Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...оих расплывшихся жен. У них нет
кобельков мастино-наполитано, которых
нужно прогуливать ближе к полуночи, а их детки предпочитают грабить ларьки в
другом конце города.
Я переписала адрес Сирина на листок бумаги, а потом сожгла паспорт в
малахитовой пепельнице - лишняя улика; Венькин
браслет многому меня научил.
Я бросила в рюкзак ключи от квартиры Сирина, туда же положила перчатки.
Рано или поздно квартиру Сирина вскроют, а
мне совсем не хотелось оставлять там визитную карточку своих папилляров.
"Ну ты прямо пролетарский Джеймс Бонд! - восхитился Иван. - Штандартенфюрер
Штирлиц, партайгеноссе Борман,
адмирал Канарис и наш человек в Гаване. Только стреляющей авторучки не хватает.
Испортили тебя дублированные
шпионские фильмы!"
"Во-во! В небесах шпиен летит и яичками звенит, - проявил свой поэтический
талант Нимотси. - Он перчатки натянул и на
микрофильм срыгнул!"
Я послала их подальше, но была вынуждена признать, что в их замечаниях
много справедливого, все происходящее мало
походило на правду. И оставалось для меня безумной игрой. А игра предполагала
наличие перчаток, все грабители банков
вызывали слабое сочувствие, а расплата всегда оставалась за кадром.
Ну а пока она не пришла - выше голову и смейся, кажется, так было в первых
тактах забытой мелодии двадцатых годов.
Перед тем как выйти из квартиры, я критически осмотрела себя в зеркале -
никакого макияжа, стандартные джинсы, куртка;
если я когда-нибудь стану трупом, то следственная группа намучается с моей
безликой усредненностью. Ключи позвякивали в
пустом рюкзаке - из предосторожности я больше ничего не взяла.
Я захлопнула за собой дверь и отправилась к Сирину.
...В половине двенадцатого я уже была в Текстильщиках, одном из самых
унылых московских районов. Панельные
многоэтажки, второсортные сталинские дома и хрущобы никак не хотели складываться
в пасьянс и перемежались длинными
железобетонными заборами уже давно почивших в бозе складов и предприятий.
Я довольно быстро и - главное! - без посторонней помощи нашла дом Сирина,
оказавшийся серой кирпичной
шестиэтажкой, определила подъезд и независимо вошла вовнутрь. Квартира Сирина
была на предпоследнем этаже, куда я
поднялась, никого не встретив.
На сирийской лестничной площадке, очевидно, жили поклонники московского
"Спартака" - вся стена была изгажена
клубной символикой. Туда же вклинились фанаты группы "ДДТ" и камикадзетоксикоманы,
исповедующие культ Курта
Кобейна.
Несколько секунд я простояла перед дверью С номером 41. Она находилась в
торце, и если бы в соседней квартире был
"глазок", то я просматривалась бы насквозь. К счастью, "глазка" не было.
Ободренная этим, я подняла руку и надавила на
кнопку звонка. В глубине квартиры раздался мелодичный звон. Я продолжала
нажимать кнопку несколько минут, а потом
решилась, сунула ключ в замок.
Дверь бесшумно открылась, и я посчитала это хорошим знаком: подошел первый
же ключ из связки Сирина, значит, и все
остальное может сойти с рук. Я толкнула дверь и, оказавшись внутри, опустилась
по дверному косяку на корточки: нет, всетаки
домушница - не моя специальность.
Сердце работало, как маленькая мельница на запруде, я так и видела, что с
его лопастей стекают невинные струйки крови и
отправляются в путь по организму, - лицо горело, кончики пальцев покалывало;
дебют оказался удачным - во всяком случае,
могильная тишина в квартире была для меня лучшими аплодисментами.
Я просидела у входной двери, пока глаза не привыкли к темноте. Мне уже была
ясна примерная планировка квартиры: слева
- спальня, справа - кухня, по центру - большая комната, которая стыдливо
откликалась на псевдозападное "гостиная". На полу в
коридоре лежали квадраты света, очевидно, прямо в окна сирийской квартиры бил
мощный уличный фонарь.
