Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...знакомиться.
- Надеюсь, мы еще увидимся. Тем более что Игорь поручил мне присматривать
за вами.
Он безбожно врал, я знала это. А если бы даже не знала - его внезапно
вспыхнувшее и ставшее почти мальчишеским лицо
выдало его с головой.
Я проводила его до дверей, вручила бумажку со своим телефоном - Олег
настоял на этом; подождала, пока "Шкода" выедет
со двора, и отправилась в комнату.
Только теперь я поняла, как устала. Ночное милицейское происшествие, так
благополучно закончившееся, казалось
забавным эпизодом - быстро же ты приходишь в себя, стряхиваешь неприятности, как
энцефалитных клещей с рукава куртки...
Неужели так происходит всегда: любая опасность, стоит только пережить ее, сразу
же становится смешным приключением; а
любая любовь, стоит только пережить ее, сразу же становится исправленной
грамматической ошибкой в диктанте...
Я вытянулась на кровати и начала думать об Олеге Васильевиче - милый,
милый, бесконечно милый человек, неглупый,
надежный, простодушный, искренний, симпатичный, светловолосый, немногословный,
основательный, неженатый, тактичный,
чуткий, сильный, благородный, умеет гадать на кофейной гуще и знает, что такое
трепанги и питомза...
Определенно, такие мужики достаются отпетым сукам с большой грудью и
кривоватыми ногами.
"Ты забыла еще малокалиберную винтовку, айкидо и рукопашный бой", - сказала
я себе и улыбнулась.
...Меня разбудил настойчивый телефонный звонок. Некоторое время я слушала
его, перед глазами новогодней игрушкой
покачивался горностаевый профиль Олега - кому же еще звонить?.. Но когда я сняла
трубку, то услышала голос Серьги
Каныгина.
- Мне Еву, - агрессивно сказал Серьга, забыв поздороваться - это было в его
стиле.
- А кто спрашивает?
- Знакомый.
Я выждала секунду, постучала по трубке ладонью и произнесла нежным голосом:
- Слушаю вас.
- Это Ева? А это Серьга Каныгин, художник. Ну, мы еще ко мне ездили, на
Пражскую... Самогон пили.
- Боже мой, конечно, узнаю! Рада, что позвонил.
- Слушай, ты прости меня за позавчера... Я вчера тебе весь день названивал,
извиниться хотел... Я там того - не сильно
буйствовал? Мучаюсь угрызениями, понимаешь... Хорошо, хоть ты свой телефон
оставила.
- Совсем напротив, - радостно сказала я, - буйствовал ты сильно, но как раз
это мне очень понравилось.
- Что понравилось? - оторопел Серьга.
- Буйство плоти и ночь любви.
- Не понял! - Голос у Серьги сразу же сел. Я подозревала, что и сам Серьга
сел неподалеку от телефона вместе со своим
голосом.
- Обычное дело.
- Ни щерта не помню, - снова полезло марийское "щ": когда Серьга
волновался, акцент выпирал особенно сильно.
- Как же? Надругался надо мной и обещал жениться.
- Правда, щтоли? Не помню...
- Хватит того, что я помню.
Серьга на том конце провода озадаченно молчал.
- Ты оставила телефон, - наконец прорезался он, - я и решил позвонить...
Пригласить тебя куда-нибудь... Хотя бы к Володьке
в клуб, он как раз вчера приехал, а сегодня презентация. Нового педрильского
журнала. Я им обложку делал и макет. Ты как?
- Что - как? - спросила я, в очередной раз порадовавшись, что мой хорошо
тренированный и натасканный голос не выдал
меня: Володька в клубе, Володька где-либо в зоне моей досягаемости - это
несомненная удача.
- Что сегодня делаешь? Может, поедем?
- С нетерпением буду ждать встречи с тобой. Ми-илый... - добавила я,
интимно понизив голос.
