? К ним привыкаешь, как к шуму волн... Я выросла на море, я
знаю.
- Нет, я не об этом. Слышите шаги?
Теперь и я услышала, о чем говорит Антон.
Шаги.
Не шаги даже, легкий, почти неслышный бег. Слишком невесомый для живого
человека. Для человека из плоти и
крови Он не приближался и не удалялся, он был повсюду.
- Вы будете смеяться, я знаю. - Антон понизил голос до шепота - Но я
прихватил нож из кают-компании...
- Правильно сделали, - таким же шепотом одобрила я. - Вряд ли он может
нам помочь, но все-таки...
Извиняясь, он вытащил нож из-за пазухи - господи, нет ничего невиннее,
чем десертный нож для разделки
пудингов! - извиняясь, он подошел ко мне, заслонил меня, спрятал за свою спину.
Боже мой, его спина была такой
спокойной, такой надежной, как виноградники в летний полдень. Почему бы не
остаться в них, между сухих узловатых
лоз, между тугих гроздьев незрелых ягод...
- Ничего не бойтесь, - сказал мне Антон.
- Я не боюсь.
Шаги взлетели, оторвались от земли, дверь в рубку приоткрылась.
На пороге стояла Карпик.
Она была страшно напугана и дрожала. Ее некрасивое личико в полутьме
рубки казалось совсем старым.
Укутанная с ног до головы одеялом - маленькая беженка из тюленьего рая, - она
сползла по стенке вниз. И застыла. Я
бросилась к ней.
- Карпик! Что случилось, девочка?!
- Я... Я просто испугалась. - Маленькие глаза ее теперь стали
бездонными, а у рта залегла горькая складка.
- Тебя кто-то напугал? Ты кого-то видела? - Бедная девочка, она
поднималась наверх пустыми, плохо
освещенными коридорами, карабкалась по трапам, не зная, что увидит палубой
выше...
- Нет... - прошептала Карпик. - Я просто испугалась, сама по себе... Я
проснулась и почувствовала... как будто бы
что-то плохое случилось. Очень плохое... Мне страшно, Ева!..
Чертов папаша, влюбленный пингвин, токующий тетерев, секси-павиан,
ублюдок, - как можно было забыть о
дочери.
- Мне страшно, - жалобно повторила Карпик.
- Ну, успокойся, успокойся. Я с тобой!
- Я останусь здесь, можно?
- Конечно, девочка. Ты останешься со мной. Здесь. Антон! - позвала я.
Антон все понял. Он приволок из дальнего угла рубки широкое кожаное
кресло и поставил его рядом с большой
чашей гирокомпаса. Ничего более подходящего на капитанском мостике не нашлось.
- Можешь здесь устроиться, - сказала я Карпику. - И попытайся заснуть.
- Нет, - сказала она. - Не хочу без тебя.
- Хорошо.
Я села в кресло, а Карпик, как обезьянка, забралась мне на колени.
Безропотный Антон накрыл нас одеялом,
которое Карпик принесла с собой. Карпик сразу же судорожно вцепилась пальцами
мне в шею, жарко задышала в ворот
свитера и затихла. Только плечи ее тряслись мелкой дрожью. Я все гладила и
гладила их, успокаивая. Наконец Карпик
затихла.
- Ты меня не оставишь, Ева?
- Нет, конечно же, нет, глупенькая... Я с тобой.
- Случится что-то плохое. Я знаю... Я чувствую...
- Ничего плохого больше не будет, слышишь?
- Да, да...
Я все укачивала и укачивала ее, баюкала, шептала ничего не значащие
успокоительные слова. Наконец она
перестала дрожать, а спустя несколько минут уснула. Я оторвала лицо от волос
Карлика и только теперь заметила, что
Антон сидит перед нашим креслом на корточках и внимательно меня рассматривает.
Его лицо смутно белело в полутьме
рубки, сейчас оно было мягким и почти мечтательным. Он что-то хотел сказать,
даже губы дрогнули, но я приложила
палец к губам: тише, девочка должна заснуть... Его молчания хватило ровно на
пять минут.
- Ева! - сказал он и снова повторил мое имя, как будто пробовал его на
вкус. - Ева...
- Ну, что?
- Похоже, девочка к вам очень привязалась.
- Да. Мне кажется, я ее понимаю...
- Она славная, - осторожно сказал Антон.
- Да. Ее папа обращается с ней как скотина, но это дела не меняет.
- Она очень к вам привязалась... К вам нельзя не привязаться. Мне
кажется, вы необыкновенный человек...
Господи, сколько раз мне говорили это! По поводу моей не вызывающей
сомнений красоты, по поводу моего не
вызывающего сомнений уродства, по поводу моей силы, по поводу моей слабости; мне
говорили это мужчины и
женщины, жертвы и палачи... Но мне некому было сказать, что я осталась жива
только потому, что никогда не была
необыкновенной. Я была самой обыкновенной...
- Это окончательный диагноз? - спросила я.
- Скажем так, это анамнез. Я буду наблюдать за вами...
- Издали, пожалуйста.
- Я постараюсь. Хотя это будет трудно, нужно признаться...
Антон не успел договорить. В рубке тихо зазвонил телефон. Так тихо, что
звуковые волны от него накрыли нас с
головой. Я еще помнила дневной звонок в кают-компанию. Звонок, за которым никто
не стоял. Антон тоже помнил его.
Может быть, именно поэтому он не сразу снял трубку. Он решил выиграть время. Но
потом ему показалось, что трусить в
присутствии женщины, которая ему нравится, как-то не очень правильно. Он снял
трубку, приложил к уху и несколько
секунд слушал. Я видела, как менялось его лицо. Единственное, что он смог
выдавить из себя, было: "Да, мы сейчас
спустимся... Я понимаю, сейчас же..." Аккуратно положив трубку на рычаг, он с
тоской взглянул на меня.
- Кто это?
- Макс...
- Что-то случилось? - одними губами спросила я, предчувствуя недоброе.
- Да.
- Что?
- Я не знаю... Макс сказал только, что на них кто-то напал. Он не знает
кто. Ему проломили голову.
- А Лаккай?
- Лаккай исчез.
Если бы не Карпик, спящая у меня на руках, я бы закричала. Вот оно,
зеркальное отражение развеселых членов
охотничьего клуба из Плимута. Вот она, временная дыра, связывающая нас с ночью
на двадцать шестое апреля двадцать
девятого года. Вот оно, новое воплощение преподобного сэра Оливера Бейли. Лаккай
исчез. Муха был прав, он не знал
только, кто станет Бейли. И Карпик, - полчаса назад она сказала нам, что
случилось что-то плохое... Рев тюленей за
стеклом приблизился и стал просто невыносим.
- Я иду туда, - сказал Антон.
- Подождите, я с вами.
- А девочка?
- Она спит. Надеюсь, что не проснется.
- Хорошо.
Каждую секунду прислушиваясь к дыханию Карпика, я аккуратно поднялась с
кресла и переложила в него легкое
тельце девочки. А потом накрыла ее одеялом.
- Идемте, Антон.
...Мы добрались до центрального поста управления за несколько минут.
Всю дорогу мы бежали по гулким трапам
корабля и теперь никак не могли перевести дыхания. В отличие от сумеречных
коридоров и палуб, залитых мертвенным
аварийным светом, пост был ярко освещен. И пуст.
- Где вы, Макс?! - позвал механика Антон.
В ответ из-под распределительного щита раздался стон. Макс сидел на
полу и сжимал в руке нож, тоже
прихваченный из кухни.
- Что случилось? - Антон бросился к нему.
- Черт его знает... Все было нормально... Мы сидели, разговаривали...
Ай, аккуратнее, доктор! - Антон быстро
осмотрел голову механика и обнаружил на затылке широкую рану с рваными краями,
забитую жесткими волосами Макса.
- Потерпите. - Антон действовал профессионально. - Слава богу, рана
обширная, но неглубокая, даже зашивать не
придется. Вам очень повезло, Макс. На полсантиметра глубже, на несколько
сантиметров шире - и картина могла бы быть
совсем другой... Здесь есть аптечка?
- Да. Вон там, возле пульта, рядом с пожарным щитом.
- Нужно промыть рану, - деловито сказал Антон. - Придется подняться в
кают-компанию, там есть водка или чтонибудь
похожее...
- Спирт подойдет, док? У меня есть...
- Валяйте спирт. - Нейрохирург вернулся с аптечкой, достал из нее
перекись водорода и бинты. - Это даже лучше.
Макс вынул из кармана плоскую фляжку и, прежде чем передать ее Антону,
отвинтил крышечку и сделал
большой глоток. Антон быстро продезинфицировал рану и так же быстро наложил
повязку.
- А теперь рассказывайте, Макс.
- Да что тут рассказывать? Два раза я спускался в машинное, проверить
работу дизелей. Лаккай оставался здесь, и
все было в порядке. Когда я вернулся в последний раз, мы о чем-то поговорили...
Ничего необычного. А потом свет как-то
странно замигал... У вас тоже такое было?
- Нет, - виновато вздохнул Антон. - Мы сидели в темноте.
- Так вот, свет замигал, а Лаккай, он сидел напротив меня... Как только
началась эта катавасия со светом, у него
изменилось лицо... Я такого ужаса на лицах еще никогда не видел, а ведь он
здоровый взрослый мужик. В общем, я сам
испугался. Он вроде что-то хотел сказать, да не успел... И тут меня по башке
огрели... Да так сильно, что только искры из
глаз, и я сразу вырубился... Уж вы мне поверьте, я знаю толк в ударах, я сам
боец отчаянный, и били меня по-разному, но
такого сокрушительного, нечеловеческого удара, - поверьте, никогда...
- Нечеловеческого, - как эхо повторила я.
- Потом, когда в себя пришел... Лаккая уже не было.
И я, и Антон молчали. И смотрели на небольшую, слепящую яркостью цвета
лужу крови под щитом.
- Это, наверное, ваша кровь, Макс. - Я сжала ладони в замок: только бы
не застонать, только бы не издать
лишнего звука, который может приманить то неведомое и невидимое зло, которое
поселилось на "Эскалибуре".
- Да, - поспешно согласился Макс. - Надеюсь, что только моя. Не хотел
бы я увидеть то, чего так дико испугался
Лаккай. Честно вам говорю.
- Вам нужно вернуться в каюту и полежать, Макс, - тихо сказал Антон, -
не стоит сейчас оставаться здесь.
- Мне нужно следить за дизелями. Каждый час. И каждый час спускаться
вниз.
- Я сам могу это сделать, - сказал Антон, сам испугавшись своей
храбрости.
- Вы здесь один? Не-ет... - Макс сумрачно засмеялся. - После того, что
я здесь видел... А еще больше - после того,
что я здесь не увидел, хотя и мог, если бы сидел на месте Лаккая... Нет, вас я
здесь не оставлю.
- Вы полагаете, Макс, что все дело в месте, на котором сидел Лаккай? -
спросила я.
- Не знаю. Может - да, может - нет... Не нравится мне все это. Очень не
нравится.
- Да уж, хорошего мало, - подтвердил Антон.
- Так что вами, как капитан, я рисковать не могу. К тому же вы у нас
единственный доктор. Мало ли что еще
может случиться. А вы, Ева, возвращайтесь к себе.
- Я останусь с вами, Макс, - твердо сказал Антон.
- Хорошо. Я оценил. Вахта заканчивается в четыре утра, но, думаю, в
четыре никакой смены не появится.
Пассажиры еще те. Должно быть, перепились все, чтобы от страха лишний раз не
трястись. Вы как думаете? - Макс
неожиданно подмигнул мне.
- Это похоже на правду, - сказала я. - Хорошо, Антон, если хотите,
оставайтесь с Максом.
- Я остаюсь не с Максом. Я остаюсь с раненым.
- Хорошо, Антон. После того, что рассказал Макс... Лучше нам всем
держаться вместе и не оголять лишний раз
фланги и спины.
- Это идет вразрез с кодексом фильмов ужасов. - Антон улыбнулся мне,
ему хотелось вернуться вместе со мной в
рубку. Ему смертельно хотелось этого, и я это видела... Но долг врача побеждал,
он душил мягкими лапами волкодава все
остальные чувства.
- Иногда хорошо бывает нарушить кодекс. Как это сказал наш милейший
адвокат: "Все, что есть хорошего в
жизни, либо аморально, либо незаконно, либо ведет к ожирению", - вспомнила я
трусоватого очаровательного плешивца
Альберта Бенедиктовича.
- Отлично сказано, - восхитился Макс. - Обязательно выпилю лобзиком эти
святые слова и повешу у себя над
дверью каюты. А лучше - над всеми холодильными камерами...
- Может быть, не стоит впадать в крайности, Макс?
- Вы правы, Ева. Сначала нужно выбраться отсюда.
- Тогда я поднимаюсь к Карпику. Не хочу, чтобы она оставалась одна, тем
более там. Вдруг она проснется?
- К Карпику? - Макс неожиданно взволновался. - Где она?
- В рубке. Она пришла к нам. Сказала, что ей страшно. Что она
предчувствует что-то недоброе...
- И вы ее оставили там?!
- Говорю вам, Макс, я туда возвращаюсь.
- Нельзя позволять девочке ходить по кораблю по ночам... Мало ли что...
Тут со взрослыми беда, а что будет с
ребенком... - Макс успокоился так же быстро, как до этого вспыхнул. - Так
говорите, она что-то предчувствовала?
- Да. Карпик была страшно перепугана.
- Такие тонкие натуры, как она, очень чувствительны. - В Антоне вдруг
прорезался теоретик, читающий лекции в
планетарии. - Знаете, о чем я подумал? Карпик вполне может стать нашим
проводником...
- Проводником? - удивился Макс.
- Нет, конечно же, я неправильно выразился... Она чувствует приближение
опасности, похоже, она как-то связана
с ней на подсознательном уровне. Она - как лакмусовая бумажка...
- Антон! - Я предупредительно подняла руку. - Не нужно. Если у тебя
есть далеко идущие исследовательские
планы насчет девочки, - от волнения я перешла на "ты" и даже не заметила этого,
- я не дам тебе этого сделать...
- Хорошо, только не волнуйся. - Он с готовностью принял мое "ты", он
обрадовался ему. - Я все понял....
- Ладно, я ухожу.
- Я провожу тебя, - подскочил Антон. - Макс, я только провожу Еву и
сразу же вернусь.
- Не нужно меня провожать. - Я вдруг вспомнила дурацкую статью с
ремаркой о преподобном сэре Оливере
Бейли: в ночь на двадцать шестое апреля он был единственным. - Думаю, до утра
уже ничего не случится...
- Тогда позвони сюда, когда доберешься. - Это прозвучало так подомашнему,
что я невольно улыбнулась.
- Хорошо.
...Я вернулась в рубку.
В ней ничего не изменилось. Карпик по-прежнему спала, укутанная в
одеяло: именно так, как мы оставили ее,
уходя в машинное отделение. Я села перед ней на колени, на все лады повторяя про
себя только одно: "Нехорошо
подсматривать за спящими, Ева, так можно случайно увидеть то, чего ни в коем
случае видеть нельзя. И неизвестно, чем
еще это обернется". Я повторяла про себя - и все равно смотрела. Лицо спящей
Карпика удивительным образом
изменилось, разгладилось, перестало быть таким вызывающе некрасивым, наоборот,
оно стало даже привлекательным.
Как будто все те страсти, которые снедали ее душу, разом выпустили свою добычу
из лап.
- Спи, девочка, - вздохнула я и поцеловала ее в лоб. Карпик сладко
вздохнула во сне. Должно быть, отец из ее
снов никогда не доставлял ей хлопот... И его не нужно было делить с ненавистными
зататуированными самками...
Я поднялась с колен и отошла к широким окнам рубки. Смутно хотелось
спать, звуки, идущие от невидимого в
темноте моря, убаюкивали: неясная миграция льдов, потрескивание спрессованного
снега, далекие голоса тюленей. Я
прижалась разгоряченным лбом к стеклу, несколько секунд глаза привыкали к
темноте, а когда они привыкли к ней
окончательно, прямо перед собой я снова увидела этот чертов флаг: "ВЫ ИДЕТЕ К
ОПАСНОСТИ"...
...Похоже, что наша с Антоном вахта будет последней.
Я поняла это сразу, как только вошла в кают-компанию. Поучаствовать в
мероприятии, которое только условно
можно было назвать завтраком. Дурные вести распространяются быстро - все в каюткомпании
уже знали о ночном
происшествии, даже отец Карпика и Клио, соизволившие наконец появиться в общей
массе узников корабля. Выглядели
они просто неприлично: блудливые волосы, блудливые глаза, блудливые скулы,
блудливые подбородки. Они то и дело
касались друг друга, не выпуская друг друга ни на минуту, - и тогда всю каюткомпанию
пронзали голубые искры.
- Где Карпик? - подскочил ко мне Сокольников.
- Успокойтесь. - Тоже мне папаша, хрен моржовый, вспомнил-таки! -
Успокойтесь, Валерий. Я проводила ее к
Максу, Карпик захотела его проведать, вы же знаете, что случилось ночью.
- Да. - Он сразу обмяк. - Да, мне сказали...
- Вы бы умерили свои сексуальные аппетиты. - Господи, зачем я только
сказала это, я ведь хотела сдержаться, и
не смогла... Какое мое собачье дело, в конце концов.
- Не ваше дело! - окрысился он и тут же вспомнил, что я некоторым
образом принимаю участие в судьбе его
дочери. - Простите меня.
- Ничего, - смутилась я. - Вы тоже простите... Девочку сейчас нужно
поддержать. Нужно быть с ней рядом.
Сейчас всем нужно быть рядом со всеми.
- Сейчас всем нужна поддержка, - сказала подошедшая Клио, и Сокольников
не смог удержаться, я видела, как он
боролся с собой, как давал себе самые страшные клятвы со времен распятия Христа,
- и все равно не смог удержаться:
обнял Клио за талию. И лицо Клио сразу же самым банальным образом исказилось,
запрокинулось, как в самом финале
страсти...
Да-а, голубчики, эк вас прижало, сочувственно подумала я и отошла
подальше от эпицентра корабельного порока.
Сокольников проводил меня виноватым взглядом: "Я надеюсь на вас, Ева, я очень на
вас надеюсь, будьте добры к моей
дочери, и вы не останетесь внакладе, только сейчас будьте добры к ней, будьте с
ней..."
Хорошо, пошел ты к чертовой матери, буду, куда же я денусь...
Я отошла от сладкой парочки, прекрасно зная, что сейчас она уладит все
формальности с едой и снова уединится в
каюте Клио. Муха протирал стаканы у стойки и уже с утра наливался коньяком.
Похоже, что он был в самом мрачном
расположении духа.
- Ну, - сказал он, - как прошло дежурство?.. Труженикам моря - рюмку
аперитива за счет заведения.
- Нет, Муха, мне что-нибудь полегче.
- Винишка?
- Кофе, если можно...
- Можно. Есть растворимый. - Муха уже вполне освоился в буфетной
"Эскалибура", и, похоже, шефство над
стойкой его вполне устраивало.
- Валяй растворимый...
Муха налил мне кофе и, пока я пила его, с любопытством меня
разглядывал. Я поставила чашку на блюдце и
улыбнулась ему:
- Что?
- Любуюсь самой отважной женщиной этого проклятого корабля.
- Находишь меня привлекательной?
- Еще бы. И, похоже, не я один. - Муха по-свойски улыбнулся и кивнул в
сторону нейрохирурга, который сейчас о
чем-то тихо разговаривал с Филиппом. На меня он даже не смотрел. Очень робко не
смотрел.
- С чего ты взял? - удивилась я.
- Роднуля, поверь мне, я стольких собак съел на любовных играх, что ни
один кореец за мной не угонится... Не
знаю, правда, как насчет морячка с татуировкой, но этот тоже ничего...
Авторитетно тебе заявляю. Тяжеловат немного, но
женщинам это нравится...
Морячок с татуировкой... Похоже, что я стала забывать об убийце Митько
за всеми последними событиями. Они
заслонили от меня происшедшее ранее, и теперь у меня не было ни времени, ни сил
копаться в этом. Может быть, потом,
когда все это закончится... Вот только когда оно закончится?
- Но наш уговор остается в силе? - сказала я Мухе, скорее по инерции,
чем из жгучего желания заниматься
поисками убийцы старпома.
- Ask! (спрашиваешь)
В кают-компании появился Вадик. Сегодня он был мрачен: возможно, уже
знал о происшедшем с Лаккаем,
возможно - просто перепил с вечера. А может быть, его собственная теория игры
уже не казалась ему такой верной...
- Ты, говорят, была свидетельницей? - Вадик сразу взял быка за рога, не
забыв прихватить со стойки стаканчик
мадеры.
- Чего?
- Того, что случилось сегодня ночью.
- Только косвенной. Свидетелем был Макс. А что, твоя теория трещит по
швам?
- Еще чего! Наоборот, все идет в русле... Не забывай, что Макс был
членом якобы пропавшего экипажа. Почему
он остался? Ты не задумывалась об этом? Так что его свидетельство гроша ломаного
не стоит. Вот с политиком - другое
дело. Интересно, куда его сунули?
- Не хочу даже разговаривать на эту тему.
- Он где-то на корабле... Ты же видишь, какой он огромный... Здесь полк
можно спрятать.
- Нет, Вадик, полк здесь не спрячешь. Всегда можно сказать, сколько
человек на борту.
- Интересно, каким же образом?
- Он реагирует. Он реагирует на количество людей. Я не знаю точно, но
чувствую...
- С тобой невозможно говорить...
- Послушай, Вадик, ты не видел папки в моем чемодане? - Я спросила об
этом по наитию, я вовсе не была
уверена, что Вадик взял папку, я вообще не была ни в чем сейчас уверена. Даже в
ее существовании. Ведь если доводить
теорию Вадика до абсурда, то можно предположить, что игра началась не с
исчезновения команды, а со смерти Митько...
Нет, это просто бред, я сама видела тело старпома, я знаю, что такое мертвые
тела...
- Да не видел я никакой папки... Меня сейчас Лаккай интересует. Нужно
прочесать весь корабль, простучать
переборки; если понадобится, то все подряд... Раз уж они решили сыграть с нами,
нужно уяснить их правила...
- Господи, Вадик! Переборки ты будешь простукивать до второго
пришествия, и еще не факт, что тебе удастся
что-то найти.
- Что же, так и будем сидеть?
- Я не знаю...
Возле двери послышалась возня. И почти сразу же в кают-компанию
ворвалась взрывная волна липкого страха,
которая сметала все на своем пути. На пороге появился адвокат Альберт
Бенедиктович, который держал в трясущихся
руках пожелтевший лист с неровными краями. На адвоката невозможно было смотреть.
Альберт Бенедиктович походил на медузу, выброшенную на берег.
- Почему мне? Почемумнепочемумнепочемумне?! - завизжал он и бросил
листок на стойку перед Мухой. -
Почему мне это подсунули?! Почему именно мне?!
Филипп и Антон бросились к адвокату. Он сразу же обмяк и упал им на
руки. Вдвоем им удалось оттащить
Альберта Бенедиктовича на кожаный диван в углу кают-компании. Пружины под
адвокатом жалобно заскрипели, и,
рухнув на диван, он снова стал причитать:
- Почему мне подбросили эту бумажку?! На что они намекают? Я не хочу
больше участвовать в этом, сделайте
что-нибудь, хоть что-нибудь сделайте...
Нейрохирург не стал дожидаться, пока Филипп принесет воды, и обрызгал
адвоката минералкой, которую пил.
Это возымело действие: Альберт Бенедиктович перестал орать, сбавил обороты и
вскоре совсем затих. Сквозь всхлипы он
попытался восстановить картину происшедшего:
- Просыпаюсь, а у меня на столе этот чертов листок, придавлен
будильником... Я закрылся, никто не мог войти. И
с вечера ничего не было, я поставил себе специально стакан воды и витамины...
Мне нужно пить витамины... А утром
появилась эта... Появился этот...
- Успокойтесь, Альберт Бенедиктович!
- Прочтите, что там! Там что-то ужасное... Вы видели этот листок? Он
сам по себе ужасный... О-о, я больше не
могу здесь оставаться...
Пока Антон пытался успокоить адвоката, все сгрудились вокруг бумаги,
принесенной Альбертом
Бенедиктовичем.
- Похоже на листок из судового журнала, - сказал Муха.
Это действительно был листок из судового журнала - неровно, наспех
вырванный. Пожелтевший и обветшавший,
почти расходящийся в руках. Чернила на нем выцвели и потеряли первоначальный
цвет, но текст просматривался
достаточно четко: вполне приличный, хотя и несколько отрывистый почерк. Записи
были сделаны на английском языке.
Это был листок из судового журнала "Эскалибура" 1929 года.
Несколько минут все внимательно рассматривали запись.
- Дата сегодняшняя, - нервно хихикнул Муха. - С поправкой на год,
разумеется. Как он только сохранился в
относительно приличном виде, ума не приложу...
- Да, дата сегодняшняя, - подтвердил Филя. - Нужно прочесть. Толмач-то
наш где?
- Ему необходимо отлежаться, - сказал Антон. - После сегодняшней ночи.
Я попросил, чтобы он не выходил
никуда. У него Карпик, так что скучать он не будет...
- Нам тоже не дают соскучиться, - мрачно пошутил Филипп. - Черт, у меня
совсем хреновый английский.
Вывески еще могу прочесть, а все остальное...
- Давай я. - Антон аккуратно взял листок в руки. - Все-таки практика
докладов на конгрессах по нейрохирургии у
меня имеется.
- Ну, и какие новости? - спросил Муха, когда Антон внимательно изучил
листок.
- Паршивые. - Антон помолчал. - Судя по записи, сегодня произошла
трагедия на охоте. Во время вечерней
вылазки на тюленей сэр Алан Маршалл был случайно убит выстрелом в висок. Кем из
охотников была выпущена пуля,
установить не удалось... Запись сделана капитаном Николасом О'Лири двадцать
шестого апреля в 22.00 по корабельному
времени.
Филипп посмотрел на часы:
- Не произошла, а произойдет. Так будет точнее.
Его обычно мягкий голос прозвучал зловеще. Этого хватило, чтобы Альберт
Бенедиктович снова впал в истерику.
- Почему этот листок подбросили именно мне? Почему, почему, почему?
- Успокойтесь.
- Я ничего дурного не сделал, почему же его подбросили мне.
- Послушайте, Альберт Бенедиктович - Антон попытался воззвать к разуму
адвоката - В конце концов, здесь
написано, что несчастный случай.
- Несчастный случай, хорошенькое дело!
- Здесь написано, что несчастный случай произошел на охоте. На охоте.
Сегодня никто из нас охотиться не
собирается и вряд ли соберется в ближайшее время. Так что не стоит принимать это
всерьез...
- Не стоит принимать всерьез? А как эта бумаженция оказалась у меня в
каюте? В закрытой изнутри каюте? Вы
можете объяснить?
Антон набрал полные легкие воздуха, но:
- Нет. Я не могу этого объяснить.
- Что же мне делать? Что делать?! Что делать?!
- Вот что. Давайте сделаем так. Сегодня вы переберетесь к нам. Или ктонибудь
из нас будет все время с вами.
Это выход. Вы как считаете?
Адвокат затих. Впервые за все время пребывания в кают-компании на его
лице появилось осмысленное
выражение. Видно было, что он ухватился за эту мысль, как утопающий хватается за
соломинку.
- Я согласен, - сказал наконец он - Только можно попросить вас.
- Да, конечно.
- Чтобы не один человек, а хотя бы двое... Я переберусь к вам в каюту,
на время. Вы не будете возражать?
- Конечно, нет.
Адвокат уселся на диване и обвел всех присутствующих взглядом. Теперь,
когда появилась ясная перспектива
спасения, он даже устыдился своего не очень пристойного, почти бабьего
поведения.
- Вы не проводите меня к каюте? - мягко спросил он у Антона. - Я... Я
должен переодеться. Вспотел весь.
- Это точно, - констатировал Муха, позволивший себе брезгливую улыбку.
Адвокат действительно был мокрым как мышь. Темные пятна пота
расплывались под мышками и на коленях. На
брюхе, которое уже не скрывала расползшаяся рубашка, была видна взмокшая шерсть.
- И как вы, роднуля, при вашей храбрости такой опасной работенкой
занимаетесь, а? - поинтересовался Муха. -
Это же смерти подобно. Шаг влево, шаг вправо, не так братка защитили - и ага?
- Не ваше дело.
- Конечно, не мое...
Адвокат в сопровождении Антона покинул кают-компанию. Молчавший до
этого Вадик грустно сказал:
- Жаль, камеру не прихватил. Поснимаешь такие пенки пару дней - и
вполне можно претендовать на звание
лучшего хроникера года. Ты что думаешь по этому поводу, Ева?
