Жанр: Боевик
Ева 1-4.
...договорилась о встрече по телефону. Съездила бы на нее,
возможно, увидела бы главного. Это было
непременным условием - приезд главного. Я бы засекла его и... Что-нибудь
придумала... Тебя, например.
- Боже мой, я ведь мог потерять тебя, даже не встретив... Ты такая
бесстрашная, потому что наивная? Или наоборот?
- Знаешь, а ведь я была очень некрасивая. Очень некрасивая, пока мне не
сделали новое лицо. Я должна тебе это сказать...
Теперь ты знаешь обо мне все.
- А что было самым некрасивым? Нос или глаза? - подумав секунду, спросил
Дан, - Глаза.
Он осторожно поцеловал меня в глаза.
- Нет, пожалуй, и нос тоже.
И он нежно коснулся моей переносицы.
- А если быть совсем честной - самыми некрасивыми были губы...
Он нашел мои губы... Это был долгий поцелуй; такой долгий, что в самой
глубине моего черепа, у шейных позвонков, гулко
забилась безумная и сладкая мысль - а вдруг я состарюсь и умру, прежде чем Дан
оторвется от меня?.. Но она тут же потеряла
значение, как потеряло значение все остальное.
- Черт знает что, я хочу тебя... Я ужасно тебя хочу... - прошептал мне Дан.
- Почему же - "черт знает что"?..
...Дан жил в центре Москвы, недалеко от Тишинского рынка, Тишинки. Старой
Тишинки уже не было, но когда-то давно,
еще во ВГИКе, Нимотси купил там себе сумасшедшие, совершенно новые галифе с
кожаным задом; Иван - летный шлем,
подаренный впоследствии китайцу Фану; а я - только из чувства солидарности -
маленькую фарфоровую статуэтку танцующей
узбечки, которую мы благополучно разбили на обратном пути.
...Это был тихий, абсолютно московский двор, в нем не было ничего от
панельного оскала окраин.
Дан припарковал машину, и несколько минут мы сидели молча. Я понимала, что
между этим его приездом домой и всеми
другими приездами лежит непреодолимая пропасть, на дно которой сброшены трупы
убитых им людей. Но Дан, кажется,
совсем не вспоминал об этом.
- Пойдем, - сказал наконец он, - пойдем, я познакомлю тебя со своим
домом... Уже пора.
Он вытащил из машины все, что было связано со мной и с моей историей. И мы
поднялись на третий этаж.
...Квартира Дана оказалась почти такой, какой я представляла ее себе, хотя
я никогда не задумывалась над этим. "Он привел
тебя в свой дом, он привел тебя в свой дом..." Справившись с первым чувством
слабости от этого, я принялась с любопытством
изучать убежище Дана: немного небрежный порядок человека, который долгие годы
живет один; много дорогих вещей,
купленных в порыве симпатии, мгновенно вспыхнувшей страсти, и почти тотчас же
забытых. Только одно осталось
неизменным - дух Испании, о котором что-то говорил мне Серьга, сочетание
приглушенного красного и глубокого желтого,
кровь и песок - это был не надменный взгляд матадора, а взгляд раненного пикой
быка, мир которого уже потерял ясность.
Ничего похожего я не видела никогда - простая, грубо сколоченная мебель в
обеих комнатах - только очень богатый человек
может позволить себе такую простоту; огромный стол без всяких письменных ящиков
- должно быть, его часто скоблили
ножом в каком-нибудь андалузском доме; широкая низкая кровать, стена, набитая
книгами, альбомы и журналы, валяющиеся
прямо на полу. Пол был деревянный - почти такой же, как в маленьком доме у моря.
Доски янтарно блестели и притягивали к
себе. Не хватало только католического распятия на стене, чтобы сходство с другой
жизнью было полным, - его с успехом
заменили два компьютера, стоявших на столе.
А на стене, возле кровати, я увидела свой собственный портрет... Было еще
несколько картин - не картин даже, небрежных
набросков, взнузданных изящно выполненными паспарту: все они изображали корриду.
