Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...их
крови, я только с любопытством смотрела на
нее: это уже не была прежняя Мышь, любившая их настолько, чтобы пережить, нет.
Это была Ева, так недавно родившаяся и с
любопытством взирающая на свой собственный, но еще далекий финал.
Но от этого спокойного и в общем-то умиротворенного сна я проснулась в
холодном поту. Несколько минут я лежала,
обессиленная, не в силах пошевельнуться, не в силах вытереть пот, - я только
прислушивалась к себе. Ева неслышно входила в
меня, она со знанием дела вступала в свои права, она бродила по моему телу, и ей
не хотелось больше валяться в чужой
кровати, на чужих простынях, ей смертельно надоел город, обрекающий ее на
неопределенность.
Ей хотелось двигаться - чтобы покачивалась грудь, плюющая на все лифчики,
чтобы раздувались ноздри, чтобы трепетали
ресницы.
Я едва дождалась утра, сложила вещи в рюкзак - не так-то много и было у
меня вещей; отдала ключи от Левиной квартиры
Софье Николаевне, которая нашла меня хорошенькой ("Надо же, и зачем было с таким
прелестным личиком какую-то
операцию делать!"), и отправилась на вокзал.
...Добраться до монастыря оказалось легче, чем я думала, хотя дорога и
заняла больше суток. Сама того не подозревая, я
скользила по накатанной дорожке, которую протоптали изнывающие от поиска новых
форм жизни московские интеллектуалы.
Из Андреаполя в деревеньку, название которой все время ускользало от меня,
ходил рейсовый автобус - два раза в день.
Автобус, замызганный, держащийся на честном слове тазик", неожиданно оказался
наполненным такими же пришельцами,
как и я, - в их число затесалось даже несколько жизнерадостных, чисто вымытых
немцев из Дюссельдорфа; немцы ехали в
коммуну по реабилитации наркоманов с экуменической миссией. Авантюрная Ева
тотчас же склонилась к мысли
присоединиться к этой делегации, но я, наученная горьким опытом Нимотси, гневно
отвергла ее.
А вечером, легко отделавшись тремя бутылками водки, я уже была в монастыре.
...Мне не пришлось ничего объяснять - в обители привыкли к паломникам, их и
сейчас было в монастыре несколько
десятков. Я передавалась из рук в руки; сестры, похожие друг на друга своими
просветленными, отрешенными лицами и
бесконечно мелькающими четками в руках, молча устроили меня в маленькую келью,
которая освободилась накануне: одна из
послушниц приняла постриг.
И только здесь, в четырех стенах, крашенных известью, я наконец
почувствовала себя в безопасности. Из узкого, похожего
на бойницу, окна я видела монастырское подворье, застывшее в звенящей летней
тишине, крошечных девочек в белых
платочках, играющих в свои детские игры под присмотром Бога; усыпляющий гул
невидимых насекомых наполнял меня
ощущением покоя и отрешенности от всего.
И в то же время меня заливало волнами стыда - я пришла сюда не потому, что
верила, а потому, что хотела обмануть - и
всех, и себя. Это не было спасением души, я даже не знала, где она, моя душа.
Единственное, что оставалось, - повязать
косынку по самые брови и бесстрашно влезть в серое линялое платье послушницы.
Вечером предстоял разговор с
настоятельницей, и я, не умевшая даже как следует креститься, очень боялась его.
И поступила так, как давно должна была поступить, - отдалась в руки Евы, уж
она-то, со своим капризным, вероломным
ртом, обставит все как нужно.
И она действительно обставила все как нужно.
Здесь не задавали иезуитских вопросов, здесь вообще не задавали вопросов,
только лишь спросили - зачем?
Затем, чтобы спастись, - я произнесла это вслух, и это было правдой, хотя
относилось не к Богу, а к жизни. Вы можете
исповедаться... Да, да... Вы можете здесь остаться - столько, сколько нужно.
Обязанности несложны, тяжелый физический
труд, молитвы - многие не выдерживают, - вы знаете?
Да, я знаю.
