Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...лись ноги, обутые в стоптанные советские
ботинки: ни дать ни взять сотрудник оборонного КБ, уволенный по сокращению
штатов. После этого я сняла снимки Грека и
все записи со стены, протерла ручки мокрой тряпкой и прикрыла дверь.
...Влас складывал в сумку оружие. Сверху он набросал свой утлый багаж: пару
рубашек, свитер, кассеты с Тарантино и
выуженные из-под кровати номера "Плейбоя".
- Это еще зачем? - удивилась я.
- Для конспирации, любовь моя, только для конспирации. Пока ты со мной, я
смело могу переключаться на "Мурзилку".
Влас положил фотоаппарат в футляр и застегнул "молнию" на сумке. Когда
приготовления были закончены и квартира
лишилась наших отпечатков, он сказал:
- Жду дальнейших указаний, товарищ командир.
- Теперь поедем ко мне, хорошенько выспимся, а завтра займемся твоим
Греком.
- Нашим. Нашим Греком. Труп-то здесь оставляем?
- Нет, с собой заберем. Заспиртуем и сдадим в анатомический театр. Ты меня
удивляешь.
- Да, действительно... Никогда не был в Италии, - мечтательно протянул
Влас.
...Я проснулась оттого, что он целовал меня. Голова раскалывалась, ей нужна
была пачка анальгина, а не дурацкие
чувственные поцелуи. Но ответить пришлось, чтобы не разочаровывать жеребца. Ко
мне возвращалась память, а вместе с ней и
картинки с выставки - мертвый киллер, развороченная голова в нимбе крови; та же
голова, ограниченная зернистым рисовым
пространством фотоснимка; связка ключей, ледовое побоище и убийство Кеннеди,
затертые до дыр кассеты Тарантино...
Сосредоточенная переносица Власа появлялась в поле моего зрения и исчезала
вновь, он честно отрабатывал черствый хлеб
героя-любовника - и мне ничего не оставалось, как ответить на его страстные
чувства.
"Сегодня суббота, - безразлично подумала я, когда он выпустил в меня
торжествующую струю, - сегодня суббота, вечером
уходит паром, билет еще не просрочен, еще не поздно..."
Поздно. Поздно.
...Днем мы отправились на исходную позицию, на местечковый Олимп, с
которого, как древнегреческие боги, в ближайший
понедельник решим судьбу нашего зарвавшегося соплеменника. Влас долго вел меня
какими-то сомнительными проходными
дворами, загаженными подъездами, чердаками, полными кошек и стертой памяти о
золотом веке Петербурга. Я почти
выдохлась, когда он наконец привел меня к железной двери и сказал:
- Это здесь.
Дверь оказалась запертой.
- Вот черт! - досадливо сплюнул Влас. - Из башки вон... Чертов замок. Фигня
какая!
Он пнул ногой неприступную дверь, его лицо сморщилось, как у ребенка,
которому не досталось йогурта на завтрак.
- Ну-ка попробуй, - я достала из кармана связку ключей Сирина. Я не брала
се специально, она лежала у меня в кармане с
прошлой ночи, и я совсем забыла о ней. Я не проверила содержимое карманов, как
не проверила содержимое сумки, где лежала
кассета и записная книжка Нимотси, - тогда, летом... Моя забывчивость
становилась не только стилем, но и действующим
лицом, способным вовлечь меня в самые невероятные передряги.
- Ну у тебя и башка! - восхитился Влас. - Приятно все-таки работать с
профессионалом.
Один из ключей - второй по счету - действительно подошел к двери, и мы
оказались на узком длинном чердаке, который
венчало слуховое окно.
- Ну, как тебе правительственная ложа императорского театра оперы и балета?
- горделиво спросил Влас, будто он сам
являлся архитектором этого чердака.
- А что слушать-то будем? - в тон ему спросила я.
- "Половецкие пляски". А также оперу "Коварство и любовь".
- Лучше уж балет "Идиот" посмотрим.
- А что, и такой есть? - удивился Влас.
- Есть, есть, не сомневайся.
Я осмотрела чердак.
