Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...вои
щенки - при чем здесь я? Звонок звонил
непрерывно.
- Уходи, - устало сказала я. Теперь в дверь начали методично стучать
кулаками. Я прислонилась спиной к дверной коробке и
закрыла глаза.
- Если будешь ломиться - соседи вызовут ментов и будут правы. Ты же знаешь
наших пугливых пролетариев.
Стук прекратился.
Так, в тишине, я просидела очень долго. Так долго, что наконец решилась
спросить.
- Ты еще здесь?
- Да. - Она никуда не ушла, она была совсем рядом, за тонкой дверью.
- Сидишь?
- Сижу.
- Не стоит. Простудишься.
- А я на коврике сижу. И хочу тебе одну историю рассказать. Я давно
хотела...
- Сыта по горло твоими историями. И твоими дружками-извращенцами.
- Это хорошая история. Ты даже удивишься, какая хорошая... Глазки закрой и
слушай... У одних папочки и мамочки в
городе Ташкенте родились две девочки. Две девочки-близняшки. Одну назвали
Венечкой в честь папочкиной мамы, а другую -
Сашенькой в честь мамочкиного папы. Сашенька и Венечка очень любили друг
друга... Так сильно, что если у Венечки был
лишай на руках, то точно такие же пятна выступали на руках Сашеньки. А когда
Сашенька сломала ногу, то Венечка тоже не
могла ходить - ровно месяц, пока гипс не сняли. А когда его сняли и прошло
несколько лет - Венечка с Сашенькой стали
красивыми-красивыми, по мнению узбеков, торгующих абрикосовыми косточками на
Алайском рынке, - то они, как и
полагается девушкам, влюбились в двух мальчиков - Фарика и Марика. И это была
сумасшедшая любовь, потому что любить
иначе они не умели. Это была такая сумасшедшая любовь, что иногда они менялись
мальчиками - в кино там на индийской
мелодраме или на шашлыках. И все им сходило с рук, потому что были они очень
похожи, даже мамочка с папочкой их путали.
Если бы Вильям Шекспир крепко закладывал и у него двоилось бы в глазах - то
"Ромео и Джульетта" получилась у него
именно такой...
Я хмыкнула.
И тут же услышала Венькин голос:
- Это правда.
- И что?
- А то, что они поехали в горы, все вчетвером. И на законных основаниях,
тили-тили-тесто, жених и невеста. Там был
шашлык, и цвели персики, и было еще не очень жарко. И девочки-близняшки оставили
своих мальчиков, чтобы на машине
Марика смотаться в Янгиабад, Марик их обеих научил водить машину. Они ехали на
переговорный, чтобы поздравить своего
папочку с днем рождения, сорок лет. Им ужасно хотелось вести машину, они даже
поссорились из-за того, кто поведет первой.
И врезались в дурацкую фуру, огромный такой "КамАЗ". Он был один на всей трассе
- и они умудрились в него впаяться... Та,
что была за рулем, осталась жива. Так, череп слегка покрошило, незначительная
травма - две недели в реанимации, и привет.
Венька замолчала.
- А вторая? - тихо спросила я, хотя не имела права спрашивать.
- Она погибла. Ее долго не могли достать - пришлось даже вырезать двери
автогеном.
- Прости, я не знала...
- Они тоже не знали - Фарик с Мариком. Они не знали, кто остался жив. Они
так и не узнали. И не знают до сих пор.
- Но ты... Ты-то знаешь - кто? Она долго молчала, а потом сказала веселым
тонким голосом, от которого у меня пошли
мурашки по телу:
- Я забыла. Я забыла, потому что так лучше было для нас для всех. Каждый
думал, что именно его девочка, его маленькая,
его хорошая осталась жива. Никто не хотел видеть это живое лицо перед собой и
уговаривать себя - это не моя, моя умерла,
погибла и ее вырезали автогеном...
- А потом?
- Потом я выбрала один из паспортов - и стала Венькой. А может быть, и была
Венькой.. А мальчики избили друг друга в
кровь - еще бы - один потерял любимую, а второй - исключительное право на
любимую. Они так мучили меня, что я выбрала
щадящий вариант - я полюбила их обоих: за себя и за нее...
- Бред какой-то...