- Ну хорошо. Значит, так: без пятнадцати двенадцать вечера встречаемся на
метро "Тургеневская". - Серьге даже в голову не
пришло предложить заехать за мной - воистину, ничего не изменилось. Еще во
ВГИКе, при всей своей всепоглощающей
любви к Алене, Серьга катастрофически не умел ухаживать. Единственное, на что он
был способен, - занять Алене очередь в
институтской столовой. Одно время Алена, как могла, боролась с дремучей
деревенщиной в Серьге, но была вынуждена
признать свое педагогическое бессилие. Это случилось, когда Серьга,
науськиваемый многочисленными болельщиками его
неудачного любовного романа, оборвал клумбу на ВДНХ и принес Алене жалкое
подобие букета. Алена с хохотом надавала
Серьге букетом по морде и сказала, что такие цветы оскорбляют женщин, намекая,
что красота проходит и в финале их ждет
ссохшаяся грудь и нависающий на колени живот.
В подобных случаях Серьга напивался. Напился он и после злополучного
букета...
- ..Метро "Тургеневская", - прощебетала я, строя верную любовницу. - Без
пятнадцати двенадцать.
- Поднимаешься по эскалатору, и я жду тебя на выходе.
Все складывалось замечательно, Туманов сам шел в руки, и подгонял его к
хорошо замаскированной ловушке не кто иной,
как мил-дружок Серьга.
И я занялась тем, чем привыкла заниматься последнее время: лепить, ваять,
конструировать неотразимую, немного
циничную женщину-вамп. Это амплуа давалось мне легче всего, не инженю же из себя
корчить в мои-то годы! А потом я
поняла: заниматься собой - ни с чем не сравнимое удовольствие; а поняв, все
больше и больше входила во вкус. Теперь мне
нужно было покорить ночную московскую тусовку. Мир ночных клубов был для меня
тайной за семью печатями,
эпизодическое посещение питерского "Бронкса" не в счет. Там я была под
бдительным присмотром Алены, коррида любви уже
состоялась, - сейчас же мне предстояло заарканить неповоротливую тушу Туманова.
По опыту семилетней давности я знала,
что особый душевный подъем на грани истерики Володька испытывает после
всевозможных похорон и поминок. Именно тогда
в нем просыпается неуемная жажда жизни, главной составляющей которой являются
женщины. И - вполне возможно - я
застану Володьку в неплохой форме.
Где-то в середине дня позвонил Олег - узнать, все ли в порядке. Я
ограничилась односложным "да", но он не внял моему
настроению и робко спросил, что я делаю сегодня вечером.
- Уже ангажирована, - весело сказала я. Олег Васильевич сразу погрустнел.
- Надеюсь, у вас будут достойные провожатые.
- Не сомневайтесь.
- Ну, если что... Телефон вы знаете.
Отвязавшись от Олега, я принялась за себя и к одиннадцати вечера была
готова выступить вместе с авангардом, обозом и
повозками маркитантов.
...У Серьги было единственное достоинство - он никогда не опаздывал. Вот и
сейчас он уже ждал меня, нервно
перетаптываясь с ноги на ногу. На нем была все та же куртка кожзам и шапочка
"презерватив". Отличал Серьгу будничного от
Серьги праздничного лишь сомнительной свежести белый шарф.
Когда эскалатор вынес к нему разодетую эффектную дамочку, пройти с которой
по улицам одно удовольствие, Серьга даже
не поднял бровей, даже не прищелкнул языком. Единственное, на что он сподобился,
- был тусклый комплимент:
- Нищего выглядишь. , - Спасибо, милый.
Мы потащились по московским переулкам в сторону центра.
- Возьми меня под руку, - сказала Серьге я. Он послушно взял меня под руку,
что оказалось весьма неудобно - Каныгин был
не только ниже Алены, но и ниже меня. Да и со стороны мы выглядели довольно
комично, запоздалые отчаянные московские
прохожие могли оценить это в полной мере: стильная девица и ее бедный
родственник из города Торжок Тверской губернии.
Некоторое время мы шли молча.
- Нет, що - правда? - вдруг с просил Серьга.
- Что - "правда"? - невинно отозвалась я.
- Ну, що что-то было... Между нами. Что я тебе запупырил.