Вы готовы?
Не могу сказать, что готова.
Бог с вами, идите. Сестра Параскева позаботится о вас.
Сестрой Параскевой и была Нелли с се двумя образованиями: первым -
психологическим и вторым - киношным. Я почти не
помнила ее по ВГИКу, и только по маленькой прихотливой родинке над верхней губой
я узнала ее. Похожая на всех монашек в
мире, с мертвым неподвижным лицом, где живыми были только глаза, - она
завораживала именно глазами: в них был огонь
Христовых страстей и спокойный фанатизм.
Этот огонь, этот фанатизм не мешали ей часами, под палящим солнцем,
пропалывать монастырский огород, заниматься
пасекой и ухаживать за коровами.
Я на такие подвиги была неспособна, и меня приставили к тяпке. Но самым
тяжелым было не это - самым тяжелым были
всенощные и литургии в обрамлении тонких нечадящих свечей, - я безропотно
отстаивала их, совершая и совершая грех
неучастия в таинстве.
Проходили недели, и я втянулась в эту вечную жизнь, где время остановилось.
Его беспокоили только молотки
реставраторов, перекрывающих купола маленького, растрескавшегося от натиска
веков собора. Реставраторы, молодые парни,
искушали послушниц дерзкими, раздевающими взглядами и грубыми голосами, в
которых ощущалось превосходство иной,
плотской, жизни. Но дальше взглядов дело не шло, и ничто не нарушало покой
обители, затерянной в глуши тверских лесов, на
самой кромке бледного, высокого неба.
Я мало думала в то время и почти ничего не чувствовала, все произошедшее со
мной существовало совсем в другом
измерении, и исподволь возникало искушение остаться здесь навсегда, забыться,
раствориться, спастись, слепо довериться
Богу, как когда-то я слепо доверилась людям, которых любила.
Но чем сильнее было искушение, тем невозможней было войти в него - я так и
не научилась верить.
Мое безверие, моя корысть казались такими очевидными, что я удивлялась,
почему эти приближенные, эти избранные
Богом женщины не замечают ничего. Я приходила после всенощной и часами сидела,
тупо уставившись на свой светский
рюкзак, хранивший совсем другие тайны, - я должна, я должна была уехать. , И я
уеду.
От монотонного крестьянского труда запястья мои истончились, кожа рук
огрубела; в маленькой баньке я с удивлением
разглядывала свой плоский живот и натирала кусочком пемзы пятки, привыкшие
ходить без обуви. Солнце - нежаркое,
непохожее на солнце юга - придало моему лицу рассеянный загар. Иногда, украдкой,
сгорая от стыда, я часами рассматривала
его в осколок зеркальца. Ева полностью утвердилась в своих правах, она уже не
могла подвести меня: я могла улыбаться и
хмурить брови без оглядки, без боязни, что лицо поплывет, не удержит форму и
скажет всему остальному миру: что-то здесь
не так.
Все было так, как нужно.
Все было настолько так, как нужно, что сестра Параскева сказала мне однажды
в самом конце лета:
- Тебе нельзя здесь оставаться.
Мне пришлось взять себя в руки, чтобы не спросить - почему?
Я стояла, облокотившись на лопату, - мы копали картошку, - и ждала
продолжения.
- Тебе нужно уехать. Ты не нуждаешься в Боге, нельзя обманывать, это грех.
Она почти ненавидела меня, эта бывшая киноведка Нелли с ее университетским
психологическим образованием; она
ненавидела меня ненавистью новообращенной, снобистской ненавистью приближенной к
Богу.
- Я ищу спасения. Разве Бог должен отталкивать того, кто ищет спасения?
- Ты ищешь спасения не в нем, ты ищешь спасения для себя.
Она была права - я искала спасения для себя, но не знала, есть ли оно. Но
то, что оно не здесь, - это точно. И мне стало
горько оттого, что я не могу поверить - искренне и безоглядно - так, как верили
они... Так горько, что я заплакала, прямо на
картофельном поле.