Я решила начать с большой комнаты, дверь которой была прямо передо мной.
Здесь было заметно светлее из-за фонаря, болтавшегося в наглухо закрытом
окне. Я задвинула тяжелые пыльные шторы -
"свет в окнах - помощь врагу!", - вернулась к двери, нащупала выключатель и
повернула его.
Аскетичная лампа под потолком загорелась, ну вот и посмотрим, кто-кто в
теремочке живет.
В теремочке оказались диван-кровать с нелепым торшером в изголовье.
Лысеющая пыльная голова торшера была увешана
целой грудой колокольчиков самой необычной формы - очевидно, Сирину не были
чужды сентиментальные радости
коллекционера.
У окна стоял письменный стол, на котором возвышалась пишущая машинка.
Машинка была прикрыта чехлом, так что
определить ее марку я не могла.
Противоположную от дивана стену занимали книжные полки, а точнее - грубо
сколоченные стеллажи, тянущиеся от пола до
потолка. Интерьер завершали два глубоких кожаных кресла и журнальный столик с
чисто вымытой пепельницей.
Библиотека Сирина поразила меня настолько, что в первый момент я даже
забыла, зачем явилась сюда. Я даже
почувствовала легкие угрызения совести - не убивать его надо было, а набиться в
гости и выпросить что-нибудь из раритетов
для уютного домашнего прочтения.
Такого обилия книг я не видела никогда прежде, конечно, библиотека для
детей и юношества Центрального района, куда я
бегала в детские годы за книжкой "Незнайка на Луне", не в счет.
Все тома были педантично расставлены по отделам и рубрикам, очевидно, Сирии
был поборником порядка не только в
вопросах платы за квартиру. Центральное место занимал массив со специальной
литературой - здесь были книги по восточным
единоборствам и видам оружия, стенографические отчеты о крупных военных
операциях последних десяти лет, многотомники,
посвященные мировым и локальным войнам. Особняком стояли непереводные и тоже
специальные издания и справочники,
Сирии разбил их на отделы - "ФСБ", "ЦРУ", "МОССАД", "ИНТЕЛЛИДЖЕНТ СЕРВИС";
военно-морские и общевойсковые
словари, венцом которых были потускневшие от времени тома Брокгауза и Ефрона,
черт возьми, вот это было здорово!
Лао Цзы, Макиавелли, Бисмарк, Черчилль, Сталин, Гитлер - видимо, Сирин был
поклонником авторизованных биографий.
Несколько полок занимала русская классика, а в самом низу прикорнула дешевая
шпионская литература в мягких обложках;
библиотека педагогического института где-нибудь за Уральским хребтом могла
рыдать и заламывать руки от зависти.
Покопавшись глазами на полках, я нашла и поэзию - вероятно, Сирии был не
лишен морализаторства и в свободное от
заказных убийств время поучал своего забубенного племянника Власа рифмованными
строками из Бодлера и Омара Хайяма. А
между Цветаевой и Анненским я нашла тонкую книжку стихов Юнны Мориц - точно
такую же спер для меня Иван в Доме
книги на Новом Арбате в день моего рождения...
И я не удержалась - сунула Юнну Мориц в рюкзак. Туда же полетела и
внушительная монография "Стрелковое оружие",
мало ли, в хозяйстве все сгодится.
А сунув, укорила себя - опомнись, Ева, не за этим ты сюда пришла!
Я начала соображать: начать нужно со стола, в письменном столе вполне может
храниться то, что ты ищешь. Но поиски
оказались неутешительными: коробка со счетами за квартиру, тонко очиненные
карандаши, скрепки, блокноты с чистыми
листами - и все в идеальном порядке. В нижнем ящике стола я нашла несколько
рукописей, бегло просмотрев которые
обнаружила, что Сирии всерьез интересовался историей Первой мировой войны и даже
настрогал что-то посвященное
Верденской операции 1916 года.
И больше ничего.