Место для преступления было выбрано идеально: все прилегающие улицы
просматривались, а следовательно, и
простреливались. Нужно было очень хорошо знать город, чтобы остановиться на этом
чердаке.
- А нас не засекут? - спросила я.
- Сегодня суббота, никого нет. Кстати, его офис прямо напротив. - Влас взял
на себя обязанности гида.
Действительно, автостоянка на противоположной стороне улицы была пуста. Два
вечнозеленых деревца легкомысленно
торчали в кадках по обе стороны от входа, в предбаннике солидного заведения.
- Дешевый шик, - констатировала я, - с греками это бывает.
- Его кабинет на третьем этаже, два окна, третье и четвертое, если считать
с левого торца, стекла - пуленепробиваемые.
- Скажите пожалуйста! - восхитилась я. - У него был повод, чтобы поставить
пуленепробиваемые стекла?
- Был. Кстати, в его "мерее" тоже пуленепробиваемые. Так что у нас, вольных
стрелков, имеется только сорок пять секунд -
между стоянкой и дверями.
- Что же они чердаки упустили? - заметила я; откуда что берется, но раз
решила изображать крутую профессионалку,
изображай до конца. - И за что служба безопасности денежки получает?
- За дело. Все чердачные двери в округе, между прочим, были посажены на
амбарные замки. В прошлом году нашего
мотылька уже пытались пришпилить.
- А что же эту проглядели?
- Да не проглядели. Просто всегда нужно иметь во вражеском стане подлючего
человечка, который продастся за чечевичную
похлебку.
- Понятно, - сказала я, смутно сожалея о несовершенстве человеческой
натуры.
- Уточним. - Власу нравились эти игры в спецагентов с лицензией на
убийство; я впервые столкнулась с человеком, для
которого все - решительно все! - было игрой. - В понедельник он приезжает в офис
ровно к восьми пятнадцати. В восемь
одиннадцать - его "мере" на стоянке, и, как я сказал, у нас есть только сорок
пять секунд, чтобы отработать свои зеленые. Кто
возьмет его на себя?
Он смотрел на меня исподтишка, лукаво-умоляюще, как ребенок перед витриной
магазина игрушек.
- У тебя как со стрельбой, - поинтересовалась я, - тренировок не пропускал?
- Не пропускал, так что могу случайно и попасть в яблочко.
- Случайно попадают только сперматозоиды в яйцеклетку, им для этого
тренироваться не нужно.
- Брось ты, у меня здорово получается, я не то что яблоко снесу - огрызок
даже.
- Хорошо. - Я пообещала ему эту проклятую игрушку.
- Тогда ты на подстраховке. Тебе останутся два телохранителя, мало что им в
репы стукнет, вдруг начнут бросаться грудью
на амбразуру.
- Не сомневайся, начнут.
...Мы вышли на улицу тем же путем.
Шел гнусный питерский дождь, но даже он не мог испортить настроения Власу:
эпопея с Сирином закончилась для него без
потерь, теперь начинала раскручиваться история со мной, она обещала все прелести
жизни на юге Италии, в маленьких
пиццериях у порта: этой идиллической пряничной картинке нельзя было не доверять,
и он доверился, дурашка.
Пережидая дождь, мы зашли в небольшое кафе на Невском, Влас заказал кофе и
коньяк и развалился за столиком, интимно
поглаживая ногой мою ногу.
- Мне нужно посмотреть на Грека вблизи, - сказала я, между делом отвечая на
его подстольные манипуляции. - Что он
делает по субботам и воскресеньям?
- Обычно торчит в "Паризиане", слушает чертов джаз, этот наглый кабак его,
между прочим. Ужасно хочу тебя, детка...
Я знала этот элитный ресторан, пару раз мы ужинали в нем с Аленой. Я
понимала, почему Влас назвал его наглым - цены
там были запредельные. В "Паризианс" не было и намека на сальные куплетики
Шуфутинского и исповеди стареющей идейной
проститутки в интерпретациях Любы Успенской. Там играли только Дюка Эллингтона и
Майлза Дэвиса.
- Ну что ж, - я отхлебнула кофе, - приглашаю тебя в "Паризиану" на вечер
при свечах. Но сначала подберем тебе что-нибудь
приличное.