Это явно была рука профессионала
("афисьонадо", как сказал мне Дан, человек, разбирающийся в искусстве корриды),
которому скорее интересна динамика боя, а
не четкие контуры его участников...
- Ты дома, - Дан легонько подтолкнул меня вперед, - ты ни о чем можешь не
беспокоиться. Есть даже горячая вода и
полотенца, а мне нужно сделать пару звонков. Я ведь сорвал сегодня несколько
встреч...
- Прости меня.
- Нет, это ты прости меня, - серьезно сказал Дан. - Прости, что я не
появился раньше.
Он сам набрал мне ванну, и я с удовольствием влезла туда, больше всего
мечтая о том, чтобы он пришел ко мне.
Но он не пришел.
Я слышала сквозь неплотно прикрытую дверь, как он спокойно о чем-то
разговаривает по телефону, как ходит по квартире,
стараясь не потревожить меня, как позвякивает посудой на кухне.
И хотя теплая вода успокаивала, убаюкивала меня, наполняя все тело
свинцовой усталостью, - оставаться одной, зная, что он
здесь, рядом, было невыносимо. Я наспех вымылась, укуталась в халат, хранивший
запах его тела, и выскочила из ванной.
Дан был на кухне. Он по-прежнему говорил по телефону, прижимая трубку к
подбородку и расхаживая вдоль окна с
огромной миской, в которой сбивал яйца, - никаких миксеров, никаких кухонных
комбайнов, старенький венчик, только и
всего.
Увидев меня, он прикрыл трубку ладонью и радостно сказал:
- Я делаю омлет. Будешь?
- Буду...
Я села на стул, подперла подбородок ладонью и стала смотреть на своего
домашнего героя, который разгуливал по кухне
босиком и в расстегнутой рубахе. Иногда он поворачивался ко мне, рубаха
разлеталась, и я видела его грудь с маленькими
коричневыми сосками и часть плоского живота - тогда я почти теряла сознание и
сердце начинало бешено колотиться в горле.
- У тебя смуглая кожа, - сказала я.
- Я же мадьяр, - улыбнулся Дан, - с примесью южных городов - Я не забыла:
мадьяр, во-первых, и старомодный человек, вовторых...
- А в-третьих - я очень хорошо готовлю омлет с ветчиной и сладким перцем. Я
звонил Пингвинычу.
С Сергеем все в порядке, ему сделали операцию. Пока он в реанимационном
отделении, но непосредственной угрозы для
жизни нет... Ты рада?
Я вспыхнула - конечно, я была рада, и в это же время испытала глубочайшее
чувство стыда: за всеми этими передрягами, за
дикой бойней в лесу я как-то совсем забыла о несчастном Серьге. А ведь он
пострадал только из-за того, что я переночевала у
него несколько раз...
А вот Дан - Дан не забыл. Я поднялась и поцеловала его в щеку.
- Спасибо, Дан.
- Мне-то за что? Пингвинычу спасибо. Я же говорил, что все будет в порядке.
- Последних слов я уже не слышала: мы
начали целоваться.
Стоя посреди кухни, я касалась голой грудью груди Дана, а он покрывал
поцелуями мое лицо, подбородок, шею - несколько
раз мне казалось, что я теряю сознание, я и правда теряла его, но всегда
находила губы Дана... Мне хотелось остаться с ним,
остаться в нем, почувствовать его тело, похожее на песок, который тонкой
струйкой обволакивал меня...
Он уже давно сбросил с меня халат, его рубашка тоже валялась на полу, но,
когда его руки сомкнулись на моих бедрах, он с
отчаянием разжал их.
- Нет, - задыхаясь, сказал он, и я близко увидела его измотанное
сдерживаемой страстью лицо, - я хочу, чтобы это было
долго... Долго-долго... А сейчас мне нужно уехать.
- Уехать?
- Да, я договорился. Пришла в голову одна мысль, это касается кассеты. Мы
перегоним ее на компьютерную дискету, есть
такие технологии, цифровые, довольно сложные. Я попытаюсь сделать программу...
Боже мой, невозможно от тебя
оторваться...
- Омлет, Дан!..
Омлет сгорел окончательно, наполнив кухню острым чадящим дымом.
