Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...ть: я нашла его губы, уже податливые, только так и должна
поступать красивая похотливая сучка, только
за этим она сюда и пришла. Я закрыла глаза, чтобы не видеть происходящего, очень
странного происходящего - поцелуй
затянулся сам и затянул меня - в водоворот ощущений, которых я не знала никогда
прежде. У меня вдруг закружилась голова,
а чужие раскаленные губы никак не могли оторваться от моих. И мне вдруг стало
все равно, зачем я приехала сюда с ним, -
возможно, только для этого... Боже мой, наивная школьница, переросток со сбитыми
коленками, всю жизнь просидевшая в
закрытом учебном заведении собственного тела, теперь пытается вырваться на
свободу!
Простите меня...
Меньше всего я хотела, чтобы у меня кружилась голова от человека, убившего
близких мне людей, но сопротивляться этому
я не могла...
Простите меня...
Голоса тех, которые должны были не прощать меня, теперь молчали.
Или я просто хочу получить попутно несколько уроков от человека,
замазанного в смерти, ведь все так рядом...
Я очнулась, когда он спустился к моей груди - сейчас что-то обязательно
должно произойти, и самое страшное заключалось
в том, что я не видела к этому никаких противопоказаний.
- Где тут у тебя ванная? - собрав остатки воли и переводя дыхание, спросила
я.
- Что? - не понял он сначала, а потом все же нехотя оторвался от меня. -
Сейчас. Я тебя провожу.
Он действительно проводил меня в ванную, где не было ничего, даже намека на
полотенца; только две зубные щетки, два
бритвенных станка, полувыдавленный тюбик с зубной пастой и "Детское" мыло в
промокшей насквозь обертке.
Мне наплевать было на все это, я сбросила с себя одежду прямо на пол и
влезла под душ, вывернув краны до упора.
Приди в себя!
Но приходить в себя не хотелось. Я не знала, что делать с собой, я вдруг с
ужасом поняла, что этот тип ("гнусный тип", не
забывай!) будет первым мужчиной, которого я по-настоящему хочу. А я хотела его,
глупо обманывать себя, я действительно
хотела его, впервые за всю жизнь. (Боже мой, как поздно, как поздно вес
приходит... Ты ведь могла встретить кого-то другого -
умного компьютерщика в круглых очках, чистенького менеджера по рекламе,
студентика автодорожного института,
профессионального автогонщика, водителя троллейбуса, безнадежного графомана, -
кого угодно, но не этого же подонка...)
...Он обнял меня сзади, "этот подонок", - это был его стиль, подсмотренный у
всех Тарантино сразу: он влез в ванную с
бутылкой шампанского и обнял меня. Моя спина упала в его грудь как в зыбкое
ущелье, а он все целовал мой затылок, помальчишески
нетерпеливо. И все-таки справился с мальчишкой в себе, так всегда
поступали у Тарантино: его губы
соскользнули ниже, они исследовали плечи, лопатки, а потом уткнулись в плеть
позвоночника - я была исцелована позвонок за
позвонком и почти потеряла сознание от этого.
Влас передал мне бутылку шампанского, я глотнула прямо из горла, совсем не
почувствовав его вкус, - и только тогда
повернулась к мальчишке, умеющему быть таким ласковым; никогда еще я не видела
такого красивого, такого
восхитительного тела - тем хуже для него...
Я вылила шампанское ему на голову, и оно тотчас же смешалось со струями
воды. Влас поднял голову и перехватил его
остатки открытым ртом, потом отобрал у меня бутылку и вышвырнул из ванной к
чертовой матери - бутылка грохнулась о
линолеум в коридоре, но толстое стекло не разбилось.
Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, ноздри его трепетали, как у
необъезженной лошади, - и он сделал то,
всего лишь то, что сделал бы любой самоуверенный мужчина на его месте: припал
жадными мокрыми губами к моим соскам...