- Ничего.
Наступивший день вступил в видимое противоречие со всем, что
происходило на "Эскалибуре". Мне вдруг
захотелось вырваться из душной металлической клетки корпуса, подняться наверх,
где было свежее небо, свежее море и
свежие, незапятнанные льды. Возможно, их больше нет, а то, что окружает корабль,
всего лишь декорация, кровавая
сцена, покинутая актерами в такой же апрельский день семьдесят лет назад... Как
бы то ни было, море в иллюминаторе
кают-компании казалось более реальным, чем сам "Эскалибур", - и я не стала
сопротивляться.
Я поднимусь на палубу, чтобы убедиться, что все мы еще живы.
Окончательно и бесповоротно решив это, я молча
пошла к выходу из кают-компании.
- Ты куда? - крикнул Вадик мне вдогонку.
- Подышать воздухом.
- Будь осторожна.
- Я знаю: "Будь осторожна, следи за собой".
- И за всем остальным тоже, - напутствовал меня Вадик.
- Хорошо...
На шлюпочной палубе дул легкий ветерок. Он ласкал мое разгоряченное
лицо, трогал губы и волосы, - никто еще
не касался меня так нежно. Тюлени, отделенные от "Эскалибура" пространством
льдов, почему-то молчали.
Тихо.
Очень тихо, как в покинутой костюмерной. Не гудят даже стальные ванты.
На секунду мне показалось, что если я сейчас вытяну руку, то
обязательно упрусь в стенку купола, накрывшего
"Эскалибур". Вполне понятный жест: мы все под колпаком. Ни на что другое
рассчитывать не приходится.
Я вытянула руку, ожидая самого худшего. Но ничего не произошло.
Окружающий меня пейзаж был совершенно
реальным. Нужно взять себя в руки и постараться не сойти с ума. Насколько это
вообще возможно...
- Привет, - услышала я у себя за спиной чей-то дерзкий грудной голос.
Клио, конечно же, Клио, даже оборачиваться не надо. Интересно, что
заставило ее покинуть логово любви и
выползти на палубу?..
- Привет, - снова повторила Клио.
- Привет. - Наконец-то я соизволила обернуться.
Она стояла прямо передо мной, чудовищно хорошенькая, в короткой, всего
лишь по талию, меховой куртке с
широкими плечами, в своих знаменитых кожаных брюках и в очках, бесшабашно
сдвинутых на лоб.
- Шикарная погода, правда? - спросила она.
- Самое время предаваться шикарной любви, - съязвила я.
- Именно... Какие новости?
- Пока все живы, - сказала я.
- Надеюсь, скоро все разрешится, и мы благополучно вернемся. Хотя... Ты
знаешь, мне не хочется возвращаться.
Я с удовольствием осталась бы здесь на месячишко.
- Не сомневаюсь.
- Правда?
Конечно, правда, Клио, можно только представить себе, как дымится
дубовая обшивка каюты, когда вы
занимаетесь с ним любовью. Странно, что ты вообще вырвалась на свободу,
наверняка он потерял бдительность и заснул,
перевернувшись на живот...
- А банкир, я смотрю, притомился. - Мне нравилось дерзить ей,
подумаешь, поп-звезда российского масштаба...
- Заснул, - подтвердила она и посмотрела на меня с удивлением. - А как
ты догадалась?
- Иначе бы он тебя не выпустил...
- Думаю, ты тоже когда-нибудь испытывала что-либо подобное... Правда?
Испытывала ли я что-либо подобное... Смотря что под этим понимать -
любовь или влечение... Ни то ни другое
счастья мне не принесло.
- Только теоретически.
Клио засмеялась и посмотрела на меня со снисходительной симпатией.
- У тебя есть курево? - спросила она.
- Трубка так и не нашлась?
- Нет. Да и черт с ней... Валере это все не очень нравилось. - Ого, вот
как мы заговорили, если все будет
продолжаться в тех же темпах и в том же направлении, то через три дня ты с милой
улыбкой откажешься от своей
карьеры, от мулаток на бэк-вокале, от латиносов на подтанцовках, от негров,
филиппинцев и соло-гитариста народности
банту заодно. Вы откажетесь от кровати и будете предаваться утехам страсти в
самых экзотических местах: в купе скорых
поездов, в туалетах самолетов авиакомпании "Люфтганза", на вершине Акрополя, на
смотровой площадке Эйфелевой
башни... Ничего не поделаешь, мир - это путешествие, а все права на все
путешествия принадлежат только страстным
любовникам.
- У меня только "Житан", - сказала я, выбивая сигарету из пачки.
- Плевать. Давай "Житан".
Мы закурили, стоя на палубе, ни дать ни взять две близкие подружки.
Внезапно навалившаяся страсть к
Сокольникову максимально упростила Клио. Вся ее стервозная манерность, звездная
склочность, вся надменность куда-то
исчезли. На них просто не хватало времени и сил. Оказывается, Клио может быть
милой простушкой, кто бы мог
подумать...
- Расскажи мне о ней, - попросила Клио.
- О ком?
- О его дочке.
- Что я могу рассказать?
- У вас ведь что-то типа нежной привязанности, как я понимаю.
- Не знаю. Может быть.
- Почему она выбрала тебя и возненавидела меня?
- Потому что я не претендую на ее отца... Клио внимательно посмотрела
на меня:
- А ты действительно не претендуешь на ее отца?
- Действительно. На этот счет ты можешь быть спокойна.
Клио с мягкой иронией посмотрела на меня: и вправду, кто бы
претендовал! С одной стороны - блестящая
певица, секс-символ уходящего века, с другой - сомнительная дамочка из киношной
обслуги, ничего выдающегося, даже
губы помадой не подкрашивает...
- Я спокойна, - сказала Клио, еще раз утвердившись в своих правах на
Сокольникова.
- Вот и отлично. Тогда что тебя мучает?
- Эта маленькая паршивка. Если я не найду с ней общий язык, нам
придется туго... Чем ее можно пронять?
Извини, что я так в лоб спрашиваю.
- Ничем.
- У меня нет шансов?
- Шансы всегда есть... Она должна быть тебе интересна. И она должна
чувствовать это.
- Мне она катастрофически неинтересна.
- Да, такие вещи не сыграешь...
- Может быть, отправить ее куда-нибудь? - Я с укором посмотрела на
Клио. - Нет, я совсем не то имею в виду.
Куда-нибудь просто отдохнуть, развеяться...
- Знаешь, мне кажется, что ее всю жизнь только и делали, что куданибудь
отправляли. Ее не надо отправлять, с
ней надо остаться.
- Ты так ею прониклась, - засмеялась Клио. - Может быть, ты ее
удочеришь?
- Ей нужен отец, который бы любил ее по-настоящему.
- Ну, не знаю... А о чем ты с ней обычно говоришь?
- Обо всем.
- Исчерпывающий ответ. Ладно, я попробую наладить с ней отношения...
Тем более что она... - Клио не
договорила и засмеялась. - Ладно, я пойду. Ты отличная девка, я рада буду
познакомиться с тобой поближе... Спасибо за
сигарету...
Клио легко повернулась на каблуках и направилась в сторону пассажирской
палубы. Я посмотрела ей вслед:
типичный французистый силуэт, такие бедра нравятся преуспевающим мужчинам. В
заднем кармане штанов Клио торчал
кончик конверта. Здесь уже разносят почту, надо же...
...Наступивший вечер пассажиры "Эскалибура" встретили в бильярдной.
Несколько раз мужчины прочесывали
"Эскалибур" от бака до юта, они все еще не оставляли надежды найти пропавшего
Арсена Лаккая. Но никто в точности не
знал расположения всех основных служб судна, а схемы самого корабля не было.
Некоторые люки были намертво
задраены, оставались открытыми только входы на палубу для экипажа с пустой
столовой и пекарней; на ходовой мостик,
на две пассажирские палубы и наверх, на шлюпочную палубу. И машинное отделение.
Макс, который мог бы помочь в
поисках, валялся в койке в своей каюте под присмотром Карпика.
...Филипп и Антон катали шары. И, чтобы внушить собравшимся хоть
немного оптимизма, предложили устроить
что-то вроде турнира на деньги. На их предложение откликнулся только Витя
Мещеряков. Как оказалось, клюшкой он
орудовал намного лучше, чем кием, и потому в первый же час спустил пятьсот
долларов. Плюнув на такое разорительное
мероприятие, он отправился к себе в каюту спать, хотя еще не было и девяти
вечера.
С наступлением сумерек напряжение начало возрастать. День, при свете
которого все выглядело нестрашным и
почти комичным, закончился. Антон, в отсутствие Макса считавший себя
ответственным за пассажиров, собственноручно
задраил люки на кормовую и носовую палубы, чтобы ничто извне не могло проникнуть
на "Эскалибур". Тщетная
предосторожность, думала я. Если зло и существует, то оно кроется не снаружи, а
внутри. Может быть, в нас самих. От
этих мыслей у меня разболелась голова, даже коньяк не помог, я продулась в
бридж, которому на скорую руку обучила
меня Аника, - и перестала быть для нее ценным партнером. Я уступила свое место
Распопову, и теперь они играли
вчетвером: Аника, ее муж Андрей, Распопов и Борис Иванович.
Распопов, лишившись своего антагониста, сразу же погрустнел, потерял
лоск и больше не вспоминал брошенную
на произвол судьбы область. Похоже, они с Лаккаем составляли великолепную пару
цирковых клоунов: рыжего и белого...
Белый исчез. Или Лаккай был рыжим?
Постоянно потеющий Альберт Бенедиктович ошивался вокруг бильярдного
стола, стараясь не отходить от
Антона больше чем на полметра. По его настоянию Антон закрыл три иллюминатора
бильярдной еще и "броняшками" -
специальными железными герметическими заслонками.
- Я дичью быть не собираюсь, - тряся бородой, заявил Альберт
Бенедиктович. - А вдруг "им" придет в голову в
иллюминатор пульнуть... Куда вы, Антон?
- Мне нужно выйти, - сказал Антон, направляясь к двери.
- Как это выйти... Вы же обещали... Скоро десять, а вы выйти решили!
- Скажите об этом моему мочевому пузырю, - бросил нейрохирург яростным
шепотом, который был слышен в
каждом уголке кают-компании.
- Я с вами...
- Не валяйте дурака. Оставайтесь со всеми... Филя за вами присмотрит.
- Я вам доверяю...
- Я приду через пять минут... - Антон махнул рукой и вышел.
Адвокат засопел. Чтобы быть совсем уж уверенным в своей безопасности,
он весь вечер старался вообще не
подходить к иллюминаторам и, если бы это было возможно, приковал бы себя
наручниками либо к Антону, либо к Филе.
Все это вызывало незлобивые подначивания, впрочем, довольно нервные. Около
десяти, когда Антон был уже на месте и
адвокат снова прилип к нему как банный лист к заднице, к Альберту Бенедиктовичу
подплыл Муха и протянул ему
поднос:
- Меню, пожалуйста, дорогуша!
На подносе лежал злополучный листок из судового журнала, - Муха
сохранил его. При виде листка Альберта
Бенедиктовича передернуло, борода немедленно задралась вверх, а лысина покрылась
испариной.
- Очень остроумно, молодой человек!
- А нам больше ничего не остается делать, как упражняться в остроумии.
Вы не находите?
- Я нахожу вас бестактным паршивцем.
- Ну, вы тоже не в моем вкусе, роднуля, - сказал напоследок Муха, но от
адвоката все-таки отвязался.
До десяти вечера все напряженно молчали. Никто не верил в написанное на
листке из старого судового журнала, и
все-таки, все-таки... Я как приклеенная следила за большими часами (вчера они
тоже остановились на двенадцати, и Муха
специально подвел их, подтянув гири и качнув маятник). И все время натыкалась
еще на чьи-то взгляды. Особенно
преуспел в этом Альберт Бенедиктович. Стараясь не отходить от Антона и Фили
далеко, он пожирал тусклый циферблат
глазами.
Еще никогда стрелки не ползли так медленно.
Муху эта ситуация скорее забавляла:
- Да вы так не переживайте, а то и вправду богу душу отдадите ровно в
десять. По причине апоплексического
удара...
Адвокат засопел, как стреноженный кабан, но ничего не ответил.
Наконец часы пробили десять. С каждым глухим ударом напряжение
нарастало, достигло пика на девятом ударе и
сразу же сошло на нет на десятом.
Ничего не произошло.
Альберт Бенедиктович ощупал себя и радостно засмеялся.
- Я-жив-я-жив-я-жив, - запричитал он, а потом исполнил вокруг
бильярдного стола некое подобие сарабанды. - Я
жив, слава тебе господи... Фу-у, ну и натерпелся! В жизни ничего подобного не
испытывал. Приеду - обязательно все это
запишу... Теперь-то я точно знаю, что чувствует приговоренный к смерти...
- Вот видите, Альберт Бенедиктович, наше путешествие оказалось
полезным, кто будет отрицать, что опасность
бодрит и держит организм в постоянном напряжении. Разве кто-нибудь будет это
отрицать? Незабываемые впечатления,
правда? - снова вылез Вадик. Пожалуй, сторонников у него прибавилось.
- Хорошо, - хмуро сказал губернатор Распопов, только что пасанувший с
двумя трефами. - Тогда где все-таки
Лаккай? Никто нам так и не объяснил его исчезновение. А между тем прошли почти
сутки...
- Да вы, я смотрю, скучаете без него, Николай Иванович, - проницательно
заметил вернувшийся к жизни адвокат.
- Я думаю, со временем все выяснится.
- Но этот матрос...
- Этому матросу нельзя доверять. Ведь нет никаких свидетелей. А все эти
байки о сверхъестественных силах
оставьте на его совести... Нужно подождать.
- Сколько? - вполне серьезно спросил Распопов.
- Даже в розыск так быстро не объявляют, Николай Иванович... - блеснул
Альберт Бенедиктович своими
профессиональными знаниями.
- Да, - подтвердил Вадик. - Всему свое время!
Пожелтевшая страничка из судового журнала казалась теперь всего лишь
жалкой бумажкой, наваждение
рассеялось, и окончательно осмелевший адвокат протянул за ней пухлую руку:
- Если вы не возражаете, я оставлю ее у себя... Как трофей, так
сказать. Как осколок снаряда, который чуть меня
не укокошил...
- Берите, берите, Альберт Бенедиктович, - сразу же согласился Муха. - И
давайте выпьем по поводу вашего
счастливого избавления. Возвращения, так сказать, в строй живых и невредимых.
- Отличная мысль, молодой человек! - Адвоката несло. - Кстати, у меня
возникла блестящая мысль: давайте все
сейчас отправимся на палубу, под звезды, к морю, ко льдам! Мухамеджан, голубчик,
у нас есть еще шампанское?
- Можно принять из него ванну, если желаете, - улыбнулся Муха.
- Тогда идемте!
Мысль адвоката понравилась всем: почему бы не вспрыснуть столь
радостное событие, качели жизни на
"Эскалибуре" исправно раскачивались от страха к наслаждению и обратно. Вот все и
стало на свои места, думала я,
действительно, незабываемая поездка.
- Ну, как тебе тревеллинг? - спросил меня Вадик.
- Это не тревеллинг, это хеппенинг какой-то, - сказала я. -
Инсталляция. Парад-алле. Театр перед микрофоном...
- А я что говорил!..
Первая партия пассажиров потянулась к выходу и прямо в дверях
столкнулась с Сокольниковым. Он был в
джинсах и наспех наброшенной на плечи рубахе. Только что из койки вылез,
неприязненно подумала я, хорошо еще, что
не в набедренной повязке, только и знает, что за жратвой и выпивкой шастать,
можно представить, какой свинарник они
развели в каюте...
- Вы не видели Клио? - спросил Сокольников ревнивым голосом.
- Клио? - удивился Муха. - Она сюда даже не заходила.
- Как не заходила? - теперь уже удивился банкир.
- Ее не было, - подтвердил Антон.
- Она же сказала мне, что пошла взять что-нибудь выпить... Она
сказала...
Адвокат за спиной Антона судорожно вздохнул и выронил на пол бутылку
шампанского. В бильярдной повисла
угрожающая тишина.
- Она сказала, что сейчас придет, - беспомощно повторял Сокольников. -
Здесь и идти-то две минуты. Где она?
- Успокойтесь, Валерий Адамович... Ее здесь не было.
- Этого не может быть... Она сказала... А где моя дочь?
- Она у Макса. Ему сегодня пробили голову...
- Плевать мне на голову какого-то Макса... Где Клио, черт возьми?
- Предлагаю пойти ее поискать, - неуверенно сказал Филипп. - Может
быть, она спустилась к девочке...
- Да они терпеть друг друга не могут! Где Клио?
- Пойдемте поищем.
Часы за моей спиной пробили половину одиннадцатого. Этот тяжелый глухой
звук показался мне набатом. Я
оказалась свободной от тяжелого липкого страха только на полчаса... Должно быть,
другие чувствовали то же самое.
- Я спущусь к Максу, приведу Карпика, - сказала я, едва ворочая
непослушным языком. Сокольников не удостоил
меня даже взглядом. Он судорожно заправил рубашку в джинсы: его лицо выражало
решимость найти Клио во что бы то
ни стало.
Все остальные отправились на поиски певицы. Я малодушно отказалась
принимать в них участие, как только
увидела всклокоченного Сокольникова на пороге бильярдной. Моя собственная
интуиция, эта продажная девка, чьими
услугами я всегда пользовалась бесплатно, шептала мне: не ходи, не ходи, не
ходи. И я не пошла.
Я не пошла только потому, что не хотела быть первой, кто найдет
Клио....
Стараясь ничего не видеть и не слышать, я с трудом добралась до каюты
Макса на матросской палубе и
заколотила в двери как бешеная. Спустя несколько секунд дверь открылась. На
пороге стояла Карпик.
- Что случилось? - Видимо, в каюте было слишком жарко, и на лице
девочки, обычно бледном, сиял легкий
румянец.
- Почему ты не спрашиваешь - "кто", почему ты открываешь просто так?
- Я ненавижу спрашивать "кто", еще могут подумать, что я боюсь, что я
трусиха...
- Ты не понимаешь... Клио нет здесь?
Лицо Карпика исказила гримаска отвращения:
- А почему она должна быть здесь?
- Ну, не знаю... Она куда-то пропала.
- Поищите ее у моего папочки, - с ненавистью сказала девочка.
- В том-то и дело, что ее там нет. Он сам ее ищет...
- Ну, не знаю. Здесь ее не было.
- А Макс?
- Макс спит. - Карпик посторонилась, пропуская меня в каюту. Только
теперь я заметила, что Карпик одета в
огромную тельняшку с закатанными рукавами. Наверняка это тельняшка Макса.
- В чем это ты? - спросила я, хотя прекрасно видела - в чем.
- Это Макс мне подарил. На память об "Эскалибуре".
- Ладно. Стало быть, Макс спит...
- Твой доктор сказал, чтобы он не вставал без надобности. У него может
быть сотрясение...
- Да-да, я знаю. Макс спит, а ты что делаешь?
- Ничего. Просто сижу. Смотрю на него. Читаю.
Интересно, что может читать интеллектуалка Карпик у Макса? Уж не
захватанный ли "Плейбой"? Или другую
литературку подобного рода. Во всяком случае, среди наклеенных на стены голых
девиц она чувствует себя вполне
комфортно...
- Хочешь кофе? - по-хозяйски спросила Карпик.
- Нет, спасибо. Тебе здесь не страшно?
- С Максом не страшно. И с тобой не страшно...
- Да...
Странно, но в каюте, освященной присутствием Макса, наша тонкая, почти
эфемерная связь с Карпиком
ослабевала, как будто бы в дело вступали другие, гораздо более сильные биополя.
Или скорее биополе. Это биополе
принадлежало Максу, его шраму на щеке, его спокойной уверенности, его брутальной
силе, его угольным ресницам.
Барышня и хулиган, ничего не поделаешь, вот только у Карпика есть
преимущество перед другими женщинами:
она слишком мала для любви. И потому застрахована от того, чтобы быть изгнанной
из утреннего матросского рая в
портовом борделе, - "Слушай, забыл, как тебя зовут...".
- Он долго спит?
- Часа два, - Карпик пошевелила губами.
- Пора его будить.
- Зачем?
- Клио пропала.
- Как - пропала? - На лице Карпика не дрогнул ни один мускул.
- Ее нигде нет. Все ее ищут, а ее нигде нет...
- Ну, не знаю.
- Давай-ка его разбудим, девочка. Карпик молчала.
- Он единственный, кто знает корабль. Кто знает, где искать.
- Ну, хорошо... - Карпик подошла к койке и легонько потрясла Макса за
плечо. - Вставай, Макс...
На то, чтобы разбудить механика, ушло несколько минут. Наконец он
проснулся, сел в кровати и потряс головой.
И только потом увидел меня.
- Что случилось? - спросил он.
- Разве что-то случилось? - Эта фраза сорвалась с моих губ случайно, но
почему-то смутила Макса.
- Если вы приходите, то всегда что-то непременно случается Либо до
вашего прихода, либо - после.
- Пропала Клио.
- Сейчас. - Макс быстро поднялся и натянул свою любимую черную майку. -
А теперь быстро объясняйте, в чем
дело.
- Я и сама не знаю. Мы были в бильярдной, когда пришел Сокольников и
заявил, что Клио пропала.
- Ну, и чего горячку пороть? С чего вы взяли, что пропала? Вышла
подышать свежим воздухом на палубу, с
девушками в таком возрасте подобные вещи случаются...
- Да, но все-таки...
- Ладно, пойдемте искать, черт с вами. Втроем мы вышли в полутемный
коридор. И прямо здесь нас настиг
дикий, нечеловеческий вопль, идущий, казалось, из всех уголков корабля,
отражающийся от всех переборок.
- Нет! Нет! - кричал кто-то. - Нет!.. Крик был таким далеким и таким
страшным, что у меня заложило уши.
- Где это? - спросила Карпик срывающимся голосом.
- Где-то на баке... В носовом отсеке, - сказал Макс. - Давайте быстро.
Сердце выпрыгивало у меня из груди, пока мы бежали. Карпик сразу же
отстала: хромота, о которой я все время
забывала, не давала девочке быстро двигаться.
- А как же я? - крикнула она нам вдогонку слабым, испуганным голосом. -
Подождите меня...
Сжав зубы, Макс вернулся за ней и подхватил на руки.
- Идите вперед, Ева. Мы сейчас подойдем...
- Я не знаю куда.
- Выйдете на носовую палубу, там есть трап вниз, первая дверь по
правому борту. Только так можно попасть в
носовой отсек.
- Вы... Вы уверены, что это... Что кричали именно там?
- Не уверен. Но это хотя бы приблизительное направление.
- Нет, - сказала я, ненавидя себя за слабость, - пойдем вместе.
- Ну, хорошо. - Он все еще держал Карпика на руках. - Пойдем так
быстро, как сможет Карпик. Все равно...
- Что - все равно? - насторожилась я.
- Если что-то случилось... Случилось что-то непоправимое... Вы ведь об
этом подумали, правда?.. Так вот, если
случилось что-то непоправимое, то мы все равно ничем не сможем помочь. Придем ли
мы на десять минут раньше или на
десять минут позже - значения не имеет. А все остальное может и подождать. -
Макс осторожно спустил Карпика на пол. -
Ну что, девочки...
- Я боюсь, - сказала Карпик, и мы, стараясь защитить ее, одновременно
коснулись ее плеча. Наши руки
встретились и тотчас же отпрянули друг от друга.
Пальцы Макса были холодны как лед.
...Когда мы добрались до носовой палубы и вышли под высокие равнодушные
звезды, то первым, что увидели,
была толстая спина Альберта Бенедиктовича. Он стоял на коленях, просунув голову
между леерами, и глухо стонал.
Его рвало.
Я подошла к нему и коснулась рукой его взмокшего плеча.
- Что случилось, Альберт Бенедиктович? - осторожно спросила я, больше
всего боясь выслушать ответ - Кто
кричал?..
Мое прикосновение вызвало неожиданную реакцию: адвокат дернулся,
сдавленно всхлипнул, жир на загривке
качнулся и уперся в стальной поручень.
- Это вы? - Он неловко повернулся, но с колен так и не встал. - Там.
Там.
- Успокойся, старик - Макс попытался поднять адвокатскую тушу на ноги,
но у него ничего не получилось. -
Быстро и внятно: что произошло?
- Там... - Адвокат снова повернулся к леерам и снова протиснул голову
между ними. И снова его вырвало. - Там
она...
- Кто - она?
- Певица.
- Так. Дальше...
- Мы ее нашли возле трюма... Ее убили.
- Убили? - одними губами прошептала я.
- Выстрелили в висок... Как... Как...
"Как было написано в вырванной из старого судового журнала странице", -
хотел сказать адвокат. Хотел - и не
смог.
- Карпик, останься с адвокатом, - сказал Макс.
- Нет. Я пойду с вами. - Карпик упрямо закусила губу.
- Нет. Ты останешься. Приглядишь за ним. Я сказал.
- Хорошо. - Карпик подчинилась. Я даже удивилась такой терпимости.
- Куда идти, Альберт Бенедиктович? - спросил Макс.
- Вы сами увидите... Там все.
Оставив Карпика с Альбертом Бенедиктовичем, я и Макс двинулись к
носовому трюму Ноги у меня
подкашивались, и, чтобы не упасть, я крепко держалась за майку механика. И,
спустившись на один пролет, мы увидели
Клио.
Она лежала у трапа, неловко подогнув под себя ногу. Тусклая лампа
освещала ее мертвое лицо. Выстрел
действительно пришелся в висок и полностью разнес татуировку - красно-черного
лемура. Лемура, который так
прихотливо выгибал спину, который так живо на все реагировал. Лемура, который
был свидетелем ее триумфа на
музыкальных каналах, ее ленивого стеба над журналистами. Свидетелем ее любви и
всех тех слов, которые говорили ей
мужчины: "До чего же ты хороша, Клио... Вы станете моей женой, Клио?.. Я хочу
тебя, Клио... Обожаю цвет твоих глаз,
Клио... С ума схожу от секса с тобой, Клио... Вы бы не поужинали со мной сегодня
вечером, Клио? Вам понравились
цикламены, Клио?.. Хочу, чтобы мы вместе кончили, Клио..." Теперь красно-черный
зверек умер. Он убит выстрелом в
упор. Он никогда больше не будет существовать...
Как сквозь пелену я видела стоящих вокруг людей: постаревшего сразу на
несколько лет Муху, Антона, Филиппа,
Анику и Андрея.
- Тетре! Тетре! (Висок! Висок!) - безостановочно повторяла Аника.
- Пусть она заткнется! - закричал Сокольников, стоящий на коленях перед
Клио и придерживающий дрожащими
руками ее голову. - Пусть она заткнется, скажите ей кто-нибудь, скажите пофранцузски,
по-немецки, по-китайски, пусть
она заткнется, заткнется, заткнется...
Но никто ничего не говорил.
Сокольников уронил голову на грудь Клио и глухо зарыдал. Я видела, как
волосы Сокольникова пачкаются в
крови мертвой певицы, - прощальный поцелуй страсти... Банкир поднял голову и
обвел всех безумным взглядом:
- Скажите мне, что это неправда... Но никто ничего не говорил.
Отчаявшись добиться ответа, он снова склонился над Клио и затряс за ее
плечи:
- Ну же, девочка, вставай, не пугай меня... Вставай, ты же слышишь
меня... Ты слышишь меня, правда?.. Давай...
Видеть это было невыносимо. Первым не выдержал Макс. Он оторвал банкира
от тела Клио, крепко сжал его за
плечи и тяжело бросил в лицо:
- Хватит истерики. Она мертва. Она ничего больше вам не скажет.
- Нет. Скажите мне, что это неправда.
- Она мертва. Возьмите себя в руки.
- Нет...
- Да. Ничего нельзя изменить. Макс произнес это вслух, - она мертва,
ничего нельзя изменить. Это был
окончательный вердикт.
Клио никогда больше не вернется, никогда больше не будет курить свою
трубку, никогда больше не будет
заниматься любовью с банкирами. Я разговаривала с ней сегодня днем, а теперь ее
больше нет... Макс немного ослабил
хватку, и Сокольников снова рухнул на колени перед телом Клио, обхватил голову
руками и завыл.
- Нужно постараться увести его, - тихо сказал механик Антону. - И
забрать тело ко мне, в холодильную камеру...
- Я не знаю, как это сделать.
- Нужно постараться. Вы же врач, вы знаете, что говорить в таких
случаях.