Ни записных книжек, ни засиженных временем открыток к Новому году и Дню
Советской Армии, ни писем из глубинки от
обстоятельных родственников - ничего, что хоть как-то могло быть связано с
личной жизнью Сирина.
В коробке для документов я нашла только аттестат зрелости - Сирии окончил
кишиневскую среднюю школу № 2;
облупленный выпускной ромбик какого-то технического вуза, свидетельство о
расторжении брака с гражданкой Филипповой и
инструкцию по эксплуатации холодильника "Днепр".
Перебирая все эти ненужные бумажки, я не могла отделаться от мысли, что во
всем этом был дальний умысел Сирина - он
как будто ждал непрошеных гостей в свое отсутствие и заранее посмеивался над
ними.
Покончив со столом, я переместилась к тумбочке под телевизором - это было
единственное укромное место во всей комнате.
И здесь мне повезло - между запечатанной коробкой с миксером "Рось" и
шахматной доской я нашла целлофановый пакет с
фотографиями. Все это шло вразрез с основательностью Сирина - ему бы больше
подошел солидный альбом с изображением
Нурекской ГЭС на обложке, чем этот пакет.
Я устроилась на ковре и начала терпеливо перебирать фотографии: лица на них
ничего не говорили мне, большинство
снимков относилось к пятидесятым и шестидесятым годам: прямые плечи в фасонах
платьев у женщин, мужские белые
полотняные костюмы, привет из Гурзуфа, привет из Мисхора, привет из Адлера,
привет из Трускавца, привет из Мацесты... Я
подумала о том, что даже толком и не разглядела лица Сирина, перед тем как убить
его. А фотография в паспорте была далека
от оригинала, как и все фотографии для документов.
Из всего массива бесполезных изображений я выделила свадьбу Сирина: молодой
Леня Дрондин и молодая Вера Филиппова
натужно улыбались в объектив, призрак расторжения брака еще не маячил у них за
спиной. Эта фотография, единственная из
всех, была подписана:
"Исходя из того, что у Верочки аллергия на стиральный порошок, обязуюсь
носки, трусы и рубахи стирать собственноручно
до скончания века. Леонид Дрондин. Дата. Подпись".
Аллергия, очень мило. Должно быть, Сирину смертельно надоело стирать носки
и трусы собственноручно, потому он и
разошелся.
Кроме всей этой семейно-интимной лабуды, старух в фартуках, стариков с
шашками и детей в костюмах зайчиков, было еще
несколько полуофициальных фотографий: Сирии на какой-то конференции с указкой в
руках и погонами старшего лейтенанта;
Сирии возле какого-то присутственного места с погонами капитана; Сирии на
банкете с погонами майора... Сирии без погон и
практически без одежды, исключение составляют демократичные сатиновые трусы, на
шашлыках, в окружении сугубо мужской
компании.
Я переворошила фотографии - ничего, ничего, ничего! Сунув их в пакет, я
забросила его в недра тумбочки. Оставалась
последняя надежда - спальня. Но я уже знала, что и там ничего не найду.
Я была уже возле двери, когда неожиданная догадка чуть не сбила меня с ног
- последняя фотография, сатиновые трусы! Я
опрометью вернулась к тумбочке, вытащила пакет и достала фотографию на шашлыках.
Да! Да, да, да...
В компании полуголых мужиков отирался Александр Анатольевич! Он был на
заднем плане, лет на пятнадцать моложе, с
еще не сломанными ушами, но с коротким бобриком. Я не могла ошибиться.
Друг Сирина, позвонивший ему в утро накануне убийства.
Двадцать против одного - это и был Александр Анатольевич, бывший коллега по
ФСБ, или КГБ, или как там все это
называлось... Мужики с фотографии были поразительно похожи друг на друга -
одинаковые короткие стрижки,
функционально-военные, никаких вольностей, только коллеги могут выехать вот
таким дружным коллективом на шашлыки.