- В каком смысле? - удивился Влас.
- В смысле прикида. Не будешь же ты торчать там в своих дешевых джинсах.
- Эти дешевые джинсы стоят, между прочим, сто пятьдесят баксов. Настоящий
"Вранглер".
- Тебя надули. - Я была безжалостна.
- Некуда бабки девать? Можно поглазеть на него и возле кабака, невелика
птица.
- Будем торчать у дверей, как филеры с накладными рыжими бородами? Не будь
идиотом.
...Мы заехали в приличный дорогой магазин, я сама выбрала Власу костюм,
легко расставшись с остатками долларов. Этого
жеста он не оценил.
- Ну, ты довольна? - спросил он у меня в примерочной, куда мы удалились под
снисходительно-завистливые взгляды
продавщиц, ни дать ни взять пара голубков, которая должна разродиться медовым
месяцем. - Не понимаю я этого гнусного
капиталистического шика.
- Ну, мы же не в чебуречную собираемся к волосатым грузинам, - парировала
я, - это приличное заведение. Дерьмо на джаз
не поплывет. А всяк сверчок знай свой шесток. Цены на костюм и трюфели должны
быть сопоставимыми, чтобы не раздражать
метрдотеля и не вызвать у него лишних подозрений.
- Черт с тобой. - Влас согласился, из глубины его глотки вдруг выскочил
начинающий альфонс. - Сирии так обо мне не
заботился.
- За что и получил. Подсльников надо лелеять. Я заплатила за костюм,
прибавив к нему туфли, рубашку и галстук. На носки
денег не хватило, и Влас попенял мне:
- Ты очень тратишься.
- Все будет вычтено из зарплаты, - сказала я. - Так что не обольщайся на
свой счет.
- Сука! - Он посмотрел на меня влюбленно. Груженные покупками, мы вернулись
на Васильевский, чтобы хорошенько
выспаться перед вечером и приобрести небрежный лоск прожигателей жизни. Меня
вдруг охватил тот же азарт, что и перед
встречей с Аленой, - я не знала, откуда он шел, может быть, это лицо, уже
изменившееся раз, жаждало новых превращений,
игла входила в мои вены, как наркотик, и сопротивляться этому было невозможно.
Наркотическая зависимость от разреза глаз,
от линии губ - все может быть...
- В котором часу он обычно приезжает? - спросила я Власа, старательно
подбривая ему затылок.
- В восемь тридцать. Сидит в окружении своих дурацких саксофонов до без
пятнадцати одиннадцать, а потом чешет на
боковую, кости греть, педант чертов.
- Он там с телками заседает?
- В том-то и фигня, что не с телками. Только два его "быка" да официанты,
компания - повеситься!
- Что так? Он педрила?
- Да нет. Это-то и раздражает. С телками понятно, с мужиками - тоже, а
здесь... Ненавижу таких людей.
- Ты всегда ненавидишь то, чего не понимаешь?
- Всегда. Можно подумать, у тебя по-другому!
- Ну ладно. Что он там делает в гордом одиночестве?
- Слушает джаз, скотина! Он, видишь ли, любит джаз. Прямо негр вшивый из
Луизианы.
- А ты как к джазу? - праздно спросила я.
- Да я его терпеть не могу! - Влас сморщился, как от зубной боли.
- Вот и отлично. Лишний повод прищучить Грека...В семь мы уже были в
"Паризиане", наглые и чисто вымытые,
жаждущие фирменных салатов и дорогого коньяка. Влас с лету заказал бутылку. Джаз
не очень-то благоприятно воздействовал
на его пищеварение, он сосредоточился на коньяке и воспоминаниях о бессмысленном
пыльном детстве, помидорах "бычье
сердце", которые ненавидел, и летних переэкзаменовках по геометрии. У него,
оказывается, не было никакого
пространственного мышления, потому-то он и ударился в фотографию. Я не очень-то
внимательно слушала его - я могла
рассказать ему то же самое.
- До чего я ненавижу все эти сытые рожи! - шепнул мне Влас, благостно
рассматривая посетителей, одинаково
преуспевающих, распаренных джазом. - Бомонд, блин, хозяева жизни. А ты опоздал к
раздаче, так что сиди и не тявкай.