Сестра Параскева не утешала меня: я была отступницей. Даже не приняв веру,
я уже была отступницей.
..В октябре, после первых заморозков, я уехала.
Мышь, серенькая Мышь, слезла с меня, как старая кожа, вместе с платьем
послушницы; она осталась в тверских лесах,
чтобы больше никогда не вернуться ко мне.
Получив новое лицо, я получила и новую жизнь и еще не знала, какой она
будет. Это незнание - и еще больше
предвкушение - покалывало кончики пальцев.
Я добралась до Твери и оттуда по трассе уехала в Питер.
ЧАСТЬ II
...Питер встретил меня унылым бесконечным дождем, о существовании которого
я даже не подозревала. Добравшись до
города, я купила себе на окраине дешевенькую куртку: у меня почти не было вещей,
а в летнем джемпере я выглядела нелепо.
Спрятавшись под курткой, я наконец перевела дух и осмотрелась.
Питер ничуть не был похож на Москву. Москва была образом жизни, в Питере же
господствовали состояния, сильно
зависевшие от воды над головой, под ногами и - для разнообразия - в реках и
каналах.
За три месяца я отвыкла от множества людей, домов, машин. От меня еще пахло
картофельным полем, прелью лесов и
землей - и потому я легко затерялась в толпе дачников и грибников в резиновых
сапогах: такое количество людей со старыми
рюкзаками и в непромокаемых китайских куртках даже не снилось респектабельной
Москве.
Я была в Питере только один раз, поздней зимой, когда оттепель сменялась
мгновенными морозами и город насквозь
продувался ветрами. Тогда он сильно мне не понравился, за что я была бита
любителем большой воды пустынным азиатом
Нимотси, обожавшим Питер до самозабвения.
Бедный мой Нимотси. Воспоминание о нем стало той ниточкой, которая вытянула
прошлое и заставила подумать о
будущем, отрешившись от созерцания серых домов и серых людей.
На Московском вокзале я легко подцепила старушку и спустя полчаса стала
обладательницей ключа от маленькой квартирки
на Васильевском острове, о котором знала только то, что там собирался умереть
Иосиф Бродский.
Предложенные с лету двести пятьдесят долларов за месяц произвели на старуху
неизгладимое впечатление, которое даже не
понадобилось подкреплять документами. После завершения сделки я отправилась на
Приморскую, в свою временную обитель.
В этой квартирке меня не интересовало ничего, кроме наличия ванной. По
дороге, ошалев от цивилизации, я накупила
кремов и шампуней, чтобы смыть с себя монастырскую ложь во спасение и
подготовить тело к будущей жизни. Я выбирала
самые дорогие кремы и самые дорогие шампуни, я вдруг чертовски захотела хорошо
выглядеть и хорошо пахнуть.
Это новое, неизвестное доселе, женское ощущение кружило мне голову. Едва
добравшись до квартиры, я успела ответить на
телефонный звонок - звонила моя старуха: хорошо ли устроились?
Да, да, спасибо, все хорошо.
После этого я отключила телефон и влезла в ванную. Я провалялась в горячей
воде до вечера под рев радиоприемника:
жизнь, от которой я так долго была отлучена, агрессивно напомнила о себе.
Тело было легким, чисто вымытое и смазанное кремом до самых потаенных
уголков, оно неожиданно показалось мне
совершенным в теплой темноте чужого старого трюмо. Высокая грудь, подобранный
живот, сухие щиколотки...
Господи, неужели это я?
Спасибо тебе. Господи!
Я поймала себя на мысли, что читаю молитву - привычка, приобретенная в
монастыре, показалась мне милой. Я вообще
пребывала в каком-то приподнятом расположении духа. Задуманная авантюра с Аленой
казалась мне симпатичным
приключением, я жаждала помериться силами и с ней, и со всем миром - почему бы и
нет?..
Но сначала нужно было подготовиться, набраться сил и выстроить стратегию.
Жуя котлеты, купленные в кулинарии на первом этаже, я набрала Аленин номер.