Я начала безудержно смеяться: "запупырить" в смысле "заняться любовью" было
любимым словом Серьги, которое я
напрочь забыла. Как и всякий неудачник в любви, Серьга со сладострастием поливал
грязью все, что к ней относилось, и о
плотских утехах отзывался в самых непристойных выражениях. Как это сочеталось с
возвышенной страстью к Алене
Гончаровой - я не знала.
- Что сделал? - отсмсявшись, переспросила я.
- Запупырил... Ну, трахнул.
- Да нет. Я пошутила.
Серьга неожиданно обиделся, даже двинул меня острым локтем в бок.
- Ну и шутки... А может, того? Запупырить тебе, что ли? - обреченно сказал
Серьга.
- Зачем? - Я видела его насквозь. - Чтобы я об этом рассказала Алене?
Серьга вяло махнул рукой. Но в общем он был недалек от истины - Алена была
страшной собственницей. Со всеми своими
страстями, стоило им только перегореть, она расставалась со свистом и навсегда,
никого не сохраняя даже в приятелях. "Мы не
сможем быть друзьями, потому что слишком долго были любовниками" - это кредо
отравляло жизнь ей самой.
...Наконец мы добрались до ночного клуба Туманова. Он назывался весьма
претенциозно - "Апартадо". Маленький пятачок
перед клубом был забит иномарками. У входа стоял сытый молодой человек в длинном
тяжелом плаще светло-вишневого
цвета.
Серьга небрежно поднял руку и поприветствовал швейцара:
- Это со мной.
Швейцар открыл перед нами дверь, и через секунду мы оказались в просторном
холле с низким каменным потолком,
украшенным несколькими стильно выполненными картинами боя быков.
- Коррида-де-торос! Моя работа, - похвастался Серьга. - Меня Володька
спецом в Испанию вывозил.
Антураж соответствовал - это были не дешевенькие граффити питерского
"Бронкса": простенки были затянуты светловишневым
шелком - таким же, каким был плащ на швейцаре; в искусных рамах -
экзотического вида холодное оружие, из
которого я узнала только бандерильи - и то потому, что как-то видела их в
программе "Клуб кинопутешественников". Серьга с
удовольствием объяснил предназначение всего остального.
- Эстоке - это шпага для боя быков. Есть еще кинжалы - вот эти: пунтилья и
дискабельо. А вот это эстрибо - металлическое
стремя пикадора. Ты хоть знаешь, что такое пикадор?
- Крутой парень на арене, - предположила я.
- Эх, ты! Пикадор - он на лошади. Есть еще матадор - главный.
Бандерильерос, пунтильеро, - вошел в раж Серьга, - словом -
вся куадрилья, труппа то есть. В общем, я там насмотрелся, хуже, чем беженцы в
войну...
- Слушай, а почему клуб так странно называется - "Апартадо"?
- Вообще "апартадо" - это отбор быков для корриды.
Теперь мне все стало ясно. Туманову и здесь не изменило его пошловатое
чувство юмора: где же еще отбирать "Мисс грудь"
и "Мисс таз", как не в ночном клубе "Апартадр"? Здесь же можно подготовить
норовистых бычков, то есть телок, к
показательным выступлениям...
Серьга отдал наши вещи молодому человеку в ярком костюме - я полагала, что
это тоже относится к экипировке торерос, - и
мы, минуя две бильярдные, прошли в большой зал.
Мне пришлось сжать челюсти, чтобы удержать возглас восхищения: ничего себе
Туманов устроился! Во всяком случае,
отказать ему во вкусе было нельзя. Зал являл собой сдержанный апофеоз испанского
стиля.
Тот же преобладающий светло-вишневый цвет стен, те же композиции из уже
увиденных мною атрибутов власти матадора
над быком; мулеты, похожие на разбитые любовью сердца; картины - гораздо более
эффектные, чем в гардеробе.
Сцена была довольно вместительна - сейчас на ней, в перекрестном огне
маленьких софитов, колдовал над испанской
гитарой молодой длинноволосый человек в национальном костюме.
- Настоящее фламенко, - откомментировал Серьга и деловито направился к
самому неудобному столику во всем зале.
- А вот и мое собственное место, - сказал он, раздуваясь от гордости.