Проклятый хирург-пластик, долговязый докторишко, предупреждал, что после
операции именно грудь становится особенно
чувствительной - всего лишь послеоперационное осложнение, побочный эффект,
встречающийся у пятнадцати процентов
женщин - я попала в эти пятнадцать процентов, кто бы мог подумать! Мысль об этом
была последней, четко
сформулированной в моем сознании...
Я смутно помнила, как он поднял меня и понес в комнату, на уже расстеленную
тахту; как мокрую ("Извини, детка,
полотенец в этом доме нет!") швырнул на белые простыни; как начал ласкать меня -
не для меня самой, нет, он готовил
плацдарм для себя. Но сражаться не пришлось, я сама вышла к нему навстречу, я
сама отдала ключи от изнемогающего,
жаждущего быть покоренным города моего Тела. И орды кочевников вошли в него с
острыми пиками наперевес, сметая все на
своем пути, добираясь до самых потаенных уголков. Они что-то кричали гортанными
голосами, слившимися в одинединственный
торжествующий голос... Это был его голос; отдельные слова, каждое
из которых имело свое, иногда
непристойное, значение, вдруг зазвучали музыкой сфер, божественным стихом, - они
подстегивали меня как плеть, заставляли
выгибаться тело в ожидании... И когда наконец густой тягучий поток извергся, он
не затушил пожара, он лишь заставил его
разгореться с новой силой.
Мой мальчик, мой любитель дешевого пиратского видео, дешевого молдавского
шампанского, дешевых случайных связей,
мой восхитительный убийца, - мокрый от пота, не просохший от воды, - так и
остался лежать на поле битвы моего тела. Но он
не умер, нет, он только набирался сил, чтобы возобновить атаку; я сама
подстегивала его, мои руки, мои ноги, мои бедра
бесстыдно и настойчиво направляли его, - и ему ничего не оставалось, как
подчиниться, и все началось снова. Я должна была
получить свое, я должна была получить то, чего никогда не испытывала.
Я должна была получить, и я получила.
А потом осталась один на один с его гладким, уставшим телом, вот где была
физическая география, которую и в голову
никому не придет преподавать в обнищавшей муниципальной школе; вот где был
рельеф со своими впадинами и
выпуклостями, со вздыбившимися зарослями, со спокойными равнинами... Я исходила
отпущенное мне на исследование
пространство вдоль и поперек, обдуваемая запахом - неожиданно острым и терпким -
мужской кожи, как ветром; я износила
все губы, как изнашивают башмаки, семь пар сказочных башмаков, а надо мной были
семь небес, а передо мной были семь
холмов - и это было только начало!..
Он входил в меня снова и снова, он снова и снова оставлял меня только
затем, чтобы я могла приблизиться к нему, - и я
забыла обо всем, я разрешила себе забыть обо всем, мое неопытное тело сразу же
перестало быть неопытным - сразу же, стоило
только отпустить себя.
Я потеряла счет времени, я даже не знала, сколько времени продолжалась эта
случка, это соитие, этот акт, эта случайная
любовь, но, кажется, я загнала его раньше, чем хотели мы оба - и он, и я. И Влас
сдался, он выбросил белый флаг, он попросил
меня остановиться, он попросил меня остаться, он попросил попить, он попросил
ничего не надевать на себя, он попросил
"что-то типа отбивной, большой отбивной с луком", он попросил Чего-то еще и
заснул на полуслове - все-таки он был
мальчишкой, и заснул, как мальчишка, крепко обняв меня за шею.
Он заснул, оставив меня наедине с собой. Я приходила в себя, может быть,
слишком медленно. Я еще нашла в себе силы
поцеловать его во взмокшие спящие волосы, в переносицу, в лживо-раздвоенный
круглый подбородок.
Подбородок.
Вот оно, подбородок.
Наваждение кончилось.
Я осторожно высвободила из кольца его рук свое сразу омертвевшее тело,
соскользнула с кровати, быстро, как будто скрывая
следы преступления, натянула на себя рубашку. Это оказалась его рубашка, тот же
острый и терпкий запах, но переодеться не
было сил.
"Да ты нимфоманка, душа моя! - сразу же вылез с оценками Иван. - Кто бы мог
подумать..."