- Пожалей меня, пожалуйста, - вдруг жалобно попросила Венька. - Я так
устала...
Я открыла дверь, и Венька рухнула на меня - все это время она сидела,
прислонившись спиной к двери - так же, как и я.
Она уткнулась мне в колени и жалобно, навзрыд заплакала. Я не знала, что
делать. Я никогда не умела жалеть маленьких
детей - а сейчас Венька была ребенком. Я просто гладила ее по голове и даже не
пыталась успокоить.
- Ты ведь не оставишь меня?
Я не могла сказать "нет", хотя сквозь бесконечную жалость к этой надменной
и сломанной девочке я ясно видела, что наши
отношения - это иллюзия. И во мне она видит лишь строительный материал для своей
второй, утерянной половины; глину для
лепки новой сестры - вместо той, погибшей. Моя безликость, готовность принимать
любую форму - вот что ей было нужно, вот
что она почувствовала во мне. Эта внезапная догадка пронеслась в моей голове,
сметая все остальные мысли - и я разжала руки.
Венька почувствовала это, подобралась, как подбирают тело дикие животные,
готовясь к прыжку.
- Что-то не так? - спросила она.
- Я не гожусь... Не гожусь на эту роль. У меня своя жизнь...
- Нет. Нет никакой роли, - отчаянно соврала она, даже не понимая, что врет,
- просто не уходи от меня.
- Твои мальчики никогда на это не согласятся. - Я вдруг поняла, что сдаю
позиции. Самым верным было бы сейчас
успокоить ее, если вообще возможно ее успокоить, привести в норму, а потом...
А потом - уйти в сторону. Запереть квартиру на ключ и уехать к папефилателисту
восстанавливать разрушенные отношения
- отец ненавидел Москву, а из-за Москвы возненавидел и меня.
Но, держа в руках эту красивую голову, я осознала, что не все в порядке с
этой головой, и дурацкие мальчишки в своих
эгоистических страстях только усугубили ситуацию.
"Ты попалась, Мышь.
Коготок увяз - всей птичке пропасть".
И я решила спустить все на тормозах, принять решение - но не сейчас, не
сейчас.
- Твои мальчики никогда на это не согласятся, - снова повторила я, - еще
убьют меня, чего доброго!
- Нет, никогда! - Она неистово сжала мои запястья. - Никогда... Дай им
время, они привыкнут. Ты полюбишь их, а они -
тебя... Ты выберешь любого из двух, я даже знаю - кого... И нас опять будет
четверо.
С трудом оторвавшись от Веньки, я отправилась в кухню и накапала ей
успокоительного.
- Выпей. И пойдем поспишь. Глаза у тебя красные.
- Зеленые, - улыбнулась она, - зеленые, как у тебя...
Она заснула, держа меня за руку.
Спустя полчаса я осторожно выпростала кисть и наконец-то обрела свободу, -
пусть и на короткий срок, теперь я понимала
это.
"Что скажете?" - спросила я Ивана и Нимотси.
"Меняй квартиру, пол и страну проживания", - посоветовал мне умерший Иван.
"Это клиника, ясно! Но с другой стороны - прилабунься к этим сумасшедшим
жеребцам и хотя бы до климакса проживи в
радостях группового секса", - посоветовал мне уехавший Нимотси.
Я прошлась по комнате и сняла нашу фотографию, пришпиленную к обоям над
письменным столом - пятый курс, я, Иван и
Нимотси. Трезвые глаза. Том Вейте и Рей Чарльз - "Скатертью дорога, Джо!".
А потом вдруг взяла ручку и расцветила себя на фотографии - новой
прической, новым разрезом глаз и формой губ.
.Очень даже недурственно получилось, очень даже может быть, совсем другой
человек - и меня тут же пронзила острая мысль,
что сумасшествие вполне заразительно. Испугавшись этого, я спрятала фотографию в
стол - от греха подальше.
Не хочу, не хочу, не хочу! Не хочу идти на поводу у этой девчонки.
Проснется - умою, накормлю, вещи уложу - и
"Скатертью дорога, Джо!"...
Но выпроводить не получилось.
Остаток дня она была мила и даже не вспоминала об утренней истории. А потом
уселась на телефон - только для того, чтобы
сообщить мне, что вышла на крупное издательство, где вполне реально выпустить
какой-нибудь романчик в мягкой обложке.