- Нет. Я не знаю, что говорить в этом случае.
- Его нужно оторвать от тела, иначе он просто тронется. Давайте,
доктор. Даже если придется применить силу.
- Ладно, я постараюсь, - сказал Антон и наклонил над банкиром
осунувшееся лицо. - Валерий, ее нужно
перенести.
Сокольников посмотрел на Антона так, как будто увидел впервые. А потом
вцепился ему в колени:
- Боже мой, как же я мог забыть, дур-рак, вы же доктор, Антон, вы же
нейрохирург... Вы же все можете, вы
можете ей помочь.
- Ей уже нельзя помочь. Можно сделать только одно.
- Что?! - В голосе банкира заметалась безумная надежда.
- Ее нужно перенести.
- Куда?
- Там, где ей будет лучше, чем здесь... Нельзя ее оставлять.
- Конечно же, нельзя, доктор...
- Тогда идемте.
- Я сам ее понесу... Я сам.
- Хорошо. Только нужно сделать это быстрее.
- Конечно.
Антон кивнул Максу. Теперь оба они терпеливо дожидались, пока
Сокольников поднимет Клио. Банкир обхватил
ее руками, осторожно положил простреленную голову себе на плечо и так же
осторожно двинутся к трапу. Механик и
нейрохирург последовали за ним. Но никто больше не двинулся с места. Все как
зачарованные смотрели на кровавое
пятно на железном полу палубы.
- Подождите! - крикнула я.
- Что? - Макс недовольно обернулся. Когда Сокольников поднял Клио, я
увидела кончик конверта в заднем
кармане певицы, - должно быть, она так и не вытащила его с утра.
- У нее конверт в заднем кармане. Может быть, это что-то значит. Это
поможет нам.
Лицо Макса потемнело, он кивнул, остановил плохо соображающего
Сокольникова и вытащил конверт. Мельком
осмотрев его и ощупав руками, он протянул его мне.
- Возьмите. Я не знаю, зачем он вам. Но берите. Может быть, и вправду
пригодится.
- Спасибо.
- Вы здравомыслящий человек, Ева. Постарайтесь управиться со всеми. И
последите за Карпиком. Ее отец сейчас
полностью невменяем. А мы постараемся скоро прийти. Насколько это возможно.
- Хорошо, Макс.
Сжав конверт в руках, я подошла к остальным, все еще стоявшим вокруг
темного пятна крови. Пятно крови - вот
и все, что осталось от секс-символа конца тысячелетия. Никто по-прежнему ничего
не говорил. Муха поднял голову и
посмотрел на меня воспаленными глазами. И все-таки не меня он искал. Ему нужен
был Вадик, придумавший всю эту
теорию, которая устраивала всех. Вадик был так подавлен, что попытался
опуститься на пол, но не смог весь пол был
забрызган кровью.
- Эй, ты! - нежно позвал Муха Вадика - Значит, ты говорил, что это
игра, да? Вадик молчал.
- Ты предлагал всем поверить в это веселье - Муха присел на корточки
перед кровью Клио и осторожно коснулся
ее ладонью - Значит, игра.
Вадик молчал.
Тогда Муха поднял ладонь, испачканную кровью, и наотмашь ударил Вадика
по лицу. На щеке у оператора
остался страшный кровавый след.
- Если это игра - Голос Мухи напрягся так, что казалось еще секунда, и
он лопнет, как гнилая пенька - Если это
игра, тогда тебе водить И скажи тогда - КТО ВЫЛЕТИТ ИЗ СЛЕДУЮЩЕГО ОКНА? И КТО
ВООБЩЕ БУДЕТ
СЛЕДУЮЩИМ?
Мы сидели в бильярдной уже час. Ни Макс, ни Антон, ни Сокольников еще
не приходили. Их ждали так, как
будто это могло что-то изменить. Обезумевший от страха и совершенно
деморализованный Альберт Бенедиктович лежал
на диване и глотал швейцарские сердечные капли, которые принесла ему Аника. Все
остальные пили вино, шампанское,
джин, вермут - пили все, что только можно было выпить. Все хотели надраться,
чтобы забыть хотя бы на несколько часов
весь кошмар происходящего. Но ничего не получалось.
Муха после эмоционального всплеска у носового трюма совершенно поник.
Сник и Вадик, так и не вымывший
щеку. Теперь кровавое пятно не давало мне покоя, оно притягивало меня как
магнит.
- Пойди умойся, - попросила я его.
- Да. - Вадик кивнул, но не тронулся с места.
- Нам нужно уходить с этого проклятого корабля. Уходить куда угодно,
иначе он убьет нас, как убил Клио, -
сказал Альберт Бенедиктович.
- Куда? - горько улыбнулся Филипп. - Вы же знаете, что идти некуда. Мы
столько раз говорили об этом...
- Да-да, я знаю. - Только теперь я услышала, что зубы адвоката выбивают
дробь. - Но и оставаться здесь
невыносимо. Скажите мне, скажите мне хоть кто-нибудь, чью судьбу мы здесь с вами
повторяем?
- Есть только три имени. - Теперь Муха говорил медленно, он больше не
был похож на легкомысленного
альфонсика, готового подставить кому угодно свою холеную ухоженную попку. - Сэр
Оливер Бейли, сэр Алан Маршалл и
капитан Николас О'Лири. Возможно, завтра прибавится кто-нибудь еще... Скорее
всего. Но не волнуйтесь, Альберт
Бенедиктович, мы узнаем об этом первыми. Но один полезный опыт мы уже приобрели.
- Интересно, какой?
- Тот, кто получает послание, как раз и находится в безопасности. Так
было с газетой, которую подсунули
губернатору. И с листком из судового журнала, который оказался у вас. Я прав?
- Действительно, - сказал Филипп.
- Так что молите бога, чтобы завтрашнее послание было адресовано вам.
Тогда у вас будет шанс прожить лишний
день и не засыпаться.
- Что значит - "прожить лишний день"? - снова прохрипел адвокат.
- Надеюсь, все здесь присутствующие убедились, что речь идет не об
игре. Все россказни про экстремальный тур -
это сказочки для богатеньких. Для вас, для всех. Если это и игра, то
смертельная.
- Смерть, - тихо сказал Филипп. - Помните, как гудел этот пароход. Он
сказал тогда - смерть...
- Чушь. - Наконец-то я услышала голос Андрея, шоколадный король
оказался вполне трезвым человеком. -
Пароход не может говорить сам. Он не может вывешивать флаги, не может
подбрасывать листки из судовых журналов.
Значит, кто-то это делает.
- Пароход, который пропал семьдесят лет назад. Английский "Эскалибур".
- В голосе Мухи звучала убежденность
новообращенного.
- Откуда ты знаешь, что он пропал? Мы ведь не прошли его историю до
конца. Мы даже и не знаем конца...
- Я бы вообще предпочел ничего не начинать, - промямлил адвокат. - Я
ничего бы не потерял, если бы никогда не
узнал про него.
- Никто бы ничего не потерял, - подтвердил муж Аники. - Но раз уж это
случилось... Я не верю в мистику. Это
просто смешно.
- Один труп и один пропавший человек - это смешно?! - взвился адвокат.
- Но вы же не считаете, что появилось "нечто" из далекого прошлого, с
другого конца света и убило того, кого
посчитало нужным. И еще убьет.
- Откуда вы знаете? Может быть, дальше на этом... на том "Эскалибуре"
все было хорошо и он вернулся в
Плимут...
- Да забудьте вы про ту историю... Еще неизвестно, действительно ли она
имела место.
- А фотография капитана?
- Сейчас можно подделать что угодно.
- А листок из судового журнала? - не сдавался адвокат.
- То же самое.
- А газета?
- Свеженапечатанная газета ни в чем меня не убедит, даже если на ней
будет стоять дата 508 год до Рождества
Христова. - А он показывает отличную бультерьерскую хватку, этот шоколадный
король!..
- Хорошо. А труп... Труп вас в чем-нибудь убеждает?
- Убеждает только в том, что на корабле есть человек, который способен
убить. Или люди. Вы же знаете эту
старую истину: ищи, кому выгодно.
- Вот именно! - воспрял духом адвокат. - Банкира, я понимаю,
бизнесменов - я понимаю... Даже у шоколадных
королей есть конкуренты. У губернаторов и политических деятелей. Но кому
понадобилось убивать певицу?
- Я не знаю.
- Вот видите! И потом, мы не знаем, куда делся Лаккай...
- Вы же помните, что рассказывал Макс, - вмешался Муха. - Он увидел
что-то ужасное... Макс рассказывал о его
лице. Может быть, тогда - тот, английский, "Эскалибур" столкнулся с чем-то
пугающим, необъяснимым. С адом ...
- С адом, где вместо чертей пасутся тюлени. Так, что ли?
- А ведь они тогда, в 1929 году, тоже вышли убивать тюленей... Вы
помните?
Андрей замолчал и почесал переносицу, а я была почти влюблена в него:
ну, давай, мальчик, я тоже не верю в
мистику, ведь пуля в голове Клио самая настоящая, давай, найди аргументы, убеди
их всех, что бояться нужно не
корабля...
- Это тоже из области допустимого, - наконец осторожно сказал Андрей. -
Мы ведь никак не можем проверить
этого. И узнать, действительно ли существовал такой корабль. И отправились ли
члены охотничьего клуба Плимута в тот
злополучный рейс на тюленей. И существовал ли вообще охотничий клуб в Плимуте...
- Да, - вдруг сказала Карпик, - существовал.
Взрослые даже не вспомнили о существовании девочки, пока она сама не
напомнила о себе.
- О чем это ты, Карпик? - ласково спросил Муха.
- Я училась в Брайтоне. Правда. Я училась там в колледже... А Брайтон
совсем недалеко от Плимута. Мы ездили
туда на экскурсию. И были в охотничьем клубе... Там лучшее собрание чучел.
Плимутские таксидермисты считаются
одними из самых лучших в Англии...
- Таксидермисты? - переспросил Андрей.
- Ну да... Таксидермия - это набивка чучел.
- Ну, хорошо, пусть так. Пусть в Плимуте есть порт, есть охотничий
клуб. Это еще ничего не значит. И
свидетельство вашего Макса тоже. Он мог рассказать о чем угодно.
- И сам себе пробить затылок, - иронически добавил Муха.
- Хорошо. Согласен. Я не говорю, что это был Макс... Единственный из
экипажа, - заметьте, единственный, -
который остался на корабле. Весь экипаж исчез, а он один остался. Это выглядит
подозрительно.
- Ничего подозрительного...
- Вы как-то можете это объяснить?
- Никак. Я не хочу этого объяснять. - Муха взял на себя защиту Макса,
но не очень в этом преуспел.
- Вы в чем-то обвиняете его? - спросила Карпик, наклонив упрямый лоб.
- Нет, девочка, что ты... Дело вовсе не в Максе. Он не может знать, что
послужило причиной исчезновения Лаккая
- человек или...
- ...или... - тихо сказал Муха. - Неужели вы до сих пор не поняли, что
"ИЛИ"?
Притихший было адвокат снова застонал, и пружины под ним жалобно
скрипнули.
- Я не поверю этому, пока сам с этим не столкнусь.
- Вы горите желанием столкнуться? - Муха разом осушил большую рюмку
коньяку. - Если следующим в списке
буду я, то с огромным удовольствием уступлю вам очередь.
- Вот только не надо о списках, - снова запричитал адвокат.
- Нет никакой мистики. Есть кто-то, кому нужно убивать. Возможно,
убивать именно нас. Мы ведь не знаем, что
за душой у всех остальных, правда?
- А Клио? - спросил Муха.
- Ее убили - это единственное, что известно точно.
- Но на корабле нет никого, кроме нас.
- Делайте выводы, - сказал Андрей.
- Но ведь в десять часов все были в бильярдной...
- Не все. Не было Макса.
- Я была с Максом. У него в каюте. Он целый день оставался там, - с
обидой в голосе сказала Карпик. - Доктор
велел ему лежать, у него может быть сотрясение мозга.
- Это правда, - подтвердила я, - Карпик и Макс были у него в каюте.
- Хорошо. - Андрей уступил и отошел на заранее подготовленные позиции.
- Мещеряков ушел из бильярдной за
полчаса до этого...
- Он пошел спать, - снова вступился Муха. - У него же режим, это всем
известно...
- Не знаю... Потом, кто-то все время выходил из бильярдной...
- Врач, - тут же сдал адвокат своего благодетеля.
- Ага, - подтвердил Муха. - Нейрохирург с мировым именем выскочил в
гальюн и вместо того, чтобы
облегчиться, пустил Клио пулю.... Интересно, из чего? Ведь арсенал закрыт и
никакого оружия у нас нет... Ты влип,
Андрюша. У тебя нет аргументов...
Муха сказал это таким интимным голосом, что Андрей вспыхнул. Эта сцена
в душе еще долго будет держать его
на крючке. Компромат всегда действует безотказно.
- Я ничего не утверждаю. - Он сдался, он не оправдал моих ожиданий: так
же, как серийный убийца-гомофоб не
оправдал ожиданий старпома. И Митько больше нет... Все говорят о последней
смерти, но совсем не вспоминают
первую... - Я просто хочу сказать, что мы должны как-то защититься.
- Как? - Муха горько улыбнулся. - Неужели ты не понимаешь, что от этого
нельзя защититься? Ведь Клио не
защитилась...
- Кстати, - спросил Филипп, - а что она вообще делала в носовом отсеке?
Ведь Сокольников сказал, что она вышла
всего лишь на несколько минут, только чтобы принести выпивку...
- А почему мы должны верить Сокольникову? - вдруг спросил Андрей. -
Только потому, что они были
любовниками? Ведь никто не видел, как Клио выходила из каюты... А она могла
выйти и за полчаса, и за двадцать минут...
Они вообще могли выйти вместе. Ведь они почти не расставались... Они могли выйти
вместе и пойти куда угодно...
- Что вы хотите этим сказать? - спросил адвокат.
- Ничего...
- Не смей подозревать папу! - Карпик подбежала к Андрею и ударила его в
живот. - Ты... Сиди в своем душе и
там подозревай!..
Бедная Карпик, она защищает отца, она готова защищать его от чего
угодно... Если Андрей скажет еще одно
слово, она сдаст его с потрохами.
- Прости меня, девочка. - Андрей мягко отстранился. - Я не
подозреваю...
- И правильно делаешь. - Муха понял Карпика без слов. - Подозревать
друг друга - последнее дело. Если мы
увязнем в этом - мы с ума сойдем.
- Конечно. - Андрей махнул рукой. - Проще всего во всем подозревать ад.
Он и так во всем виноват... Только я не
верю в мистику...
Часы в углу бильярдной пробили двенадцать.
- Отличный фон для скептиков, - загробным голосом прокомментировал бой
часов Филипп. - Вы не находите,
Андрей?..
Он не успел закончить фразы: тишину корабля снова разрушил рев тифона:
точки, тире, точки... Они напоминали
о себе. Так же, как и слово, в которое они складывались...
Смерть.
Теперь адвокат уже не визжал, а хрипел. Я и представить себе не могла,
что этот толстый, такой основательный на
вид человек владеет самым широким диапазоном проявления страха. Муха же нервно
рассмеялся:
- Интересно, по ком на этот раз звонит колокол? Что скажешь, Андрюша?
Андрей посмотрел на Муху долгим, полным ненависти взглядом. Дамоклов
меч шантажа, который вот уже
несколько дней болтался над ним, больше не волновал его. Андрей обнял за плечи
жену, чье плохое знание русского
позволяло хоть как-то защититься от страшной реальности. Он не смог отказать
себе в кратком торжестве:
- Ты же сам знаешь продолжение цитаты, милый. Колокол звонит по тебе...
- Да замолчите же вы все, в конце концов! - не выдержал губернатор.
- Отчего же? - Андрей сорвался. - Может быть, нам проще самим
перерезать друг друга, чтобы это не сделал ктото
другой?..
Никто даже не успел ответить на эту его реплику. В дверь бильярдной
грохнули кулаками. Муха, предварительно
закрывший ее на ключ, от самой стойки крикнул:
- Кто?
- Это я, Антон. - Голос по ту сторону бильярдной нетерпеливо
подрагивал.
Муха отпер дверь и впустил нейрохирурга. Антон пришел с переднего края
смерти, о которой вещал корабельный
тифон, и все с любопытством и страхом уставились на него.
- Где папа? - спросила Карпик.
- Успокойся, девочка, папа скоро придет...
- Почему он не пришел сейчас? С ним что-то случилось?
- Не волнуйся, с ним Макс... Как ни странно, это сразу успокоило
Карпика. Антон подошел к стойке и налил себе
полный стакан водки. Говорить он не мог.
- Я пойду к папе...
- Нет, Карпик, не нужно. Папа просил передать... Господи, я совсем
забыл, что он хотел передать. - Антон горько
улыбнулся. - Можно вас на минутку, Ева?
- Да, конечно, - сказала я и тут же почувствовала, с каким облегчением
сейчас покину бильярдную, атмосфера в
которой накалилась до предела.
...Мы вышли в коридор.
- Что там? - уже спокойнее спросила я.
- Плохо. Если он просидит там еще несколько часов, то сойдет с ума.
- А Макс?
- Сторожит ближние подступы его безумия. Макс просил принести какиенибудь
теплые вещи. Свитер или
куртку. Там очень холодно...
- Где?
- В трюме холодильной камеры. Мы отнесли Клио туда. Нужно взять чтонибудь
для Сокольникова...
- Идемте, поищем.
Мы двинулись к каюте банкира, но она оказалась запертой. Возвращаться в
бильярдную и просить ключ у
Карпика мне не хотелось. Медленный танец людей, подозревающих друг друга в
пособничестве Сатане, был мне
невыносим.
- Вот что, он, должно быть, перенес свои вещи к Клио. Идемте, может
быть, там открыто...
Я оказалась права - каюта Клио была не заперта. Мы вошли в нее, Антон
включил свет и принялся искать вещи.
Стоя у двери, я наблюдала за ним и не могла отделаться от очень сильного,
шибающего в нос запаха, которым была
пропитана каюта.
Запах безумной страсти, вот что это было: запах сплетенных тел, запах
спермы, взорвавший женские недра,
тонкий запах пота, запах усталой кожи...
- Черт, здесь как после Ледового побоища. - Антон тоже заметил это. -
Похоже, они занимались любовью всюду,
где только могли.
- Похоже, - сказала я.
Они занимались любовью всюду, где только могли. Они не в состоянии были
оторваться друг от друга ни на
секунду. Они расставались только тогда, когда засыпали. Что заставило Клио уйти?
Я вдруг вспомнила о конверте,
который лежал в заднем кармане кожаных штанов Клио. Теперь этот конверт лежал в
заднем кармане моих джинсов. Я
достала его и принялась рассматривать.
И сразу же узнала его - продолговатый узкий конверт. Именно такой
конверт принес нам перед первым ужином
на корабле стюард Роман. В нашем конверте лежал листок с номером столика, там
было написано: "Капитан и команда
"Эскалибура" приглашают вас на торжественный ужин. Ваш столик № 3". Та же цифра,
только маленькая, стояла в
правом верхнем углу конверта.
На конверте, который я держала сейчас в руках, была совсем другая цифра
- "5". Но сам конверт был пуст.
- Антон... - Я подняла глаза на нейрохирурга. - За каким столиком вы
сидели в кают-компании?
- Что? - не понял он.
- Когда нас пригласили на первый ужин, стюард должен был передать вам
конверт с номером.
- А-а... - Антон потер лоб - Кажется, за вторым.
- А кто сидел за столиком номер пять? Там же стояли номера, вы не
помните?
- Подождите. По-моему, это был столик Клио...
Ну конечно, столик самой Клио, теперь и я вспомнила об этом. За ее
столом сидели адвокат, Муха и Борис
Иванович.
- А что случилось? - нетерпеливо спросил Антон.
- Этот конверт лежал в кармане Клио, когда ее нашли, - сказала я,
умолчав о том, что видела его еще раньше, на
палубе.
- А что в нем?
- Ничего нет. Только конверт, и все.
- Это что-то значит?
- Не знаю... Зачем вы взяли ее шубу, Антон? Антон стоял передо мной со
свитером Сокольникова и шубой Клио в
руках.
- Там холодно, - жалобным голосом сказал он.
- Антон! Вы тоже сходите с ума... Ей уже не нужна шуба. Она мертва...
Вы же врач, вы должны это понимать...
- Да, да. - Он с тоской посмотрел на меня. - Я должен это понимать...
Но я не хочу этого понимать. Я отказываюсь
это понимать...
- Вот что. Идемте вместе. Вас нельзя отпускать одного.
- Нет, не нужно.
- Сейчас никому нельзя оставаться одному, вы понимаете...
- А как же первое правило фильма ужасов? - На Антона было жалко
смотреть. - Ведь Макс и Лаккай, они были
вдвоем... Думаю, от того, что происходит здесь, нельзя защититься, даже если мы
будем пасти друг друга...
- Не знаю. Не уверена.
- Хорошо. Идемте, - сдался наконец нейрохирург.
...Мы шли длинными запутанными коридорами "Эскалибура". Теперь все
выглядело зловещим, даже аварийные
лампочки в сетках. Зловещей была и тишина.
- Долго еще? - спросила я только для того, чтобы что-то спросить, чемто
взорвать эту тишину.
- Нет, сейчас выйдем на корму и спустимся вниз. На воздухе, на кормовой
палубе, мне стало лучше.
- По-моему, начинается оттепель, - сказала я, подняв голову вверх, к
звездам, которые были не видны из-за
низких облаков. И тут же увидела еще один флаг, болтающийся над головой.
Совсем другой расцветки, не похожий на тот, который я успела выучить за
несколько дней.
- Еще один, - равнодушно сказала я. - Если так будет продолжать и
дальше, мы обвесимся такими игрушками, как
новогодняя елка. Интересно, что теперь нам хотят сказать?
- Мы с Максом уже видели его, когда переносили Клио, - так же
равнодушно сказал Антон. - Пусть болтается.
- Ни о чем серьезном он не сообщает?
- Ни о чем таком, чего бы мы уже не знали. Две серых полоски и белая в
середине - "Я имею на борту опасный
груз, держитесь от меня в стороне".
- Теперь к нам уже точно никто не подойдет. - Мне было плевать,
подойдет ли к нам кто-нибудь или нет. - Если
даже сюда забредет какой-нибудь шальной "Летучий голландец".
- Никто сюда не забредет. Здесь не бывает судов. Этот флаг для нас.
- Для нас, конечно же, для нас, Антон. Но раз мы предупреждены, может
быть, просто снять его?
- Зачем? Он опять появится, - обреченно сказал нейрохирург.
- Вы тоже... Вы тоже не верите в то, что все можно объяснить?
- Я бы все отдал, чтобы получить хоть какое-нибудь объяснение.
- Нужно только набраться терпения, и все станет на свои места.
- Когда? Когда всех нас здесь перебьют?..
- Идемте, Антон, нам нельзя долго разговаривать, иначе мы возненавидим
друг друга. Никому здесь нельзя долго
разговаривать...
- Я бы не смог возненавидеть вас, даже если бы хотел... Вы... Очень
нравитесь мне, Ева.
- Что ж, самое подходящее место для подобных признаний. Может быть,
отложим?
- Отложим до чего? - Впервые я услышала в голосе Антона стальные нотки.
- До того, когда нас всех перебьют?
- Это называется дансинг в ставке Гитлера. - Я укоризненно посмотрела
на Антона.
- Не понял! - По его лицу пробежала тень.
- Вы когда-нибудь занимались нацистской Германией?
- А почему я вдруг должен заниматься нацистской Германией? - Он даже
повысил голос. - Я врач, а не историк.
- Да я сказала просто так... Последние дни перед капитуляцией в ставке
Гитлера - это была совершенно
запредельная вещь. Все предчувствовали конец и потому пускались во все тяжкие,
запершись в бункере на глубине в
страшное количество метров. Пьянство, самые немыслимые оргии, самоубийства...
Предчувствие неизбежной смерти,
неотвратимость конца всегда развязывают руки, вы не находите? То же самое может
сейчас случиться и с нами... Во
всяком случае, мы близки к этому...
- Нет. - Антон выронил на палубу шубу Клио и два свитера Сокольникова и
попытался взять меня за руки. - Нет...
Есть нравственный закон...
- Нравственный закон внутри нас, это мы тоже проходили. - Я взъерошила
волосы Антона.
- Только не вы, слышите, только не вы... Вы не должны так думать.
- Почему же я не должна так думать?
- Потому что... Потому что я защищу вас.
- Да. Вы защитите меня. Сокольников, должно быть, тоже так думал. Судя
по всему, он до смерти влюбился в
Клио, он бы отдал за нее жизнь, правда? Отчего же он ее не защитил?..
Антон подавил стон, готовый вырваться у него из груди.
- Идемте, Антон. Нас ждут. Во всяком случае, двое из троих...
...Впервые за все время пребывания на "Эскалибуре" я оказалась в
морозильном цехе корабля. Господи ты боже
мой, как бы я хотела попасть сюда при других обстоятельствах!.. Я даже не могла
сказать, насколько он велик - его
очертания были погружены во тьму. Тускло освещенный, он напоминал гигантский
ангар с широкой лентой транспортера
посередине. По правой стороне цеха шли бесконечные ряды морозильных шкафов. В
цехе было прохладно, но не
настолько, чтобы убить все запахи. Запах сырого мяса и застывшей, замороженной
крови уловили даже мои безнадежно
загубленные "Житаном" ноздри.
- Макс! - крикнул Антон. - Макс, где вы?
- Здесь. - Макс приподнялся с пустой ленты транспортера, на которой
лежал. Он no-прежнему был в своей
любимой черной майке, казалось, холод совершенно не действует на него.
- Что здесь? - спросил Антон.
- Все так же. На Западном фронте без перемен. Не могу вытащить его
оттуда. Здравствуйте еще раз, Ева. Я
кивнула ему, не удержалась и спросила:
- Вам не холодно?
- Холодно бывает только в могиле, - отрезал Макс. - Ко всему остальному
можно привыкнуть.
- Она... Она где-то здесь? - заплетающимся языком спросила я, не сводя
глаз с морозильных камер: уж очень это
напоминало холодильник морга.
- Нет, здесь маленькие отделения, для брикетов, сюда даже вашу голову
не сунешь. Они внизу, в трюме.
Молодец, что принес вещи, Антон, иначе он там просто околеет.
- Может быть, он этого хочет, - пробормотал Антон.
- Хорошо, что вы пришли, Ева. - Макс улыбнулся мне и потер шрам. -
Попробуйте уговорить его подняться
наверх. У нас ничего не получается.
- Куда идти? - спросила я.
- Не идти, а ехать. - Макс хмыкнул, его черный юмор, как ни странно,
импонировал мне. - Бобслеем не
увлекались в молодости?
- Выросла на юге. Так что извините.
- Ну, это не страшно. Идемте.
Он слез с транспортера и повел нас с Антоном вдоль ленты в самый
дальний угол цеха, теряющийся во тьме.
Несколько раз я чуть не упала, спотыкаясь о трубы, проложенные прямо по полу.
- Здесь у вас запросто можно нос расквасить, - попеняла я Максу.
- Работа грязная, что же вы хотите. Когда бьешь зверя, а потом
колбасишь его на фарш, - уже не до удобств.
Он остановился перед люком в стене. От люка вниз, в пугающую темноту,
шел квадратный желоб. Должно быть,
именно по нему в трюм морозильной камеры спускают брикеты тюленьего фарша...
- Прошу, - сказал Макс. - Садитесь в желоб и вперед.
Нельзя сказать, чтобы эта перспектива как-то особенно увлекла меня.
Увидев, что я колеблюсь, Макс сжалился и
первым подошел к желобу.
- Ладно. Первым будет Макс, как абориген и старожил. - Он обратился к
себе в третьем лице с нескрываемым
уважением. - А потом, как говорится на флоте, "делай, как я".
Он устроился в желобе и исчез в близкой темноте трюма. Через несколько
секунд мы услышали его
приглушенный голос:
- Давайте.
- Звучит как из преисподней, - сказала я Антону, зябко поведя плечами.
- Конечно. Ведь ад - это не сковородки на огне... Это вселенский
холод...
- Очень поэтично... Что-то мы много стали говорить об аде. Вам не
кажется, Антон?
- Просто пытаемся описать окружающий нас мир, только и всего...
- Вы, я смотрю, оптимист.
- Есть хорошая история, Ева. - Антону до смерти не хотелось спускаться
в трюм, но и оставить женщину он не
мог. И потому пользовался любым предлогом, чтобы хоть как-то оттянуть этот
момент. - Есть хорошая история... Стоят
оптимист и пессимист, в очереди в крематорий. Пессимист говорит оптимисту: "Как
перед смертью курить хочется, надо
же, - а спички забыл. У вас нет случайно?" А оптимист ему отвечает: "Подождите,
сейчас наша очередь подойдет, - от
меня прикурите..."