"Ну что, получила свое маленькое пошлое удовольствие? - мрачно изрек
Нимотси. - Предала друзей с первым попавшимся
вшивым убийцей и счастлива? Я от тебя, пожалуй, на время отрекусь. Только скажу
тебе как специалист в жестком порно -
этот твой так называемый секс прост, как панель управления электрическим стулом.
Никакого изощренного воображения. А
нас он убивал гораздо более изобретательно, чем трахал тебя".
"Но с тем же остервенением", - добавила Венька.
Все стало на свои места. Все стало так ясно, что из всех татуировок я
выбрала бы для себя одну-единственную - черную
вдову. Самку паука, которая убивает оплодотворившего ее самца: соитие, как
прелюдия смерти, последний предсмертный
ритуал - очнись, Ева, разве ты забыла, зачем приехала сюда? Нимотси в луже
крови, Венька со сломанными, легкими, как у
птицы, костями...
Нет, я не забыла.
Я обыскала карманы джинсов Власа - ничего, кроме смятых купюр, по-детски
рассованных во все карманы; черная вдова так
черная вдова, я согласна на эту роль. Но решиться было проще всего, я приехала
сюда с этим подспудным решением. Гораздо
труднее выполнить - не подушкой же душить это спящее безмятежное лицо, да и сил
у тебя не хватит. Так, предаваясь
ленивым, полусонным мыслям об убийстве, я осмотрела всю квартиру. На кухне не
было ничего особенного - пустые жестянки
из-под круп, застоявшийся пельменный бульон в кастрюле, палка сервелата и хлеб в
холодильнике - временное пристанище,
приют странников. На столе, в хлебных крошках, валялась связка ключей. Ну, да,
видимо, Влас бросил их прямо на стол, когда
открывал шампанское.
Еще не зная зачем, я взяла ключи и вернулась в комнату.
Видимо, лавры всех шести жен Синей Бороды не давали мне покоя - я решила
разобраться с закрытой дверью, как будто
именно за ней меня ждали ответы на все мои вопросы.
...К замку подошел только третий ключ из связки - предпоследний. Еще раз
воровато оглянувшись на спящего Власа, я
толкнула дверь в комнату, нашарила рукой выключатель и включила свет.
Длинный стол, фотоувеличитель, ленты негативов, проявленные пленки, висящие
на веревке, как белье.
...Вся стена над столом была увешана фотографиями одного и того же
человека: седеющий папик с благообразной
физиономией бывшего партийного работника и чиновничьим пробором в волосах. Он
был вполне профессионально снят в
разных ракурсах: крупный план, общий план, средний план. Выходящий из подъезда,
выходящий из казенного учреждения с
угрожающей вывеской "Городская администрация", выходящий из машины, выходящий из
казино. Одна малоприятная
телохранительская рожа на заднем плане, две телохранительских рожи...
Фотолетопись фиксировала жизнь этого неизвестного
мне крутого папика довольно подробно: папик на какой-то выставке, папик за
столиком в ресторане, папик на крыльце
особняка, папик и два поджарых добермана, куда более симпатичных, чем его
телохранители. Вперемешку с фотографиями на
стене висели листки бумаги с цифрами, названиями улиц, четко обозначенным
временем; подробный план какого-то здания
очевидно, графический срез резиденции папика...
"Серьезный парнишка", - немедленно оценил мастерство Власа Иван.
"И как хватает атмосферу на вшивых снимках, - восхитился Нимотси, напрочь
позабыв, что отрекся от меня. - Мне бы
такого оператора при жизни, я бы из него соорудил Свена Нюквиста наших дней!"
"И ни одной женщины рядом, - вздохнула Венька, - совсем не романтично..."