Расстрелял бы всю свору, едрен-батон!..
- Еще успеешь, - подначила я его.
- Боюсь, нет. И потом, в Италию хочется. Ты меня этим купила, сука. А я
никогда за бугром не был. А там ведь все не так, а?
- Увидишь, - туманно пообещала я.
- Ну, тогда выпьем за то, что я увижу.
- За будущее не пьют.
- Ну тогда за то, что я наконец-то перегрызу себе лапу и вырвусь из
капкана. Знаешь, что для меня вырваться?
- Купить билет и уехать. Все просто, и можно даже первым классом.
- Ни фига! Для меня вырваться - это избавиться от одного сна. Есть у меня
сон проклятый, и там мне корчит рожи один тип,
некто Лелик Чернявский. Одноклассник мой бывший. Со школы его не видел, а вот
ведь снится и снится, гад, и даже во сне
мне намекает, что я - полное дерьмо, в дерьме застрявшее.
- Роковое влечение? - Я насмешливо смотрела на поплывшее от коньяка лицо
Власа, оно казалось мне совсем юным в своей
ненависти к повторяющимся снам.
- Шутишь! Я сам думал почему? Только недавно понял. Взопрел весь, а понял.
Он был шустрый сперматозоид, этот Лелик,
и папаша у него был стармех и ходил в загранку. А я был чернь, и мамаша у меня
колготилась в овощном ларьке. Я к Лелику не
допускался, а у него был такой альбомчик с этикетками от жвачек, коронный номер
большой перемены, гвоздь урока
рисования... Я с ума сходил от этого альбомчика, я даже собаку так не хотел
иметь, даже мопед. Все это дерьмо, я понимаю, но
тогда... Там были фантики с Бруклинским мостом, это была вещь, скажу тебе!
Маленькие такие, красные, синие, белые - и
Бруклинский мост, зашибись, прямо как жизнь на Луне... Но это так, а потом я
как-то пролез к нему на день рождения,
извернулся, а пролез, мамаше привезли мороженые ананасы в дольках, чем не повод.
Так что я почти сравнялся с его
обкомовскими и горкомовскими дружками, Лелик только с ними и общался в классе.
Ну, неважно... Пролез в общем, с
ананасами подфартило, я набрал их на целую шатию. За что и получил приз. Главный
приз моей жизни. Торчал у Лелика на
кухне, между бутылок с офигительными этикетками, они в них потом подсолнечное
масло заливали. Там было много всяких
диковинных вещей, но спер я одну - жестяную коробку из-под печенья. А на этой
коробке были лодки - не такие, как наши, с
долбаным мотором "Ветерок", нет - настоящие, с опущенными парусами, прямо на
берегу, - и полный штиль. Это было то
место, куда я хотел попасть больше всего в жизни, мне было важно влезть туда и
там остаться, я даже клал ее под подушку, я
так в это верил... Ничего больше мне так не хотелось в жизни, ни тогда, ни
потом, даже самой крутой бабы... Знаешь, - Влас
пригнулся ко мне, - я даже дрочил первый раз на эту коробку, так мне хотелось
эти лодки поиметь. Я потом спускал и спускал
на нее, до одури... А-а, ты не поймешь.
Я протянула руку через столик и погладила его щеку, гладко выбритую щеку
тринадцатилетнего Власа. Сейчас он был
ужасно похож на Ивана с его Мариуполем, и мне даже на секунду захотелось прижать
его к себе. Но только на секунду.
- А где она сейчас, эта легендарная коробка?
- Мамаша выбросила ее вместе со всем хламом. Когда я торчал в трудовом
лагере после девятого.
- И как ты только это пережил? - посочувствовала я.
- А я и не пережил. Я потому и отстреливаю всю эту шваль, что не пережил.
Я почти увидела эту дурацкую коробку из-под печенья и детские, в цыпках и
засохших ранках на костяшках, руки Власа,
которые возятся в еще не созревшем паху. Чтобы стряхнуть с себя наваждение, я
резко поменяла тему разговора:
- Слушай, а почему Сирии таскал тебя за собой? Ты говоришь, он был крутым
профессионалом, я сама об этом наслышана...