Только бы он не изменился - ведь со
времени наших ночных бдений во вгиковском общежитии прошло уже семь лет. Я
понятия не имела, чем занимается Алена,
она тоже не давала знать о себе, я всегда была для нее пустым местом; но по
отдаленным отзвукам, когда-то услышанным,
когда-то подслушанным, я знала, что из Питера она никуда не уезжала и на деньги
родителей, слепо любивших ее, прикупала
машины, водные кровати с подогревом и туры в Западную Европу.
Алене всегда нравилась Европа с ее свободными нравами. Еще ей нравилось в
гордом одиночестве заседать в кабаках,
иногда лениво подснимая девочек - или молоденьких мальчиков, в зависимости от
настроения. Мальчики нужны были ей,
чтобы поддерживать себя в форме и не терять того обаяния женственности, которое
в ней всегда присутствовало.
Она была абсолютной женщиной с абсолютно мужским складом характера -
циничным и прозорливым. Абсолютно
мужским в ней было и желание идти напролом и всегда добиваться своего. Она умела
флиртовать и создавать вокруг себя ауру
пробиваемой искрами желания чувственности, но сразу же теряла интерес к объекту,
когда получала свое.
Чтобы добиться успеха, ее нужно было заинтриговать, во-первых, и держать на
коротком поводке - во-вторых.
Я это знала, на протяжении нескольких лет я видела Алену в разных
состояниях: безумной влюбленности, когда она была
готова вывернуться для человека наизнанку, и ледяного отчуждения, когда человек
переставал ее интересовать. И эту тонкую
грань между влюбленностью и отчуждением нужно было соблюсти, если ты решилась
вступить в игру.
Она была одиноким волком, и это роднило ее с мужчинами.
Она была импульсивна, и это роднило ее с женщинами.
Я знала о ней все или почти все. И я знала главное - человек никогда не
изменяет себе, мой случай не в счет - я-то готова
была изменить себе с кем угодно.
Я знала, что ее любимые духи называются "OUTRAGE" - "Изнасилование" (она
предпочитала - "Надругательство"); я знала
цвет волос, который ее завораживает, я знала макияж, который ее не раздражает, я
даже знала тип ее женщин - и я подходила
под него. Я знала, что может ей нравиться в еде и выпивке, в режиссуре и книгах;
ее покоряли умные женщины и цитаты из
старого советского кино; ее сводил с ума черный цвет и женские брючные тройки,
короткие стрижки и серебро.
Нужно только подготовиться, и почти наверняка она клюнет - ей нравились
терпкие новые ощущения. И готовность жертвы
к обольщению тоже. Но еще больше ей нравилось сопротивление.
Мягкое сопротивление, ироничное сопротивление - этой линии я и буду
придерживаться.
Итак, я набрала Аленин номер.
Долгие гудки, сухой щелчок автоответчика, и Аленин голос, который я
вспомнила почти сразу же: "Как ни странно, меня
нет дома..."
Действительно, как ни странно.
Ее не было дома ни в двенадцать, ни в два, ночная птичка, - она отозвалась
только утром, недовольным голосом.
Я положила трубку.
И отправилась в центр, на Невский. Для встречи с ней необходимо было
экипироваться.
Невский приятно удивил меня почти европейским лоском - это была еще не
Москва, но уже и не Ленинград. Я беспечно
зашла в самый дорогой магазин и, под одобрительные взгляды скучающих продавцов,
купила себе роскошно-нейтральную
брючную тройку, мягко облегающую тело (а-ля Марлен Дитрих, это должно было
произвести на Алену неизгладимое
впечатление), прозрачную блузку, туфли и - заодно - сапоги: с погодой может быть
все, что угодно, но тепла уже точно не
будет.
Затем я побаловала еще один магазин, где разжилась длинным плащом.
И наконец наступила очередь косметики. Ее должно быть немного, но она
должна быть дорогой. Следуя этому принципу, я
смела с прилавка помаду (темную, с бархатистым таинственным блеском), тушь для
ресниц (черный классик, никакой
вульгарной самодеятельности), румяна, тональный крем и еще массу дорогих,
приятных на ощупь баночек.