- Именно! Криминальное трупилово-мочилово, тем более что за него прилично
платят. Ты как. Мышь? Может, попробуем
себя на ниве литературы?
Я поморщилась.
- А Фарик нам фактики подбросит. Есть у него знакомые ментярики, а у
ментяриков - пара-тройка "глухарей" забавных
всегда найдется.
- Глухарей?
- Или "висяков". Нераскрытые убийства. Их так обыграть можно!
- Господи, и откуда в тебе такая страсть к изнанке жизни?
Венька подошла ко мне и обняла за шею.
- Это не изнанка жизни. Это жизнь. Но если ты не хочешь - мы вполне можем
отказаться.
Больше всего мне не хотелось вступать с ней в дебаты, тем более что под
окнами уже давно маячила машина Марика.
Несколько раз мальчики даже нетерпеливо посигналили, но подняться не
решились.
- Тебе пора, - сказала я.
- Да, - подозрительно легко согласилась Венька, поцеловала меня в щеку и на
минуту задержалась в прихожей - у своих
вещей, так и не разобранных мной с утра.
Она порылась в них, достала вызывающего вида вечернее платье; этот
Маленький кусок ткани, купленный специально для
коррид в Доме кино и безотказно действующий на все мужское поголовье, вызывал во
мне странные чувства - смутную зависть
и вполне осознанный протест.
- Тебе нравится? - спросила Венька.
- Ты же знаешь, я терпеть его не могу. И тебя в нем терпеть не могу. Ты
выглядишь как шлюха.
- Дешевая шлюха.
- Нет, не дешевая. Я этого не говорила.
- Ужасно тебя люблю! Все, пока!....Она разбудила меня посреди ночи,
бесцеремонная, как всегда.
- Подарок!
И бросила на кровать маленький сверток.
- А дня нельзя было дождаться? - В который раз я пожалела, что дала ей
ключи от квартиры.
- Вставай, вставай, соня!
- С ума сошла - три часа ночи!
- Три часа утра! Утра, а это две большие разницы. А в Америке вообще день
Божий!
Я села в кровати - всклокоченная, злая, в наглухо застегнутой под ворот
байковой ночной рубашке.
- Очень эротичное бельишко. От Кардена? - Венька смотрела на меня с нежной
жалостью, соплячка.
- Ивановский суконно-камвольный комбинат.
- Ценю за патриотизм. Ладно, не сердись! Посмотри лучше, что я тебе
привезла!
Я медленно открыла пакет двумя пальцами - не очень-то я доверяла Венькиным
подаркам.
- Ну что, - она присела на краешек кровати, - узнаешь брата Колю?
...Это было точно такое же платье, даже расцветка та же - Венькина утренняя
исповедь не была ни моим бредом, ни ее
мистификацией: она действительно решила сделать меня своим блеклым отражением,
своей недостающей половиной.
- Вставай и отправляйся на примерку, - в Венькином голосе прозвучали
жесткие нотки.
- И не подумаю.
- Решила остаток жизни провести в байковой рубашонке?
- Не твое дело.
- Ну, пожалуйста... - она сразу же сменила тон, - ну, сделай это ради меня.
Не понравится - разрежем его на новогодние
гирлянды.
Легкая, невесомая кожа платья была здесь, под рукой, - она искушала меня
неизведанностью другой жизни.
И я дрогнула.
Я взяла проклятое платье и шмыгнула в ванную. Там, закрыв глаза, я
скользнула в него - так вор наудачу проскальзывает в
чужую, оставленную без присмотра квартиру.
Я сосчитала до пяти, потом - до десяти, набрала воздух в легкие, толкнула
дверь и предстала перед Венькой.
Венька тоже успела переодеться в платье.
- Ну, где тут зеркало! - громко, чтобы скрыть стеснение, спросила я.
- Зачем? - Она стояла против меня, зажмурившись от удовольствия, довольная
произведенным эффектом. - Зачем? Я - твое
зеркало! Мы ведь здорово похожи. Я знала, что мы похожи, я чувствовала - вот,
смотри!
- Я не хочу быть твоим отражением!
- Тогда я буду твоим отражением, - яростно прошептала она в ответ.