Этот анекдот выглядел в морозильной камере так нелепо, что, несмотря на
трагичность ситуации, я улыбнулась
Антону.
- Вот я вас и рассмешил.
- А теперь попробуйте меня напугать, и весь спектр эмоций будет
задействован...
- Думаю, не стоит...
- Потому что это может сделать кто-то другой? Или что-то...
- Ладно. Я спускаюсь.
Я устроилась на желобе и тотчас же соскользнула вниз. Следом за мной
отправился Антон, прижимая к себе
вещи. Макс поймал меня в самом низу, подхватил, не дал выпасть из желоба на пол.
И в очередной раз я поразилась
жесткой силе и холоду его рук. Но ничего другого и быть не могло, - ведь он
приставлен к морозильным камерам...
В трюме было холодно, но не смертельно, минус два, минус три:
температура такая же, как и за бортом
"Эскалибура". Помещение было почти таким же огромным, как и цех наверху. Но если
цех хоть как-то освещался, то в
трюме было почти темно.
Если не считать крошечной красной лампочки, которая освещала сейчас
Макса, меня, Антона с вещами, неловко
упавшего на задницу, пирамиды каких-то коробок, несколько тележек, железные
противни, шкафы, детали неизвестных
мне механизмов, - трюм был страшно захламлен...
И еще - лампочка освещала Сокольникова и Клио.
Клио лежала на огромных плотных листах картона. Перед ней, на коленях,
сидел Сокольников. Он не обратил на
нас никакого внимания. Вряд ли он вообще нас видел. Пряди волос Сокольникова, на
которые попала кровь Клио,
слиплись и смерзлись, - казалось, что голову его покрывала корка. Он был в
смазанных пятнах крови: она испачкала
одежду и лицо банкира, перед тем как застыть на морозе. Он по-прежнему был в
расстегнутой рубашке, джинсах и
босиком - именно таким я увидела его на пороге бильярдной.
Ничего не изменилось. Ничего не изменилось, кроме того, что Клио
умерла.
Антон молча подошел к Сокольникову и обмотал одним из свитеров его
ноги. Второй набросил ему на спину.
Сокольников даже не повернул головы. Он не отрывал взгляда от лица певицы, я
тоже не могла оторвать от него взгляда:
смерть сделала его вызывающе прекрасным и удивительно аристократичным. Даже
зияющая рана на виске не портила
этого впечатления. Сокольников держал Клио за руку, казалось, еще несколько
часов, и они замерзнут здесь окончательно
- не разжимая рук.
Антон не знал, что делать с шубой. Он беспомощно стоял рядом, не
решаясь ничего сказать.
- Валерий... - Я тронула банкира за плечо. - Валерий... Нам нужно уйти
отсюда.
- Уходите. - Сокольников с трудом разлепил губы. - Я останусь здесь.
- Вы не останетесь здесь, - твердо сказала я.
- Вы не можете заставить меня уйти отсюда... От нее...
- Ей уже все равно.
- Мне тоже... - Он склонился над Клио, и лицо его озарила полубезумная
улыбка. - Не волнуйся, я останусь с
тобой. Мы останемся здесь, если ты хочешь...
Нужно было как-то положить конец этому безумию.
- Вы не останетесь здесь.
- Вы не можете заставить меня уйти отсюда... Господи, какой порочный
круг, мы так и будем бегать по нему,
повторяя одни и те же слова...
- Вы не можете заставить меня...
- Я - нет. Но ваша дочь.
Он поднял голову. Безумие отступило в глубь зрачков, но уходить
окончательно все еще не собиралось.
- А что - моя дочь?
- Вы не имеете права здесь оставаться... Ей... Клио уже ничем не
поможешь...
Он поднял руки к лицу, защищаясь.
- Клио ничем не поможешь, - упрямо повторила я. - Но Карпик... Карпик
нуждается в вашей помощи. Она
нуждается в вашей защите. Она здесь совсем одна. И ей страшно, как только может
быть страшно тринадцатилетней
девочке.
- Карпик, - тихо повторил за мной Сокольников.
- Ей страшно, ей очень страшно. И только вы можете защитить ее. Вы
обязаны сейчас пойти к ней... Она ваша
дочь...
- Да, да... - Сокольников потер виски и тут же резко отдернул руки:
Клио была убита выстрелом в висок.
- Идемте, Валерий... Ваша девочка вас ждет. Ей больше не на кого
положиться.
- Да, да...
Я аккуратно потянула отяжелевшее от горя тело банкира на себя. Он не
сопротивлялся. Впервые он посмотрел на
меня осмысленно.
- Здесь холодно, - жалобно сказал он.
- Идемте, или вы замерзнете здесь окончательно.
- А... Клио?
- Она будет здесь.
- Да, я понимаю.
- Куда идти, Макс? - шепнула я механику, и тот кивком указал мне на
дверь в противоположной стене трюма.
Он помог мне открыть дверь, и мы с обмякшим банкиром протиснулись в
нее.
- Теперь наверх, по трапу. Выйдете на палубу, там открыто, - сказал мне
Макс.
Напоследок я обернулась и увидела, как Антон накрывает шубой тело
Клио...
...Сокольников медленно приходил в себя:
- Господи, как больно ногам...
- Конечно, вы же босой...
- Босой... Да, я не надел ничего на ноги.
- Пойдем быстрее. Сейчас нужно успокоиться, нужно выпить чего-нибудь
крепкого...
- Да-да... А где Карпик? - вспомнил банкир.
- Она ждет вас. Не ложится спать, - увещевала я Сокольникова, больше
всего боясь, что ясность сознания
покинет его и снова навалится безумие.
- Проводите меня к ней, Ева... Я так виноват... Господи, ну почему я
отпустил ее...
- Не нужно, прошу вас...
- Хорошо, что вы есть, Ева... Что вы сейчас здесь...
- Конечно, Валерий. - Я даже не вслушивалась, что говорит банкир.
Только бы скорее добраться до палубы.
Когда я толкнула тяжелую металлическую дверь, то сразу же увидела
Карпика. Она стояла во мраке ночи,
маленькая и всеми покинутая, она ждала своего отца.
- Карпик! - Сокольников бросился к ней и упал на колени. - Карпик,
доченька, любимая, девочка моя, почему ты
здесь?
- Я жду тебя, папочка... Я так давно жду... Я боюсь.
- Не бойся, родная моя. - Сокольников покрывал беспорядочными поцелуями
лицо и голову девочки. - Ничего не
бойся, папа с тобой, он никуда не уйдет...
- Ты правда никуда не уйдешь, папочка?!
- Никуда, моя хорошая...
Карпик подняла на меня наполненные слезами глаза.
- Ева! - сказала она дрожащим шепотом.
- И Ева с нами. - подхватил Сокольников. - Все хорошо, все хорошо...
- Идите в каюту, - сказала я девочке. - Ему нужно тепло, Карпик. И
обязательно поспать.
- А ты?
- Я тоже скоро приду. Идите, я вас догоню.
- Пойдем, девочка! - Банкир обнял Карпика за плечи, и они побрели по
палубе, отец и дочь, маленькие и
несчастные под почти нереальным северным небом. Чтобы не заплакать, я закусила
губы и запрокинула голову.
Флаг по-прежнему парил над кораблем, надо мной, над всеми нами:
"Я имею на борту опасный груз. Держитесь от меня в стороне".
...Я вернулась в разделочный цех.
Макс и Антон уже выбрались наружу и теперь сидели на транспортере.
- Все в порядке? - спросил у меня Макс.
- Насколько вообще хоть что-то может быть в порядке...
- Вы быстро вернулись.
- Я сдала банкира с рук на руки Карпику. Думаю, лучше всего будет, если
рядом с ним сейчас окажется дочь. Это
приведет его в чувство.
- Карпик? - Макс нахмурился. - А что делала на палубе Карпик?
- Она пришла за отцом... Я так думаю.
- Нельзя позволять девочке ходить ночью по кораблю одной. Вы должны
сказать ей об этом, Ева.
- Нельзя позволять никому ходить по этому кораблю. Ни днем, ни ночью...
- Ну, пока мы ничего не можем изменить, - сказал Макс. - Пока мы не
владеем ситуацией. Пока. Пассажиры там,
наверное, с ума сходят, а?
- Да, пожалуй, их настроение не назовешь радужным. - Я грустно
улыбнулась. - Как бы не поубивали друг друга.
- Из чего? Ружей-то, слава богу, нету.
- Ружей нет. А Клио была убита выстрелом в висок, - сказала я,
удивляясь тому, как громко прозвучали мои слова
в пустынном зале.
- Значит, ружья есть, - меланхолично сказал Макс. - Только вот у кого
они?
- Я не знаю.
- Вы, я смотрю, не верите в сверхъестественность происходящего.
- А вы?
- Не знаю. - Макс неожиданно зевнул. - В любом случае все это выглядит
чертовски неприятно. Паршиво
выглядит. Дай бог, чтобы этот труп был последним.
- Об этом мы узнаем завтра, Макс, - сказал Антон, до сих пор хранивший
молчание. - Думаю, без
предупреждения нас не оставят.
- До завтра еще надо дожить. А вот что мы будем делать с кораблем
сегодня ночью?
- А что с ним нужно делать? - взволнованно спросил Антон.
- Во-первых, кому-нибудь все равно нужно находиться в ЦУПе и на ходовом
мостике. Вахта есть вахта, нужно
поддерживать свет и тепло. Я так думаю, что мы на сегодняшний день составляем
самое здравомыслящее ядро. Все
остальные просто деморализованы. Я правильно понимаю, Ева?
- Похоже на то, - вынуждена была согласиться я.
- Значит, рассчитывать можно только на нас. - Макс потер забинтованную
голову. - Нас трое, а охватить мы
должны, как минимум, рубку и машинное...
- Я отправляюсь в рубку, - быстро сказала я.
- Я-то вообще хотел отправить вас спать, Ева. Вы ведь и предыдущую ночь
не очень-то отдохнули.
- Я не устала. - Странно, но почему-то мне казалось, что самым
безопасным местом на корабле является именно
рубка, с ее неработающими приборами. С их помощью мы добрались до этого краешка
света. Может быть, они помогут
нам выбраться...
- Думаю, мы управимся вдвоем с Антоном.
- Да, - не очень уверенно сказал Антон.
- Все-таки, если возможно, я заночую в рубке. А вам останется машинное
отделение. - Я не собиралась отступать.
- Ну, если доктор не боится, - осклабился Макс.
- Я не боюсь. - Бедный Антон, он так хотел казаться мужественным.
- В таком случае Ева остается в рубке, а мы с тобой двигаем. Хотя, если
честно, я могу подежурить и один...
- Тогда я пойду вместе с Евой, чтобы она не была там одна. Если ты не
возражаешь, Макс, - быстро сказал доктор.
И покраснел.
Я рассмеялась. Если Антон сейчас пойдет со мной, то я вынуждена буду
поддерживать с ним разговор, стараясь
унять сердце, бьющееся чуть сильнее обычного. Возникшая невесть откуда симпатия
к хирургу, которой я не могу
противостоять, - только этого сейчас мне и не хватает. Я не должна забивать себе
голову корабельным флиртом. Это
выглядит неприлично, по крайней мере на фоне того кошмара, который происходит.
Необходимо остаться одной, чтобы
сделать попытку анализа того, что творится на корабле. Пока я еще способна
сохранить здравый взгляд на вещи... Еще
один день таких безумных аналогий с "Эскалибуром" семидесятилетней давности, и я
сама поверю в предзнаменования, в
мистическую ловушку, в перст Судьбы...
- Нет уж, Антон, оставайтесь с Максом. И смотрите, чтобы с вами не
произошло то же, что и с Лаккаем...
Напоминание об исчезнувшем политике на секунду омрачило лицо Антона.
- Ничего, - успокоил Макс. - Я посажу тебя на свое место. В крайнем
случае отделаешься раной на черепе. Ты
ведь все равно хирург, выпутаешься...
У входа на палубы мы расстались. Антон с Максом отправились в помещение
центрального пульта, а я поднялась
в рубку.
- Закрывайтесь, Ева, мы будем вам звонить, - сказал Антон и улыбнулся,
видимо, эта идея понравилась ему: вести
длинные ночные разговоры с симпатичной ему женщиной.
- Буду ждать с нетерпением.
...Только оказавшись в рубке, я поняла, как сильно я устала. С анализом
ничего не получится, милочка, и лучше
тебе хорошенько выспаться, прежде чем появится новое сообщение от капитана
Николаса О'Лири.
Закрывшись в рубке, я вдруг подумала о том, что замки на этом проклятом
корабле еще никого не спасли. И,
издеваясь в душе над собственной трусостью - горячий привет от адвоката Альберта
Бенедиктовича! - я придвинула к
двери кресло, в котором прошлой ночью спала Карпик, и уселась в него. Теперь,
если кто-то захочет совершить ночную
экскурсию по капитанскому мостику, он непременно натолкнется на меня. И у меня
будет временной люфт, чтобы не
отдать собственную жизнь так просто...
Свернувшись калачиком в кресле, я положила голову на подлокотник и
закрыла глаза.
Почему Клио сказала, что выйдет всего лишь на минутку за выпивкой в
кают-компанию, и оказалась в носовом
трюме? Что заставило ее пойти туда? Что было в конверте, который лежал в заднем
кармане ее кожаных штанов, и было
ли там вообще что-нибудь? Может быть, Андрей прав, - мы можем судить о том
количестве времени, которое
отсутствовала Клио, только со слов Сокольникова. Нет, он не стал бы врать, его
горе было слишком искренним, слишком
глубоким, слишком неподдельным. Сыграть так невозможно. (О, еще как возможно,
Ева, ты прекрасно знаешь, что это
возможно, ты и сама могла бы так сыграть при других обстоятельствах и в другой
жизни...) Я тряхнула головой.
Нет.
Сокольников действительно испытывал к Клио безумную, всепоглощающую
страсть, я видела каюту, в которой
они спали. Аромат такого секса подделать невозможно. И если он говорит, то
говорит правду... Господи, они все говорят...
Обо всем можно судить только с чьих-то слов - адвоката, Макса, Сокольникова...
Ни единого факта. Ни единого
материального факта, что-то подтверждающего или что-то опровергающего...
Опровергающего... Подтверждающего...
Даже тюлени притихли... Не хотят мешать мне спать. Спать... Спать...
...Я проснулась от настойчивого зуммера телефона.
Чертов доктор, ему не терпится поговорить со мной, а ведь я так сладко
заснула, впервые за последние несколько
суток. Самая обычная астения, пора бы уже к этому привыкнуть... Иначе как
объяснить то, что мне хочется спать в самые
экстремальные моменты.
Телефон был настойчив, он звонил и звонил.
Поднявшись с кресла и на ходу разминая затекшие мышцы, я подошла к
нему.
- Да, слушаю.
- Привет! - Это был не Антон, а Муха.
- Ты с ума сошел! Который час?
- Скоро три. - Голос Мухи плыл в трубке, очевидно, он здорово набрался
за последние несколько часов.
- Господи, нашел время для звонков.
- Для звонков всегда есть время... А ты, я смотрю, дрыхнешь, и ничто
тебя не волнует.
- Я не спала предыдущую ночь.
- Никто не спал в предыдущую ночь. Я и сейчас заснуть не могу. Уже
столько в себя коньяка влил...
- Это заметно.
- Бутылки две, не меньше. Не берет, зараза.
- Ты вообще где, Муха? - Глупый вопрос, ведь телефон стоит в каюткомпании.
- Где обычно, у стойки бара.
- А почему не идешь к себе в каюту?
- Временно перебрался сюда. Боб как-то перестал меня устраивать.
Слишком пресный... - Я не сразу поняла, что
он говорит о своем холеном любовнике Борисе Ивановиче.
- Решил окончательно переключиться на швейцарского подкаблучника?
- Нет, не греет... Тем более что после того, как вы увидели нас в
пикантной ситуации, он меня просто
возненавидел. Еще и убьет под сурдинку, раз уж всех здесь убивают. А одно лишнее
убийство вполне может прокатить.
Ты как думаешь? По-моему, это выглядит вполне изысканно. - Все-таки он сильно
опьянел, иначе не стал бы говорить об
убийстве таким развязным тоном.
- Тогда закройся на все замки. - Я решила поддержать Муху. - Андрей
вполне реальный человек, так что сквозь
щели не просочится.
- Более чем реальный. Слыхала его выкладки в кают-компании? Прямо
комиссар Мегрэ, мать его, но до чего
хорош! Ты как думаешь?
- Не знаю. Лучше тебе проконсультироваться у Аники.
- Он меня к ней на пушечный выстрел не подпускает. Думает, что начну
его шантажировать, бедняжка. Вот и
приходится закрываться.
- Но попасть-то к тебе можно, или все эти благословенные декалитры
останутся недосягаемыми для широкой
общественности?
- Конечно. Приходи прямо сейчас. Я буду ждать.
- Нет уж, Муха, лучше дождаться утра.
- А что? - Идея с моим визитом неожиданно взволновала Муху, слышно
было, что ему опостылело одиночество.
- Нет.
- Серьезно, Ева.
- Утром. - Тащиться к Мухе через несколько палуб было выше моих сил. -
Тем более что я стою здесь на вахте.
- Да брось ты! На вахте она стоит! Я до тебя десять минут дозвониться
не мог.
- А ты откуда узнал, что я здесь?
- Макс сказал. Они с докторишкой тоже на вахту отправились, так Макс за
водкой забегал. Он душка, правда?
- Не знаю.
- У тебя атрофирован вкус, Ева. Один шрам чего стоит. Он меня понастоящему
волнует...
- Ну, не так много надо, чтобы тебя по-настоящему взволновать...
- Приходи, правда, поболтаем о мужиках. О мужчинках, о мужчиночках. -
Он все еще не терял надежды заманить
меня к себе, в мрачную ночную кают-компанию. - Есть коньяк и все прочее.
Приходи, Ева.
- Это вряд ли...
- А я, между прочим, кое-что вспомнил, - выложил свой последний козырь
Муха. - Помнишь наш разговор о
роскошных морячках с роскошными татуировками?
- Ну! - выдохнула я, чувствуя, как у меня останавливается сердце.
- Я видел одну забавную татуировочку, когда кое с кем в душе мылся...
Нет, не подумай ничего дурного, ни
пальцем, ни взглядом я его не касался... Но штука очень необычная, множественный
оргазм тебе обеспечен.
- И кто же это? - срывающимся голосом спросила я.
- Хитренькая какая, - хихикнул Муха. - Даже по голосу слышу, что уже
несколько возбудилась. Вот спускайся ко
мне, и я скажу.
- Да ты просто блефуешь. - Конечно же, он вспомнил о нашем разговоре
минуту назад и теперь решил дожать
меня доморощенным психоанализом.
- Как знаешь.
- Хорошо, - вдруг решилась я, предчувствуя, что совершаю ошибку, идя на
поводу у Мухи.
- Просто замечательно. Я приготовлю коньяк... Постучишь в дверь
условным стуком. - Муха пробарабанил в
трубку банальное "Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед". Но не успел он
последний раз стукнуть по трубке, как я
услышала точно такой же, только далекий, стук на том конце провода.
- Ну вот, кого-то опять за бухлом несет. Подожди, не клади трубку, я
сейчас разберусь, выдам жаждущим их
ночную норму...
Я смутно слышала, как Муха подошел к двери и открыл ее: "О, привет,
какие люди, рад видеть, конечно..."
Секунд через десять Муха снова возник на другом конце провода.
- Слушай, Евуля, - начал он извиняющимся голосом.
- Ладно, можешь не продолжать. Все понятно. Мой приход уже не так
обязателен, да?
- Ну-у... - Он жарко зашептал в трубку: - В общем.... Ты же умница... Я
тебе перезвоню. Все, отключаюсь.
Я положила трубку и улыбнулась: Муха так трогателен в своем
бесстыдстве, на него нельзя сердиться. Вот только
неизвестно, сказал ли он правду о татуировке или просто решил заманить меня к
себе таким бесхитростным способом...
Спать больше не хотелось. Я прошлась по рубке и подошла к стеклам. В
ночном пейзаже ничего не изменилось,
разве что он стал еще более ясным, еще более выпуклым. Подумав секунду, я
открыла ближайшее ко мне окно, - сделать
это оказалось непросто, слишком давно его не открывали.
Может быть, с тех самых пор, когда исчез экипаж. Я до сих пор не могла
объяснить себе ни его исчезновения, ни
того, почему все-таки остался Макс. Объяснение должно быть, к черту английский
"Эскалибур", оно должно быть самым
простым. Может быть, я уже несколько раз проходила мимо него. Мы все проходили
мимо него.
И Клио тоже. Клио, которой больше нет. Но есть убийца, если он,
конечно, не исчез вместе с экипажем. Лаккай
тоже исчез, если верить Максу. Можно ли ему верить, и кому тогда верить?
Карпику, Мухе, адвокату... Клио, - потому что
она мертвая... Да, именно так, только мертвым можно верить, от них уже нечего
ждать подвоха. Но убийца все-таки на
"Эскалибуре" - человек, виновный в гибели старпома Митько. Смерть старпома была
не такой ритуальной, но это можно
объяснить: маньяк защищался, он не хотел, чтобы кто-то знал о нем правду. Но
почему убили Клио? Это не по правилам,
а все серийные убийцы подчиняются правилам... Или это все-таки эфемерное зло,
пришедшее сюда с "Эскалибура" 1929
года?..
Я высунула голову в окно, подставляя слабому ночному ветру
разгоряченное лицо.
Действительно оттепель... Черт возьми, опять телефон. Это наверняка
Антон. Или Муха, чье свидание пошло
прахом. Если это так, то я вполне могу узнать, кому принадлежала татуировка.
Если это так и если Муха не врет...
Я сняла трубку.
- Ну что? - На Мухе я попробую отыграться. - Свидание вслепую
накрылось?
На том конце провода молчали - только едва уловимый шорох, как будто на
трубку набросили платок или что-то в
этом роде...
- Алло! Муха, ты заснул, что ли? Или это вы, Антон?
Я даже не успела договорить, не успела ничего понять, когда услышала
этот глухой, искаженный, совершенно
бесплотный голос. Голос, заставивший меня вздрогнуть.
- PELLIT ЕТ ATTRAHIT. - Прерывающаяся латынь змеей вползла в мой
готовый взорваться мозг, обвилась
вокруг шеи, и я почувствовала, что задыхаюсь.
Трубку мягко положили на рычаг, и, как сквозь толщу воды я услышала
короткие гудки.
Отбой, отбой, отбой...
Pellit et attrahit.
Притягивает и отталкивает. Притягивает добро и отталкивает зло.
Притягивает зло и отталкивает добро. Надпись,
которую прочел на груди у убийцы чудом спасшийся Калью Тамм.
Он показался. Он вышел на тропу.
- Нет! - закричала я. - Нет! Нет! Нет!..
Мой собственный крик, ударившийся о стены рубки, вернулся ко мне и
ударил меня под дых. Он позвонил мне -
именно мне, - он знал, что я здесь, что Муха разговаривал со мной. Он произнес
слова нежно, он хотел утешить меня,
сообщить мне о себе.
Он знает, что я знаю о нем.
Конечно же, папка. Она пропала из моего собственного чемодана, и я
сочла за лучшее забыть о ней. Теперь, на
исходе ночи, я буду расплачиваться за это. Я буду сидеть и ждать, пока он не
поднимется сюда, чтобы разделаться со мной
так же, как он разделался с Митько. Или еще страшнее, - конечно же, страшнее...
Я судорожно обвела глазами рубку - мне
нечем даже защититься, дура, дура, дура, даже увалень Антон брал с собой нож.
Антон брал с собой нож...
Нет, я не могу здесь оставаться и ждать, пока меня не исполосуют, как
кролика, срежут кожу и бросят ее на один
из этих чертовых гидравлических манипуляторов, заменяющих штурвал...
Почему я никому ничего не сказала, почему он был уверен, что я ничего
никому не скажу?.. Он уже несколько
дней знал о том, что я прочитала папку... Но как он мог ее найти? Почему он
решил, что папка может быть у меня... Я не
могу здесь оставаться.
Не могу.
Я оттолкнула кресло от входа в рубку и выскочила на трап. Я скатилась
по нему вниз и увидела Антона. Он
неотвратимо приближался ко мне, я даже заметила легкую извинительную улыбку у
него на губах. Времени, чтобы
подняться сюда из кают-компании, у него было достаточно.
Неужели это ты?.. Нет, нет, только не ты.
Я сжалась в комок, страх парализовал меня, я не могла сдвинуться с
места.
- Что с вами, Ева? - спросил он, приближаясь. - Что-то случилось?
Я всхлипнула. Я знала, что если придет расплата, то она будет
неотвратимой. И я ничего не смогу сделать,
ничего...
- Не подходите ко мне! Слышите! Так просто!..
- Да что с вами?! - По его лицу пробежала легкая тень ужаса. - Что с
вами происходит?
- Я знаю, что это вы...
- Конечно, я. Не пугайте меня... Нет, он спокоен, он чересчур спокоен,
никаких следов борьбы.
- Что вы здесь делаете? - Я попыталась взять себя в руки; я ухватилась
за край полыньи, в которую провалилась, и
не собиралась выпускать твердый сопревший наст.
- Ничего. Я хотел... Я просто шел к вам.
- Зачем?
- Хотел узнать, как вы... Там что-то случилось в машинном. С
сепаратором. Макс отправился туда, чинить... Я не
хотел оставаться один.
Я немного успокоилась. Звучит не очень убедительно, но убивать меня он
явно не собирается.
- Идемте, Антон.
- Куда?
- В кают-компанию.
- Я должен вернуться в машинное отделение: Макс может прийти в любую
минуту и наверняка подумает, что я
пропал. Как Лаккай.
Ты же только что сказал, что идешь ко мне, следовательно, собирался
пробыть здесь какое-то время. Не очень-то
ты последователен, друг мой. И почему ты так боишься кают-компании?..
- Идемте, - твердо сказала я. - Кажется, там что-то произошло.
- С чего вы взяли?
"Притягивает и отталкивает, притягивает и отталкивает..."
- Я разговаривала с Мухой... А потом нас прервали. Идемте. У вас
есть... что-нибудь для обороны?
- Вы же знаете. - Он виновато улыбнулся и вытащил из-за пазухи нож. Я
вздрогнула.
- Тогда быстрее...
...Дверь в кают-компанию была приоткрыта. Да, то, что я услышала по
телефону, не было бредом воспаленного
сознания.
- Подождите... - Я ухватилась за руку Антона. - Сейчас.
Впрочем, готовить себя к тому, что я могу увидеть, - бесполезно. Я
знаю, что должна увидеть... Но я все еще
надеялась...
- Муха, - позвала я. - Муха. Где ты, Мухамеджан?
Уже от двери мы увидели голые ноги Мухи, едва скрытые стойкой. Теряя
сознание, я подошла к лежащему телу.
- Что это? - спросил Антон сразу же севшим голосом.
Муха лежал на боку возле одного из столиков. Он был полностью обнажен,
но его голову и торс скрывал пиджак,
небрежно брошенный на тело. В ярком свете кают-компании я ясно увидела пуговицы
этого пиджака. Они назойливо
лезли мне в глаза, их количество все время увеличивалось, и спустя секунду, не в
силах выдержать это, я прикрыла веки.
Совершенно одинаковые пуговицы. Монеты в пять рейхсмарок тысяча
девятьсот тридцать восьмого года... Одну
из них нашла Карпик в машинном отделении. Антон подошел к телу Мухи и протянул
руку к пиджаку.
- Нет! - закричала я. - Нет, не нужно! Не стоит.
Но было уже поздно. Антон сдернул пиджак и едва не упал. Он повернул ко
мне разом постаревшее, посеревшее
лицо, губы его прыгали, по вискам струился пот.
- Боже мой, как чудовищно...
Я все знала. Я уже читала об этом в папке старпома, - но там все было
заключено в старые, полустертые буквы,
они потрясали, но не давали полного представления об ужасе реальном. Теперь я
увидела все. И оказалась к этому не
готова.
Отброшенный пиджак обнажил картину чудовищного надругательства над
телом несчастного Мухамеджана: в
его вылизанном, тщательно подбритом паху теперь зияла страшная рана: половые
органы были варварски отрезаны и
запихнуты в рот, исказившийся в нечеловеческой муке. На спине, пониже лопаток,
был вырезан небольшой треугольник
кожи. Он был заполнен лепестками каких-то цветов: определить их первоначальный
цвет не представлялось возможным -
они уже пропитались кровью и сукровицей.