Мы сели за столик: я в тщательно подобранном вечернем прикиде и Серьга в
длинном, почти по колено, свитере с
несколькими спущенными петлями. Но здесь к Серьге привыкли, как привыкают к
попугаю в клетке или кошке при кухонных
котлах. Мне даже на секунду стало жаль Серьгу - я понимала, что вся эта роскошь
создана не без его участия. Картины были
просто великолепны, любой разбирающийся в живописи человек отвалил бы за них
приличную сумму в долларах. Нужно
признать, что за последние годы Серьга очень вырос в классе, из его палитры ушли
мрачные, глуховатые тона; ликующий
красный и блистательный черный преобладали. Но все, на что сподобился Серьга, -
это собственный столик в самом неудобном
месте и, должно быть, выпивка за счет заведения.
- Выпивка, надеюсь, за счет заведения?
- Только для меня, - покраснел Серьга, - за даму нужно приплачивать.
Так оно и есть! Недюжинный талант шлялся по Серегиному тщедушному тельцу, а
он даже не знал, как с ним управляться и
как укрощать в период буйства.
- Слушай, ты талантливый мужик! - совершенно искренне сказала я.
- А то!
- У тебя менеджер-то есть?
- Володька как-то обещал, - Серьга подергал себя за ухо, - да все заглохло.
А мне самому как-то недосуг. Этим же серьезно
заниматься надо. А мне на жизнь и так хватает, все это пишу ради удовольствия...
Появился еще один тореро, он принес глиняный кувшин с вином, маленькую
плоскую мисочку с кусками мяса и меню. Для
Серьги, вкусы которого здесь хорошо знали, был выставлен чисто русский шкалик
водки.
Серьга, не теряя времени, принялся за водку, а я погрузилась в изучение
меню.
Опрокинув первую стопку и заев се куском мяса, Серьга воззрился на меня.
- Ну что, выбрала что-нибудь?
- Да здесь сплошные испанские названия, - шепнула я Серьге, - я ничего не
понимаю.
- Щас объясню. Значица, олья подрига - это суп, редкая отрава, хотя многим
нравится, культовая вещь. Пучеро - тоже суп.
Вот, можешь взять паэлью, это ничего.
- Паэлья - это что такое?
- Да типа нашей каши рисовой, - у Серьги совершенно отсутствовал кулинарный
полет, - рыба, мясо и шафран.
- А чанфайна?
- Печень. Но можешь взять еще гаспаччо. Это салат из перца. Сам я есть не
буду, изжога после этого перца задирает.
Наконец с помощью Серьги я выбрала себе ужин в испанском стиле, приплюсовав
туда рыбу по-астурийски и рыбный
пудинг по-мадридски. В ожидании его я потягивала вино и ела ломтики мяса. Серьга
объяснил мне, что это фирменное блюдо
клуба, называется "бандерияьяс" и делается из бычьего мяса. Обязательное
приложение к вину.
- Может, махнем по полташкс белоголовой? - Серьга в упор не замечал вина.
Я отказалась и принялась рассматривать зал. Народу было немного, выделялась
только компания интеллигентных молодых
людей, напоминающих американских яппи. Среди них я заметила одного из героев
набросков Серьги и принялась его
рассматривать.
- Знакомый, что ли? - перехватил мой взгляд Серьга.
- Да нет. Просто лицо интересное. Это кто?
- Да завсегдатай местный, кажется, нефтью занимается.
Я решила не акцентировать внимание на нефтяном яппи.
- Слушай, а что же посетителей мало?
- Так ведь закрытый клуб. И потом - сегодня презентация. Я тебе говорил, -
сказал Серьга, слизывая с рук потеки соуса, - в
час начнется. Для простых смертных вход воспрещен. Педриликаны гуливанят.
До часу все действительно было тихо и наполнено пронзительными ритмами
фламенко. А к часу начали стекаться первые
ласточки, и добропорядочный стильный клуб мгновенно превратился в настоящий
вертеп, увешанный гроздьями видеокамер.