Но ведь умельцы такого класса все делают в одиночку.
- Почему, почему... По-родственному, вот почему. - Он неохотно оторвался от
своей коробки. - Он же мой дядька, сводный
брат матери. И единственный, между прочим.
- Прости, - я даже не нашлась, что сказать.
- Да ладно. Никакой вендетты. Думаешь, мне с ним радостно было? Собирал
крохи с его вшивого обеденного стола - а что
делать: курочка по зернышку клюет. Я когда в нашей дыре забузил да заскучал,
меня мать сюда отправила, брат, мол, тебе
крышу поправит. Я плевать на него хотел, но потом поприжало, в ноги бухнулся, уж
очень не хотелось домой возвращаться.
Вот он и посодействовал, нечего сказать. Сам в последнее время на крутых бабках
сидел, а говнодавы фабрики "Скороход"
носил и бельишко от "Большевички". Ему ведь в жизни больше ничего не надо было,
только бошки сносить, прямо Зорро и
Господь Бог в одном лице. Кто угодно с ума сойдет от больших перспектив.
- Извини, я сейчас. - Я оторвалась от столика и направилась в туалет. Я уже
знала, где он, по ступенькам вниз, мимо
гардероба, мимо зеркал, две комнаты рядом, надписи на английском, под стать
джазу, "мужское-женское", почти Годар. Мне
оставалось только засечь время, получилось две минуты плюс-минус пара секунд.
"Две минуты мне хватит", - подумала я.
...Грек действительно появился в восемь тридцать, по нему можно было
сверять хронометр. Влас торжествующе смотрел на
меня - агентурные данные были безупречны. Грек был один - Влас не соврал и в
этом, никаких сомнительных топ-моделей с
безмозглыми головками насекомых, которые так и подмывает наколоть на булавку.
Только два унылых шкафа-телохранителя,
севших в почтительном, но чутком отдалении.
Я исподтишка рассматривала Грека, как рассматривают обреченное животное на
кенийском сафари, перед тем как
пристрелить его и содрать шкуру для паркета в гостиной. Иллюзия свободы лишь
подчеркивала неотвратимость развязки.
- Сидит, бедняжка, - расчувствовался Влас, - и думает, что Бога за бороду
схватил. У него небось деловые встречи на год
вперед расписаны, как концерты у Ростроповича. А тут мы с нашими коррективами.
Нет, я теперь Сирина понимаю...
Я молчала. Я продолжала рассматривать Грека. В жизни он оказался гораздо
интереснее, чем на фотографиях. Ему было
пятьдесят или около того, и в его лице возраст казался соблазнительной деталью,
куда более конкретной, чем цвет глаз. Я еще
не видела пожилых мужчин, которые так красиво, так легко, так наплевательски
старели. Нужно быть выше жизни и выше
страстей, чтобы так стареть. Рой официантов во главе с толстым метрдотелем (и
почему только все метрдотели страдают
избыточным весом?) вился вокруг, но он мало обращал на это внимания. Гораздо
больше его занимала музыка, слишком
хорошая, чтобы быть навязчивой. "Должно быть, он воспримет свою смерть спокойно,
как еще одну деловую встречу", -
подумала я. И стала ждать.
Через полчаса Влас поднялся.
- Я отолью, - сказал он с легкой тревогой в голосе.
Нюх у него был действительно звериный. - Осторожней, Ева! Будь паинькой, я
не задержусь.
У меня было две минуты.
Как только Влас скрылся между столиками, я поднялась и направилась к Греку.
Я шла ва-банк, эта хитрая, хорошо
натасканная бестия могла запросто задержаться в тени других столиков у входа и
проследить за мной (во всяком случае, я
поступила бы именно так), но другого выхода у меня не было. Конечно, у меня
заготовлены сомнительные ходы к
отступлению, эту стратегию я продумала еще дома, закрывшись на хлипкий крючок в
туалете; сейчас они не казались мне
безусловными, но отступать было поздно, вперед и с песней, пусть все твои убитые
ангелы-хранители поддержат тебя. В
лифчике лежал довольно примитивный план чердака; я тоже нарисовала его в туалете
- чертеж получился неровным, он
повторил рельеф моих трясущихся от страха коленей и был исполнен на носовом
платке, дань первому курсу и шпаргалкам по
философии. Теперь же вопрос борьбы материализма и идеализма сводился к одному -
поверит ли мне Грек, - и здесь я
выступала идеалисткой, я хотела сохранить себе жизнь за счет жизни другого
человека.