- Боже мой... - Прерывающийся голос Антона вывел меня из состояния
кошмарного созерцания.
- Накройте его... - сказала я, даже не соображая, о чем говорю.
- Боже мой, как чудовищно...
- Нужно принести что-нибудь... Завернуть его... В одеяло, в простыню...
Нельзя так его оставлять...
- Да... Просто бред какой-то...
- Принесите... Одеяло... - Я бережно накрыла тело Мухи пиджаком, чтобы
не дать взорваться от ужаса
собственным глазам.
- Да, - как сомнамбула повторял Антон, не двигаясь с места.
- Возьмите себя в руки! - закричала я. - Вы же врач...
- Я врач, а не живодер...
Антон медленно приходил в себя. Он подошел к телефону (тому самому, по
которому разговаривал Муха перед
тем, как его убили) и снял трубку. Через секунду я услышала:
- Макс, это Антон... Ты вернулся, слава богу... У нас здесь просто
кошмар... Нет, не в рубке... В кают-компании.
Ты не слушаешь... Его убили... Муху...
Антон почти рухнул на стойку и повернул ко мне изможденное лицо. - Макс
сейчас придет...
- Принесите одеяло, Антон, - сжав зубы, повторила я.
- А вы?
- Я пока останусь с ним.
- Да. - Антон наконец-то подчинился и, натыкаясь на стулья, вышел из
кают-компании.
Я и Муха остались вдвоем. Совершенно обезумев, я пыталась хоть как-то
справиться с пиджаком, хоть как-то
защитить поруганное тело Мухи. Я не слышала никого и ничего, пока над самым моим
ухом не расплылся пьяный голос:
- Эй, где здесь наливают, бармен! Куда ты пропал, черт тебя дери?!
Нажрусь в стельку за упокой души великой
певицы...
Я подняла голову: недалеко от меня стоял совершенно пьяный Вадик
Лебедев.
- Ева? - спросил он заплетающимся языком. - Ты уже и дома не ночуешь,
по мужикам шляешься, отрываешься...
А каюта стоит открытой, специально оставил, чтобы "нечто" передало мне привет...
А вы на полу устроились?..
Вадик еще не видел тела Мухи, не мог видеть: я почти полностью
перекрывала его.
- Уходи отсюда! - сказала я.
- А что, помешал?
- Пошел вон! - Я сорвалась. - Пошел вон, в каюту, куда угодно!..
- Что случилось? - Вадик медленно трезвел.
- Уходи, умоляю тебя...
- Что-нибудь... серьезное? - Он чуть переместился и увидел тело Мухи,
распростертое на полу.
- Уходи.
- Убили?! - Вадик перешел на фальцет. - Он мертв?.. Кто это?..
- Уходи...
- Убили... Он неживой, да? Почему он так лежит?
- Уходи, сволочь! - не выдержала я. Вадик вдруг страшно захохотал.
- Убили! Убивают уже без предупреждения, правила меняются, вот здорово.
- Он пошатнулся, но не упал. И взял
со стойки бутылку коньяка, все так же продолжая хохотать.
- Уходи!
- Это надо вспрыснуть. - Он уже не соображал, что говорит.
- Проваливай отсюда, или я тоже убью тебя...
- А ты не можешь... - Он был совершенно безумен. Или пьян. Или то и
другое вместе. - Ты не можешь убивать.
Это не по правилам. Только корабль может убивать...
Он стянул бутылку со стойки и побрел прочь из кают-компании.
Нет, Вадик, ты не прав, - сейчас ты не прав, как никогда: корабль не
убивает. Если у меня и были какие-то
сомнения на этот счет, то теперь они полностью рассеялись. Корабль не убивает.
Убивает человек.
И тотчас же в пустом и гулком коридоре пассажирской палубы я услышала
разрывающий барабанные перепонки
крик Вадика Лебедева:
- Эй! Выходите все! Он опять убил... Я вздрогнула. И почти тотчас же в
кают-компанию ворвался Макс.
- Что случилось, Ева?
- Убили Муху, - прошелестела я.
Макс присел рядом со мной на корточки, снял пиджак и внимательно
осмотрел труп Мухи Я увидела, как на его
лицо взошел лихорадочный румянец, а по щекам запрыгали желваки.
- Убили - не то слово. Больше чем убили... Сейчас этот подонок
перебудит всех, кому все-таки удалось заснуть.
Мать его... - Макс грязно выругался. - Нужно во что-то завернуть тело, Ева.
Нельзя, чтобы он здесь лежал... В таком виде.
- Да. Я отправила Антона за одеялом.
- Отлично. - Было совершенно непонятно, к чему относится это "отлично".
- Вы его нашли?
- Да. Я и Антон.
- Что думаете по этому поводу?
- Сказки про корабль-призрак не проходят. Это сделал человек. Вы ведь
понимаете. Ни одно абстрактное зло не
сможет так надругаться над телом.
- Да, - подумав, сказал Макс. - Вы кого-то подозреваете?
- Не сейчас, Макс, завтра.
- Если подозреваете - скажите сейчас. - Его щека с устрашающим шрамом
была совсем рядом, но шрам не
отпугивал, а скорее успокаивал меня.
- Это долго.
- Ну хорошо, тогда отправляйтесь к себе. Хватит для вас потрясений на
сегодняшний день. Когда придет доктор,
мы займемся телом.
Антон уже входил в кают-компанию, неся в руке мягкое верблюжье одеяло.
- Вы уходите, Ева?
- Конечно, - ответил за меня Макс. - Или ты думаешь, что молодой
женщине приятно с утра до вечера возиться с
трупами...
Доктор вспыхнул - он понял всю неуместность вопроса.
- Ваш ненормальный оператор всех перебудил. Сейчас придут сюда.
- Если не побоятся. - Макс уже взял у нейрохирурга одеяло. - А вы
хорошенько запирайтесь, Ева...
- Вы же знаете, что это никого не спасает, Макс.
- И все-таки...
- Вы починили ваш сепаратор?
Мой вопрос прозвучал так глупо, что он даже не понял его:
- Какой сепаратор?
- Антон сказал мне, что вы чинили сепаратор.
- А-а... Да. Все в порядке. Все в порядке, кроме все возрастающего
количества трупов. Идите к себе, Ева.
- Да.
...В коридоре я увидела сидящего на полу Вадика. Он пил коньяк, и
тягучая темная жидкость стекала по его
подбородку. На меня он даже не обратил внимания. Я тоже не стала поднимать его.
Пусть делает, что хочет. А Муха
мертв. Я побрела в сторону своей каюты.
- Ева! - Чей-то придушенный голос остановил меня.
Я обернулась и увидела Андрея, шоколадного короля. Он был полностью
одет, несмотря на глубокую ночь.
- Мне нужно поговорить с вами, Ева...
- Нет... Не сейчас.
- Ваш оператор. Он кричал как безумный... Что-то опять случилось?
- Да.
- Скажите, это ведь не Муха... Не Мухамеджан, правда?
- А почему вы подумали, что это он? Почему вы так решили?
- Вы же знаете, наша каюта... Наша с женой каюта. Она на другом борту -
Господи, почему он все так длинно
объясняет? - Я увидел вас, вы выходили из кают-компании... У вас был такой
вид... Я сразу же понял, что случилось чтото
ужасное... Ведь вы вышли из кают-компании... А он обычно ночевал там... Я
просто это знал... Все это знали...
- Чего вы хотите от меня?
- Это ведь не он, не этот мальчик?
- Да. Это он. Его убили. Рассказать вам - как?.. - Я уже не соображала,
что говорю.
- Нет, не нужно, - испугался Андрей.
- Я пойду, извините. - Я с трудом держалась на ногах. Еще несколько
секунд, и я упаду прямо на руки Андрею.
- Послушайте. - Он ухватил меня за рукав. - Послушайте, я знаю, что вы
думаете...
- Ничего я не думаю.
- Вы... Вы думаете, что я это сделал, ведь так, да?
- С чего вы взяли?
- Вы видели нас там... С Мухамеджаном... В душе, непристойная сцена...
Вы могли подумать, что я решил под
шумок избавиться от... Ну, чтобы Аника не узнала... Вы ведь могли так
подумать... Вы и подумали, правда? Ведь так, да?!
Господи, о чем он говорит?
- Bonne nuit (Спокойной ночи), - медленно сказала я.
- Что?!
- Bonne nuit, - снова повторила я и, не оборачиваясь, пошла по
коридору.
- Слышите! - крикнул Андрей мне вдогонку. - Я не убивал, слышите?! Я не
убивал, не убивал, не убивал...
...Дверь в нашу с Вадиком каюту оказалась открытой. Как давно я здесь
не была!.. Та старая каюта с
"Потерпевшими кораблекрушение" навсегда осталась в прошлом. В этой каюте все
вещи были перевернуты вверх дном -
Вадик теперь не сильно обременял себя наведением элементарного порядка; но
сейчас мне было на это наплевать. Я
закрыла за собой дверь и только теперь поняла, как сильно измотана. Макс просто
двужильный, хорошо, что он остался на
корабле, он хотя бы сдерживает всеобщее безумие... И Антон... Но почему Макс
остался? Нет, не хочу об этом думать...
Я подошла к столику и оперлась о него руками, хоть здесь относительный
порядок, хорошо, что Вадику не
пришло в голову бросить сюда трусы или носки... Все в порядке, только что-то не
так, чего-то не хватает...
Орхидеи. Ну да.
С орхидей были сорваны все лепестки. Самым безжалостным образом. Эта
мысль накрыла меня с головой.
Кажется, я знаю, где эти потерянные лепестки... Да, розовые потерянные лепестки
от орхидеи, прощального подарка
турфирмы, как безнадежно это звучит - прощального подарка турфирмы... Я знаю,
знаю, где они... В ране на спине
мертвого Мухи.
И он знает, что я знаю. Он может быть откровенным со мной, как мило...
Я ухватилась пальцами за край стола,
чтобы не рухнуть на пол. К оборванным орхидеям был прислонен конверт. Тот самый
конверт, который мы получили с
Вадиком от стюарда Романа. Ну да, в правом верхнем углу - номер нашего столика -
"3". Конверт был осыпан
несколькими лепестками, - наверное, для того, чтобы я окончательно поняла - он
адресован мне.
Я взяла его в руки, еще не зная, что там написано.
Он угрожает мне? Он назначает мне свидание? Глупо гадать. Нужно просто
вскрыть его - и все...
Я вскрыла конверт только через полчаса. Все эти полчаса я просидела с
ним в руках, тупо уставившись в
"Потерпевших кораблекрушение". В конверте лежал маленький листок с однойединственной
строчкой:
"НЕ БОЙТЕСЬ НИЧЕГО ВАМ НИЧТО НЕ УГРОЖАЕТ"
Вот как... Мне ничто не угрожает. Пусть умрут все, но я - я! - останусь
жива. Останемся живы я и он. Он возьмет
меня под свое крыло. Мне нечего бояться...
Я засмеялась. И тотчас же испугалась своего смеха, настолько он был
безумен. Я не могу здесь больше
оставаться... Это было последним, о чем я подумала, проваливаясь в сон...
...Я проснулась оттого, что кто-то нежно касался моего плеча.
Еще не открывая глаза, я уже знала, кому принадлежат эти мягкие пальцы.
Антон, конечно же, Антон.
- Это вы, Антон? - Глаз я так и не открыла.
- Да, как вы догадались?
- Это не сложно. - Я села на кровати, в которой так и заснула вчера -
не раздеваясь. И тотчас же вспомнила о
конверте с запиской. Не хватало только, чтобы Антон обнаружил его и прочел
раньше, чем я смогу что-нибудь ему
объяснить.
Коснувшись висков кончиками пальцев, я воровато огляделась: конверта, с
которым я так и заснула сегодня
ночью, нигде не было. Он исчез, так же, как и папка... Неужели написавший
записку приходил сюда тайком, чтобы
посмотреть на спящую красавицу Еву? На мертвую царевну?..
- Вы давно здесь, Антон?
- Не знаю. Может быть, полчаса. Меня прислал Макс, узнать, как вы.
- Так это Макс заботится обо мне?
- Нет... - Антон смутился. - Нет, я бы и сам пришел...
- Что... Что там?
- Паника. Страшная паника. Все боятся.
- А... - Я хотела спросить о Мухе, но не могла вымолвить ни слова.
Антон понял меня.
- Мы отнесли его... Положили рядом с Клио.
Он надолго замолчал, думая, очевидно, о том же, что и я: скольких еще
мы положим рядом с Клио. Но я... Я могу
не бояться.
- То, что произошло, - ужасно.
- Да. - Мне не хотелось говорить.
- Вы должны перебраться ко мне.
- К вам и к Филиппу?
Антон смутился, но потом поднял на меня полный решимости взгляд:
- Тогда я переберусь к вам.
- Увы. Если вы до сих пор не знаете, то койко-место в этой каюте уже
занято. Здесь живет оператор. Вадик.
- Не думаю, чтобы он сюда вернулся.
- Это почему же? Или он тоже. - равнодушно сказала я.
- Нет, что вы... - испугался Антон. - Просто он мертвецки пьян, а когда
просыпается - опять пьет. Они
договорились держаться вместе. Тот, кто еще способен договариваться... Кто еще
пытается сохранять остатки здравого
смысла. Так что теперь вы будете под моей защитой. Я - очень серьезный человек.
- Нисколько в этом не сомневаюсь, Антон. Но все же...
- Со мной вам не стоит ничего бояться. Со мной вам не будет ничего
угрожать.
Он был близко. Он был так близко... Он, почти слово в слово повторивший
текст записки, адресованной мне.
Повторивший, да. Повторивший. Я не отрываясь смотрела на него - так, как будто
видела впервые. Зачем он сказал это?
Или почувствовал, что можно раскрыться? Или решил предоставить мне право
выбирать самой? Тяжелая медвежья
голова, спутавшиеся мягкие волосы, широкий лоб, нежные губы; суженные,
близорукие глаза, в которых отражаюсь я
сама, - он смотрит на меня так, как будто касается каждого миллиметра кожи. Вот
и сейчас его глаза целуют меня... Он
слишком застенчив, он никогда не будет таким страстным, как Сокольников, его
любовные железы работают совсем подругому...
Его запах приглушен, его запах нежен.
Нежен.
Именно это слово. Все убийцы нежны. Отсюда - лепестки цветов в ране...
Как же я сразу не догадалась? Еще
тогда, когда он вышел из бильярдной незадолго до десяти, когда я встретила его
на лестнице в рубку... Этот нож, который
он, извиняясь, все время носит с собой. Конверт с письмом и папка, которые
исчезли, пока я спала. Проснувшись, я не
нашла ни конверта, ни папки. Но я нашла его. Нежный убийца.
Каюта плыла у меня перед глазами. А почему, собственно, нет. Ведь мне
ничто не угрожает. И могу ничего не
бояться.
Не отрывая взгляда от Антона, я медленно сняла свитер. И осталась в
одной рубашке.
- Закройте дверь, Антон.
- Что? - не понял он.
- Закройте дверь и идите ко мне.
Он неловко встал и, пятясь задом, пошел к двери. Он смотрел на меня. А
я смотрела на него. Все так же глядя на
меня, он защелкнул замок. И остался стоять возле двери.
- Идите сюда, - снова позвала я - Иди сюда. Но он как будто не слышал
меня. Или не слушал. Мне было
наплевать. Мне было наплевать, что будет со мной, но я должна знать правду,
какой бы она ни была. Иначе я никогда не
примирюсь со своим сердцем, которое так часто тревожно стукает от одного
поворота его медвежьей головы.
- Ты боишься?
- Нет... Но...
- Тебя что-то смущает? Иди ко мне, ведь я позвала тебя первая...
Он все-таки подошел. И осторожно сел на краешек кровати.
- Раздевайся, - сказала я.
- Зачем? - Это было так глупо, так нелепо, так по-мальчишески, что я
улыбнулась.
- Ты не знаешь зачем? Ты, знаменитый нейрохирург, охотник, руководитель
клиники, должно быть, хороший
анатом, физиолог, отоларинголог, уролог, педиатр, фтизиатр, гомеопат, техникпротезист...
Что там еще?
- Нет... Я нейрохирург, это правда, но все остальное...
- Нейрохирург без всякого чувства юмора. Раздевайся, - почти приказала
я.
- Сейчас? Может быть, это не самое подходящее время.
- Я же тебе нравлюсь.
- Очень. Даже больше, чем нравишься.
- Тогда в чем же дело? Или ты по-другому добиваешься женщин?
- Я не добиваюсь женщин...
- Ты их домогаешься... Нет, ты за ними ухаживаешь... Шампанское, цветы
и все такое прочее. Нейрохирурги
галантны, я права?
- Не совсем. - Казалось, он обрадовался полученной словесной передышке.
- Нейрохирурги не галантны. Они
пьют неразбавленный спирт, ругаются матом во время операций, берут взятки
французским коньяком и тискают сестер в
ординаторской...
- Замечательный портрет. Мне нравится.
- Это не мой портрет.
- Я понимаю... Ты совсем другой. Совсем. Ты не такой, каким кажешься. -
Я постаралась протянуть Антону руку,
успокоить его. Если он убивал, ему будет легче в этом признаться. Я не боялась
его. Я не испугалась бы его, кем бы он ни
был... Эти чертовы глаза, этот широкий лоб, - они успокаивали меня.
Успокаивали. Да. Я нашла это слово. Я слишком поздно поняла, что любовь
- это не страсть, а покой. Но в любом
случае, если окажется, что Антон хоть как-то замешан в убийствах, я спокойно
сдам его. Или спокойно убью его. Или
спокойно умру от его руки...
- Почему? - медленно сказал он. - Я такой, какой есть. Вот и все.
- Мне раздеться первой?
Он молчал.
Он молчал, и я медленно стала расстегивать пуговицы рубашки. Сверху
донизу. Под ней не было ничего. Ни разу
не запутавшись пальцами, я расстегнула рубашку и спустила ее с плеч.
- Ну?
- Ты сводишь меня с ума, - едва выговорил он.
- Этого я и хочу. Иди ко мне, не бойся.
- Если ты этого хочешь.
- Я этого хочу. - Самым ужасным было то, что я сказала правду.
- Для меня это очень серьезно, ты понимаешь...
- Хочешь сказать, что я снимаю тебя, как последняя шлюха?
- Нет, нет...
- Почему же нет, если да? Мне плевать, как это выглядит со стороны.
- Мне тоже. Но я не хочу, чтобы ты потом жалела...
- Жалела о чем? О том, что трахнулась с тобой? - грубо сказала я,
подстегивая его.
- Я прошу тебя....
- По-моему, это я прошу тебя последние пятнадцать минут. Ты не хочешь
переспать со мной? Наверху, в рубке,
ты был более поэтичен.
- Я не хочу переспать с тобой, - сказал он, не отводя взгляда от моей
груди. Ноздри его нервно подрагивали.
Вот и все. Господи, как глупо это выглядит. Как глупо выгляжу я сама...
Как глупо выглядит моя чертова
рубашка, которая лежит сейчас передо мной. Я даже не знала, что сказать Антону.
- Понятно. Сцена соблазнения не удалась.
- Нет. Ты не поняла... - Он вдруг придвинулся ко мне, и только сейчас я
почувствовала тот огонь, который гудел в
нем: так гудят сухие сосновые дрова за заслонкой печи, так гудит ветер в старом
дымоходе, так гудят корабли на рейдах. -
Ты не поняла...
Я была близка к обмороку.
- Отчего же не поняла?
- Я не хочу переспать с тобой. Я хочу любить тебя...
- Прости... Я тоже... Я тоже хочу любить тебя.
И тогда он не выдержал. Он коснулся робкими руками моих голых бесстыжих
плеч, которые так грубо пытались
соблазнить его. Он придвинулся ко мне еще ближе, он оказался совсем рядом. И я
почувствовала, что тоже не просто хочу
его... Я хочу его любить, будь все проклято... И сейчас я сделаю этот шаг. Я
стащу с него свитер, я расстегну пуговицы на
его рубашке одну за другой, как только что проделала со своими. Я обнажу ему
грудь и увижу там... то, чего не хотела бы
видеть никогда.
- Подожди, - сказала я ему, хотя он и так ждал, он сидел смирно, и даже
его волосы, обычно взъерошенные,
улеглись. Он закрыл глаза, и мне стало легче. Мне было легче не отражаться в
них. Я аккуратно расстегнула пуговицы, не
пропустив ни одной. И, уже не сдерживаясь, распахнула рубаху.
И ничего не увидела.
Его грудь была абсолютно чистой. Ни родимого пятна, ни татуировки в
виде черепахи. Его грудь была
восхитительно чистой, девственно чистой, я и подумать не могла, что его тело,
которое казалось неуклюжим, будет таким
подтянутым. Сильный, выпуклый рельеф, неожиданно темные маленькие соски - и
чистая грудь.
Никакой татуировки.
Я вдруг поняла, как близко подошла к краю пропасти. Я вдруг поняла, в
какой угол чуть не загнала себя, в какую
клетку. Я не увидела того, чего ожидала, - и испытала вдруг такое счастье, что
не выдержала и расплакалась.
Никогда еще я не плакала так сладко. Я прижималась к груди Антона... Он
не предал меня, он оказался тем, кто
был так нужен, так необходим мне. Я не могла остановиться - и плакала, плакала,
плакала... Он не знал, что делать с
моими слезами, он никак не мог объяснить их - и потому только молча сжимал мои
плечи.
- Ну, успокойся... Все хорошо, все хорошо... Я с тобой, я тебя не
оставлю, успокойся, пожалуйста, девочка, я
прошу тебя... Прошу...
- Все в порядке. - Я наконец-то оторвалась от его груди, хотя делать
это мне хотелось меньше всего.
- Что с тобой? Господи, о чем я спрашиваю... Конечно же, я все понимаю,
этот непрекращающийся кошмар
вокруг... Но я рядом, слышишь. Ты со мной, и ничего страшного больше не
случится.
- Да, да...
- Не плачь, ты разрываешь мне сердце.
- Все... Все в порядке. Я больше не плачу.
Я действительно перестала плакать и отстранилась от него. Он с трудом
выпустил меня из своих объятий. Но
выпустил. Он был деликатен. Даже слишком деликатен, подумала я грустно.
- Поцелуй меня, пожалуйста, - попросила я и закрыла глаза.
Его поцелуй был нежен. Так нежно меня еще никто не целовал. Если сейчас
я потеряю сознание... Но я не
потеряла сознания. И с сожалением оторвалась от его губ. И снова он не
настаивал. Как жаль, что он не настаивал. Я взяла
свою рубашку и молча оделась. Он не сказал ни слова. И только когда я
застегнулась под самый подбородок, разжал губы.
- У меня сердце разрывается, - сказал он.
- У меня тоже.
- Поэтому... - Он не договорил, но я чувствовала, что он хотел сказать:
поэтому ты не разрешаешь мне коснуться
тебя, войти в тебя, остаться в тебе... Это было правдой и неправдой
одновременно. Я должна, я обязана все ему рассказать.
Я слишком устала хранить все это в себе.
- И поэтому. Но не только. Я должна кое-что тебе рассказать.
- Мне все равно. Что бы ты ни рассказала о себе. - Конечно же, этот
милый увалень пошел по самому избитому
мужскому пути. - Я не буду любить тебя меньше.
- Ты говоришь о любви?
- Да. Только об этом имеет смысл говорить.
- Я хочу быть с тобой. Но быть. Быть во всех смыслах. Не только спать,
ты понимаешь? - Господи, неужели я
говорю все это?..
- Я понимаю больше, чем ты... И тоже этого хочу.
- Ты милый.
- Нет. Это неправильное слово.
- Это хорошее слово, не обижайся...
- Я не обижаюсь. Я не хочу быть просто милым для тебя.
- Так не бывает. Так хорошо не бывает, - сказала я и снова потянулась к
нему.
- Только так и бывает. Или должно быть. Ты... Ты не будешь со мной
сейчас? Ты не будешь любить меня сейчас?
Ты не позволишь мне любить тебя сейчас? - Он все-таки сорвался, ко всей своей
нежности он еще очень мужчина, черт
возьми...
- Не нужно. Не говори об этом.
- Хорошо. Тогда...
- Я должна рассказать тебе. Я хотела, чтобы ты снял рубашку. Я хотела
видеть тебя... Нет, не так. Я хотела видеть
твое тело. Я даже могла не касаться его. Я просто хотела его видеть.
- Почему?
И я рассказала ему все. Ни разу не сбившись и не запутавшись. Все с
самого начала, и о подслушанном мною
ночном разговоре старпома с неизвестным убийцей - тоже. И о папке Митько. И о
смерти Мухи, которая представала
теперь совсем в другом свете. И о татуировке, и о счастливо спасенном Калью
Тамме. Только о письме я не сказала ему
ничего: не нужно, чтобы он волновался из-за меня. Когда я закончила и подняла
голову, то увидела его глаза, полные
неожиданного гнева.
- Ты... Ты могла подумать, что это я убивал? - На секунду мне
показалось, что он ударит меня. - Как ты могла
подумать это?
Действительно, как я могла подумать это. Сейчас сама мысль о том, что
Антон хоть как-то причастен к
убийствам, казалась мне абсурдной и подлой. Почему вдруг я решила? Он сказал мне
слова, которые были написаны в
послании убийцы. Но ведь ему я не сказала о записке. Поэтому сейчас все выглядит
довольно нелепо.
- Не обижайся. Просто были маленькие детали, в которых я была не совсем
уверена. Но сейчас все выяснилось.
Прости меня.
- Ева! - Слова давались ему с трудом, я это видела. - А если бы я...
Если бы на моем месте действительно оказался
убийца, - тогда что?
- Не знаю, - честно сказала я. - Во всяком случае, мне было бы
известно, кто совершил все это.
- И ты переспала бы с ним? - Ого, каким ревнивым и грубым ты можешь
быть, милый нейрохирург! С тобой
нужно держать ухо востро.
- Нет, - не совсем уверенно сказала я.
- А как бы ты вышла из положения?
- Нашла бы выход. Я всегда нахожу выход...
- И ты бы... Ты бы провоцировала каждого мужика на постель? Пока не
нашла нужного?..
Что же в этом дурного, ведь не спать же я с ними собиралась, в самом
деле. Но ничего этого я не сказала Антону.
И, подумав немного, я решилась сказать ему правду.
- Нет, я бы не стала искать. Я бы нашла какой-нибудь другой способ. Но
с тобой я просто не могла ждать...
- Почему?
- Потому что ты нравишься мне. Ты так мне нравишься, что я решила
покончить с этим. Узнать всю правду
разом, какой бы она ни была. Я не могла больше ждать, если бы подтвердилось
самое ужасное - я не хотела бы в тебе
увязнуть. Мне было бы слишком больно.
- А теперь? - тихо спросил он.
- Теперь я хочу в тебе увязнуть. Правда хочу.
Он снова наклонился ко мне и поцеловал. И перед тем, как утонуть в его
поцелуе, я снова поразилась нежности
его губ. И, собрав последние остатки воли, отстранилась. Он растерянно сидел
передо мной, маленький медведь с
грустными глазами.
- Нужно идти, - с сожалением сказала я.
- Да... Но ты обещаешь мне остаться со мной?
- Я могу пообещать тебе все, что угодно...
- Все не надо. Обещай никуда не влезать. Теперь я знаю все. И теперь
будет легче.
- Да. Теперь ты знаешь все. Кроме того, кто убийца и что случилось с
экипажем.
- Даже если мы отираемся на задворках тысяча девятьсот двадцать
девятого года - это не меняет дела....
- Потому что убийца отирается рядом с нами, - закончила я мысль Антона.
- Да. Теперь нас двое. Нужно обо всем рассказать Максу.
- Почему Максу? - Я насторожилась.
- Потому что Макс - человек с холодной головой и железными нервами. Он
же работает на холодильных
установках, не забывай, - улыбнулся Антон, а я вдруг вспомнила, какие ледяные
руки у механика. И то, что вчера вечером,
оглушенная убийством Мухи, я сама собиралась ему рассказать. Но теперь...
- Знаешь, не стоит говорить об этом Максу.
- Если ты боишься нарваться в его лице на убийцу, то могу сказать тебе,
что он совершенно ни при чем.
- С чего ты взял, что я боюсь? - Он видел меня насквозь.
- Я бы на твоем месте тоже боялся, но Макс чист, уверяю тебя. Вчера,
когда мы сидели в машинном отделении...
Там было жарко - жарко для него, - поправился Антон. - И Макс снял свою
знаменитую черную майку.