Это была несомненная удача, ради одной этой фотографии стоило отправиться
сюда - теперь я могу, по крайней мере,
предположить, кто заказал Сирину убийство, Нимотси и Веньки. А та оперативность,
с которой Сирии выполнил заказ, та
оперативность, с которой Александр Анатольевич связался с Сириным, предполагали
только искреннюю дружбу. Не
исключено, что Александр Анатольевич мог заказать Сирину и что-то еще...
Я заложила фотографию в сборник Юнны Мориц - на всякий случай, - остальные
положила на место, внимательно
осмотрела все вокруг (не осталось ли следов моего торопливого пребывания),
погасила свет в комнате и вышла в коридор. Там
я постояла несколько секунд, лениво раздумывая, стоит ли посетить еще и спальню
- наверняка я не найду там ничего, кроме
эстампа с одинокой березой, аккуратной стопки белья и заправленной постели...
Неожиданный шорох у дверей заставил меня насторожиться. Вся вечерняя удаль
испарилась из меня, как вода из луж
знойным летним полднем. Одну ниточку ты получила, так что поклонись
обстоятельствам в ножки и сделай ручкой!..
Я аккуратно отжала замок, приоткрыла дверь, но выйти из квартиры не успела.
Дверь с треском распахнулась, оглушительный удар сшиб меня с ног и бросил
на пол... Нос оказался предательски хлипким,
кровь фонтаном хлынула из него и оказалась соленой на вкус - я даже не
подозревала, что она похожа на соевый соус, которым
нас с Иваном угощал в далекие вгиковские времена знакомый китаец Ли...
Пока я разбиралась со своими мимолетными, а потому - острыми ощущениями,
возле самой моей головы, размазанной на
линолиуме, щелкнул затвор. И спустя секунду я увидела высокие ботинки на шнурках
- сначала одну пару, а потом две других.
Первая пара еще хранила следы дисциплинированной утренней чистки, но на подошвы
уже налипли комья грязи и какой-то
строительный мусор, несладкая у вас работа, ребятки!..
Мне ловко завернули руки за спину и защелкнули наручники - это вообще
казалось фантастикой, во всяком случае, мои
запястья отказывались в это верить, а потом я получила ощутимый удар в пах. И
прежде чем боль расстроенной струной
прозвучала в голове, успела подумать: счастье, что ты не мужик, иначе детородные
органы тебе отбили бы напрочь...
- Лежать, сука! - с остервенением заорала первая пара ботинок, в то время
как две другие мгновенно рассыпались по пустой
квартире с надсадным криком: "Милиция! Всем на пол и руки за голову!"
Квартира надменно молчала, и через несколько минут, а может быть, секунд
милиционеры вернулись ко мне.
Кто-то из милиционеров обшарил мой тощий рюкзак:
- Негусто!
Я аккуратно повернула голову на взволнованные азартные голоса, в которых
чувствовалась досада гончих, не доставших
лису:
- Больше нет никого, черт...
Если никого не было, то отыграться нужно было на мне.
- Поднимай его, - сказал один из милиционеров. Меня оторвали от пола, как
легкий надувной матрас, я тут же облила куртку
кровью и втайне порадовалась, что не надела на это рискованное мероприятие свое
новенькое пальто с претензией на
стильность.
Передо мной стояли три милиционера с автоматами наперевес, один из них
поддерживал меня за шиворот. У милиционеров
были решительные лица борцов с организованной преступностью.
- Добрый вечер, - ляпнула я, проглотив сгусток крови.
- Да это баба, - присвистнул один из блюстителей порядка.
Я посмотрела на своих мучителей с достоинством - насколько мне позволяла
разбитая физиономия.
На лестничной площадке, привлеченные возней и нестандартными криками, как
пираньи запахом свежей крови, начали
собираться жильцы.
Один из милиционеров занялся потенциальными свидетелями: старухой
полуночницей в войлочных шлепанцах и ее
великовозрастным очкастым внуком.
- Знаете ее?
Свидетели сдали меня тут же: никогда не видели, никогда не слышали, здесь
мужчина живет, очень интеллигентный
человек, часто в командировках, подъезд у них на сигнализации и эта квартира
тоже.