Такого количества геев, в открытую исповедующих свою нестандартную ориентацию, я
не видела никогда. В моей памяти
сохранился только один образ воинствующего гомосексуалиста - режиссера Глебика
Народницкого. От Глебика шарахались все
добропорядочные граждане, стойкие железнозубые анпиловцы грозились вздернуть его
на флагштоке Кремля как символ
обновленной России. Вечно трезвые прибалты и вечно пьяные монголы били Глебика
смертным боем, но он восставал, как
феникс из пепла, продолжал шляться по длинным коридорам вгиковского общежития и
смущать неокрепшие души юношей,
жаждущих быть причастными к кино. Их Глебик находил где угодно - на улице, в
троллейбусах в час пик, в павильоне "Зерно"
на ВДНХ, в сомнительных закусочных; подсовывал Кузьмина и Оскара Уайльда
наиболее продвинутым и порножурналы
наиболее отсталым. Его кокетливый беретик и широкий летящий шарф Айседоры Дункан
можно было встретить где угодно.
Вот и теперь мне казалось, что Глебик, страшно растиражированный, заполнил
каждый квадратный метр клуба. Гомики
прибывали поодиночке и целыми группами. Они откровенно и недвусмысленно
рассматривали роскошных официантовторерос,
как на подбор ядреных натуралов. Среди этого шумного и крикливого
сообщества я заметила несколько вполне
узнаваемых киношных и телевизионных лиц.
Задумчивый нервный гитарист был изгнан со сцены вместе со своим фламенко;
его место заняли несколько бесполых звезд
средней руки. Они гнали русифицированный вариант Элтона Джона, и под этот
немудреный аккомпанемент геи попивали
вино, целовались, щебетали милые глупости и перетекали от столика к столику.
Вскоре зазвучали здравицы в честь
набирающего силу гей-движения и его нового форпоста - художественно-эротического
журнала "Адонис". Весь этот треп
снимали на кино- и видеокамеры, чтобы наутро стать абзацем в колонке светской
жизни.
Некоторые подвыпившие геи подходили к нашему столику, жали каныгинские руки
и отпускали шуточки по поводу
заблудшего гетеросексуала Серьги. На меня они не смотрели, а если и смотрели -
то как на извлеченного из желудка солитера
или раздавленную мокрицу: с чувством стойкой брезгливости. Быстро напивающийся
Серьга вскоре стал героем вечера - какникак
именно он сделал макет журнала. Я чувствовала, что все это не нравится
Серьге, его дремучее деревенское естество
протестовало против сюрреализма происходящего; ему было немного стыдно передо
мной - особенно когда кто-то из апостолов
московского гомосексуализма обвинил девяносто процентов ничего не подозревающих
натуралов в латентной педерастии.
В самый разгар шабаша к нашему столику подсел Глебик Народецкий собственной
персоной! "Жив, курилка" - так и
хотелось сказать мне и хлопнуть Глебика по откляченному заду. За те годы,
которые я его не видела, Глебик еще больше
обабился и усох в плечах. Его кожа никогда не была хорошей, теперь же
прогрессирующие прыщи и фурункулы были замазаны
толстым слоем грима. Но все равно - в некотором развязном обаянии отказать ему
было невозможно.
- Ну, здравствуй, голубчик, - протянул Глебик свои мокрые, порочно-красные
губы к несчастному Серьге, - миленько здесь
у вас, миленько... И у этих дивных тореадоров попочки просто замечательные,
цветник, да и только! Не поверишь, даже хобот
дыбится. А он у меня давно в бездействии в связи со всякими организационными
проблемами. Травят нашего брата, травят,
ханжи проклятые. Есть у меня парочка наших людей в московской верхушке, да и те
руками разводят... А это что за кошелка с
тобой? - снизошел Глебик до меня.
- Это Ева, - представил Серьга, - а это Глеб, тоже вгиковец.
- Ну, не напоминай мне этот колумбарий! - поморщился Глебик. - Может, у нее
и Адам есть? Я бы взял напрокат. Слушай,
голубчик Серьга, мои трансвестюхи шикарный анекдот рассказали! Представь,
приходит постылая жена домой, а там се
несчастный муж парнишку охаживает молоденького. Увидел эту зверюгу, свою жену,
смутился, бедолага, и спрашивает: "Есть
хочешь?" Та ему: "Нет! Спасибо!" А он и говорит: "А я думал, ты меня сожрешь!" -
затрясся Глебик дробным смехом. - А вот
еще один...