- И что?
- Я видел его грудь... Самая обычная, в том смысле, что эту твою
черепаху и надпись я бы обязательно заметил.
- Ну, не знаю.
- Нам нужен союзник. Тогда мы сможем раскинуть сеть максимально широко,
ты как думаешь?
- Может быть.
- Он бесстрашен...
- В смысле - бездушен...
- Нет, ты не поняла... Он может нам пригодиться.
Он единственный, кто в состоянии справиться со всем голыми руками. Не
забывай, что мы безоружны, а убийца
вооружен. Он ведь убил Клио выстрелом в висок.
Напоминание о Клио снова внесло сумятицу в стройные ряды моих
рассуждений: зачем маньяку понадобилось
убивать женщину, к тому же таким нетрадиционным для себя способом? Я сказала об
этом Антону, и он надолго
задумался.
- Я не знаю. Может быть, она тоже случайно узнала о его существовании.
И пыталась шантажировать его, так же
как и старпом.
Я с сомнением покачала головой: гиперсексидевочка Клио, напропалую
занимающаяся любовью, мало
напоминала шантажистку. Но, подумав, решила, что это единственное приемлемое
объяснение. Может быть, она даже не
шантажировала его, а просто стала случайной свидетельницей чего-то. И ее вполне
могли убрать. Только одно оставалось
для меня загадкой: почему же убийца так проникся мной. Даже с Антоном нельзя
обсудить это, чтобы не испугать его...
- В любом случае нам нужен Макс, - снова повторил Антон - Одна голова
хорошо, а три лучше.
- И потом - он единственный, кто может справиться со всем голыми
руками, - вспомнила я слова Антона и
коснулась его волос. - А ты мог бы справиться со всем голыми руками?
- Чтобы защитить тебя - да...
- Хорошо, пусть будет Макс. Только давай немного подождем.
Я вдруг вспомнила, как привязана к Максу Карпик: эта девочка никогда не
выберет в друзья недостойного
человека. Выходит, ты очень достойный человек, Ева, поздравила я себя.
- Сколько? - спросил Антон. - Будем ждать, пока он еще кого-нибудь не
убьет?
Он убивает гомосексуалистов, хотела сказать я, а главный гей убит.. Но
остается еще его старший... м-м... друг...
Вот кого надо предупредить, подумала я и тотчас же одернула себя - не стоит
забывать последнюю запись в тетради
Митько: старпом заподозрил его в латентной педерастии. Господи, от этого может
лопнуть голова. Честное слово...
- Идем, Антон. Нужно проверить, все ли живы на сегодняшний день.
Но мы еще на пятнадцать минут задержались у двери. Господи, как же
сладко, как нежно он целуется.
По пути в кают-компанию мы никого не встретили. И Антон воспользовался
этим. Он не выпускал моей руки и
даже несколько раз поцеловал меня. На палубах корабля, над которыми витала
смерть. Еще никогда я не добиралась от
своей каюты в кают-компанию так долго. Больше всего я боялась, что кровь Мухи
так и осталась на полу. Но пол был
чист, и я вздохнула с облегчением.
Там уже сидели Макс, хоккеист Витя Мещеряков и губернатор Распопов.
Вадик, так и не протрезвевший со
вчерашней ночи, лежал на диване. Филипп что-то развешивал на стенах.
Фотографии.
Мастерски выполненные фотографии мертвых животных. Фоном служили
пустыня, горы, дебри каких-то
фантастических лесов. Смерть животных казалась удачно срежиссированной
постановкой, так красивы и естественны они
были даже перед порогом тлена и небытия. Он успел проявить даже несколько
последних фотографий тюленьей охоты. У
меня сжалось сердце: на этой охоте все еще были живы. Все, кроме тюленей...
Мертвую фауну Филипп разбавил несколькими снимками со своего
непосредственного места работы: я сразу же
узнала нескольких именитых актеров и режиссеров. Один из них даже был знаком мне
- Володя Чернышев, когда-то я
работала с ним. Юный Гамлет с лицом ангела-воителя, яростный аскет, пребывающий
в келье своих страстей, серафим с
купированными крыльями... Когда же он успел прославиться и заматереть?..
- Это что за вернисаж? - спросил Антон у Фили.
- Это чтобы было веселее...
- По-моему, веселье и так хлещет через край.
- А где наш отважный адвокат?
- Спрыгнул с мозгов, - сказал хоккеист Витя Мещеряков, пребывающий в
самом мрачном расположении духа.
- То есть как это - спрыгнул с мозгов? - удивился Антон.
- Когда узнал о том, что произошло сегодня ночью, впал в транс,
закрылся у себя в каюте, придвинул шкаф к
двери и требует, чтобы пищу ему передавали через иллюминатор.
- Ну, если требует, чтобы пищу передавали, значит, не совсем спрыгнул.
- А были еще новости от капитана Николаса О'Лири?
- Может быть, и были, никто не знает. Я подсела к Максу, краем глаза
перехватив ревнивый взгляд Антона.
- Вы видели Карпика, Макс? - тихо спросила я. - Как там Сокольников?..
- Он до сих пор не проснулся. Карпик приходила за завтраком.
- Вы не сказали ей, что произошло?
- Ей даже не нужно было говорить, черт... - Макс сжал кулаки. - Мы
возились с телом, а здесь был такой
кошмар... Эта сука Вадик... - Макс с ненавистью посмотрел на пьяного оператора.
- Он почти всех перебудил... Девочку
тоже разбудил...
- И что? - холодея, спросила я.
- Она пришла сюда... Мы с Антоном не видели, были в трюме... Она пришла
сюда и увидела эту лужу крови...
- И что?
- Они вместе с хоккеистом ее замыли... Вымыли пол, понимаете? Девочка
вымакивала эту кровь...
Я представила, как Карпик моет пол, как собирает ее тряпкой, - и мне
стало тошно.
- Как она? - Я задала совсем уж бесполезный вопрос.
- А как вы думаете? Во всяком случае, с утра она еще не сказала ни
слова...
- Я пойду к ней...
- Может быть, с вами она отойдет. - Макс пристально посмотрел на меня.
- Вы как-то по-особенному действуете
на людей...
На диване заворочался пьяный Вадик. Он приподнял голову и обвел каюткомпанию
пьяными глазами. Выглядел
он отвратительно: заросший жидкой неопрятной щетиной подбородок, ввалившиеся
глаза, перепачканная одежда.
- Пойло есть? - загробным голосом спросил он. Никто ему не ответил.
- Дайте коньяку, сволочи! Дайте коньяку заслуженному работнику культуры
ЭреФэСэЭр... Дайте выпить,
галошники...
- Пошел ты в задницу, скот! - с наслаждением сказал Макс.
- Сам пошел, - всхлипнул Вадик. - Скоро мы все там будем... Все, разве
вы не понимаете? Мы будем дальше, чем
в заднице. Мы все здесь подохнем... А если каждый день будет подыхать по одному
человеку, то все как раз и закончится
через две недели. И круиз наш закончится. Все-таки здорово придумано, убрать
всех всего лишь за четырнадцать дней...
Этот кораблик знает толк в убийствах... Кого сегодня пришпилит, интересно?
Ставлю на докторишку, на Гиппократа
хренова, на Авиценну Ибн Сину, мать его распротак, чтобы лишний раз первую
помощь мертвякам не оказывал...
Это был уже перебор.
Макс вскочил, бросился к дивану и ухватил Вадика за шиворот. Безвольная
голова Вадика сразу же свесилась, как
у деревянного петрушки, и он принялся хватать ртом воздух.
- Если ты, падла, еще раз откроешь свою поганую пасть, я
собственноручно вздерну тебя на рее... Нет, я тебя через
мясорубку два раза проверну, упакую в брикегы и в морозилку засуну, чтобы тебя
потом песцы сожрали. Ты понял меня,
мразь?
Вадик продолжал мотать головой.
- А сейчас ты отправишься в душ и будешь стоять там, пока не
протрезвеешь, скотина, подонок. И если я еще раз
увижу твою пьяную харю, - то мясорубку запустить дело двух минут, я тебе
клянусь, я это сделаю, и никто меня не
остановит... Ты понял?
Вадик кивнул.
- А теперь пошел вон мыться.
Макс наконец-то отпустил оператора, и сникший Вадик на полусогнутых
заплетающихся ногах отправился к
выходу. Когда за ним закрылась дверь, Макс сказал:
- Придется объявить мораторий на выпивку. Сухой закон. Все согласны?
- Без спиртного мы все здесь загнемся. С ума сойдем. - Филя поежился,
глядя вслед Вадику.
- Мы и так здесь загнемся. - Подбородок хоккеиста Вити Мещерякова
дрогнул. - Нет никакого выхода...
- Надо держать себя в руках. - Макс смягчился и сбавил обороты. -
Ничего другого нам не остается.
- Ага, - поддержал его Мещеряков. - Держать себя в руках и ждать, пока
нас здесь перережут, как кур...
Слушать это становилось все тяжелее. Я поднялась и направилась к
выходу.
- Ты куда? - Антон догнал меня, когда я уже вышла в коридор.
- Не волнуйся... Я пойду проведать Карпика. Представляю, как ей сейчас
тяжело.
- Я с тобой...
- Не говори глупостей. - Я понимала, почему он не хочет отпускать меня.
- Сейчас день, не самое лучшее время
для преступлений... Не думаю, чтобы Карпик была бы счастлива тебя видеть. Все в
порядке, милый.
- Я провожу тебя...
- Оставайся...
- Обещай, что будешь осторожна.
- Не сходи с ума.
- Уже сошел, разве я тебе не говорил? Я схожу с ума по тебе...
- Предупреждаю, мне не нужен сумасшедший...
- А кто тебе нужен?
- Ты. Ну, все, я пошла.
...Я постучала в каюту Сокольниковых, и Карпик открыла сразу, как будто
стояла под дверью и ждала кого-то.
- Можно войти? - спросила я.
- Конечно. - Карпик распахнула дверь и приложила палец к губам. -
Только тихонько, папа спит.
- Хорошо.
Я вошла в чисто прибранную каюту Сокольниковых - какой контраст с моей
собственной, загаженной Вадиком
до невозможности! Сокольников спал, заботливо прикрытый одеялом. Несколько
секунд я смотрела на него: какое
спокойное лицо, как хорошо, что он спит и горе пасется только у границы его сна,
не решаясь переступить ее...
- Он красивый, правда, Ева?
- Конечно, Карпик!
- Он тебе нравится?
- Да. - Я сказала это немного неуверенно. - Очень. Он славный... Ты
должна помочь ему пережить это горе...
- Горе? - Карпик надула нижнюю губу.
- Смерть Клио, - уточнила я, проклиная себя за напоминание о ней.
- Он это быстро переживет.
- Откуда ты знаешь?
- Я знаю... Он всегда так: бешеные романы, неделями из кровати не
вылезает. - Карпик рассуждала, как взрослая
женщина, но чего еще ожидать от девочки, которая десять лет живет только с
отцом. Не очень-то он ее щадил, судя по
всему...
- Это его жизнь, Карпик. Не нужно его осуждать. Мужчины вообще не
похожи на женщин...
- Да, я знаю, мы проходили по биологии, - улыбнулась Карпик.
- Я не это имела в виду. - Я смутилась.
- Я тоже.
Я села в кресло, и Карпик забралась ко мне на колени. Несколько минут
мы молчали.
- Мне жалко Мушку, - сказала Карпик, глядя перед собой. На глазах у нее
показались слезы. Конечно же, она все
знала. Я только молила бога, чтобы все подробности были от нее скрыты.
- Мне тоже.
- Он был такой хороший, такой добрый, хоть и гомик.
- Какое это имеет значение, девочка?
- Да... Когда человек мертвый, уже ничего не имеет значения. Но мы ведь
живы, правда?
- Правда, - сказала я, хотя вовсе не была в этом уверена.
- С нами ничего не случится, правда?
- Правда.
- Я знаю, что все будет хорошо. И мы отсюда уедем. Улетим на нашем
самолете... Мы возьмем тебя с собой, Ева...
Ты полетишь с нами?
- Конечно.
- И Макс... Тебе нравится Макс?
- Думаю, что на него можно положиться, - осторожно сказала я.
- Еще как! - Карпик засмеялась и чмокнула меня в щеку. - Еще как можно
положиться.
- Но ты должна пообещать мне...
- Да.
- Ты должна пообещать мне не ходить одной по кораблю. Где мы нашли тебя
вчера, а? На палубе, куда и взрослый
боится сунуться...
- Я ждала папочку...
- Я понимаю... - Я прижала Карпика к себе. - И все-таки. Это очень
странный корабль, и нужно быть очень
осторожной.
- Это самый обыкновенный корабль. - Карпик посмотрела мне прямо в
глаза, и я увидела в них знание, еще
недоступное мне. Или уже недоступное. - Вот увидишь... Мы можем поспорить с
тобой, что я буду гулять где вздумается
и делать что хочется, - и ничего со мной не случится...
- Я тебе верю, но лучше не будем экспериментировать.
- Нет, правда! - Эта идея так увлекла Карпика, что я даже испугалась. -
Самое плохое случается потому, что люди
боятся. А я ничего не боюсь.
- Так не бывает. Каждый человек чего-то, да боится.
- Ладно, ты меня поймала. Я боюсь, что ты можешь уехать, и мы с папой
останемся одни...
- Ну, насчет этого не беспокойся.
- Я не хотела, чтобы он умирал...
- Кто?
- Муха... Я хотела, чтобы все остались живы.
- Если мы будем осторожными, то с нами ничего не случится...
- Мне жаль. У него такая густая кровь... Мы с Витей полночи убирали.
Я сжала плечи девочки и уткнулась ей в затылок. Бедняжка, что ей
пришлось пережить! Тут даже взрослые не
справляются, ломают себе хребты (я с легкой брезгливостью вспомнила Вадика и
Альберта Бенедиктовича), не то что
тринадцатилетняя девочка...
- Я никогда не видела такой густой крови...
Ну откуда же ты могла видеть кровь, девочка... Разве что когда у тебя
брали ее из пальца на анализ... Ведь даже
коленок ты никогда не сбивала, потому что твоя хромота не давала тебя
возможности ни бегать, ни даже гонять на
велосипеде... Густая кровь, конечно, густая, ведь Муха азиат, а там другое
солнце, и другое небо, и другой ритм жизни, в
котором кровь становится похожей на мякоть дыни или персика... Муха, самый
безобидный человек.
В дверь кто-то постучал, и я вздрогнула: уж слишком настойчивым был
стук, он не предвещал ничего хорошего.
- Я открою, - сказала Карпик спокойно, в отличие от меня она не ждала
дурных вестей от каждого стука.
- Давай-ка я сама, девочка...
Я открыла дверь и увидела Антона: на лице его застыло выражение ужаса,
и он даже не считал возможным
скрывать его.
- Кто?! - выдохнула я.
- Андрей. - только и смог сказать он.
- Андрей?..
- Муж Аники...
Андрей, муж Аники, мы с Карпиком идущие к каюте, приоткрытая дверь
душа, смех, бесстыжий Муха,
смущенный шоколадный король, его жалкие попытки все объяснить - тогда и сегодня
ночью. Сегодня ночью, когда он
цеплялся за меня, он что-то хотел доказать мне. Он хотел доказать и доказал.
Конечно же, золотое ренессансное правило,
не терпящее никаких исключений: чтобы доказать свою невиновность, нужно быть
убитым...
Карпик подошла к двери, но, сжав зубы, я отогнала ее, выскочила из
каюты и привалилась к ней всем телом;
только бы девочке не пришла в голову мысль отправиться сейчас с нами.
Карпик отчаянно заколотила кулаками; она как будто била не дверь, а
впивалась острыми костяшками в мой
позвоночник.
- Пусти меня, Ева! Так нечестно, Ева... Каждый удар причинял мне боль,
а передо мной стоял раздавленный
Антон.
- Как? - шепотом спросила я, все еще боясь отойти от двери. - С ним
случилось то же, что и с Мухой? Та же рана?
- Большего выговорить я не могла.
- Нет. Нет... Его нашел этот дурак Вадик. Когда Макс послал его в
душ...
Господи, тот самый душ, который скрывал их с Мухой случайные поцелуи,
душ - самое закономерное место для
случайной любви...
- Когда Макс послал его в душ, Вадик нашел его там, голого... В одной
из кабинок, на железной стойке. Он... Он
повесился, Ева...
...Когда мы с Антоном добрались до душа, то увидели в дверях Макса.
Мокрый - то ли от воды, то ли от
напряжения, - он не пускал внутрь Анику и, держа ее за плечи, что-то пытался
объяснить ей.
- Вам пока не нужно быть здесь, Аника. Правда. Потом, не сейчас...
- Я пльохо говорить по-русски... - безостановочно говорила она. - Мнье
нужен Андре... Я не видель его... Он
ушель... Nuit... Ночь, ви?..
- Вам не нужно... Андрея нет, он мертв.
- Je ne comprends pas... (Я не понимаю)
- Его больше нет. Он умер. Он умер, и его больше нет...
- Je ne comprends pas...
- Уходите... Не сейчас... Нам нужно снять его... Вы не должны видеть...
- Je ne comprends pas...
- Уведите ее! - взмолился Макс. - Уведите ее кто-нибудь!
Странно, Макс, так свободно говоривший на палубе, полной тюленей, пофранцузски,
как будто бы забыл, что
знает язык... Или он не хотел быть первым, кто сообщит швейцарке о смерти мужа?
Или она сама не хотела ничего
слышать? Они не понимали друг друга, не хотели понять... Наконец большому и
спокойному Антону удалось оторвать
Анику от дверного косяка, и он медленно повел ее по коридору в сторону каюткомпании.
- Где он? - спросила я Макса.
- Там, в душе... Я уже снял его... Черт, черт, черт... - В унисон
ругательствам Макса я услышала чье-то тоненькое
всхлипывание. В уголке предбанника, на полу, сидел голый Вадик. Он закрыл голову
руками и тихонько подвывал. Антон
сказал, что именно он обнаружил тело Андрея...
- Я знал об этом... Кто-то говорил мне... Кто-то говорил мне, что у
повешенных наступает сильная эрекция...
- Что? - Я даже не поняла, о чем говорит Макс.
- Я знал... Но видел такое впервые... У него весь низ живота забрызган
спермой... И бедра...
- О чем вы, Макс?
- Я видел... - Теперь и он показался мне полубезумным. Единственный
трезвый человек на борту...
Я вошла в душ. Нет, меньше всего мне хотелось видеть мертвое тело
Андрея, но нужно было забрать из
предбанника оператора.
- Макс, помогите мне! Его нужно вывести из транса, иначе у нас будет
еще одно тело...
Макс все-таки взял себя в руки. Вдвоем мы подняли почти не упирающегося
Вадика, я с трудом натянула на него
штаны, и, только когда попыталась застегнуть пуговицы, он наконец-то очнулся. И
забился в наших руках, как пойманная
в силки птица.
- Это не мои, не мои! - закричал он так страшно, что у меня заложило
уши.
- Что - не твои? - Я готова была его ударить, но сдержалась.
- Это не мои штаны... Это его штаны... Его, висельничка... Корешочка
мандрагоры... Зачем ты натянула на меня
его штаны? Ты разве не знаешь, что нельзя надевать вещи умершего... Ты моей
смерти хочешь, да? Так я и сам умру... Не
надо только приманивать ее раньше времени, не надо, я сам умру... Отпусти
меня... Вшивый боже, мать твою Деву
Марию, да не хочу я этого, не хочу...
Конечно, я спутала, их вещи лежали рядом: дорогие брюки Андрея и
загаженные джинсы Вадика, но как же я
могла спутать?.. Вадик змеей выполз из брюк Андрея и отшвырнул их так далеко,
как только это было возможно. Наспех
надев свои собственные, он выскочил из душа. Макс сел на скамью и привалился к
стене.
- Ну, - спросил он у меня, - кто следующий? На кого ставите, Ева?
Я не отвечала. Я молча собирала одежду Андрея (дорогие брюки, ремень из
крокодиловой кожи, нежная рубашка
нежного цвета, белая шелковая майка). Я собирала его вещи и аккуратно складывала
их на скамейку рядом с Максом -
только чтобы хоть чем-то занять себя. Сложить все вещи и уйти из этого страшного
места... А где на корабле есть
нестрашные места?.. Макс сидел, закрыв глаза.
- Может быть, это будет ваш друг, а? Я вздрогнула: кого он имеет в
виду?
- Оператор, которого вы умудрились втиснуть в штаны мертвеца. Не очень
хорошая примета, я об этом слышал.
- Не говорите чепухи, Макс. Хоть вы не говорите чепухи.
- А вы, я смотрю, обладаете железными нервами. Видеть все это и не
тронуться мозгами - это гражданский
подвиг, знаете ли. Медаль за это вам на грудь.
- Вы тоже. Макс.
- Да, мы друг друга стоим. - Он по-прежнему не открывал глаз. - Если бы
мы поженились, то наши дети
непременно стали бы палачами. Ни нервов, ни сомнений, вы как думаете?
- Думаю, что вы стали поддаваться общему психозу.
- Трудно не поддаться общему психозу, когда вокруг творятся такие
безобразия. А вы молодец, держитесь. Или
вы знаете что-то такое, чего не знаю я?..
"Не бойтесь ничего. Вам ничто не угрожает". Я постараюсь не бояться.
Храбрость и ясный ум нужны мне для
встречи с тобой...
- Сейчас придет доктор. - Я даже не знала, кому Макс говорит это - мне
или себе самому. - Сейчас придет доктор,
и мы возьмем еще одно тело, чтобы перенести его на холод. Интересно, для чего мы
их сохраняем? И что будет с
последним, который останется в живых? Может быть, ему тогда сразу перебраться в
цех, вы как думаете, Ева?
- Думаю, что черный юмор все-таки лучше, чем отсутствие всякого
юмора...
- Когда-нибудь кто-нибудь найдет этот проклятый корабль. Через много
лет климат на земле поменяется, тюлени
подохнут от жары, а наш кораблик отправится дрейфовать... Отправится дрейфовать
с шестнадцатью трупами на борту...
- Пятнадцатью, - поправила я.
- Почему пятнадцатью? Нас же шестнадцать.
- Мы до сих пор не знаем, что произошло с Лаккаем. Или вы знаете, Макс?
- Тоже, нашла время ловить
несчастного Харона со шрамом на щеке, который уже умаялся гонять плавсредства
через Стикс...
- Не больше, чем вы, Ева. Ладно, будем считать, что пятнадцать и один в
запасе, Все очень удивятся в какомнибудь
году... Лет этак через семьдесят. На каком-нибудь другом "Эскалибуре"...
Вы как думаете, Ева?
- Думаю, что это произойдет гораздо раньше. - Я бросила носки Андрея на
стопку одежды и аккуратно поставила
его туфли. - Вы оденете его, Макс?
- Кого?
- Андрея.
- А-а... Да, конечно.
И тогда я увидела смятую белую бумажку, валяющуюся в одной из туфель
шоколадного короля. Слишком
плотную, чтобы быть случайной. Хорошо, что Макс сидит с закрытыми глазами.
Стараясь казаться естественной, я
подняла ее и сунула в карман.
- Я пойду, Макс.
- Конечно, идите...
Оставив Макса дожидаться Антона в предбаннике душа, я бросилась по
коридору к своей каюте.
Вадика не было.
Опять пошел надираться. Теперь его ничто не остановит.
С колотящимся сердцем я достала из кармана скомканную бумагу и
расправила ее. Это снова был конверт:
смертельная почта работает на "Эскалибуре" исправно. В правом верхнем углу
стояла цифра, которую я уже видела на
своем конверте: "3". А в конверте лежал такой же скомканный листок бумаги.
Андрей - если, конечно, этот конверт
предназначался Андрею - удостоился даже меньшего внимания, чем я. Никаких
увещеваний, никаких предупреждений:
"Душ. Пять утра. Вы должны прийти".
Да, эта записка принадлежала Андрею. Теперь я была в этом уверена. И
время было выбрано самое подходящее:
пять утра, час быка, лучший в сутках час для самоубийц. И почерк был таким же,
что и в моей записке. Но почему Андрей
ушел из жизни способом, отличным от того, какой был выбран для Мухи? Или ему
было предоставлено право выбора?
Право, от которого он не смог отказаться...
Солнце сияло нестерпимо.
Самое яркое солнце за все время нашего пребывания на "Эскалибуре". Льды
казались такими острыми, что
вполне могли бы разрезать на части железный корпус корабля: как ножницы режут
бумагу. Могли, если бы захотели.
Ночная оттепель сменилась морозом: здесь был странный климат, в этой воронке
времени, куда нас засосало вместе с
другим, английским "Эскалибуром" Возможно, он скоро появится на горизонте,
выбросит флаг "Я хочу установить связь
с вами" - полотнище, вертикально разделенное на две части, желтую и серую. Он
приблизится и под рев тюленей войдет в
нас. И только тогда мы исчезнем, поглотив друг друга. В нашей кают-компании
будет председательствовать капитан
Николас О'Лири, а отдельный столик займут Клио, Лаккай, преподобный сэр Оливер
Бейли и сэр Алан Маршалл, так
зеркально повторившие друг друга. Все может быть, все может быть...
- Не надо принимать поспешных решений, Витя, - ласково сказала я
Мещерякову.
- Нет, - твердо ответил он. - Я не останусь на этом корабле ни одного
лишнего часа, ни одной лишней минуты...
Мы стояли у лееров на кормовой палубе, и ветер ерошил волосы хоккеиста.
Макс, Антон и Филипп спускали на
воду фанц-бот. Макс сидел в кабинке управления портальными лебедками, а Антон с
Филей возились у бота. Сейчас
Мещеряков должен сесть в него, спуститься на воду и уйти от нас навсегда. В боте
уже лежал запас, который приготовил
сам хоккеист: тяжелый рюкзак с шоколадом, спиртом, веревками, галетами и парой
бутербродов, - ничего легкомысленнее
и печальнее, чем эти бутерброды и придумать невозможно.
- Останьтесь, - безнадежно попросила я. - Ведь это верная гибель.
- Нет. Я так решил - пусть так и будет. Я была в отчаянии, я не знала,
какие аргументы привести.
- Пусть вы доберетесь до берега, пусть. Здесь не так далеко, четыре
километра - не расстояние...
- Доберусь, конечно, доберусь. - Мещеряков ободряюще улыбнулся мне.
- А потом?
- А что - потом?
- Что вы будете делать потом?
- Пойду вдоль берега. - Он сказал это вовсе не так уверенно, как мне
хотелось. И как хотелось ему самому.
- Вдоль берега... Вдоль скал, да? Здесь на четыреста километров ничего
нет. И растительность может появиться
только... Я даже не знаю, когда она может появиться. У вас нет даже ружья...
- У меня есть нож. - упрямо сказал юный Мещеряков.
- Нож! Таким ножом можно резать только хлеб.
- Это хоть что-то... Во всяком случае, у меня хотя бы будет надежда.
- Надежда? Какая надежда?
- Надежда на то, что если я и умру, то умру сам. Я не хочу дожидаться
смерти на этом проклятом корабле. Все
равно у вас осталось не так много дней... Я постараюсь продержаться дольше. Я не
буду ждать, пока за мной придут. Чтотo
или кто-то. Я ухожу.
- Это путь в никуда, Витя.
- Оставаться здесь - это путь в никуда.
- Вы не дойдете...
- Куда-нибудь да дойду. Хотя бы до своего конца. Но это будет мой
собственный конец. Потому что я сам его
выбрал... Я сам.
- Я ... Я не знаю, как помешать вам.
- Никак Я все решил. Может быть, - глаза его на минуту загорелись и
тотчас же погасли. - вы пойдете вместе со
мной? Вы все?
- Нет. - Я в отчаянии сжала руки Мещерякова.
- Так и будете ждать? Так и будете ждать, пока уйдете по одному?
- Идти даже без палатки.
- У меня есть брезент. Прощайте, Ева. Все так здорово начиналось...
- Прощайте, "московская торпеда"...
- Уже нет. - Он вспомнил свое прозвище и грустно улыбнулся мне.
- Подождите! Подождите... Витя, подожди меня... - На палубу выскочила
Карпик. Она была в плюшевой шубке, с
шарфиком, накинутым на голову.
С разбегу она ткнулась в полушубок Мещерякова - полушубок отдал ему
Антон. Мещеряков крепко обхватил
Карпика, а потом нагнулся и поцеловал ее в щеку.
- До свидания, Карпик. Ты очень хорошая девочка. Было очень приятно с
тобой познакомиться...
- Зачем ты уходишь?! Ты просто на тюленей?
- Да, - соврал Мещеряков.