С духами пришлось повозиться, я уже было отчаялась найти это проклятое
"Надругательство", когда наткнулась на него в
сомнительной лавчонке в самом чреве унулого исторического центра.
Осталась стрижка.
Я решила не шиковать и постричься в первой попавшейся парикмахерской.
Молоденькая девушка с плохим маникюром на ногтях постригла меня удивительно
удачно, за что получила новехонькую
десятку сверх положенной таксы; а из зеркала на меня смотрела симпатичная стерва
с почти идеальным черепом, кто бы мог
подумать...
Меньше чем за день я ухнула почти тысячу долларов, не считая трат на
серебро, которое еще нужно купить. Браслет у меня
был, тот самый Венькин браслет, но рейд по ювелирным магазинам Невского ничего
не дал: ни одно из колец не устраивало
меня, никакой изюминки. И пока я придирчиво осматривала витрину, ко мне подошла
женщина с экзальтированным лицом
поклонницы Шри Ауробиндо и фигурой травести. Она посоветовала мне трагическим
шепотом магазинчик "Роза Мира" на
Сенной площади: "Там должно быть то, что украсит вас, девушка. У вас необычное
лицо..."
"Неужели я похожа на одно из воплощений Будды?" - весело отреагировала я,
совершенно не понимая, что подразумевается
под украшением к моему лицу - может быть, кольцо в нос?.. Я понятия не имела,
где находится Сенная площадь, но на всякий
случай запаслась ее координатами. Женщина-травести с энтузиазмом объяснила мне,
как туда добраться, и в дополнение
сообщила, что вообще это эзотерический центр, там есть литература, которая может
вас заинтересовать... У меня, кстати, есть
кое-какие экземпляры, Елена Блаватская, например...
Я бежала от миссионерки-любительницы как от чумы, чтобы спустя полчаса
очутиться на Сенной площади, в магазине
"Роза Мира". Там пахло сандаловыми палочками, тихо звенели китайские ритуальные
колокольчики, а в ненавязчивой музыке
для релаксации господствовала бамбуковая флейта.
И все-таки я купила себе три кольца с туманной символикой и приличной
пробой - это не была польская дутая дешевка, я
теперь вообще была недешевой женщиной, и осознание этого заставило меня
улыбаться весь обратный путь.
Но именно на обратном пути начались мелкие неприятности - меня самым
нелицеприятным образом начали снимать
бесшабашные молодые люди. За сорок минут я получила три предложения отужинать в
ресторане, два - съездить за город в
Репине и какой-то безумный Всеволожск, одно - переспать и одно - выйти замуж.
Неплохо же начиналась новая жизнь, во всяком случае, на безбедное
существование я всегда сумею заработать...
"Ну, ты даешь, мать! - восхитился Иван. - Неужели девочка выросла и
спустилась с рук, чтобы пойти по рукам?"
"Всегда подозревал, что ты шлюшонка", - подтвердил опасения Ивана Нимотси.
"Я знала, что так будет, стоит только перестать бояться себя", - одобрила
меня Венька.
На развале у метро я запаслась кипой журналов - от "Бурды" до
"Космополитена" - и полночи посвятила поискам макияжа.
Когда с этим было покончено и боевая раскраска уютно устроилась на лице, я
аккуратно примерила обновки.
Высший класс, ты готова.
...Утром я уже была у дома Алены на Крюковом канале. Я заняла
наблюдательный пост в маленьком кафе напротив арки,
рядом с которой стояло несколько машин: две иномарки, названия которых я даже не
знала, "Мерседес", "Ока" и серебристый
джип. Потягивая остывший кофе, я загадала на джип, удивляясь собственной лихой
наглости, - если это ее машина, то все
кончится хорошо и я добьюсь того, чего хочу. В своей затрапезной куртке с низко
надвинутым капюшоном я казалась сама себе
плохим детективом из дешевой книжонки в мягкой обложке. Но официантка в
застиранном переднике, должно быть, думала
по-другому. Во всяком случае, она так хмуро смотрела на меня с несчастной чашкой
кофе, что пришлось заказать коньяк.