Через полчаса Дан уехал, а до этого старался не прикасаться ко мне: "Черт
возьми, Ева, если я подойду к тебе, то уже
никогда из тебя не выберусь. Буду блуждать по тебе, питаться мхом и мерзлой
брусникой..."
Я осталась ждать его, среди стремительных линий корриды, среди кастаньет,
валяющихся под кроватью, и маленьких,
разрисованных вручную бутылок из-под давно выпитого испанского вина. Несколько
раз я брала в руки какие-то книжки,
названий которых даже не могла прочесть; журналы, языка которых не понимала. Под
грубым глиняным кувшином на полке я
нашла несколько фотографий Дана. Это была не Испания - но тоже что-то
экзотическое. Улыбающийся Дан и несколько
совершенно одинаковых людей, похожих на китайцев, вот только черты их лиц были
тоньше, а линии маленьких голов -
изысканнее. На обратной стороне фотографий я прочла одну и ту же надпись:
"Таиланд, г. Суратани". Значит, не только
коррида нравится Дану... И он такой же, как и в жизни: тот же изгиб губ, тот же
нежный подбородок... Но мне не нужно было
вспоминать, мне нужно было просто затаиться и ждать... И никогда ожидание не
было таким упоительным. И все-таки я
предала его, заснув самым бессовестным образом. "Ты можешь пока поспать, Ева". -
"Да-да... Нет, я буду ждать тебя. С какой
стороны кровати ты спишь?" - "С той, с которой любишь спать ты..." - "Нет,
правда?" - "Ну не знаю... С левой. Да, с левой..."
И я заснула с левой стороны кровати.
А проснулась оттого, что почувствовала движение в уже опустившихся сумерках
комнаты - должно быть, я проспала целый
день. Я уже знала, что Дан вернулся. Я видела, как быстро он раздевается на фоне
матового окна, в которое уже заглядывала
ночь, - точеный гибкий силуэт. На столе, между двумя компьютерами, стоял букет
роз, и комната постепенно наполнялась их
тонким ароматом. Целую вечность Дан шел к постели, в которой еще нежились мои
сны. И между этими отрывочными, почти
невесомыми снами затерялась я - почти оглушенная ожиданием.
Дан скользнул в постель и тотчас же обнял меня. Его губы сразу же нашли то,
что искали, - мои губы, еще горчившие от
недавнего сна. Дан покрыл поцелуями все мое лицо, его прикосновения были
прохладными, они принесли с собой морозное
дыхание близкой ночи сумасшедшей проклятой Москвы, залитой холодным светом. Его
губы принесли запах совсем другой
ночи - той самой, у которой он украл меня и увез к морю...
- Их снова тридцать три? - слабым счастливым голосом спросила я, и силуэт
розового букета на столе стал неясным,
размытым.
- Да, да, - прошептал Дан, - только не мешай мне сейчас, я готов
отправиться в путь и заблудиться в тебе.
Я закрыла глаза, предоставив Дану все самые затерянные уголки моего тела.
Его губы осторожно исследовали их, и каждое
прикосновение вызывало ослепительную вспышку света и было почти невыносимым. Я
чувствовала, как из прохладных губы
становятся жаркими, почти обжигающими, оставляя после себя рубцы незаживающей,
неутоленной страсти. Дыхание Дана
становилось тяжелым, оно заполняло каждую клеточку моего тела и теперь билось и
ревело там, как огонь... Наконец его губы
сомкнулись над моими сосками, сразу же ставшими твердыми, как маленькая галька
на побережье его моря, и тогда я не
выдержала, я поняла - еще секунда, и я просто умру от этой долго сдерживаемой
страсти.
- Возьми меня... Возьми меня, пожалуйста... - прерывающимся голосом шептала
я. Но губы Дана не послушались, они
вероломно скользнули вниз, они решили измучить, измотать меня, довести до
исступления, ранить в самое сердце, как
оглушенного боем быка. Теперь прикосновения губ стали похожи на воткнутые в круп
бандерильи "подер-а-подер"; на удары
кинжалом, на пассы матадора на залитой кровью арене корриды - Дан даже называл
мне их в ту ночь на море, и я запомнила,
как запомнила все, что касалось его жизни: изящные, как будто вышитые бисером
слова, похожие на любовь и смерть
одновременно, - "вероника", "паса-де-печо", "чикуэлинас", "натураль"... Сейчас
он убьет меня - сейчас, сейчас...