Я внимательно рассматривала фотографии - их смысл был мне вполне ясен, его
понял бы любой. Папик на фотографиях был
очередным обложенным флажками матерым волком. Это тебе не жалкие московские
киношники-сосунки с пролетарской
окраины, здесь нужна была более тщательная подготовка. Нужно только найти
подтверждение этой тщательной подготовки. Я
еще раз внимательно осмотрела комнату и почти сразу же получила подтверждение
своей догадке: под стол был задвинут
"дипломат" средней руки с чуть облупившимися краями и спортивная сумка. Оставив
"дипломат" на сладкое, я расстегнула
"молнию" на сумке.
Что и требовалось доказать!
В ней были патроны, россыпью валяющиеся на дне, и два пистолета, экзотика -
никогда в жизни я не видела оружия так
близко. Один, поменьше, тут же соблазнительно скользнул в мою ладонь; второй,
побольше, был устрашающе-киношного
вида. Несколько деталей повергли меня в глубокую задумчивость, и лишь спустя
минуту я сообразила, что это те самые
глушители, которыми пугают своих детей перед сном профессиональные наемные
убийцы. Прикинув, что к чему, я взяла один
из глушителей и навинтила на дуло понравившегося мне пистолета, изящной игрушки,
как раз для дамской сумочки из
крокодиловой кожи.
Очень эффектно выглядит.
Теперь очередь была за "дипломатом"; он, при всей своей неказистости, был
снабжен кодовым замком. Я не стала ломать
голову над комбинацией цифр - я принесла из кухни нож и просто вскрыла его.
Внутри оказалась разобранная винтовка с оптическим прицелом. В отличие от
непрезентабельной внешности, внутренности
"дипломата" были отлично приспособлены для оружия, и гнезда для хранения
отдельных деталей выглядели весьма
внушительно. Отличная штука, Влас, она выдает тебя с головой. Тебя и твой
маленький, но прибыльный бизнес.
Не знаю, сколько я просидела перед раскрытым "дипломатом" - вид оружия
вернул меня в прошлое, в котором я оставила
все. Поглаживая холодную сталь, я думала о Нимотси, но не о мертвом, нет, - его
зачитанные до дыр дешевые детективы, его
вечные ботинки, его отчаянное желание спастись; я думала о Веньке, которой так
хотелось покорить город, в конечном итоге
убивший ее. Они были единственно близкими мне людьми, моей семьей, моим правом
на будущее, в них я спасалась от
одиночества, а потом пришел кто-то, чтобы вот так, походя, отнять их...
Мои голоса молчали, они ждали выбора - моего выбора. Так и есть, это будет
только мой выбор. Испуганная тихая Мышь
мало годилась на роль мстительницы, но Ева могла с ней справиться. Я не могла
уехать на белом пароходике в новую жизнь,
хотя бы частично не заплатив по счетам. Фарик куда меньше заслуживал смерти, чем
этот парень, но ты его убила. Для этого не
понадобилось даже оружия, все было мгновенным и нестрашным. А теперь, когда у
тебя под рукой целый арсенал, убей
подонка, вполне заслуживающего смерть.
Пойди и убей.
Пойди и убей, никто тебя не осудит.
Пойди и убей, это хоть как-то оправдает все смерти, висящие на тебе тяжким
грузом; одной больше, одной меньше, какая
разница. Ведь этот ретивый сопляк никогда не думал о тех, кого убивал. Он даже
не знал, что Нимотси обожает креветки, а
родители Веньки потеряли сначала одну дочь, а потом другую; ему и в голову не
пришло поинтересоваться, как зовут
доберманов обреченного папика. А сколько еще их будет, таких папиков!.. Впрочем,
мне на это было решительно наплевать -
главным было не дать убийце моих друзей и дальше безнаказанно отстреливать кого
ни попадя, а в промежутках скакать со
шлюхами по постелям в плохо приспособленных для романтических свиданий
квартирах...
Ну, что же вы молчите?
"Я не советчик. Убийство для меня всего лишь жанр, определенное сочетание
букв на бумаге. Так что решай сама", - сказал
наконец Иван.
"Решай сама", - брякнул Нимотси.
Венька не произнесла ни слова.
Волны ненависти накатывались на меня и тут же отступали, смывая всю мою
решительность. "Так ты ни к чему не придешь.