...Алена появилась в двенадцать дня - я сразу же узнала ее: копна светлых
небрежных волос, лайковый плащ, высокие сапоги
- она выглядела так, как выглядит любая богатая сучка при деньгах. При ее
появлении джип издал радостный электронный
писк - ты не ошиблась, Ева, все кончится хорошо, на ловца и тварь бежит.
Первая часть плана была выполнена, и я с легким сердцем отправилась
досыпать, вносить коррективы в имидж,
подсказанные обликом Алены, и готовиться к сегодняшнему вечеру.
В Доме кино давали Альмодовара в рамках европейской премьеры, выяснить это
оказалось плевым делом - мне везло, мне
катастрофически везло, теперь не придется выпасать ее неопределенное время -
Альмодовар был любимым Алениным
режиссером, следовательно, она обязательно будет там.
Вечером я уже была на Караванной с кучей денег в кармане, в тройке и со
шлейфом духов "Надругательство" за собой. Я
была в ленинградском Доме кино в свой прошлый и единственный приезд, он не очень
понравился мне и показался похожим
на город - никакой теплоты, простреливаемый насквозь паркет и колонны,
облагороженные десятилетиями советской власти.
Но сейчас это не имело никакого значения.
Зеленая бумажка и здесь сотворила волшебство - вахтер, грудью стоявший на
защите отечественного кинематографа,
безропотно пропустил меня, очевидно, подавляя искушение взять под козырек.
...На испанца Педро Альмодовара с его очередным буйством анилиновых красок
и героином в качестве действующего лица,
я даже не взглянула.
В Доме кино было несколько точек общепита, разделенных холодным неуютным
залом, включая демократичное кафе для
молодых киноснобов и безработных редакторов с "Ленфильма", и вечно задымленный
бар для публики побогаче. Я внедрилась
в бар, заняла угловой столик, взяла бокал самого дорогого вина и стала терпеливо
ждать.
Я знала ее повадки - сейчас она отсмотрит своего Альмодовара и обязательно
заглянет выпить - это было в ее стиле,
рюмашка в полубогемном баре. Если, конечно, ей не придет в голову отправиться
куда-нибудь еще, если у нее не назначено
свидание, если у нее не кормлен попугай, собака, кошка, рыбки, если, если,
если... Увидеть ее сейчас было бы лучшим
вариантом, но я согласна была и на другие, мне понравилось наблюдать за кем-то,
держа чашку остывшего кофе в руках.
Но она появилась - как раз в то самое время, когда я мужественно отгоняла
от столика очередную отару жаждущих
познакомиться подвыпивших молодых людей. "Здесь занято", - сквозь зубы говорила
я и для пущей убедительности
поглядывала на часы.
Она появилась и сразу же выдернула из всей укутанной сигаретным дымом
тусовки именно меня. Через минуту, заказав
коньяк, она была уже у моего столика, совершенно естественно; он единственный не
был занят. Я отметила ее хищно
блеснувший взгляд, уже готовый к атаке (если во ВГИКе она и была немножко
ханжой, то теперь уж точно раскрепостилась).
Алена мгновенно оценила меня - так, как могут оценивать понравившуюся
женщину только мужчины.
- Не помешаю? - светски спросила она. "Ну как ты можешь помешать, моя
дорогая!"
- Нет, - равнодушно сказала я, пододвигая колени.
Несколько минут я сидела, прикрыв глаза и потягивая вино. Теперь у меня
была возможность поближе рассмотреть Алену,
которую я не видела шесть лет.
Она действительно не изменилась, только подбородок стал жестче и губы
вытянулись в решительную, почти мужскую
линию. Но она была чертовски хороша, нужно признать, роскошная сука из моего
вгиковского прошлого.
Я допила вино, в полном молчании резко поднялась, отодвинув стул; между
столиком и стеной была слишком узкая полоска
пространства, и я - невольно - задела Алену грудью и - случайно! - положила руку
ей на плечо.