Если бы меня не поддерживали за шиворот, я бы просто упала от
невозможности, сюрреалистичности ситуации: наемный
убийца Сирии, оказывается, не только платил по счетам, но и ставил квартиру на
сигнализацию!
Эта мысль показалась мне такой абсурдной, что я начала смеяться - сначала
тихо, а потом все громче и громче. Это привело
милиционеров в полную растерянность; державший меня даже ослабил хватку.
- Чего это с ней? - спросил он.
- Не видишь, шок. Морду-то ей вытри! Мой смеющийся рот вытерли какой-то
сомнительной тряпкой, которую нашли тут
же, между аккуратно составленных ботинок Сирина - видимо, ни у кого из
милиционеров не нашлось платка или они решили
не пачкать его о жалкую квартирную воришку. А я и была для них жалкой квартирной
воришкой, мелкой рыбешкой, случайно
застрявшей между крупных ячеек профессионального трала. Их несколько смущало мое
гордое одиночество, оно переводило
риск и отвагу совершенно в другую плоскость; столько усилий - и только для того,
чтобы заломить руки субтильной дамочке -
гора родила мышь...
- Ну что? - сочувственно сказала я воинственным представителям закона. -
Гора родила мышь?
Разбитые губы плохо слушались меня, но тон выдал с головой - я издевалась.
Я так откровенно издевалась, что в стриженые
головы ментов закралось сомнение.
- Открывали ключами, - осмотрел замок один из милиционеров.
- Естественно, ключами. Не отмычкой же, - смешалась я. - Вы бы в дверь
позвонили, прежде чем по морде бить. Я бы
открыла.
- А ты хозяйка? - спросил у меня старший.
- Приятельница племянника хозяина, - шла напролом я. - Он попросил книгу
привезти. Сам приехать не мог. Вот, ключи
передал.
- И ты не знала, что квартира на сигнализации?
- Запамятовала. Он что-то мне говорил, но как-то из головы вон, -
продолжала гнуть свою линию я. Единственное спасение
я видела в наступлении на нестройные ряды милицейского наряда.
- Окна тоже закрыты. Да там и не заберешься никак. Пятый этаж и стена
голая, - добавил самый молодой мент,
вернувшийся в коридор после детального осмотра комнат.
- Вы вообще за кого меня принимаете? - нагло поинтересовалась я. Слишком
нагло, чтобы они оставили это безнаказанным.
- Ну не за Клару Цеткин, это точно, - съязвил старший. - Давай телефон
этого племянника, пусть подъезжает, разберемся.
Вот ты и попалась.
- Ну?
Я молчала. Далекий пол показался пропастью и закачался под моими ногами.
- У него нет телефона.
- Адрес.
- Да не знаю я точно. Где-то на Сретенке. Мы с ним завтра должны
встретиться... Вы бы наручники сняли, смешно, ей-Богу.
Младший милиционер с почти женской родинкой над верхней губой вопросительно
посмотрел на старшего.
- Сними, - сказал тот, - пусть пойдет умоется, что ли... А то скажут потом,
что мы честным гражданам вывески портим.
Наручники были расстегнуты, и только теперь я поняла, что руки у меня
затекли. Я несколько раз сжала и разжала пальцы.
- Хорошие перчатки, - заинтересовался вдруг старший, - не жарковато в них?
- Зима, слава Богу, на носу, - стараясь сохранять спокойствие, сказала я. -
Или в бикини ходить прикажете?
- А в квартире не жарко в перчатках, спрашиваю?
- Вообще-то я уходить собиралась...
- Ладно, иди умойся. Забираем тебя в отделение до выяснения личности.
Под бдительным присмотром коротких милицейских автоматов я отправилась в
ванную, стараясь не грохнуться по дороге:
перспектива поездки в отделение радовала меня так же, как гильотина МариюАнтуанетту.
Я долго и тщательно мыла лицо, понимая, впрочем, что это бесполезно: время
не выиграть, как ни старайся...