Бери игрушку в руки и отправляйся в комнату".
И я действительно взяла пистолет и сразу почувствовала себя гораздо лучше.
Все правильно, только так и нужно поступить.
...Влас спал на смятой кровати, раскинув руки; маленький сморщенный его
член был полуприкрыт простыней. Его сны
наверняка должны быть черно-белыми, как у собаки, у тех доберманов с фотографий.
Я подняла пистолет, поднесла его к
голове Власа, закрыла глаза и спустила курок.
Никакого звука, никакого приведенного в исполнение приговора.
Я не сразу сообразила, что в любом оружии существует предохранитель,
который нужно снять. Как это сделать, я не знала. Я
потеряла несколько секунд и вместе с ними - свою решительность.
Влас перевернулся на другой бок и сладко вздохнул.
Я не могла убить его.
Черт возьми, я не могла убить его! Я уже разобралась с предохранителем, но
поняла, что не смогу выстрелить. Я не гожусь
для этого. Я слишком явственно видела губы, целовавшие меня, я видела руки, меня
ласкавшие, я вспомнила все слова,
которые он говорил мне; обычные, ничего не значащие слова, мужчины говорят их
женщинам сотнями, - но они были сказаны
именно мне... Совершенно случайно я ухватила самый краешек, двойное дно этой
престижной высокооплачиваемой
профессии: нужно ничего не знать о человеке, чтобы расстрелять его просто так,
как бумажную мишень, как тарелочку,
подброшенную в воздух. Я не могла убить его по одной-единственной причине -
только потому, что уже знала, как он целует
всех своих женщин, позвонок за позвонком...
Я стояла в оцепенении над его головой - с дурацким бесполезным пистолетом,
которым никогда не воспользуюсь.
Никогда не воспользуюсь, сколько бы времени ни оставалось до утра; ничего
не остается - только сложить оружие в сумку,
закрыть запертую дверь на два оборота ключа и уйти навсегда, не стоит испытывать
судьбу. И никто никогда не узнает, что я
спала с убийцей друзей, что мне понравилось спать с убийцей; ты сделала это, и
небо не упало на землю, все сошло с рук - и
ему и тебе. Будем надеяться, что и последующая жизнь сойдет тебе с рук...
Не стоит соваться туда, где ты ничего не смыслишь, пусть матери рожают,
пусть любовники занимаются любовью, пусть
убийцы убивают... А ты, жалкое трусливое существо, найдешь себе мужа под стать,
флегматичного шведа, которые так любят
держать у себя завязавших, отошедших от дел проституток в качестве жендомработниц...
Наверное, все так и получилось, если бы...
Если бы меня не сбили с ног.
Удар был обидно ощутим - я потеряла равновесие, пистолет выскользнул у меня
из рук, упал под тахту; мне тоже дали
упасть - и тотчас же ухватили за ворот рубахи - самоуверенно, нагло и крепко.
Чтобы стреножить такую рефлексирующую бабу
хватило одной руки, вторая шарила под тахтой в поисках выпавшего пистолета: я
видела широкую короткопалую кисть,
покрытую жесткими волосами.
- Лежи смирно, сука! - низкий голос не предвещал ничего хорошего.
Я и лежала - лицом в пыли, полузадушснная воротом рубахи, как узким
ошейником. Я видела, что чья-то рука вслепую
пытается достать пистолет - его я тоже видела в нескольких сантиметрах от лица,
среди карамельных оберток и измочаленного
номера "Плейбоя" с шикарными полиграфическими красотками. Извернувшись и
выпростав руку, я все-таки запихнула
пистолет подальше - на большее у меня не хватало сил.
Посчитав поиски пистолета второстепенными, меня тряхнули, как мешок.
- Ну-ка, продирай зенки, идиот! - это было явно адресовано Власу. - И
поведай, что это за суку ты сюда привел!.. Сколько раз
тебе говорил - где работаешь - сперму не спускай! Дождешься, что череп когданибудь
раскроят, половой гигант!