- Я больше не могу, я умру, я не вынесу этого... Ну пожалуйста...
И тогда он накрыл меня собой, как накрывают детей старой курткой от летнего
теплого дождя, как накрывают платком лицо
Христа, чтобы вытереть с него пот; как накрывают листьями лопуха сладкие куски
дыни, чтобы их не били осы... Как
накрывают волной иссушенный берег... Он накрыл меня, и я почувствовала, что
вместе с ним в тело вошла потерянная мною
жизнь...
Это продолжалось бесконечно, он вел и вел меня за собой, подталкивая к
вершине растрескавшимися от страсти губами, - и
я ощущала каждый изгиб, каждое движение его узкого тела, я отвечала тем же.
Спутавшиеся волосы, спутавшиеся губы - я
знала, что уже никогда не найду в себе себя - только Дана.
И, когда мы, обессилев, преодолев сумасшедший пик страсти, наконец
спустились в долину, так и не смогли распутать ни
тел, ни губ, ни волос...
...Я проснулась от поцелуев, совсем других, нежно-утренних, но тоже
опасных: в самой глубине этих поцелуев дремала
страсть, ей ничего не стоило перегрызть цепь и вырваться на свободу.
- Как ты? - спросил Дан, и совсем рядом я увидела его расширенные темные
зрачки. Он сидел на краю кровати, низко
склонившись надо мной.
- Я люблю тебя и очень хочу есть... - жалобно сказала я и прижалась к нему
лицом.
- Ты не разочарована?
- Разочарована тем, что первым проснулся ты.
- Я вообще не спал. Я смотрел на тебя.
- И что?
- Мне очень хотелось сказать тебе, что я люблю тебя, но я побоялся
разбудить. Пришлось перенести признание на утро.
- Признавайся.
- Я люблю тебя.
- А я хочу есть...
- А я люблю тебя.
Я не могла оторвать взгляда от его сросшихся бровей, от взъерошенных волос,
от губ, которые признавались мне в любви...
- Я передумала. Я не хочу есть. Я хочу тебя.
Я откинула одеяло, и мое тело застыло в ожидании. И он лег со мною рядом, и
обнял меня, и все началось - и повторялось
снова и снова...
...И снова я сбежала от Дана в сон, только чтобы не потерять голову, потому
что сердце было потеряно навсегда...
И когда я проснулась, Дана опять не было рядом со мной. Опять были сумерки,
но теперь он сидел за монитором
компьютера. Его сосредоточенный затылок притягивал меня как магнит. Я тихонько
встала, подошла к нему и обняла за плечи.
- Ты проснулась? - спросил он, сосредоточенно вглядываясь в монитор, по
которому бежали какие-то строки: все это было
для меня китайской грамотой.
- Нет, все еще лежу в постели и похрапываю в твоих объятиях. Поужинаем?
- Я уже сожрал половину холодильника. И сейчас снова должен уехать. Я ведь
просмотрел эту кассету, несколько раз,
заставил себя это сделать. Посиди со мной...
Дан взял меня на руки и стал тихонько качать.
- Это ужасно. Я даже представить себе не мог, - по его лицу пробежала тень,
- представить не мог... Но, кажется, там есть
одна зацепка, один маленький план, ради которого стоит убить не одного человека.
Я думаю, мне удастся его увеличить и
списать на дискету.
- Кажется, я знаю, о чем ты говоришь, - просто сказала я.
- О чем?
Мне показалось, что тело его напряглось, - так напрягается тело охотника,
когда он чувствует, что чужой плешивый ястреб
собирается уволочь из-под носа добычу, которую он выслеживал несколько дней. И
никаких лавров ему уж точно не
достанется...
- Там есть один кадр, когда камера уходит из комнаты, уже после смерти
Юленьки. Силуэт автомобиля, две фигурки рядом с
ним, но ничего рассмотреть невозможно. Дохлый номер.