Сквозь полуприкрытую дверь я слышала, как старший наряда отдавал
распоряжения:
- Позвони на пульт, дай отбой. Не нравятся мне эти дяди и их племянники. И
девку поторопи, никто ей сауну не оплачивал...
В окружении милиционеров я отправилась вниз, где меня поджидал патрульный
"воронок".
Это событие, несомненно, украсило унылый поздний вечер двора: почти во всех
окнах подъезда горел свет, нашу группу
сопровождали стайки любопытных, державшиеся на почтительном отдалении, - так
сопровождают стареющих актрис изрядно
поредевшие ряды поклонников. Вот только аплодисментов я так и не дождалась -
меня молча и довольно непочтительно
втолкнули в машину.
Пока она тряслась по плохо освещенным улицам Текстильщиков, я узнала много
интересного о частной жизни своего
эскорта.
Зажатая с обеих сторон плохо тренированными телами милиционеров, терпеливо
выслушивая их легкий треп, я уже через
пять минут поняла, что одного из них звали Мика, а второго - с родинкой над
верхней губой - Кока.
Сидевший на переднем сиденье старшина наряда молчал.
Жена Мики месяц назад сделала аборт, возникли послеоперационные осложнения,
и Мика без устали клял медицину - и
государственную и частную. Кока поминал родственников из Апрелевки, которые
сосут из него деньги для беспутной младшей
сестры, вздумавшей поступать в какой-то частный институт.
Я цеплялась за эти ничего для меня не значащие чужие жизни, чужие слова,
чужие имена - только потому, что боялась
остаться один на один со своей неожиданно возникшей проблемой.
Проблема, и серьезная.
"Положение хуже губернаторского", - вертелось у меня в голове, да и
иллюстрация всплыла соответствующая - Никита
Михалков и почему-то в роли генерал-губернатора Трепова, которую он никогда не
играл: усишки, бородишка и орден святого
Владимира на шее...
Что-то будешь делать, голубка?..
- А бабенка-то ничего, - вдруг сказал старший, глядя на меня в зеркальце; я
тоже видела его глаза, автономно плывущие в
серебристом стекле, - узкие и опасные, как лезвие ножа. - Ничего бабенка,
говорю... Тебе-то нравится. Кока?
- Не-а, - сказал Кока.
- А какие нравятся?
- А те, что ближе к центру живут.
Все, кроме меня, засмеялись. Немудреный юмор мужиков-провинциалов.
Опять я лажанулась с деталями туалета, ну на кой черт нужны мне были эти
дурацкие перчатки?..
Но дело было не в перчатках, я прекрасно это понимала, не они усугубляли
мою вину, речь шла не о том, насколько она
значительна.
Речь о другом - засветилась.
От осознания этого меня прошиб пот, такой обильный, что я испугалась - как
бы он не просочился сквозь куртку.
Они везут тебя в отделение, чтобы выяснить личность.
И все равно, кем ты представишься - любовница племянника Сирина,
сожительница самого Сирина, внучка его соседки,
домушница или невинная жертва, - паспорт на стол и отойди к стене, будь любезна!
О дальнейшем я думать не хотела. Они посылают запрос в то место, где был
выдан паспорт, и до этого прочно стоявшая на
ногах Ева Апостоли превращается в химеру, в неопознанный летающий объект, в
рассыпавшегося сфинкса, в марионетку,
которая никогда не участвовала в любительских спектаклях...
Я проклинала себя за неосмотрительность и Сирина за осмотрительность.
Именно она преподнесла мне такой
отвратительный сюрприз; а впрочем, Сирину нужно отдать должное - будучи мертвым,
он все-таки смог достать меня.
Я даже не знала, что делать в такой ситуации - молчать о себе или все
рассказать: и то, и другое было одинаково гибельным.
Черт меня дернул ляпнуть о племяннике Сирина и о Сретенке. Если его не
предъявить, то все мои объяснения покажутся по
меньшей мере странными. И ключи, которыми я открыла дверь, - откуда они у меня?