- Нет, - это прозвучало сомнительно; за всю свою двадцатишестилетнюю жизнь
я не научилась говорить ни "нет", ни "да" -
никто не требовал от меня никаких решений.
...Она схватила меня за руку - смотри! И бесстрастное зеркало в прихожей
вдруг высветило две почти одинаковые фигуры,
одинаковые волосы, даже головы мы склонили одинаково - идеальный симбиоз. "Мышь!
Может быть, ты тоже потеряла в
детстве сестренку-близнеца?"... Но спросить было не у кого - мама умерла
пятнадцать лет назад, а с отцом я так и не научилась
находить общий язык.
А потом я поняла, что это легкомысленно-стервозное платье в общем-то идет
мне, нужно только не бояться. Но сил не
бояться - не было: слишком долго я прожила в коконе собственной безликости, в
тени других людей.
Голые плечи показались мне слишком бледными, ноги - слишком худыми, грудь -
слишком маленькой...
- Теперь макияж, - деловито сказала Венька, - и прекрасный лебедь будет
налицо. Кстати, какие цветы тебе больше нравятся
- розы или хризантемы?
- Я не люблю цветы. - Я вспомнила их дом, усеянный лепестками именно этих
цветов.
- Значит, хризантемы. Тогда розы я оставляю за собой.
...Остаток весны она подбирала мне макияж - и я смиренно терпела ее
бесцеремонные руки на своем лице. Она даже не
злилась, что мое лицо отторгает любую косметику.
- Ты пойми - все внутри тебя, ты же взрослая девочка... Как только
почувствуешь, что готова, - то и лицо почувствует, что
готово...
Лицо не готово, тело не готово - я была не готова к жизни вообще, мне
всегда нужны были проводники. "И Венька - не
самый худший проводник", - сказала я себе в мае, когда в окне зазеленел
противостоящий городу лес.
"Соглашайся".
"Соглашайся на все условия. Так бояться жизни, так не хотеть ее - это тоже
сумасшествие, ничуть не лучшее, чем безумные
Венькины идеи. А так - хоть кто-то будет с тобой".
И я сдалась, я перестала противиться - и тогда и тени, и помада прекрасно
легли на мое лицо - лицо смирившейся со всем
фарфоровой куклы.
И в мае я наконец стала похожей на нее.
А в июне появился Нимотси.
Он появился, когда Венька уехала в Питер - всего лишь на два дня, на
переговоры с очередным режиссером без образования.
Олег, кажется, его звали Олег. Он закончил Горный институт, вовремя занялся
тупейшей рекламой пива и разбогател на этом.
По слухам, он никогда не курил, терпеть не мог спиртного и снимал шикарный офис
на "Ленфильме".
Теперь этот праведник жаждал большого кино. Он жаждал проснуться
знаменитым, во всяком случае - раскупаемым на
видеокассетах. И мы с нашей дешевой занимательностью как нельзя лучше подходили
ему.
Венька звала меня с собой, но я осталась: два одинаковых лица в спальном
вагоне "Красной стрелы" - это слишком.
Я осталась, чтобы поздно вечером услышать шорох за дверью. Шорох был
незначительным - таким незначительным, что я
насторожилась. Шорох был не свойствен моему девятому, последнему этажу - чаще
всего здесь звучали гнусавые вопли
репперов, стоны совокупляющихся маргинальных парочек и маты бьющихся насмерть
бибиревских гоп-компаний.
Я приоткрыла дверь, хотя в любом другом случае не сделала бы этого - шорох
был безобиден, наверняка какой-то бомж
располагается на ночлег.
Я приоткрыла дверь и увидела Нимотси.
Он сидел на последних ступеньках пролета, прямо под открытым ликом, в
котором болтались ранние звезды. Я узнала его
только по изношенным вечным ботинкам - сейчас они были расшнурованы, а штанина
грязных джинсов непонятного цвета -
закатана.
Икра Нимотси была перетянута ремнем. Он только что ввел шприц и теперь
следил, как жидкость из шприца перетекает в
тело. Наркотик подействовал сразу - Нимотси блаженно откинулся. На его впалых
висках блестели капли пота. Обросший, с
заостренными чертами лица, в грязной джинсовой рубахе - если бы я встретила его
в переходе, то обязательно сунула бы ему
мятую тысячу. И стыдливо прошмыгнула мимо, так и не узнав. Я вцепилась в дверной
косяк, чтобы не упасть.