Дан внимательно посмотрел на меня:
- Знаешь, я восхищаюсь тобой. Я действительно тобой восхищаюсь. Только в
одном ты не права - такие вещи вполне
реально увеличить при нынешнем уровне техники.
- Микеланджело Антониони, фильм "Блоу ап", "Фотоувеличение", - меланхолично
сказала я. - Там один не в меру
любопытный фотограф, типа меня, тоже пояснял нечто необычное... Если случайно
обнаруженный труп может быть
необычным. Вот только при сильном увеличении понять ничего конкретного
невозможно. Черты расплываются и теряют
резкость.
- Твой фотожурналист не занимался компьютерами. Сегодняшние технологии
позволяют произвести увеличение почти без
потерь, нужно только перегнать изображение на дискету. Этим я и собираюсь
заняться сегодня ночью.
- А дома нельзя? - В моем голосе прозвучали нотки ревнивой домохозяйки, я
не хотела расставаться с Даном ни на миг.
- Для этого нужно специальное оборудование... Как думаешь, существуют еще
кассеты, дублирующие эту?
- Если бы они существовали, Александра Анатольевича смели бы совсем другие
люди, и поставили бы к стенке они, а вовсе
не Дан Сикора, - рассудительно сказала я.
- Слушай, ты меня просто потрясаешь! - Дан поцеловал меня. - Тебе нужно
работать в ФСБ, а не быть возлюбленной
жалкого компьютерщика.
- Это ты-то жалкий?!
- Я-то, я-то, - Дан улыбнулся, почти так же, как на таиландской фотографии.
- Тебе понравился Таиланд? - вдруг спросила я.
- Таиланд? - Дан непонимающе смотрел на меня.
- Ну да, Таиланд, я видела фотографии, они на полке, под кувшином... А где
еще ты был?
- Ну... Кое-где все-таки был.
- А вот я никогда не была за границей. Дан торжественно поднял руку:
- Обещаю показать тебе мир! Только покончим с этим грязным делом... А
вообще Таиланд - забавная страна. Там даже у
старух нищенок на паперти сотовые телефоны. И в то же время даже в
пятизвездочных отелях нет сливных бачков, только
тумбочки с водой, можешь себе представить?
- А Испания - забавная страна?
- Похожа на тебя - такая же страстная.
- А самая красивая?
- Самая красивая страна - это ты.....И он снова уехал, и я снова осталась
одна. Но теперь, когда голова обрела относительную
ясность, я вдруг подумала о том, что Дан уехал делать мою работу. И нести то,
что было моим, и только моим крестом.
И тогда я решилась на то, на что не решилась бы никогда, если бы была чуть
менее счастлива, чуть менее неодинока: я взяла
дневник Нимотси и раскрыла на тех, последних, объятых ужасом страницах, в
которых он уже знал всю правду, но ничего не
мог изменить. И снова неровные, больные строчки запрыгали у меня в глазах -
строчки, которые невозможно было разобрать.
Но сделать это было необходимо. Может быть, в них есть один из возможных
ключей, может быть, эти отрывистые, ничего
не значащие буквы-символы все-таки выстроятся в единую стройную картину.
Я включила настольную лампу и села за дневники Нимотси с твердым намерением
не подниматься из-за стола, пока не
прочту все. Но они по-прежнему были тайной за семью печатями. Искаженное
чувством вины и наркотиками сознание
Нимотси передало эту искажснность рукам. Тогда я решила действовать по-другому:
нужно выписать весь рукописный
алфавит Нимотси еще со времен первых записей, относящихся к Греции. А потом
просто отследить деформацию, мутацию
букв - какими бы страшными они ни были - манера письма, его стиль, наклон,
характерные приемы не могут измениться
мгновенно. Я даже не пыталась вчитываться в написанное Нимотси. Найдя понятные,
знакомые буквы, я тут же искала их
искалеченных братьев-близнецов на следующих, поздних станицах.
Спустя несколько часов каторжной, до рези в глазах, работы я уже обладала
страшным алфавитом последней записи
Нимотси. И только тогда приступила к чтению последних страниц дневника.