Невразумительное сонное мычание Власа было ответом на гневную тираду.
- Вставай, козел! И взгляни, что это было бы, если бы я не пришел!.. Сидел
бы у Бога в предбаннике без выходного пособия.
Этот голос, спокойный и низкий, ничего хорошего не предвещал.
Ничего хорошего, это ясно. Ясно и то, что меня вполне могут Шлепнуть
бесплатно, даже фотографий не понадобится.
Дышать становилось все труднее, железная хватка бультерьера сжимала
воротник, - оказывается, умереть от асфикции не
очень-то приятно. Главное - хлопотно, черт дернул меня влезть в запертую
комнату, они все поймут, и главное - поймут, что я
поняла... Полузадушенная, я почти машинально расстегнула пуговицы на рубашке
свободной рукой - они слетели сразу же;
рубашка была на несколько размеров больше, и я неожиданно легко выскользнула из
нес, как змея из старой кожи. Мой
бультерьер не ожидал от меня такой прыти - спустя несколько секунд я была в
комнате с фотографиями; в любом другом
случае, я бросилась бы к входной двери, но ужас сузил поле зрения и спас мне
жизнь, как оказалось в дальнейшем.
Все решали секунды. Никогда не отличавшаяся быстротой реакции, здесь я
сообразила мгновенно: сумка, вот что может
меня спасти, только бы "молния" не была закрыта.
"Молния" была расстегнута, и у меня было преимущество: все происходящее я
видела сквозь полуприкрытую дверь -
всклокоченный Влас, отчаянно продирающий глаза, и второй, бультерьер, который
держал меня: неказистый мужичонка
среднего роста, среднего телосложения в общипанном интеллигентском плащикереглане.
Он походя врезал Власу по скуле,
крякнул, нагнулся, достал пистолет, даже не взглянул на него, скажите
пожалуйста, какое пижонство, - и направился в сторону
открытой комнаты. В мою сторону.
- Ну, вставай, потаскуха, дрянь бесстыжая! - Должно быть, я иначе и не
выглядела, голая, испуганная. - Не знаешь разве, что
любопытство сгубило кошку?..
Его лицо было таким же обманчивым, как и внутренности облезлого "дипломата"
с винтовкой. За внешней безыскусностью
высоких полуазиатских скул, простецким выражением лица сельского учителя
математики проступала недюжинная сила;
глубокие спокойные морщины по краям мясистого носа, нависшие брови и прозрачные,
ничего не выражающие глаза.
- Да еще какую кошку!.. Это ты, болван, открыл ей комнату? - спросил он у
Власа.
- Ничего я не открывал, - тут же сдал меня Влас.
- Тем хуже для твоей проститутки. - Бультерьер был уже в дверном проеме, он
почесывал переносицу и беспощадно
рассматривал меня, скорчившуюся, испуганную, голую. - Иди сюда, полюбуйся на
позу номер тридцать три!
И надменно, уверенный в полной своей власти надо мной, повернул голову в
сторону Власа.
Я резко подняла тяжелый пистолет, вытащенный мной из сумки полминуты назад,
- я просто хотела защититься, только и
всего... В реакции ему отказать было нельзя - темный зрачок дула был нацелен
прямо на меня. Он приподнял брови ("Не стоит
шутить со взрослым оружием, детка!") и с отсутствующим выражением в глазах
спустил курок.
Выстрела не последовало.
В долю секунды по лицу бультерьера пробежала тень брезгливой досады:
- Ты что, разрядил...
Закончить свой вопрос он не успел: теперь уже я, слабо соображая, что
делаю, спустила курок - прямо в прозрачные, хоть
чему-то удивившиеся в последние секунды жизни глаза...
Произошедшее вслед за этим показалось мне кадрами из дурного фильма
категории "В" с грязными пуэрториканскими
разборками: дверь в комнату, возле которой стоял бультерьер, тотчас же
расцветилась пятнами крови - праздничные залпы
салюта в честь посвящения в убийцы. Пуля, как оказалось, обладавшая страшной
убойной силой, снесла моему обидчику
половину черепа, надменный лоб с залысинами, пощадив только прозрачные глаза.