- Извините.
Я была близко - настолько, чтобы она уловила аромат духов, тех самых,
которые так нравились ей. Не затягивая сцену, я
подошла к стойке и заказала себе еще бокал вина.
Вернувшись, я натолкнулась на откровенно оценивающий взгляд Алены ("Да ты
стала профессионалкой, Алена
Гончарова!"). Теперь она предупредительно сдвинулась, чтобы пропустить меня в
угол.
Несколько минут мы молча сидели рядом, лишь изредка она поднимала руку,
отвечая на чьи-то многочисленные
приветствия.
Я посмотрела на часы с обеспокоенным видом, застегнула сумочку ("Ну, давай,
разве ты не видишь, что смутный объект
желания уже готов сделать ноги!") - и только тогда Алена решилась:
- Эти духи называются "Надругательство". Я права? Вот оно! Я сделала
небрежно-удивленное лицо.
- "Изнасилование". Мне больше нравится изнасилование.
- Правда?
- А вам?
- Вообще-то, у меня другие эротические фантазии. Еще бы!
- Никогда раньше вас здесь не видела. "Здесь-то нет, но не ты ли утирала
мне мокрую рожу после мелких ссор с Иваном?.."
- Конечно. Я вообще первый раз здесь.
- Вы кого-то здесь ждете?
"Тебя, кого же еще. Дождалась, слава Богу!"
- Да. Должен подойти один молодой человек.
- Я бы на его месте не запаздывала.
- Почему?
- Уведут. Такую девушку обязательно уведут.
"Уж не ты ли?"
Я посмотрела на нее хорошо отрепетированным взглядом, смесь удивления и
удовлетворения, красотка, привыкшая к
комплиментам; что же здесь такого...
- Вам взять вина? Или чего-нибудь покрепче?
- Чего-нибудь покрепче, - я снова посмотрела на часы, - раз вечер не
удался.
- А по-моему, он очень даже ничего. Алена вернулась с коньяком, и я
благосклонно приняла его.
- Меня зовут Алена.
- Ева.
Да, имя было выбрано удачно, я видела, как прихотливо изогнулись губы
Алены.
- Многообещающее имя.
- Вы находите?
- Нахожу. Я вообще нахожу вас многообещающей. - Ого, сильно сказано - комуто
чертовски повезет в жизни!
Мы чокнулись. Она цедила коньяк, не спуская с меня глаз: коротко стриженная
девочка в свободно облегающем костюме -
ровно настолько, чтобы подчеркнуть фигуру, - зеленые глаза, почти черные от
помады губы; ну, конечно, с Аленой я попала в
яблочко, мне бы не по городам бегать, а заведовать аналитическим отделом в
конторе частного сыска...
Я провела языком по губам и достала из сумки пачку голландского табака,
мундштук, машинку для свертывания сигарет и
маленькую пепельницу.
Не обращая внимания на изумленный взгляд Алены, я непринужденно, почти
ритуальным жестом свернула сигарету (на то,
чтобы вот так легко свертывать сигареты, я потратила вчера полночи) и вставила
ее в мундштук. Одобрительно вздохнув, Алена
поднесла зажигалку.
"Все должно быть красиво обставлено, любые жесты должны быть ритуальными -
за этим стоит история, и это не может не
заинтриговать", - вспомнила я великого мистификатора Ивана - Вам свернуть? -
спросила я у Алены, вполне естественно
реагируя на ее пристальный взгляд.
Локачав головой, Алена достала из сумки точно такой же табак и почти такую
же машинку, вот только мундштук у нее был
совсем другой, длинный, выточенный из вишневого корня. Проделав ту же операцию,
что и я, она выпустила колечко дыма.
- Что скажете?
Я приподняла брови и улыбнулась - ну, что тут скажешь?
- Вы не находите, что мы похожи?
Еще бы мне не находить, этим табаком был забит весь наш блок в общаге; она
и здесь, спустя сколько ле
...Закладка в соц.сетях