Впрочем, узнала я немногое. А главным было только одно - в первый день
съемки, к которому относилась запись, на виллу
приехали двое - Александр Анатольевич и еще один, которого Шинкарев упорно
именовал Боссом. И все, больше никаких
имен. Да и имя самого Александра Анатольевича было написано невнятно, оно
растеряло половину букв, и за ним тянулся
слабый карандашный след, который показался мне кровавым... Нимотси писал
сбивчиво, в его затуманенном героином мозгу
оба - и Шинкарев, и этот неизвестный Босс - представали чудовищами, достойными
снисходительного уважения. И здесь
Нимотси остался верен себе - его ужас, изложенный на бумаге, а потому частично
прожитый, был даже добродушным,
отстраненным, как жизнеутверждающий финал черной комедии. Он просто отказывался
верить в происходящее - или не
поверил ему до конца.
Вот и все. И больше ничего.
Разбитая, раздавленная, я сидела за столом до тех пор, пока угрюмое
московское утро без спросу не влезло в окно и не
сделало бесполезным свет лампы.
...А теплые руки Дана не обняли меня за плечи.
- Как ты вошел? Я даже не слышала... - мертвым голосом сказала я.
- Просто открыл дверь ключом. А ты что делаешь?
- Я разбирала дневник Нимотси. Последнюю запись, которая относится ко дню
съемки на кассете. Там был Шинкарев и еще
один.
- Кто? - спросил Дан, грея в своих руках мои окоченевшие от ночного
напряжения пальцы.
- Я не знаю... Шинкарев называл его Боссом. Они оба были в утро съемок.
Приехали вдвоем из Афин, и даже кто-то из них
поболтал с Нимотси, скорее всего - Шинкарев... Босс уехал со съемок один, а
Александр Анатольевич остался. Проводил своего
патрона и остался досматривать кино... Я не знаю, кто этот человек. Нимотси
толком и не написал о нем... Нет, вру, написал,
там было что-то похожее на леденящее душу восхищение. Кажется, Шинкарев
представил Босса автором всей этой затеи и
сказал, что в наше сумасшедшее время за этим бизнесом будущее. Особенно если
учесть проблемы перенаселенности... Я
больше не могу об этом...
- А ведь я тоже кое-что принес, - сказал Дан. - Кое-что любопытное.
Он вытащил дискету из кармана плаща, поболтал ею в воздухе, вставил в
дисковод.
То, что я увидела на экране монитора, заставило меня забыть обо всем: это
был стоп-кадр из кассеты - я хорошо помнила
его, хотя видела только один раз: спортивный автомобиль, две фигурки - одна
садится в машину, другая стоит рядом,
почтительно придерживая дверцу.
Целая череда кадров, все время увеличивающих изображение, приблизила меня к
двоим, стоявшим у машины.
Одним из них точно был Александр Анатольевич - это он придерживал дверцу.
Второй, садившийся в машину, был мне
неизвестен. Дан отсек все остальное, сосредоточившись на изображении мужчины в
автомобиле - совершенно славянский тип,
только в узких губах застыло что-то скандинавское.
Через несколько секунд я уже могла рассмотреть это лицо во всех
подробностях.
- Это и есть Босс? - спросила я Дана, вспомнив дневник Нимотси.
- Не знаю... Пока еще не знаю, - задумчиво сказал Дан. - Но, судя по всему,
в такое рискованное предприятие мог пуститься
только человек, имеющий очень солидный легальный бизнес. Иначе это дело не
поднять. Сколько, говоришь, тебе платили за
сценарий?
- Последний они купили за четыре тысячи.
- Могу себе представить масштаб! Четыре тысячи за порно...
- Вот только актерам они не платили ничего, - жестко сказала я.
- Прости, прости меня... Я не должен был. - Дан обнял меня. - И все-таки...
Такими деньгами можно безбоязненно, не
вызывая ничьих подозрений, ворочать только в Москве. А если он московский
человек, то мы обязательно вычислим его. Я
уже поручил это ребятам из службы безопасности.
- У тебя даже есть служба безопасности?