Невинный джаз располагал к таким же невинным, лишенным страсти танцам;
почему бы мне не пригласить Грека - во
всяком случае, это выглядело бы вполне естественно. Нужно только проскочить
между Сциллой и Харибдой его цепных псовтелохранителей.
- Разрешите, - твердо сказала я Греку, опустив вопрос и оставив только
невинное прихотливое утверждение, больше похожее
на каприз дорогой проститутки.
- Я не танцую, девочка, - сказал Грек, но все-таки властно и успокаивающе
махнул рукой своим телохранителям, упреждая
их боевую стойку: ничего страшного, дамочка подвыпила и жаждет продолжения
банкета.
- Я тоже не танцую, Игорь Викторович, - шепнула я, - во всяком случае, у
меня получится не лучше, чем у ваших
доберманов, запамятовала их клички... Но это займет полторы минуты, не больше.
Мне нужно сообщить вам что-то важное,
касающееся вашей безопасности.
Он поднялся, явно заинтригованный, аккуратно поддержал меня за локоть,
галантный стареющий сукин сын.
Пока мы шли к маленькой площадке перед эстрадой, я сказала:
- Вас должны убить. В понедельник, в восемь одиннадцать, между стоянкой и
дверями офиса, там у вас премиленькое
деревце. Винтовка с оптическим прицелом, снайпера вы увидите чуть позже за моим
столиком. План, где он будет находиться,
у меня в лифчике. Ну, смелее кладите руку мне на грудь, времени на преамбулы
нет!
Грек деловито и осторожно приобнял меня и почти незаметно вытащил платок.
Он не задавал вопросов, он сразу поверил
мне - я поняла это по тому, как не изменилось его лицо. Оно осталось
непроницаемым, даже глаза, цвет которых нельзя было
определить за давностью лет, ничего не выражали.
- На вас ведь уже покушались, - я продолжала демонстрировать свою
осведомленность, - надеюсь, что и эта попытка будет
такой же успешной, как и предыдущая. И не стоит сразу открывать ураганный огонь
по обидчикам. Я тоже буду там.
- Хорошо, - сказал он бесцветным низким голосом.
- Вы тоже хорошо танцуете, - отпустила комплимент я, понятия не имея, что
значит "хорошо танцевать", возможно, это и
есть танцы с волками, - и спасибо за регтайм. Проводите даму к столику.
Он проводил меня и даже умудрился поцеловать руку - я так и не поняла, к
чему относился этот поцелуй: к моему
добровольному признанию или к финалу джазовой композиции.
Я села за столик. Грек тоже угнездился за своим, подозвал Официанта и чтото
сказал ему.
И почти тотчас же появился Влас.
Он плюхнулся на место рядом со мной.
- Не скучала? - спросил он, никакого подтекста в голосе, святая простота.
- Напротив, очень содержательно провела время, - уклончиво ответила я. Если
Влас следил за мной, то наш короткий танец
можно будет объяснить профессиональным интересом орнитолога к еще не пойманной,
но уже окольцованной птице. Но я
надеялась, что он не следил, мы и так достаточно проверили друг друга. И всетаки
предательский пот выполз из своих нор и
теперь нежился на моих висках. Я подперла голову ладонью и призывно взглянула на
Власа.
- Что-нибудь заказать? - откликнулся он.
- Пожалуй, не стоит.
- Что, нравится жертва?
- Милый старичок.
- Ну, до старости дожить мы ему не дадим. - Влас явно выпендривался.
- Слушай, а в ранней юности ты не прыгал с моста ради какой-нибудь девицы?
- спросила его я.
- Похоже, что прыгал?
- Похоже, - улыбнулась я. Пот высыхал сам собой, призрак секундного страха
забился в меланхоличные саксофоны
музыкантов. - Уж больно любишь пыль в глаза пускать.