- А я тебе подарочек привез, - буднично сказал Нимотси, полез в карман
рубахи и достал брелок: маленький Акрополь на
цепочке.
Я не могла говорить, только почувствовала, что по лицу побежали слезы.
- Господи, это ты...
- Уже не я... - он улыбнулся мне улыбкой мертвеца, - извини за антураж
Спасибо вдове профессорской, еле тебя нашел.
Далеко забралась.
- Что с тобой?
- Сорвал "джек-пот" в спортлото. 6 из 49. Разве не видно?
Я помогла ему встать, без труда приподняв легкое, как у ребенка, тело.
- Очень мило с твоей стороны. Багаж не забудь. Я взяла маленький рюкзачок
Нимотси - в нем что-то звякнуло.
- Аккуратнее, - дернулся Нимотси.
- Господи, неужели ты стал колоться?
- Риторический час. Ужели, милая, ужели. Лекарственные травы уже не
спасают. Пришлось перейти на синтетику. Надеюсь,
ты не будешь возражать?..
В прихожей я опустилась перед Нимотси на колени и осторожно сняла с него
ботинки. Носков не было. Нимотси
равнодушно поджал голые грязные пальцы.
- Ты изменилась. - Нимотси, сощурившись, смотрел на меня. - Замуж вышла,
что ли? Или брови выщипала? И пахнешь
хорошо... Жаль, что не переспал с тобой. Теперь уж не получится. Ничего не
получится...
- Какой ты грязный...
- Грязный... Это правильно, Мышь! Грязный, грязный. - Он вдруг сорвался в
хриплый крик и ударил себя кулаком по
голове - голова дернулась, как у тряпичного клоуна. Я сняла с него рубаху, потом
штаны - он не сопротивлялся; он как будто
наблюдал за мной и за собой со стороны. Меня поразила его худоба.
- И худой...
- Не худой, а модель от Лагерфельда. - Нимотси провел рукой по торчащим
ребрам. - Торс как гладильная доска. И жопа как
две пачки махорки. Это сейчас носят в Европе.
Почти час я мыла его в ванной; он не стеснялся ни своей наготы, ни
безобразно исколотых рук - он вообще ничего не
стеснялся, он был равнодушен ко всему. Лишь когда я вымыла ему голову, Нимотси
вдруг обнял меня и заплакал.
- Прости...
- Стой смирно! - Я завернула его в махровую простынь и с трудом поборола
искушение отнести в расстеленную кровать.
- Прости меня, пожалуйста, - снова повторил он, - я во всем виноват...
- В чем? Сейчас это лечится. Но если бы я знала - никогда бы не отпустила
тебя.
Он вдруг ударил меня - с силой, которая казалась удивительной для этого
почти невесомого тела. Удар был тяжелым,
отчаянным, беспощадным. У меня хлынула кровь из носа.
- Почему?! Почему ты отпустила меня?! Почему?! Нимотси тяжело, трудно
заплакал, закричал, заорал, свалился на пол,
забился в истерике.
- Почему?! Почему ты отпустила меня?.. Я молча легла рядом с ним, крепко
обняла - он все еще бил меня, но удары
становились слабее.
- Что произошло? Что произошло за этот год?
- Не сейчас. Потом. Завтра.
Он вдруг увидел кровь у меня под носом, и это произвело на него странное
впечатление: Нимотси отпрянул, глаза его
закатились, кадык дернулся - так сильно, что мне на секунду показалось, что он
разорвет его тонкое горло.
Нимотси выпустил меня из рук и бросился в комнату.
Я пошла за ним - он уже сидел на кровати, забившись в самый угол.
- Не подходи ко мне! Я ненавижу кровь!.. Не подходи...
Кровь долго не останавливалась - я успела замочить его вещи, сразу же
выпустившие из себя темно-коричневую грязь, и
накапать в рюмку валерьянки.
Когда я вернулась в комнату, Нимотси все так же сидел в углу на кровати.
- Выпей, - твердо сказала я.
- Пошла ты на хер со своими совдеповскими средствами, - вдруг заорал он, -
сама ее будешь пить, когда сдыхать будешь в
доме ветеранов сцены!..