- Где у вас здесь сортир? - грубо спросила я.
- Да она просто дикарка, - жеманно возмутился Глебик.
- Я тебя провожу, - подскочил Серьга. Под возмущенные взгляды Глебика мы
удалились из зала. Серьга указал мне на
лестницу, спускающуюся в подвал, а сам скрылся в бильярдной, где рослая охрана,
под многозначительные охи гомиков,
невозмутимо катала шары.
...В туалете, у огромного зеркала, сгрудились высокие, крикливого вида
девицы, в которых я не сразу признала мужиковтрансвеститов.
Они подкрашивали губы, оправляли накладные груди, подтягивали
чулки, довольно ловко сидевшие на их
мосластых жилистых ногах. Видно было, что эти трогательные жалкие создания
переполняют впечатления от вечера.
- Шикарный кабачок, девки! Это вам не клиторами под Большим театром трясти!
- Очень мило! А мальчики какие! Особенно этот, на входе...
- Слушайте, у Виктюка новый красавчик завелся в труппе, так у него
балдометр - закачаться можно!..
Я зашла в кабинку, со злостью спустила воду, а потом присоединилась к
девицам: начала подкрашивать губы.
Один из мужиков заинтересованно поглядывал на меня в зеркало, а потом
протянул наманикюренную лапу к помадному
тюбику.
- Какой тон, подруга?
Не удостоив его и взглядом, я выскользнула из туалета. Нашла в бильярдной
Серьгу, и мы вернулись в зал.
А там уже было то, чего я ждала весь вечер. Несколько составленных в центре
зала столиков оккупировал Володька Туманов
со свитой. Свита его, за исключением нескольких человек, была женской, что
вызвало нестройный глухой ропот в рядах
гомосексуалистов. Но протестовать в открытую никто не решался - критическая
масса Володькиного тела намного превышала
массу худосочных гомиков, вместе взятых.
Володька чувствовал себя прекрасно - этому способствовали молоденькие
девчонки в его окружении, которые напропалую
стали строить глазки гомосексуалистам. Кроме них, вокруг Володьки вилось
несколько молодых людей, похожих на
начинающих жиголо.
Я подобрала спину, напустила на лицо выражение скучающей пресыщенности и
молча прошла мимо Володьки, в то время
как маленький Серьга подскочил к нему и троекратно, по-русски, облобызался.
Мы снова сели за столик, и я углубилась в стакан с вином, краем глаза держа
в поле зрения Володьку. Мое появление
вызвало у Туманова смутное беспокойство, он то и дело поворачивал огромную
лохматую голову в нашу сторону. Наконец, не
выдержав, направился к Серьге, присел за краешек стола. Деревянный стул под
Тумановым жалобно скрипнул.
- Что за человек? - грубым веселым голосом обратился он к Серьге и указал
на меня. - Почему не в тюрьме?
- Это Ева, - в очередной раз представил меня Серьга.
- Только не вздумай сказать, что эта дивная экзотическая орхидея произросла
в деревне Колокуды!
- Да нет, она из Питера.
- Милое дело, - обратился Володька ко мне, - а я тут недавно зубы себе
вставил, так что у меня мостов теперь, как на Неве.
Кстати, вам какой мост больше нравится?
- Поцелуев, - улыбнувшись, ответила я и посмотрела на Володьку равнодушнопризывным
взглядом.
- Если ты скажешь, что это твоя девушка, - я тебя уволю, а перед этим
удавлю! - пригрозил Володька Серьге.
- Да пошел ты! - огрызнулся Серьга. - Лучше тете Глебе Народницкой кулаком
погрози!
- Что, и она здесь? - удивился Володька; между собой они уже давно
причислили несчастного Глебика к женскому роду. -
Прямо вся вгиковская клоака сюда канализировалась.
- А я тебя предупреждал - не фиг сюда пидоров гнойных пускать. Их теперь не
выкуришь!
- Как вам может нравиться такая деревенщина? - обратился Володька ко мне. -
Никакой деликатности. У него же не пенис, а
мотыга.