- У фирмы. Это серьезные ребята, многие служили в ФСБ...
Многие служили... Я вспомнила Сирина, Александра Анатольевича и даже
канувшего в Лету Олега Марилова. Я толком так
ничего и не рассказала Дану об Олеге, это был один из немногих опущенных
впопыхах эпизодов. Я искренне хотела надеяться,
что Марилов тогда следил за мной лишь по поручению Грека, и мне даже нетрудно
было себя в этом убедить. Тем более что
рядом был Дан, а с ним я ничего не боялась.
...На неделю квартира Дана превратилась в оперативный штаб: сюда стекались
все сведения о человеке с дискеты. Он
действительно был московским бизнесменом, занимался нефтью и, кроме того, держал
сеть бензоколонок.
Его звали Дмитрий Тарасович Кудрявцев.
Несколько раз Кудрявцев летал в Грецию - как раз в то самое время, когда
там находилась съемочная группа Нимотси.
Парни из охраны Дана установили это по корешкам авиабилетов: у кого-то из них
были связи с Шереметьевом. Но самым
главным оказалось то, что ныне покойный Александр Анатольевич Шинкарев был
руководителем его службы безопасности...
Круг замкнулся.
И все это произошло без моего участия.
Целыми днями мы с Даном обрабатывали и сопоставляли полученную информацию,
нам нельзя было ошибиться; а по
ночам до изнеможения занимались любовью.
- А как твой концерн? Не развалится из-за отсутствия руководителя? - как-то
спросила я его.
- Я взял отпуск, - улыбнулся он, удобно устроившись у меня на плече. - Тем
более что я по-настоящему не отдыхал
последние пять лет... И вообще, я серьезно подумываю о том, чтобы отойти отдел.
- Отойти от дел?
- Видишь ли, - он на секунду стал серьезным, - все равно эта история с
убийством Шинкарева и его команды обязательно
всплывет. Фээсбэшники не любят вот так вот сдавать своих. И я вовсе не уверен,
что следствие не выйдет на меня... Поэтому я
хочу уехать из страны. Вместе с тобой. Хочу, чтобы ты забыла весь этот кошмар.
Чтобы были только ты и я... Чтобы ты
нарожала мне кучу детей. У меня есть небольшой дом под Аликанте. Это Испания,
Средиземноморье. Буду выращивать
виноград, как дед, делать вино...
- Хорошо. Только с одним условием.
- Каким?
- Обещай мне, что наши дети никогда не будут матадорами...
...Наконец вся информация была собрана и все нити сплетены в один тонкий,
едва уловимый узор.
Мы с Даном сидели в кровати, он накрыл меня своим телом, как плащом. Даже
спиной я чувствовала горячее
прикосновение его груди - груди, которую я столько раз целовала, в которой я
знала каждый сантиметр, а две маленькие
родинки под левым соском были для меня континентами, которые хотелось открывать
вновь и вновь.
Был вечер среды, еще утром Кудрявцев уехал к себе на дачу под Бронницы, там
он должен был пробыть до пятницы: об этом
сразу же сообщили Дану. Кудрявцев был вообще странным человеком: женщинам
предпочитал собак, субботам - вечер среды;
он был похож на волка-одиночку, который только по недоразумению поселился среди
людей. Он уезжал туда без охраны, судя
по всему, он вообще презирал охрану, он не боялся ничего. Такому человеку вполне
могла прийти в голову мысль перерезать
женщинам горло и хлестать нежные спины плетками со свинцовым наконечником.
- Я могу сказать ребятам, и они уберут его, - дыша мне в затылок, шепнул
Дан.
- Нет, - твердо сказала я и повернулась к нему. - Нет. Это должна сделать я
сама. Я слишком долго ждала этого.
- Я понимаю. - Он еще крепче обнял меня. - Я понимаю... Я поеду с тобой.
- Я должна это сделать. И не только потому, чтобы отомстить... Я была
совсем другой, когда он появился и разрушил мою
жизнь. Я была другой, и ты никогда не полюбил бы меня той, прежней. Но теперь я
стала тем, кем стала, и имен
...Закладка в соц.сетях