- Ты врешь. - Карпик уличила хоккеиста и рассмеялась. - На тюленей не
ходят без ружей.
- Ты же знаешь, у нас нет ружей.
- Да. - Карпик нахмурилась - Ты уходишь насовсем?
- Не знаю. Наверное, насовсем. Пойду искать помощи. Может быть, мне
удастся.
- Но Макс... Макс говорит, что отсюда невозможно выбраться.
- Я проверю. Не всегда можно доверять Максу, Карпик. Он не истина в
последней инстанции.
- Не всегда можно, но всегда нужно, - заступилась Карпик за своего
обожаемого Макса. - Ты должен остаться.
- Нет. Я уже решил.
- А... А если я пообещаю, что с тобой ничего не случится? Тогда ты
останешься?
- Нет.
- Я правда обещаю тебе.
- Нет, Карпик. До свидания.
Мещеряков еще раз поцеловал Карпика в щеку, почтительно приложился к
моей руке и пошел к боту. Когда он
сел в него, Макс привел в движение портальные лебедки, и бот плавно опустился на
чистую воду.
Теперь, с борта, фанц-бот казался совсем игрушечным. Мещеряков поднял
руку и помахал нам на прощание. А
потом завел мотор, и маленькая лодка заскользила между льдами.
Мы стояли у борта и провожали глазами "московскую торпеду", восходящую
звезду НХЛ, центрфорварда Витю
Мещерякова. Единственного человека, который посмел бросить вызов кораблю. Лодка
все еще стояла в наших глазах, хотя
давно уже должна была скрыться. Она не приближалась и не удалялась, и это
подтверждало все то, о чем нам так
настойчиво пытались сообщить. "Эскалибур" попал в ловушку времени, в мертвую
зону, в стеклянную банку, очень
ограниченную в пространстве. Если Мещеряков не сможет уйти от корабля... Не уйти
от корабля - еще страшнее, чем
уйти... Мне даже не хотелось думать об этом. Если он вернется, значит, мы все
пленники... Значит, мы все обречены, все -
грешные и праведные, мертвые и живые, убитые и убийцы...
- Ну, давай, давай же, уходи, прорывайся, - шептала я.
Наконец бот завернул за один из торосов и окончательно скрылся из виду.
- Все это ни к чему не приведет, - мрачно сказал Макс. - Он обречен.
Добираться до людей по берегу - дохлый
номер. Скоро у него кончится пища, а ночи на побережье... Нет, он не дойдет...
- Зачем ты так говоришь, Макс? - В голосе Карпика стояли слезы.
- Я говорю правду.
- Почему ты не отговорил его?
- Его отговоришь... Каждый выбирает то, что ему нравится больше.
Мещеряков всю жизнь на льду, может быть,
во льдах ему повезет...
- Ты же сам в это не веришь, - уличила Макса Карпик. Она умела чутко
определять интонации.
- Ну и что, что я не верю. Главное, чтобы он верил... Пойдемте.
Он скрылся в чреве корабля первым. За ним потянулся Филипп. Мы остались
на палубе втроем: я, Антон и
Карпик. Каждый из нас ждал, когда другой уйдет, ну и ситуация, глупее не
придумаешь.
- Пойдем к папе, Ева... - решилась наконец Карпик. - Ему очень плохо,
его нельзя надолго оставлять одного.
- Мне кажется, сейчас ему нужно побыть одному, - сказала я, и Антон
посмотрел на меня с надеждой: сейчас мы
отвяжемся от девчонки, и он сможет хотя бы поцеловать меня.
- Ему нельзя быть одному. Это его убивает. - Она сказала это так повзрослому,
что я даже поежилась.
- Тогда ему лучше быть с тобой. Я ведь, в сущности, чужой человек...
- Нет, - с жаром ответила Карпик и вцепилась в мою ладонь. - Ты не
чужой человек.
- Я приду к вам попозже.
- Может быть, сейчас?
- Нет. Иди в каюту, Карпик. Здесь холодно, ты можешь простудиться...
- Макс говорит, что никогда не нужно бояться холода.
- Макс всю жизнь во льдах, он привык.
- Хорошо, - неожиданно согласилась Карпик. - Я буду ждать тебя.
Она ушла, а мы с Антоном остались на палубе. Он сразу же взял меня за
руку и поднес ее к губам.
- Ты тоже замерзла.
- Какое это имеет значение, Антон... Я нашла записку в душе.
- Какую записку? - Он непонимающе посмотрел на меня, он был так далек
сейчас от этого.
- Записку, которую получил Андрей незадолго до смерти. Я думаю, ее
написал убийца...
- С чего ты взяла?
Потому что я сама получила записку, написанную тем же почерком,
милый... Как жаль, что я не могу сказать тебе
об этом...
- Кто-то назначил ему встречу в душе.
- Странное место, ты не находишь? Даже носовой отсек трюма, где мы
нашли Клио, выглядел правдоподобнее...
- Я не знаю... Я знаю только то, что после этой встречи Андрей покончил
с собой.
- Думаешь, он решил больше не марать руки?
- Нет, я думаю о другом. - Эта мысль пришла мне в голову только сейчас,
на этом ослепительном солнце, и я
попыталась изложить ее Антону, больше всего опасаясь, что он не поймет меня. - Я
думаю, что мы приближаемся к
развязке...
- К развязке? А мне кажется, что все только набирает ход. - От
странного цинизма этих слов повеяло холодом, и
Антон страшно смутился. - Прости меня...
- Я думаю, мы приближаемся к развязке, - настойчиво повторила я. - Ты
видишь, что происходит?
- А что происходит? Цепь убийств, вот что происходит...
- Heт, не то... Корабль устал играть с нами. Никаких гудков, никаких
флагов, никаких новых страниц из судового
журнала двадцать девятого года... Ничего нового.
- Ну и что? Прошло не так уж много времени.
- Корабль устал... Или убийца устал?
- Убийцы никогда не устают, ты же знаешь...
- Теоретически... Но... Он либо устал... либо выбрал лимит времени. Ты
помнишь, я рассказывала тебе, что когда
маньяк выходил на охоту, то вся его жатва длилась сорок восемь часов. Двое
суток. Ты понимаешь? У него больше нет
времени убивать. Наступил новый день, в котором мы, возможно, будем в
безопасности... Двое суток, сорок восемь часов.
Странно, он убивал в строго определенный день, 30 июня... Четыре года подряд.
Сейчас апрель, но это не меняет дела...
Возможно, что-то спровоцировало его. Возможно, тюленья кровь...
- Ты никогда не пробовала писать ужастики? - улыбнулся Антон.
- Нет, но можно попробовать на досуге, когда все кончится...
- Когда все кончится, я заберу тебя с собой. Я куплю тебе письменный
стол. Компьютер у меня есть - Он обнял
меня, он уже не мог сдерживаться. - Я устрою тебе кабинет, повешу на стену
картину, которая бы тебя вдохновляла... Ты
будешь писать, а я буду приносить тебе кофе и сигареты...
- "Житан Блондз", пожалуйста. - Я прижалась к нему и закрыла глаза.
- Отлично, "Житан" Но при одном условии.
- При каком?
- Ты должна выйти за меня замуж.
- Так серьезно?
- Нет, несерьезно. - Он вытащил из кармана очки. Очки, которые так
нравились мне. Очки, которые так шли ему.
Он водрузил их и прижал пальцем к переносице. - Вот теперь серьезно! Я прошу
твоей руки...
- Я подумаю.
- Я прошу твоей руки.
- Нет. Нет.
Он сразу осунулся и выпустил меня из рук. И мне стало так одиноко, что
я снова потянулась к нему и уткнулась
липом в его грудь.
- Милый... Ты же сам говорил это. А я запомнила... "Нет", повторенное
два раза, означает "Да"...
- Зачем ты выгнал Филю? - спросила я и поцеловала Антона в мокрые
волосы.
- А ты хотела, чтобы он торчал здесь и наблюдал, как мы занимаемся
любовью? - Он так крепко прижал меня к
себе, что у меня заныло сердце. - Это извращение.
- А заставлять человека целый день и половину ночи бродить неизвестно
где - это просто свинство...
- Целый день и половину ночи... Боже мой, как это звучит... Целый день
и половину ночи мы любили друг друга...
- Ты устал?
- Нет... - Он снова придвинулся ко мне. - Я никогда не устану любить
тебя...
- Любить...
- Любить - как любить... Не только спать.
- Но и спать - тоже.
- Да. - Он покрыл мое лицо поцелуями. - Черт, я готов целовать тебя
вечно...
- Вечно не получится... Я состарюсь, и ты будешь натыкаться на морщины.
Не очень жизнеутверждающий
пейзаж...
- Мне все равно... Я буду любить тебя любую... Даже тогда, когда ты
родишь и не будешь влезать ни в одно
платье...
- Ты даже об этом думаешь?
- Только об этом и думаю. Хочу от тебя ребенка.
- Нет-нет. - Я положила ладонь ему на губы. - Ты говоришь то, что
обычно говорит женщина....
- Разве? Мужчины ведь не меньше хотят детей. Я хочу.
- Ты хочешь сына, ясно.
- Мне все равно... Если родится девочка - еще лучше. Она будет похожа
на тебя.
- А если на тебя?
- Тогда пусть лучше будет мальчик. - Антон тихо засмеялся. - Когда он
родится и подрастет, я расскажу ему, что
свою первую ночь его родители провели...
- Нет. Я никогда не позволю тебе рассказывать об этом. Я забуду этот
корабль, как только все кончится... Я забуду
его с таким наслаждением, с каким еще не забывала ничего...
- Хорошо, успокойся, все будет так, как ты скажешь...
- Интересно, как будет звучать моя фамилия? Улманис, но ведь у
латышских женщин другие фамилии...
- Я хреновый латыш Обрусевший до безобразия в пяти поколениях...
Наверное, это будет Улмане.
- Нет, мне не нравится. Улманис лучше.
- Хорошо, пусть Улманис. Все будет так, как ты скажешь...
- Тогда я скажу - поцелуй меня...
И он снова стал покрывать поцелуями мое лицо, он спустился ниже... Это
были спокойные волны, которые
накрывали меня с головой. Наконец-то я обрела то, что всегда искала, то, чего
была лишена, - покой... Теперь ты
отдохнешь, Ева, теперь ты отдохнешь...
Но он не дал мне отдохнуть. Он спрятал меня в своем большом теле, как в
большом доме с камином, высокими
окнами, с деревянным полом и двумя спящими далматинцами в прихожей... Это был
мой собственный дом. Там появятся
дети и тяжелые шторы на окнах, и немного коньяка перед сном, и огромная спальня.
И влажные птицы во влажном от
дождя лесу... Мое собственное тело, мой собственный дом... Да, да, говорила я
ему; да, да, говорил он мне, все будет так,
как ты захочешь...
...Все-таки он уснул первым. Первым, хотя и не хотел этого. И даже во
сне не выпускал меня из своих объятий.
Каждой клеточкой своего тела я чувствовала его тело и уже не знала, как
разделить их. Он уснул, а я все еще лежала без
сна. Чуть-чуть горечи на губах, самый лучший финальный аккорд любви... Он уснул,
как будто ушел, вышел ненадолго, на
прогулку с нашими детьми и нашими собаками, - кормить белок в лесу, сшибать
шишки с высоких корабельных сосен,
мокнуть под дождем, - чтобы вернуться домой, обсохнуть и снова любить меня...
Это то, о чем ты мечтала, Ева? Да, да... Так же, как говорил он, когда
любил меня, - да, да...
Но теперь он спал. И я была так одинока в его объятьях... Я хотела
говорить с ним - обо всем, обо всем на свете,
обо всем, что не касается проклятого корабля.
Корабль. Чертов "Эскалибур".
Я осторожно высвободилась из объятий спящего Антона и села в кровати.
Реальность возвращалась ко мне. Она
вернулась яркой вспышкой, внезапно озарившей мое сознание, - как только я
вспомнила эту дату, тридцатое июня. Ну
конечно, как же я не сообразила сразу, мы с Иваном так долго толклись на этом
пятачке.
Тридцатое июня тридцать четвертого года. Ночь длинных ножей. Казни
штурмовиков гомосексуалиста Рема,
которые продолжались сорок восемь часов.
Вот я и вспомнила.
Но это знание ничего не дало мне, кроме морального удовлетворения. Оно
никуда меня не продвинуло. Оно не
приблизило меня к убийце, даже отдалило. Точное соблюдение дат и времени,
отпущенного на убийства, было не больше
чем ритуал, внешнее обрамление. Во всяком случае, хотя бы это...
Сейчас меня куда больше интересовали, записки. Их было три.
Адресованные мне, Андрею и Клио. Содержание
двух я знала. Но как и почему выманили Клио? Господи, почему я не настояла,
чтобы Макс обшарил ее карманы, почему я
сама не сделала этого?
Может быть, записка, отделенная от конверта, еще спрятана в одежде
мертвой Клио?.. Нужно дождаться утра и
сходить в трюм морозильного цеха... Клио не поймалась бы на несколько ничего не
значащих фраз. Пойти одной в
носовой отсек и ничего не сказать об этом любовнику, нет... Для того чтобы
надменная Клио согласилась на встречу,
нужны более веские причины. И эти причины вполне могли быть изложены в
послании...
Стоп.
Но ведь убийца не дурак, он сам уже несколько раз мог навести шмон в
одежде Клио, обыскать ее труп и найти
записку... Но ведь записку, адресованную Андрею, я все-таки нашла, убийца не
подчистил за собой, не убрал... Должно
быть, он не так дотошен, не так удручающе пунктуален, как его обожаемые немцы.
Значит, у меня еще есть шанс.
А если есть шанс, не стоит откладывать его на завтрашнее утро.
Я быстро оделась, поцеловала спящего Антона (господи, как не хочется от
него отрываться!) - и выскользнула из
каюты, никого не встретив по дороге. Еще бы, все забаррикадировались на
маленьких, еще не оккупированных смертью,
пространствах кают, - ждут своей очереди... Только раз мне показалось, что ктото
следит за мной: у выхода на кормовую
палубу. Я даже остановилась и проворила, нет ли за мной "хвоста". И сделала
лишний круг.
Нет. У тебя просто разыгралось воображение, Ева...
Я решила попасть в трюм не через морозильные камеры - черт его знает,
может быть, Макс запирает их на ночь, -
а через двери самого трюма. Я хорошо помнила трапы, по которым выводила
Сокольникова.
Нижняя дверь в трюм никогда не закрывалась, я знала это точно.
Перед дверью я постояла несколько минут, собираясь с духом. Сейчас я
увижу мертвые тела: Андрей,
Мухамеджан, Клио. Тела, окоченевшие еще при жизни. Там, наверху, рядом со спящим
Антоном, все выглядело просто.
Совсем по-другому было здесь, у самого порога смерти. Но можно ведь не входить,
можно дождаться утра и прийти сюда
с Антоном и Максом... Будет немного страшно, но не будет ощущения вселенской
пустоты, которая сейчас пытается
обойти меня со всех сторон и взять в кольцо. Но ведь я уже пришла. Значит, нужно
закончить все сегодня.
Кляня себя за малодушие, я приоткрыла дверь трюма и, едва не
споткнувшись о комингс, все-таки вошла.
Ничего не изменилось с моего первого прихода сюда. Первого и
последнего. Так же горела красная аварийная
лампочка, вот только тел было больше: они лежали в один ряд: Андрей, Муха и Клио
посередине. Максу нельзя отказать в
чудовищной галантности: он обложил мертвую даму мертвыми валетами. По странной
иронии судьбы Муха лежал в том
же положении, в котором я нашла его - на боку. Его остекленевшая от холода
голова покоилась на плече Клио. Только
Клио была одета. Голого Андрея перенесли сюда и так и оставили. Уже потом их
будут одевать, потом, когда все
кончится... Если кончится... Тела были прикрыты твердым, как кусок железа,
брезентом. Красный неяркий свет делал их
еще более мертвыми... Абсолютное воплощение смерти. Стараясь не смотреть на лица
убитых, едва сдерживая тошноту, я
обыскала карманы Клио.
Ничего. Что и требовалось доказать.
Можно уходить, Ева. Твоя совесть чиста.
Впрочем, я была почти уверена в таком исходе дела. И все равно
почувствовала легкий укол разочарования.
Должно быть, записка утеряна для меня навсегда, и придется искать другие пути.
Завтра, нет, уже сегодня Антон
расскажет обо всем Максу (странно, что он до сих пор не сделал этого); он прав -
одна голова хорошо, а две лучше...
А сейчас нужно уходить отсюда, иначе холод проберет тебя до костей...
Я уже взялась было за ручку двери, когда какой-то глухой звук в самой
глубине трюма остановил меня. Живые
звуки здесь, в этом холоде, - это было, по меньшей мере, необычно. Наплевав на
свой страх и желание поскорей уйти
отсюда, я двинулась на звук, проклиная свое любопытство. Когда я добралась до
источника в самом дальнем, почти
неосвещенном углу, то едва не сплюнула себе под ноги от досады.
Чертова коробка.
Она упала с самого верха тяжелой коробочной пирамиды, на ходу снесла
еще несколько и ударилась об пол, - и
именно этот звук испугал меня. Я повернулась, чтобы уйти, но вдруг под одной из
нижних, снесенных коробок заметила
такое, что чуть не закричала от ужаса. Под коробками явно просматривался кончик
ботинка. Плохо соображая, что делаю,
я принялась сбрасывать коробки, которые валились на пол с угрожающим стуком:
весь трюм был уже набит этим стуком
до отказа. Но когда я добралась до самого основания пирамиды...
Когда я добралась до самого основания пирамиды, то увидела еще одно
тело.
Это был Лаккай.
Замерзший Лаккай с черным от крови животом.
Я упала перед ним на колени и несколько минут не могла пошевелиться. А
потом достала из кармана зажигалку -
света тусклой лампочки, мерцающей где-то на другом конце вселенной, не хватало -
и поднесла ее к телу. На лице Лаккая
застыло выражение удивленного ужаса. Может быть, именно об этом выражении и
говорил Макс...
Макс... Макс...
Рубаха на груди Лаккая была расстегнута, я поднесла к ней зажигалку....
и увидела то, что так долго, так
безнадежно искала.
Татуировка, обрамляющая большое родимое пятно. Черепаха!
Татуировка оказалась именно такой, какой я ее себе и представляла.
Представляла сотни раз, и вот наконец
увидела... Трюм поплыл у меня перед глазами. Я не понимала ничего. Маньяк,
который убил свою последнюю жертву
только сегодня ночью, - маньяк сам был мертв уже несколько дней. Но мертвый не
может убивать. Значит... Значит, ктото
другой... Как сказал тогда Андрей в кают-компании - "под шумок". Списать на
другого свои преступления - блестящая
идея. Но тогда...
Тогда чья это идея?
Кажется, я сказала это вслух.
И тотчас же услышала редкие медленные аплодисменты, эхом прокатившиеся
по трюму. Замирая от безотчетного
ужаса, я повернула голову.
Передо мной стоял Макс.
Макс в своей любимой черной майке. Он смотрел на меня и ласково
улыбался. Даже шрам на щеке улыбался мне.
- Вот ты и нашла своего серийного убийцу, Ева, - сказал Макс. - Ты так
хотела найти его. И ты его нашла. Ты
раскрыла преступление... Что еще нужно для полного счастья?
- Макс...
- Теперь ты можешь быть удовлетворена. На некоторое время. Очень
короткое. - Макс довел свою улыбку до
совершенства. До абсурда. - Очень короткое. Уверяю тебя.
- Макс... Я не понимаю ..
- Ну... Девочка. Что за игры? Все ты прекрасно понимаешь.
Теперь все становилось на свои места. Макс нашел папку, когда провожал
меня в каюту в тот вечер... Он остался
возле двери и подождал, пока я вырублюсь. Может быть, он и не искал ее, скорее
всего не искал - просто рылся в вещах...
А когда она попала в его руки... Он пошел тем же путем, что и я. Вычислить
маньяка в душе, куда ходят мыться хотя бы
раз в день, не составило труда... Или был какой-то иной путь?.. Теперь уже все
равно, меня ничего не спасет. Но почему он
убил их всех - именно этих людей... С Мухой все более или менее ясно, он -
визитная карточка маньяка, он - прямой
след... Но все остальные... Я больше никогда не получу ответа ни на какие
вопросы.... Я никогда не войду в дом, который
построит для меня Антон, я никогда не буду носить его фамилию, и детей у нас не
будет никогда... Я потеряла его, даже не
успев толком найти.. Бедный Антон, он так расстроится, когда проснется...
- Зачем вы сделали это. Макс?
- Скажем так, из соображений высшей целесообразности.
- Вы... Вы намерены продолжать?
- Ну, у меня в запасе еще неделя. Посмотрим. Сегодняшней жертвой,
например, будешь ты. Исчезнешь так же,
как и этот тип. Лаккай. Мерзость... Но никогда не думал, что и кровавые маньяки
умирают так же, как и все остальные...
Даже еще незаметнее. Считай, что сделал богоугодное дело.
Господи, почему он гак страшно улыбается?
- Зачем вы убили их. Макс? Это бессмысленное убийство.
- Убийство никогда не бывает бессмысленным. Это первое, что ты скажешь
Господу Богу, когда перед ним
предстанешь. Очень скоро, заметь. И передашь привет от меня. Думаю, что мы с ним
никогда не увидимся.
- Зачем вы убили их?
- А кто тебе сказал, что я хотел убить именно их? Это шестерки в
колоде. До тузов я еще не добрался.
Теперь все становилось на свои места. Он может убить всех по очереди и
списать все на сумасшедший корабль.
Или на маньяка. В зависимости от того, какой версии он будет придерживаться. А
главная дичь, ради которой и затеяна
вся охота, - главная дичь еще жива. Теперь я знаю схему, но уже никому не смогу
о ней сообщить...
- Вы убьете того, кого действительно хотите убить, а потом спрячете
главное убийство в ряду всех остальных, как
птицу среди птиц... Или как кошку среди кошек... Или как...
- Как тюленя среди тюленей, - смеясь, закончил он. - Умная девочка. Я
подумаю над этим. Жаль, что приходится
так расставаться. Ты мне нравилась. Устойчивая психика. И с нервами в порядке.
- Куда делся экипаж? - спросила я только для того, чтобы немного
потянуть время. Я увидела на полу то, что не
спасало меня. Не спасало, но давало призрачный шанс на спасение.
- Ты бы очень удивилась, если бы узнала, куда он делся. И восхитилась
красотой замысла. Жаль, что такая
хорошая идея гикнется, не развившись...
- И все-таки...
- Не скажу. Поломаешь над этим голову в райских кущах. Будет чем
заняться. У тебя впереди целая вечность. -
Ему нравилось пугать меня. Интересно, на сколько его хватит?
Его хватило ненадолго.
- Ладно, что-то я с тобой здесь забазарился. Пора и честь знать. У меня
еще уйма дел до утра. Не люблю я шума,
но ведь ты от ножа помирать не пожелаешь. Будешь сопротивляться.
- А вы попробуйте, - обмирая от страха, сказала я.
- И пробовать не буду. Не люблю такие эксперименты...
Он вытащил из-за пазухи пистолет, снял предохранитель и передернул
затвор. Теперь нужно попытаться, Ева,
попытаться, девочка, хотя бы попытаться... Я ударила носком ботинка ближайшую ко
мне коробку, упала на пол и
молниеносно подхватила с пола "мартышку" - длинную железную рогатину для
закручивания вентилей. Макс стоял не так
далеко от меня, но среагировал мгновенно. Прогремел выстрел...
Он промахнулся. Я осталась жива. И доли секунды хватило на то, чтобы с
силой ударить его "мартышкой" в
живот. Такого поворота он не ожидал. Макс согнулся пополам и выронил пистолет.
Но и я упустила свой шанс, я не
дотянулась до оружия. Теперь все...
Конец.
Я могу сопротивляться, я хорошо помню приемы, которым учили меня когдато...
Но он боец, демон
припортовых кабаков, он сильнее меня и в два раза тяжелее... Я не продержусь
долго, не продержусь, не продержусь... Мы
с Максом сцепились, как две бойцовые собаки, мы катались по ледяному полу и
хрипели... Я чувствовала, как уходят
силы, еще несколько минут, и он окончательно одолеет меня... Я больше не могу...
Пусть все кончится сразу.
Пусть.
Я отпустила Макса и вдруг почувствовала страшное облегчение. Чувство
облегчения не исчезло даже тогда, когда
ледяные пальцы Макса сомкнулись на моей шее.
Когда ледяные пальцы Макса начали сжимать мою шею, прогремел выстрел.
Это было так неожиданно, что Макс
ослабил хватку, почти отпустил меня. Мы оба повернули голову на звук выстрела.
Перед нами стояла Карпик. В руках она держала пистолет Макса. Дуло еще
дымилось. Должно быть, она
выстрелила в воздух.
- Карпик! - выдохнула я. И мой голос слился с голосом Макса, который
тоже назвал ее по имени. В этом голосе
было столько нежности и столько тоски, что я внутренне содрогнулась.
Она переводила взгляд с меня на Макса и снова - с Макса на меня. Лежа
на холодном полу, мы молчали. Мы даже
отстранились друг от друга, чтобы не мешать ей сделать выбор. А она выбирала,
это было видно.
Макс, который всегда прав; Макс, который сделал ей такую шикарную
татуировку; Макс, который всегда
защищал ее; герой любимых романов, воплощение силы, в которой всегда можно
укрыться...
И Ева - добрая Ева, которая все понимает; Ева, которая должна была
возвращаться с ее отцом одним самолетом;
Ева, которой прокололи палец булавкой в знак вечной дружбы; Ева, которую так
хорошо обнимать за шею и которая
может так запросто сказать: "Карпик, ты ведешь себя как beast"...
Она все еще не могла решиться. По ее лицу текли слезы. Минуты стекали
на холодный пол, а она не могла
решиться.
- Ну! - первой не выдержала я.
И она решилась. Она посмотрела на меня: еще никогда ее глаза не были
такими огромными. Я зажмурилась, я
даже и представить себе не могла, что моя смерть будет тринадцатилетней
девочкой. "Девочка-смерть", неплохое название
для романа ужасов, который я никогда не напишу...
- Прости, - сказала Карпик.
Не открывая глаз, я кивнула, и в эту минуту прозвучал выстрел...
...Господи, я жива.
Я жива, господи...
Я открыла глаза. Окаменевшая от горя Карпик стояла совсем рядом, с
опущенным пистолетом. Она больше не
плакала. Я медленно повернула голову и увидела лежащего ничком Макса. Он был
мертв. Пуля попала ему прямо в
сердце, черная майка быстро пропиталась кровью, сейчас она потечет на холодный
пол, чтобы застыть там навсегда.
Я приподнялась и на коленях поползла к Карпику. Обняла ее за
неподвижные плечи и зарыдала. Крепко
прижимая ее к себе, я повторяла только: "Прости меня, девочка, прости, прости,
пожалуйста, но он... Макс убийца, он
убил четверых, он убил бы еще... Прости меня, прости меня". Что-то мешало,
давило мне грудь, какой-то предмет, и
только потом я поняла, что это боцманский ключ, который висел у нее на шее...
Боцманский ключ, но ведь она же
потеряла его, она же сама сказала мне об этом... К черту боцманский ключ...
- Прости меня, Карпик.
- Это ты прости меня. - Она с трудом разжала губы.
- Как ты оказалась здесь?
- Я... Я видела, как ты вышла из его каюты.
- Из каюты?
- Из каюты этого Антона...
- Да, я понимаю...
- Я пошла за тобой...
- Ты спасла мне жизнь, девочка.
- Ева... - Ее голос, постаревший и глухой, ударил меня в самое сердце.
- Его нужно унести отсюда, Ева... Макса
нельзя оставлять. Его нужно перенести в каюту, иначе он замерзнет... Он
замерзнет, я не хочу, чтобы он замерз. Не хочу.
- Я понимаю, - мягко сказала я. - Отдай мне пистолет.
- Возьми. - Она легко рассталась с ним, удивляясь, как эта игрушка
могла попасть ей в руки.
- Пойдем отсюда... Нам нужно уходить отсюда побыстрее...
- А Макс? Мы не можем его оставить...
- Я обещаю тебе. Мы не оставим. Но сейчас нужно уйти.
- Хорошо.
Она покорно позволила взять себя за руку, и вместе мы вышли из трюма...
...В иллюминатор било солнце.
Я сидела на руках у Антона, завернутая в одеяло. События прошедшей ночи
казались нереальными, они
опустошили меня, они выжгли все изнутри.
- Я больше никуда не отпущу тебя. Никуда и никогда... Боже мой, как
легко, оказывается, было тебя потерять...