Нестройные отрывочные мысли позвякивали в голове, как мелочь, а может быть,
действительно подбросить монетку: она-то
и решит, что мне делать...
Машину сильно тряхнуло на повороте, и плотный Кока завалился на меня,
нехотя отлепился и даже не извинился. "А что,
если предложить им сделку, довольно грязную, но сделку", - вдруг бесстыже
подумала я. В конце концов, они только молодые
парни. Дать всем троим - и водителю тоже, черт с ним, - в обмен на свободу.
"Да это ж групповуха, душа моя! - удивился Иван. - Неужели ты способна на
такие вещи?"
Способна, способна, еще как способна - эта ситуация страшила меня гораздо
меньше, чем возможность разоблачения, как
оказалось. А то, что подобные вещи практикуются, я знала из полузабытых
рассказов криминального журналиста Фарика.
Я была уже почти готова соблазнительно распустить язык, когда глаза
старшего в зеркале заднего вида снова нашли меня:
ох не простая ты девка, так и говорили они, земляной орех разгрызть одно
удовольствие, а вот тебя? Черт возьми, я всегда
боялась таких мужских глаз, в которых вылизывала себе шерсть страсть к
клятвопреступлениям: никакой возможности
договориться, они вполне могут сказать тебе "да" только для того, чтобы потом
трижды сказать "нет".
"Со мной не договориться", - говорили глаза в зеркале.
Вся ясно. И пытаться не стоит.
Кока и Мика называли своего начальника странно - Питомза. Это имя, похожее
на кличку и слишком оскорбительное для
клички, гвоздем засело у меня в голове, я просто уже ни о чем не могла думать,
повторяя и повторяя его на все лады, как
навязчивый мотив, - Питомза, надо же!
Мы подкатили к отделению милиции, а я так и не выработала линии поведения.
Самым безобидным в моем случае
выглядело отсутствие регистрации - формальный московский повод взять нарушителя
за холку и слегка потрепать загривок
острыми боковыми резцами.
Оказалось, что я совершенно ни к чему не готова.
И больше всего я оказалась не готовой к тому, что Питомза решил сам
заняться мной, наплевав на внутримилицейские
правила. Он взял стандартные бланки - я подозревала, что только для проформы, -
и заперся со мной в одном из пустых ночных
кабинетов.
Посадив меня перед столом, он устроился напротив, закинув на стол ноги в
ботинках. Некоторое время я изучала рельеф
подошв, на который налипла строительная грязь, а Питомза приступил к
формальностям, которые заключались в выяснении
моих паспортных данных и цели пребывания в квартире Сирина. Рядом с ним лежал
мой пустой рюкзак, из которого
милиционер извлек обе книги.
Он с ленивым любопытством перелистал их.
- Ну что, говорить будем или глазки строить? - наконец спросил он.
Ни того ни другого мне делать не хотелось, и я сочла за лучшее промолчать.
- В молчанку играешь? Смотри, как бы это тебе настроение не подгадило на
ближайшие семьдесят восемь часов.
Я никак не реагировала, продолжая изучать его подошвы.
- Не заставляй меня подозревать тебя в том, чего ты Не совершала.
- Что я должна говорить? - наконец сдалась я.
- Сначала - кто ты есть. Потом - что делала в квартире.
- Я же сказала... Меня попросили заехать за книгами.
- Это в двенадцать-то ночи? Не поздновато для визита?
- Раньше времени не было.
- Слушай, девонька, все же просто. Если ты внятно объясняешь, кто, зачем,
почему, то выходишь отсюда с чувством
полного морального удовлетворения. Мне ведь тоже лишняя головная боль не нужна.
Где хозяин, почему у тебя ключи, кто
просил, что сказала? Коротко и четко, как в гестапо. Ничего сверхъестественного
не требуется. Я же не прошу тебя сказать, был
ли твой дедушка на оккупированной территории, - вопросы самые человеческие,
правда?
- Я же сказала. - Это была пустая трата времени, я чувствовала, что
дура
...Закладка в соц.сетях