- Ну, что с тобой? Успокойся... Успокойся, пожалуйста.
Плюнув на валерьянку, я села рядом с ним на кровати и обняла его. Нимотси
сразу обмяк, вытянулся и прижался ко мне.
- Не уходи.
Я держала в руках его тело, баюкала его - бедный мой мальчик, бедный,
бедный - когда-то так баюкал меня Иван, - что же
случилось с тобой?..
- Все будет хорошо, - шептала я ему. - Все будет хорошо... Мы все равно
спасем тебя, даже если ты будешь брыкаться, как
мул. Нет ничего такого, чего нельзя было бы исправить... Мы живы - и это
главное. Спи, мой хороший, мой родной... Ты дома -
и все будет в порядке.
...Я проснулась одна - Нимотси рядом со мной не было. В коридоре, за
входной дверью слышались всегдашние голоса. "Не
иначе пошел колоться, чертовы наркотики; спокойно. Мышь..." Я вышла в коридор и
замерла - Нимотси сидел под дверью,
сжимая в руке нож - дурацкий тупой нож из итальянского столового набора.
- Господи, что ты?!
- Слышишь? - истеричным шепотом спросил Нимотси, завернутый в простыню. -
Там, за дверью!
- Ну и что? Там все время кто-то колготится. Очень романтическое место.
Выше только звезды и самоубийцы. Нимотси
вздрогнул.
- Это за мной.
- Ты с ума сошел.
- Говорю тебе - за мной... Но я не дамся. Если уж в Греции вывернулся...
Где мои вещи?
- Я их замочила. Постираю утром. И купим тебе что-нибудь поприличнее. Чтобы
не стыдно было показаться врачамнаркологам,
они консервативные дядьки...
- Сука! - Он с ненавистью посмотрел на меня. - Сука! Кто тебя просил?!
Зарежут, как петуха, в простыне, голого... Не хочу,
не хочу, не хочу... - Он тихонько завыл.
- Успокойся... Там наверняка бомжи какие-то. Водку пьют. Они всегда там
водку пьют. Я решительно отстранила его.
- Нет, это за мной. Они должны... Я точно знаю, что за мной...
Когда дверь открылась, Нимотси сжался в комок, выставив нож впереди себя.
...На площадке сидели два жизнерадостных бомжа с рожами фиолетового цвета.
Я шуганула их, как шугают бродячих собак:
- А ну, пошли отсюда! Бомжи безропотно удалились. Я закрыла дверь и
тихонько отобрала у обмякшего Нимотси нож.
- Вот видишь - в порядке.
- Ничего не в порядке! - Он отчаянно замотал головой.
- Идем отсюда. Ты же не можешь всю ночь сидеть в коридоре.
- А всю ночь в канализационной трубе - по шею в дерьмище?.. А в
вентиляционном люке? А в одном ящике с вонючим
турком, которого долбит лихорадка?.. Могу, могу... Я теперь все могу. Мышь...
- Ты влип в какую-то историю?
- Влип! - Лицо Нимотси исказила страшная гримаса, он судорожно вздохнул. -
"Влип" - это не то слово. Ты помнишь
Юленьку Косикину?
Конечно, я помнила Юленьку Косикину. Ослепительную красавицу Юленьку,
глупейшее и добрейшее существо с
актерского факультета. Иван называл ее "овцой". Юленьку можно было воспринимать
только в горизонтали, но в горизонтали
она была действительно божественна. За Юленькой считали своим долгом
подволочиться все уважающие себя режиссеры и
часть сценаристов, тоскующих в душе по славе Тонино Гуэрры. Уж кто-кто, а
Юленька должна была устроить свою судьбу,
подцепить какого-нибудь денежного серба-эмигранта или идиотски-жизнерадостного
мормона из штата Юта.
- Помню. Еще бы! Она что, вышла замуж за грека?
- Она умерла.
- Ужасно. - Известие о смерти Юленьки не вызвало во мне никаких чувств,
кроме легкого укола зависти - ну вот, еще кто-то
решился умереть молодым.