Они, защищенные бровями, этой
неприступной линией Маннергейма, лишь изменили свой цвет - их залила кровь,
фонтаном хлынувшая из раскрытой черепной
коробки.
Бесполезное тело снопом рухнуло на пол; несколько долей секунды
короткопалые руки царапали выщербленный паркет,
потом и это подобие жизни прекратилось.
, Несколько капель крови брызнули мне в лицо вместе с маловразумительной
кашицей.
Как сквозь вату, я слышала, что в соседней комнате бессвязно кричал Влас, -
и двинулась на крик, как была: голая, с
пистолетом в руках, на ходу стирая с лица содержимое чужой головы,
расколовшейся, как гнилой астраханский арбуз.
Влас скакал возле кровати в одной штанине, глядя на меня безумными
побелевшими глазами. В них не было ничего, кроме
животного страха.
- Убери пушку! Убери пушку! - не останавливаясь, кричал он непотребным
фальцетом.
От страха за содеянное я тоже заорала:
- Заткнись, заткнись, заткнись!
Он мгновенно замолчал, и наступившая тишина сразу же привела меня в
чувство. Не стоит бояться, не стоит... Ты ведь
видела это, ты ведь видела подобное, правда? Мертвые тела, Нимотси, Венька, Иван
в морге, ты даже целовала мертвые губы...
Но если бы ему прострелили голову - оттуда тоже бы вытекла эта кашица, даже
странно, что именно на ней, как на дрожжах,
всходили самые невероятные сюжеты... Алена, Фарик, только почему так страшно
изуродована голова? Это не нравилось мне
больше всего - я была согласна лишь на дырку в виске в качестве смертельного
аванса, эстетка вшивая...
А сколько грязи! Никогда в жизни не устроилась бы работать на бойню,
никогда...
Влас тихонько поскуливал в уголке тахты. Я увидела себя в зеркале раскрытой
дверцы шифоньера - с полосами на лице,
голую, с пистолетом, оттягивающим руку. Ну и вид!
"Надо бы одеться", - тупо подумала я. И машинально подняла рубаху - теперь
это была моя собственная рубаха. Я натянула
ее на себя, не выпуская пистолета из рук. Простые, заученные с детства действия
- руку в рукав, пуговицы застегнуть - давали
мне выигрыш во времени, мне необходимо было прийти в себя. Убила человека,
человечка, человечишку - и оделась, ничего не
произошло.
Мое сердце, еще минуту назад готовое выскочить из груди, теперь билось
медленно, как у человека, спящего летаргическим
сном.
- Неприятно получилось, - разлепив губы, сказала я ничего не выражающим
голосом, - и грязи много.
Мои слова произвели странное впечатление на Власа - он опустился на тахту и
взглянул на меня. Бессмысленный ужас,
сконцентрированный в его зрачках, стал приобретать более четкие очертания.
Теперь он боялся за себя, это было видно: я
перестала быть для него демоном случайного абсолютного зла, орудием слепого рока
- мои действия показались ему
осмысленными и спокойно-угрожающими.
Передышка позволила мне собраться с силами и выстроить линию поведения -
как будто невидимый кукольник дергал за
нужные веревочки марионетку: легко отделавшись от себя, переложив
ответственность за происшедшее на очередной,
небрежно написанный сценарий, в котором я была не больше чем персонаж,
цветосветовое пятно в кадре, я изрекла:
- Удивлен, дорогуша?
Неужели это мой собственный циничный голос, прекрасно осознающий, что
последует дальше?..
Влас судорожно сглотнул слюну, что и должно было выражать крайнюю степень
удивления.
- А теперь быстро! - Я не давала ему опомниться. - Это твой напарник?
Он не сводил взгляда с пистолета в моих руках, симпатично получается,
Венька бы мной гордилась, да и Иван тоже - ему
всегда нравились иронические реплики, вымазанные в чужой крови.
- Это
...Закладка в соц.сетях