Нет, я никуда не отпущу тебя.
- Карпик спасла мне жизнь.
- Да, я знаю. - Он прижал меня к себе и принялся осыпать мое лицо
поцелуями.
Впервые за несколько дней страшное напряжение спало. Несмотря на все те
трагедии, которые разыгрались на
"Эскалибуре", я чувствовала громадное облегчение. С нами может быть все, что
угодно. Но убийств больше не будет.
Корабль тоже молчал. Он устал преподносить сюрпризы. Он снова был
зверобойным судном, предназначенным
для охоты на тюленей. Только и всего. "Лоханкой", как сказала бы Клио. Она
лежала сейчас внизу, в ледяной темноте
трюма, там, где лежали убийцы - Макс и Лаккай... Чудовищная вещь: убийцы и
убитые находились рядом. Мы бродили с
Антоном по палубе, изредка натыкаясь на оставшихся в живых пассажиров. Никто не
хотел ни с кем разговаривать. Никто
не смотрел друг другу в глаза. Мы забрались на шлюпочную палубу, откуда виден
был весь горизонт и жирные тюленьи
хребты, охота на которых закончилась так трагично. Я качнула тяжелую шлюпку - ту
самую шлюпку, в которой мы сидели
с Карпиком. Ту самую шлюпку, в которой я нашла папку старпома Митько. Мне вдруг
нестерпимо захотелось остаться
одной. Даже Антон был сейчас далек от меня, даже он сейчас мешал мне.
- Уйди, пожалуйста, - попросила я его.
- Что?
- Уйди, не обижайся... Я люблю тебя... Но мне надо побыть одной.
- Хорошо. Я понимаю. - Он сразу сник, стал похож на обиженного
мальчишку, и я поцеловала его в холодный,
порозовевший от легкого мороза нос.
- Я не буду уходить далеко, - сказал он.
- Теперь уже нестрашно, - утешила я его. - Теперь все кончилось Правда,
все кончилось.
- Хорошо. Только будь осторожна.
- Ну, не смеши меня. Мне больше ничего не угрожает... И никому ничего
не угрожает. Разве что какая-нибудь
розовая чайка спикирует...
- Я прослежу, чтобы они не пикировали.
- Люблю тебя. - Я не удержалась и снова поцеловала его. - А теперь
уходи.
Антон спустился вниз и исчез где-то в тени правого борта. Я закрыла
глаза и глубоко вздохнула - все
действительно кончилось. И теперь все только начинается. А с ним ты будешь
счастлива, Ева... Вот только кого хотел
убить Макс на самом деле? И зачем? Наверное, я никогда этого не узнаю... Я
открыла глаза и далеко внизу, на кормовой
палубе, увидела Карпика. Девочка медленно шла вдоль кормовых надстроек и все
время оглядывалась. Я вдруг вспомнила
ключ, который оцарапал мне грудь этой ночью в трюме. Почему она сказала, что
потеряла его? Почему она мне солгала?
Скатившись вниз по крутым трапам, я через минуту уже была на палубе.
Спрягавшись за кабинку портальной
лебедки, я наблюдала за Карпиком. Карпик остановилась возле двери в трюм, в
котором мы нашли Клио. Еще раз
внимательно осмотрев все вокруг, она юркнула туда. Подождав несколько секунд, я
последовала за ней.
...Мы - она, а потом я - миновали то место, где убили Клио. Но Карпик
пошла дальше. Похоже, она отлично
ориентировалась в хитросплетениях коридоров. Стараясь не потерять ее из виду
(заблудиться здесь было проще простого)
и не приближаться на опасное расстояние, я шла следом, недоумевая, что же могло
привести Карпика сюда. Детский
тайник со стеклышками и бусинками? Свалка запретных Максовых "Плейбоев"? Или
склеп для книжки "Овод", которую
она так ненавидела?.. Наконец Карпик остановилась, повернулась лицом к стене и
нажала на какую-то панель. Тихонько
скрипя, поднялась дверь, Карпик исчезла за ней, и с тем же скрипом дверь
опустилась. Обмирая от любопытства, я стала
на то же место, на котором стояла Карпик еще несколько секунд назад. Еще
несколько секунд ушло, чтобы найти ту самую
панель. Я нащупала ее рукой, приложила ухо к стене и услышала далекий скрежет
ключа: там, за стеной. Карпик
открывала какую-то дверь. Подождав, пока скрежет стихнет, я нажала рукой на
небольшую выпуклость в обшитой
деревом стене.
Сезам открылся и для меня.
Я оказалась в небольшом предбаннике перед железной дверью. Дверь была
приоткрыта, Карпик даже не
потрудилась закрыть ее изнутри. Тонкая полоска искушала меня, но я все еще не
решалась войти - слишком свежи были
раны впечатлений предыдущей ночи.
Ты разве не знаешь, что любопытство сгубило кошку, Ева?..
И все-таки я не смогла бороться с собой. Я толкнула дверь и вошла.
То, что я увидела, поразило меня в самое сердце.
...Это была огромная, около ста квадратных метров, звукоизолированная
комната. С каютой ее роднило только
наличие задраенных иллюминаторов. Противоположную от иллюминаторов стену
занимали мониторы. Они работали и
сейчас. На экранах я узнала кают-компанию, бильярдную, рубку, машинное
отделение, трюм морозильного цеха, сам цех,
каждую из пассажирских кают и еще множество помещений, в которых я никогда не
была. Перед мониторами стоял стол с
выключенным компьютером и сваленными на него бумагами. За приоткрытой дверью в
соседнее помещение
просматривалась маленькая кухня. В углу комнаты, рядом с видеодвойкой, стоял
дорогой диван черной кожи. А вокруг
стола - несколько глубоких кресел и пара стульев.
Теперь на диване сидела Карпик.
Она сидела, сложив руки на коленях и глядя прямо перед собой. В руках
она сжимала ключ.
А к одному из стульев, самому неудобному, был привязан стюард Роман...
Рот его был залеплен пластырем.
- Карпик! - слабым голосом позвала я. - Что... Что это...
Увидев меня, девочка закаменела еще больше, а потом вдруг сорвалась с
места и выбежала из комнаты. Но я
тотчас же забыла о ней.
Роман. Роман, вот о ком надо было позаботиться.
За те несколько дней, что мы не виделись, он превратился в глубокого
старика с запавшими глазами, даже его
шикарный подбородок усох. Я опустилась перед ним на колени и осторожно сняла
пластырь с губ. Он никак не
отреагировал на это. Только глаза его наполнились слезами.
Сдирая ногти, я принялась развязывать узлы его веревок. От тела
стюарда, еще недавно такого холеного, шел
удушающий запах страха, высыхающего и вновь проступающего пота. Но даже когда я
полностью освободила его, он не
двинулся с места.
...Он смог заговорить только через полчаса. С трудом двигая губами и
останавливаясь на каждом слове.
- Вы нашли меня... Я не думал, что вы найдете... Я знаю обо всем... Я
все это видел... Я видел каждое убийство...
Во всех подробностях... Все писалось на пленку, вы же видите...
- Убийства? Вы привезли людей на корабль, чтобы убить их всех до
единого?
- Нет. - Лицо Романа исказила гримаса ужаса. - Нет, как вы могли
подумать об этом? Конечно же, нет... Никто не
хотел убивать... Мы разрабатывали план этого круиза целый год. Вы же знаете, вас
предупреждали, что это будет
экстремальный тур... Такого еще не было никогда. Целый год мы подбирали историю,
мы расписывали каждый день...
Каждый день путешествия по минутам. Это должно было быть так здорово. Немного
страха, немного мистики, то, что
делает ощущения такими острыми... То, что придает жизни аромат. Немного
опасности, но в самых разумных пределах. Я
бы сам, сам хотел оказаться на вашем месте. Нас было десять человек -
программисты, историки, психологи. Мы
просчитали все. Все до мелочей... мы придумали историю с английским кораблем,
если бы вы только могли знать, что это
была за история... Какие потрясающие вещи должны были вас ожидать дальше...
- Значит, экипаж...
- Экипаж покинул корабль тогда, когда и должен был покинуть. Это было
изначально оговорено в контракте... За
ними специально прилетел вертолет...
- А для того, чтобы никто не слышал шума винта и никто не видел, как
команда покидает корабль, вы подсыпали
всем снотворное в выпивку.
- В самых щадящих индивидуальных дозах, поверьте... Мы же знали, кто
приедет. Мы знали некоторые вещи об
индивидуальных особенностях каждого пассажира... Не обо всех, конечно... Но для
каждого был свой манок, вы
понимаете?
Несчастный Вадик оказался прав, нужно отдать ему должное... Во многом,
если не во всем...
- Свой манок? И для этого вы установили камеры. Бы знаете, что
вторжение в частную жизнь уголовно
наказуемо?
- Эта информация никуда бы не вышла, она была бы уничтожена. Это тоже
оговаривалось в рабочих контрактах...
С этой стороны пассажирам ничего не грозило. Они бы и не узнали об этом никогда.
Просто в самом конце круиза
команда вернулась бы на борт, и мистическое путешествие было бы закончено... И
этих впечатлений вам хватило бы на
всю жизнь... Это же миллионная идея... В долларовом эквиваленте... Шикарное ноухау.
- Да, - жестко сказала я - Пять трупов. Шикарное ноу-хау.
Подбородок Романа мелко задрожал:
- Никто не виноват, что все вышло из-под контроля...
- Никто? А если бы... Даже в рамках того, что вы называете
экстремальным... если бы все-таки все пошло не так,
как было задумано?
- Я в любую минуту мог бы связаться с базой, в любую минуту...
- И что же произошло?
- Макс, - сказал Роман, и его лицо снова исказила судорога. - Мы все
должны были делать с Максом. Его
специально готовили... Я был мозгом путешествия, его глазами. А Макс - его
руками и ногами.
- Как же вы так проглядели его? - не удержалась я.
- Макс профессиональный моряк. Умница, все схватывал на лету. Его
привел руководитель проекта. Я не знаю,
что там была за история... Но Макс когда-то спас его, вытащил из какой-то
смертельной переделки. Лучшей кандидатуры
и подобрать было нельзя. И придумать невозможно.
- Да. Лучшей кандидатуры и придумать невозможно, - повторила я. - Так
что же с ним произошло?
- Это просто ад какой-то... Я больше не могу говорить. Не сейчас,
потом... Возьмите кассету, с желтым ярлычком,
вон ту... Я случайно записал ее, но, когда понял, во что это может вылиться,
было слишком поздно.... Поставьте ее, и вы
все поймете...
Теперь я действительно знала все. Истина, открывшаяся мне, была так
чудовищна, что затмила все пять трупов,
лежащих в трюме морозильного цеха.
Теперь я знала все, и я знала, где искать ее.
Еще в комнате у Романа я подобрала боцманский ключ. И сейчас я открою
эту дверь. Я знаю, что она сейчас там.
Больше ей негде спрятаться.
Антон не отставал от меня ни на шаг. Я не хотела, чтобы он видел все
это, но он все равно шел за мной, сжав зубы
и боясь оставить меня хотя бы на минуту.
- Только не заходи со мной. Прошу тебя, не заходи .
Собравшись с духом, я открыла дверь Максовой каюты.
Здесь ничего не изменилось. Все те же голые красотки, обсевшие стены...
Самая подходящая атмосфера, ничего
не скажешь...
- Карпик! - позвала я. - Где ты, Карпик? Она не отзывалась.
- Я знаю, что ты здесь. Я просто хочу поговорить с тобой...
Никакого ответа.
Я осмотрела голую каюту, из которой ушла всякая жизнь, а потом
нагнулась и заглянула под кровать. Конечно
же, она была там. Она сидела в самом уголке, сжавшись в комочек, крошечный
хромой зверек, маленькая обиженная
девочка, которая так хотела, чтобы ее любили... У меня разрывалось сердце от
жалости.
- Выходи, девочка... Не бойся.
Она все-таки решилась. И, тихонько поскуливая, вылезла из-под кровати.
Несколько минут мы молча смотрели
друг на друга. Я почти теряла сознание и только усилием воли заставляла себя
держаться. Потом я приблизилась к ней и
коснулась ее щеки кончиками пальцев. Она сразу же потянулась за моей рукой. Она
не просила прощения, она уже
больше ни на что не надеялась.
- ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА, КАРПИК? ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?.
- Я не хотела никому сделать больно. Я... Я просто хотела, чтобы мы
были счастливы втроем...Ты, я и папочка... Я
хотела, чтобы ты осталась с нами... Чтобы я могла называть тебя мамой. Ты бы
ведь не обиделась на это, правда?
- Правда, - прошептала я одними губами.
И только тогда она зарыдала, - как будто долго сдерживаемая плотина
прорвалась и вынесла из души все самые
мелкие осколки разбитых надежд. И только тогда она заговорила...
Мы с Антоном стояли на палубе и ждали вертолет. В потайной комнате
стюарда нашелся "КОСПАС" -
автоматический радиобуй, по которому нас найдут в течение самого ближайшего
времени... Куда Макс спрятал телефоны
спутниковой связи, Роман не знал.
Я затылком ощущала мягкие губы Антона и чувствовала его спокойные,
уверенные руки на своих плечах. Я все
еще пыталась проанализировать то, что произошло, - пыталась и не могла...
- Ты слушаешь меня, Антон?
- Да... Хотя я предпочел бы никогда этого не знать.
- Я тоже... Я видела эту пленку. Мне хватило нескольких минут... Роман
записывал все, что происходило в
каждом уголке корабля... Еще до того, как мы остались на корабле одни. Их он
тоже записал, совершенно случайно. Я не
знаю, как и когда они стали любовниками, Карпик и Макс... Может быть, в самую
первую встречу, может быть, чуть
позже... То, что я видела... Она настоящая маленькая женщина, очень страстная...
Прости, что я об этом говорю... Я не
знаю, кто первым сделал этот шаг, может быть, Карпик. Скорее всего. Но самое
удивительное... Он ведь тоже влюбился в
нее... Это было видно... Ему было плевать на ее хромоту, на ее некрасивость... А
может быть, именно они так привлекли
его. В ней было то, чего наверняка не было во всех его роскошных шлюхах: ум,
страстность, беззащитность. Она была
абсолютным ребенком и абсолютной женщиной одновременно. Она была для него дороже
тысячи Лолит. Он бы сделал
для нее все. Он и сделал для нее все в конечном итоге. Помнишь, она нашла
пуговицу в машинном отделении? Это была
пуговица от пиджака Лаккая. Лаккай, этот преуспевающий политик, он ведь и был
человеком, убивавшим молодых геев.
Маньяком, серийным убийцей...
На какое-то время машина дала сбой, и он перестал убивать. На время или
навсегда. Может быть, он лечился. Или
направил жажду разрушения в русло строительства партии, из которой со временем
сделал бы некое подобие штурмовых
отрядов Рема. Рем был его любимым героем или любимым антигероем. Ведь о том, был
ли он гомофобом или латентным
гомосексуалистом, мы не узнаем никогда. Только одно ясно: Германия конца
тридцатых была его Меккой... Я думаю, что
в его багаже обязательно что-нибудь найдется по этому поводу. Старпом узнал его
по метке на груди и пытался
шантажировать. Ты знаешь, чем это кончилось: Лаккай сбросил его в шахту
машинного отделения... Я говорила тебе о
том, что Карпик стащила ключ у боцмана, - тогда мы только начинали свою игру в
частных детективов. Она осмотрела все
каюты и сделала это вполне профессионально. Она нашла пиджак в каюте Лаккая и
папку в моей. Она не могла не сунуть
в нее нос. Она все узнала и стала обладать всей полнотой информации... Но она
ничего не сказала мне, может быть
потому, что сказала Максу. Они тогда уже были любовниками.
- Любовниками... - Антон прижался губами к моему затылку.
- Нет, не так. Они любили друг друга, это будет точнее. Им нравилось
скрывать это, как, наверное, нравилось
трогать и ласкать друг друга... Никто даже и подумать не мог о подобной связи.
Но ты же знаешь, что самое интересное
всегда происходит не на сцене, а за кулисами. Карпик получила то, что хотела: ее
любили. А она безумно любила своего
папочку и хотела, чтобы он тоже был счастлив. Счастлив так, как рисовало это
воображение Карпика. Он непременно
должен был быть счастлив со мной. Не знаю, почему Карпик вбила это себе в
голову... Я думаю, что не было бы никакой
трагедии, если бы не роман банкира с Клио. Он рушил все планы Карпика. Он
приводил ее в отчаяние.
Ее драгоценный папочка страстно влюбился и спит с женщиной, которую она
так же страстно ненавидит...
Подсознательная ненависть безнадежных дурнушек к воинствующим сексапилкам. В
Карпике эта ненависть была
доведена до блистательного абсурда. А я... Я была нейтральна. В представлении
Карлика я была бы идеальным вариантом
для ее отца. Видишь ли, Антон... Эту свою страстность Карпик унаследовала от
Сокольникова. Судя по всему,
Сокольников просто терял голову от женщин, подобных Клио, он забывал обо всем.
Да и о Карпике тоже. О ней в первую
очередь. И дочке всегда приходилось бороться за любовь отца, даже когда он этого
не замечал. Со всеми предыдущими
папочкиными пассиями Карпик справлялась более или менее успешно. Но Клио - Клио
была самой яркой
персонификацией того, что так обожал Сокольников, высшей точкой. Этот орешек был
Карпику не по зубам То ли дело я.
Я спокойна, умна, рассудительна, приятна во всех отношениях. Но в меня, по
представлениям Карпика, просто
невозможно влюбиться вусмерть...
- Она просто маленькая дура! - запротестовал Антон. - Идиотка!..
Я прижала ладонь к его губам и продолжила:
- Должно быть, она страшно рыдала, лежа в объятьях Макса, - ведь
папочка развлекался с Клио и ему было
совершенно наплевать на дочку. В перерывах между этими рыданиями они сложили
свои знания: Макс рассказал ей о
том, что должно произойти в круизе, а Карпик рассказала ему о Лаккае. Я не знаю,
у кого из них первого возникла мысль
убить Клио. Наверняка Карпик говорила Максу: я хочу, чтобы она сдохла, эта
beast. Я хочу, чтобы она сдохла... Почему бы
не убить, но так, чтобы никто не догадался об истинных причинах. Это была
отправная точка, так мне кажется... Тюленя
нужно скрывать среди тюленей, а одно убийство - среди других. Мистика была
хороша, но только в пределах корабля,
лишенного связи. Ею можно было пугать и от ее имени убивать только на
"Эскалибуре". Команда бы вернулась все равно,
если бы Роман не вышел на связь после круиза... Он должен был выходить и
вовремя, видимо, именно поэтому его и
держали, чтобы он что-нибудь проблеял в трубку... Если это будет нужно. Со
временем Макс все равно убил бы его и
нашел бы способ избавиться от тела - он же умница... И потом, Роман слишком
много знал. Днем и ночью перед ним
были мониторы, он видел каждое убийство во всех подробностях... Макс начал игру
в "Эскалибур" 1929 года уже тогда,
когда Роман стал его пленником. Он даже пару дней исправно пугал нас, не
особенно удаляясь от намеченной программы.
Первый трюк с газетой и исчезновением нужен был ему, чтобы нейтрализовать Лаккая
и самому на время стать
маньяком. Ведь он знал, что есть еще один человек, который знает об убийствах на
сексуальной почве...
- Этим человеком была ты.
- Да. Но Макс не знал, когда и кому я расскажу о маньяке. И после
какого убийства. Видимо, Карпику не
терпелось избавиться от Клио, и они передвинули ее в начало очереди: это
убийство еще можно было объяснить
мистическим ореолом вокруг корабля. Но просто убить Клио и не дать никаких
ниточек знающим людям...
- Как они выманили ее?
- Элементарно. Карпик написала ей записку Назначила встречу. Написала,
что хочет помириться, и попросила,
чтобы Клио никому не рассказывала о записке. Клио была влюблена как кошка, чтобы
завоевать Карпика и установить
мир, она была готова пойти на что угодно...
- Она пошла, и ее убили, - тихо сказал Антон.
- Да. Макс застрелил ее из того же пистолета, из которого потом был
застрелен сам. Но для жизни вне корабля им
нужна была правдоподобная версия. И Макс убил Муху, точно так же, как убивал
свои жертвы Лаккай...
- А сам Лаккай?
- С ним было проще всего. Они ведь дежурили вместе в машинном
отделении. Думаю, Макс просто прирезал его.
А Карпик огрела Макса чем-то по голове. Для правдоподобия... руки были
развязаны, и можно было смело выдавать себя
за мертвого маньяка...
- Прости, пожалуйста, я, конечно, не криминалист, но любая экспертиза
сразу же установит время смерти любого
человека с точностью до часа. И тогда станет ясно, что именно этот человек был
мертв еще до смерти людей, убийства
которых ему хотят навесить... Макс ведь умница, как характеризовал его Роман. Он
не мог об этом не думать ..
- Конечно... Конечно, не мог. Я думаю, что в его планы и не входило
обнаружение тела Лаккая следственными
органами, которые рано или поздно попадут на "Эскалибур". Он избавился бы от
тела Лаккая при первой же возможности.
Ведь у него было в запасе как минимум две недели. Две недели абсолютной власти
над кораблем и людьми, которые на
нем находятся.
- Тогда зачем он вообще убил Лаккая?
- Чтобы без помех действовать по его старой схеме. Чтобы избавиться от
потенциального конкурента. Так же, как
и я, он не знал психологических механизмов, которые заставляют серийного убийцу
убивать. А вдруг Лаккай, да еще в
опасной близости к Мухе и его партнеру опять почувствует вкус крови? Максу не
нужны были случайности, поле для
игры должно было быть чистым.
- Ну, хорошо... Клио убили из-за любви. Лаккая - из чувства
самосохранения. Но при чем здесь Андрей?
- Андрей позволил себе заподозрить ее отца... И нелестно пройтись по
его поводу. И Карпик не простила ему
этого. Не забывай, что видеокамеры были установлены всюду, в том числе в душе. Я
не говорила тебе, но мы с Карпиком
наткнулись как-то на Муху и Андрея в известной ..м-м... адюльтерной ситуации.
Камера, должно быть, зафиксировала
нечто большее, чем видели мы с Карпиком. Отличный повод для шантажа, ты не
находишь? Ведь Андрей женат на
иностранке, чей капитал составлял основу его бизнеса. Он получил записку и
пришел в душ... Думаю, в планы Макса не
входило убивать его, скорее мелкий шантаж, за который можно выручить крупные
деньги... Но на встречу в душ была
отправлена одна Карпик, Максу не имело смысла светиться. Она действовала по
заранее разработанной Максом схеме. Но
в какой-то момент перегнула палку, ненависть побудила ее проявить ненужную
инициативу .. Андрей - очень
неустойчивый психологический тип. Весь ужас, творившийся на "Эскалибуре"
последние дни, да еще острый запах
близкого разоблачения... Он просто не выдержал. Я не говорила тебе, милый... Но
я ведь тоже получила письмо от
Карпика.
- Письмо? - Я почувствовала, как напряглись руки Антона.
- Она написала, что мне ничего не угрожает. Она хотела предупредить
меня, чтобы я не волновалась. Ничего
дурного именно со мной случиться не может. Пожалуй, я была самым защищенным на
"Эскалибуре" человеком. После
папочки, разумеется... А знаешь, кто был бы следующей жертвой, если бы... если
бы все не открылось?
- Кто?
- Ты. Ты ведь ухаживал за мной... Ты спал со мной. И поэтому тебя бы
убрали, чтобы ты не мешал плану. Ведь
Карпик следила за мной в ту ночь, и только поэтому я осталась жива...
Антон снова крепко сжал меня в объятьях.
- Но как бы они завершили всю эту историю?
И потом, как Макс, умный, расчетливый человек, мог пойти на это?
- Думаю, тут совпали их интересы. Макс покорно выполнял все капризы
своей маленькой любовницы, но
параллельно он начал свою собственную игру. Опасная затея с видеокамерами
развязала ему руки. Первый опыт с
шантажом Андрея был неудачен. Но это вовсе не означало, что другие могут
провалиться. Посуди сам: Борис Иванович,
крупный бизнесмен, оказавшийся гомосексуалистом. Преуспевающий адвокат, который
откровенно трусит и выглядит так
непристойно, что клиент еще тысячу раз подумает, прежде чем доверить ему дело.
Губернатор в приступе истеричного
страха. Если неотступно следить за человеком двадцать четыре часа в сутки - то
хотя бы в нескольких моментах он будет
выглядеть, мягко говоря, не лучшим образом. Можешь представить себе, сколько
стоили бы эти пленки? Но думаю,
главной целью Макса был сам Сокольников. Ведь вдохновительницей всех
преступлений была его собственная дочь, и это
подтвердилось бы всеми видеозаписями. К тому же она была любовницей убийцы.
Сколько денег отвалил бы банкир за
подобную информацию о собственной дочери? Единственной дочери... За то, чтобы
эту информацию скрыть? Банкир
относился к Карлику как ко вполне самостоятельному взрослому человеку, он даже
где-то ее побаивался. Но очень ее
любил. Думаю, Макс и в будущем не собирался бросать Карпика. - не забывай, они
были почти идеальными
любовниками, и, кроме того, он мог получить гораздо больше, чем деньги. Он
получал перспективу для себя. Для
простого невыездного матроса не так уж плохо, а? Все начиналось как исполнение
капризов любимой девочки, а
заканчивалось игрой по-крупному. Видимо, он корректировал свои планы по ходу
развития ситуации. И Потом, ему
понравилось убивать.
- В качестве маньяка?
- В качестве вершителя судеб. А маньяк так бы и не был найден. Ведь о
его существовании знала только я, и то
гипотетически: у меня уже не было папки, не было никаких доказательств. В
ближайшие две недели он совершил бы еще
пару-тройку акций устрашения и довел бы до умопомрачения оставшихся в живых
нужных ему людей. Снимать с них
показания вообще было бы невозможно. Он прекратил игру в "Эскалибур", чтобы в
последующем откреститься от нее: за
все отвечал только Роман, Макс был лишь исполнителем. В какой-то момент Роман
пропал с судна, сказал бы Макс, и я не
знал, что делать, я ведь только матрос, руки и ноги, не больше. Лаккай тоже
пропал, а подозрение всегда падает на
пропавших. Мое убийство не входило в планы Макса, оно их разрушало, ведь я была
главным свидетелем по делу о
маньяке. Думаю, он испытал чувство досады, когда увидел меня в трюме, среди
коробок. И потому стал говорить мне об
убийствах, которые должен совершить. У него это здорово получилось, нужно
сказать. А может быть, он обкатывал
какую-то новую схему преступлений, теперь мы никогда об этом не узнаем. Девочка,
которая полюбила его и которую он
сам полюбил, разбудила в нем чудовище...
- Да... Но почему Карпик выбрала тебя и застрелила человека, которого,
как ты говоришь, любила и с которым
была связана всем, чем только можно быть связанным?..
- Не знаю... Может быть, потому, что больше всего на свете она любила
не Макса, а своего папочку... И хотела,
чтобы он был счастлив. Она думала, что только со мной он мог быть счастлив. Она
не теряла на это надежды до самого
конца. Мы могли быть счастливы все втроем...
- А вы могли быть счастливы втроем?
- Нет.
- Почему?
- Ты задаешь глупые вопросы. Потому что я люблю тебя...
Он снова поцеловал меня.
- Но как ты нашла Романа?
- Видишь ли... Когда погиб Макс, вся ее взрослая, такая женская жизнь
развалилась, и она снова стала ребенком,
маленькой тринадцатилетней девочкой. А эта тринадцатилетняя, хотя и очень
умненькая девочка совершенно не знала,
что ей делать со стреноженным Романом. Думаю, она подсознательно хотела, чтобы
кто-то побыстрее нашел Романа и
избавил ее от всех решений... Именно поэтому она так медленно шла по палубе.
Может быть, она даже видела меня и
сознательно привела к нему...
- Знаешь, Ева, Сокольников попросил у меня пистолет. И я его отдал...
...Где-то вдалеке, у самой кромки выпуклого горизонта, послышался
далекий гул вертолета. Кошмар
заканчивался. Кошмар, в котором был только один плюс: я нашла человека, с
которым останусь навсегда...
- Я надеюсь, что он не выстрелит. Ни в себя, ни в нее... Хватит жертв,
правда?
- Знаешь, о чем я подумал?
- О чем?
- О том, что все-таки хочу девочку. И чтобы она была похожа на тебя...
Гул винта становился все сильнее, а спасение все ближе. Скоро вертолет
зависнет над палубой, и ты, Ева,
сможешь сказать себе: вот и все. Все только начинается, все только начинается...
Закладка в соц.сетях