- Точнее, ее убили. Ее убивали пять часов. Сначала исхлестали спину в
кровавое месиво - знаешь, такими хлыстами,
вымоченными в соли - со свинчаткой на концах. Ее прижигали сигаретами - десять,
двадцать волдырей, и все вытянуты в одну
линию, от шеи к животу, между грудями. А потом по этим линиям вспороли живот и
слили туда сперму. Сперму пяти человек,
которые насиловали ее все эти пять часов... Так ты помнишь Юленьку? Помнишь,
да?!
Потрясенная, я молчала.
- Это ничего тебе не напоминает?
- Напоминает?
- И еще одна маленькая деталь - у нес была цепочка на щиколотке. Твой
привет мне, ты всегда была очень щепетильна, ты
никогда не забывала передавать мне привет...
Что-то страшное надвинулось на меня, отбросило к стене - так мы сидели друг
против друга, поддерживаемые стенами.
- Я не понимаю...
- А чего тут понимать? Ее убивали пять часов, и все это время я снимал. Я
сам стоял за камерой, потому что оператора
тошнило, а потом он обкололся... Я сам стоял за камерой - и снимал, снимал,
снимал. Гиперреализм, сука, эстетика, зашибись!..
Он забился головой о стену и страшно захохотал.
- Ты... Ты хочешь сказать, что...
- Что все твои сценарии воплотились до последней точки с запятой! Ты ведь
любишь точки с запятой... И все это было понастоящему.
- Я тебе не верю, ты врешь! Избавь меня от своих дурацких галлюцинаций,
посмотри на себя, ты же законченный наркоман!
- Я действительно не верила ему, наркоману, исколовшемуся до последней
возможности, аде поверив, сразу успокоилась.
- Знаешь, скольких еще замучили после Юленьки? И детей... Дети были из
Румынии, они ничего не понимали... Они так
плакали, что посрывали голоса, даже хрипеть не могли. Там был один мальчик,
Михай... Я спас его, я правда - только одного и
спас... В перерыве вколол героин, хер знает сколько, только чтоб он не мучился,
отъехал и не вернулся. Когда Боженька, блин,
прижмет меня, скажу, что спас его... Не могу, не могу, не могу...
Он пополз на кухню, на ходу теряя простыню, оставив меня сидеть у стены -
раздавленную, оглушенную.
Это не правда, это не может быть правдой, бред, плохое кино, так не бывает,
его надо лечить, зачем он только ввязался в это,
зачем я только ввязалась, зачем я отпустила его, бедный, бедный мальчик, а еще
говорят, что это астрал - героиновый драйв, ад
кромешный... Я вдруг вспомнила все то, что писала, - все эти кровавые
непристойности, де Сад, срисованный с высунутым от
усердия языком, - вспомнила и заскрипела зубами.
- Ты врешь!..
На кухне послышался звон посуды - на пол летели чашки, тарелки; потом
грохнулось что-то тяжелое, конечно -
керамический чайник, ценная вещь, которую Венька притащила из антикварного;
огромные экзотические птицы с китайскими
раскосыми глазами, растрескавшимися от времени... Что же ты делаешь, гад?!
- Иди сюда! - истерически заорал Нимотси. - Иди сюда, помоги мне...
...Он сидел посреди кухни, прямо на осколках битого стекла, из его рюкзака
было вывалено все содержимое: потрепанный
блокнот, видеокассеты, какие-то проспекты и карты, сломанная ручка, огрызок
карандаша, пригоршня таблеток, мелкие чужие
монеты, которых я никогда не видела раньше; шлеей от рюкзака он перетянул себе
ногу - так же, как вчера вечером, на
лестнице.
- Ч-черт, не могу попасть! Не могу попасть, мать твою!.. - Он беспомощно
тыкал шприц в ногу. Я с ужасом смотрела на
него.
- Что глаза вылупила? - злобно спросил Нимотси. - Помоги лучше, ничего не
получается - видишь?!
- Что нужно делать? - Я вдруг удивилась своему спокойному голосу, который
отрезвляюще подействовал даже на Нимотси.
- Я зажму, а ты найди вену. Вколешь.
- Никогда этого не делала.
- Не труднее, чем в задницу. Давай...
Он стянул шлею еще туже - но это было бесполезно, вены не подавали
признаков жизни, не хотели всплывать на
поверхность: только бледная, покрытая редкими волосками кожа.
Нимотси сжал зубы и за
...Закладка в соц.сетях