- А у вас? - надменно разлепила губы я.
- А у меня - самонаводящаяся ракета "СС-300"!
- Ходить не мешает?
- Серьга, да она зубки показывает, - восхитился Туманов, - хорошенькие
зубки!
К столику уже подошел официант. Володька что-то шепнул ему на ухо. Спустя
несколько минут официант снова появился с
кувшином вина и блюдечком "бандерильяс".
- Предлагаю выпить на брудершафт! - провозгласил Туманов. - Вы мне кого-то
напоминаете.
- Не обложку ли журнала "Плейбой", на которую вы дрочили в ранней юности? -
Я сказала это, по-прежнему не глядя на
Туманова, который даже прикрыл глаза от восхищения. Интуитивно я выбрала
единственно верный тон, который мог зацепить
Володьку: пошловато-откровенные реплики и равнодушный взгляд в пространство.
- Никак не пойму, чего в ней больше - ума или красоты? - обратился Володька
к Серьге, сосредоточенно лакавшему водку.
- Всего понемногу. Особенно ума, - ответила я за себя, поставила подбородок
на ладонь и долгим взглядом посмотрела на
Туманова.
Володька не удержался и зааплодировал, сразу перейдя на "ты".
- Ты роскошная девица! Ну как, нравится наше гнездышко?
- Да. Особенно название. Сам выбирал? Эти, - я кивнула в сторону
тумановской свиты, - уже прошли отбор?
- Корнада! - воскликнул Володька и приложил руку к груди, в том месте, где
под глыбой жира скрывалось мягкое
влюбчивое сердце. А потом повернулся к Серьге:
- Переведи!
- Корнада - это глубокая рана, нанесенная рогом, - хмуро сказал Серьга. Это
было очень кстати - секунда на обдумывание
ответной реплики.
- Ты ранила меня в самое сердце, - добавил Володька.
- Мужчины дарили мне все, что угодно, но еще никто не награждал меня
рогами. Я всегда успевала вовремя уходить.
- Ну, тогда выпьем за умение вовремя уходить, - провозгласил Туманов, - тем
более что оно встречается так редко.
- Даже реже, чем ты думаешь, - ответила я и подняла стакан с вином.
Серьга откровенно заскучал - он всегда оказывался третьим, и не только в
бездумных, ничего не значащих разговорах. Еще
некоторое время он поглазел на нас осоловевшими от водки глазами, а потом
поднялся и скрылся в недрах зала. Я
почувствовала недоброе - его вихляющая воинственная походка и сжатые кулаки ясно
говорили о том, что Серьге необходима
эмоциональная и физическая разрядка.
- Не нужно было его отпускать, - машинально сказала я, сконцентрировавшись
на жаждущих развлечений каныгинских
руках, - когда Серьга надирается - жди сломанных переносиц!
- А ты откуда знаешь? - несказанно удивился Володька.
Я закусила губу - будь осторожней, Ева, следи за базаром, как говаривала
шпана твоего детства; перебитый тумановский нос
не должен всплыть, глупо прокалываться на мелочах.
- Да уж наслышана о его подвигах. Алена Гончарова рассказывала в минуты
особого душевного подъема после шашлыков в
Карелии. Алена, по-моему, тоже из ваших. Алена - моя близкая подруга. Я,
собственно, и приехала в Москву с ее подачи. В
Питере нам стало тесно вдвоем...
- А-а, - смутная тень воспоминаний пробежала по лицу Володьки, - это та
самая питерская дрянь, которая сломала жизнь
нашему маленькому марийскому другу. Я и сам от нее когда-то пострадал. - Туманов
потер переносицу. - Косвенно, конечно. А
Серьга серьезно влип.
- Да. Не повезло ему.
- Надо полагать. Но ничего. Я отношусь к этому философски: лучший художник
- это страдающий художник.
- Это точно. - Я скосила взгляд на стены. - Судя по вашим интерьерам, его
страданиям не видно конца.
- Да Бог с ним... Давай лучше о тебе. Значит, ты приехала в Москву...
- Чтобы остаться!
- Думаешь, у тебя получится?
- Ни секунды в э
...Закладка в соц.сетях