- Некоторые вещи нуждаются в ретуши, - сказал Влас, - так что это издержки
профессии. Слушай, детка, здесь есть
симпатичные уголки. И народу никого. Может, бросим этого старпера и пойдем
займемся более приятным делом?
- Не валяй дурака, ты на работе.
- Это не работа, это какие-то сверхурочные получаются. А за сверхурочные
нужно платить в двойном размере.
- Да оставь ты эту дурацкую терминологию фотоателье. Нельзя же так мелко
плавать!
- Знаешь, когда ты меня обольщала, ты была сговорчивей.
- Обольщала? Ну, это тоже издержки профессии, как ты любишь говорить.
- Вот как! Значит, имитировать оргазм - это профессия?
- Ну, скажем так: это основное место работы большинства женщин, - смело
интерпретировала я газетные публикации
сексологов.
- Бедняжки! - покачал головой Влас. - Ну ничего. Сегодня я их так оттрахаю
в твоем лице, что им определенно понравится.
- Вот только без садомазохизма, пожалуйста. Влас взял меня за руку и крепко
сжал: я сморщилась, и губы Власа тотчас же
повторили мою гримасу - на секунду проступил оскал, заставивший меня вспомнить о
беспечном убийце.
- Черт возьми, все время забываю, что ты - не простая шлюха, - ласково
сказал он, - далеко не простая. Ты ведь не такая
простая, как мне хотелось бы...
Кажется, я чересчур зарвалась с этим своим менторским тоном. Интуиция
подсказывала мне, что сейчас именно Влас
должен быть хозяином положения, не следует дразнить его, не следует подчинять
себе, иначе восстание рабов мне обеспечено.
Он может стать очень опасным, прежде чем сам поймет это.
- Где ты живешь в Москве? - Я сменила тему.
- А-а, - стыдливо сказал Влас, - на Текстильщиках. Дерьмо район, но там у
Сирина вполне законопослушная жилплощадь.
Он даже квартплату вовремя платил, очень раздражался, когда пени шли.
- Ну надо же! Ладно, можем идти, - решила я свернуть мероприятие.
- Что, уже насмотрелась? - Он имел в виду Грека.
- Вполне. - Я осторожно скосила глаза на объект нашего покушения. Грек был
молодцом, вел себя смирно, исправно слушал
свой монотонный джаз; он был так спокоен, что мне на секунду показалось - уж не
воспринял ли он мое предупреждение как
мимолетный послеобеденный сон? Может быть, я была недостаточно убедительной,
эдакая девочка в вечернем платье, которой
достался фант "напугай бизнесмена!".
Но уже ничего нельзя было исправить.
Когда мы покинули ресторан, нас никто не проводил даже взглядом. Ленивые
сфинксы-телохранители остались на местах.
На стоянке перед "Паризианой" Влас задержал меня - он с любопытством
рассматривал спортивный "Феррари".
- Ничего машинка, а? - обратился он ко мне за поддержкой. - Интересно,
сколько волчар нужно отстрелить, чтобы заработать
на такой же?..
...Мой нежный сумасшедший стал раздевать меня уже в лифте, со входной
дверью он справился так же быстро, как и с
крючками на платье, - и взял меня тут же, в прихожей, на стертом паркете:
возможно, это и казалось ему верхом страсти.
- По-моему, я в тебе серьезно увяз, - вполне искренне сказал Влас, лежа без
движения рядом со мной.
- Тогда прикрой меня, - переводя дыхание, ответила я, - холодно... Что за
безумие заниматься любовью на плохо вымытом
полу... И посмотри, что ты сделал с моим вечерним платьем! Ты же его порвал!
- Ничего, с гонорара куплю тебе новое, - успокоил Влас, - будем считать,
что это мой свадебный подарок. Так что не будь
меркантильной стервой.
- Ты делаешь мне предложение?
- Если хочешь, наш брак может быть фиктивным.
- Тогда отнеси меня в комнату, и я уж точно поверю в то, что ты в меня
влюбился...
Он поднял меня на руки и отнес в комнату, на диван - в этом не было ничего
надуманного, сплошна
...Закладка в соц.сетях
