Жанр: Триллер
Ключи к полуночи
...ыть что-то глупее того, что я услышал, - сказал толстяк.
- Я рекомендовал отослать его, - сказал Каррерас.
- Я тоже.
- Если это будет одобрено, я лично займусь им.
- Дорогой Игнасио, это не будет какая-нибудь радикальная перемена. Всего лишь
поездка домой.
- Если будут одобрены более сильные меры, я хочу сам выполнить эту работу.
- Не беспокойтесь, никто не собирается отнимать у вас ваше хобби.
- Мы увидимся в Морице? - спросил Каррерас.
- Конечно, - сказал толстяк. - Думаю, я возьму несколько уроков катания на лыжах.
Каррерас рассмеялся.
- Это будет незабываемое зрелище.
- Правда? - Петерсон тоже засмеялся и повесил трубку.
Этот же телефон служил и для внутренней связи. Каррерас позвонил в переднюю.
- Да, сэр? - это был Паз.
- Мадам Дюмон может подняться сейчас наверх.
- Хорошо, сэр.
- А ты упакуй свой чемодан. Через несколько часов мы отправляемся в Сант-Мориц.
- Да, сэр.
Каррерас положил трубку и прошел к двери, за которой был спрятан полностью
укомплектованный бар. Он начал смешивать напитки: апельсиновый сок и два сырых яйца
для себя и водку с тоником - для Мари Дюмон.
Она пришла еще до того, как он закончил готовить ее водку. Захлопнув за собой дверь,
она подлетела к нему, вся кипя от ярости.
- Привет, Мари.
- Как ты думаешь, кто ты такой?
- Я думаю, что я Игнасио Каррерас.
- Ты негодяй.
- Я приготовил для тебя водку с тоником.
- Ты не можешь держать меня вот так, в передней! - сердито сказала она.
- Да? А я думал, что могу.
- Негодяй!
- Ты такая любезная молодая леди.
- Заткнись.
Она была красива. В свои двадцать шесть лет она была не по годам опытная и
умудренная, хотя и не настолько, как сама думала. Ее темные волосы обрамляли
невозмутимое лицо. В темных глазах горело страстное желание и что-то еще, нечто большее,
чем маленькая боль. Ее утонченные черты и изысканная осанка, приобретенная в
дорогостоящем пансионе, придавали ей надменный вид. Она была стройная и длинноногая,
как манекенщица, но с полным округлым бюстом.
Одевалась Мари тоже красиво. Она носила костюм-двойку, сшитый на заказ в Париже
за тысячу долларов. Костюм оживлялся розовой блузкой, драгоценностями и нежными
духами, одна унция которых стоила двести долларов.
- Я жду объяснений, - сказала она.
- Да что ты?
- Да.
- Вон твое питье.
- Не смей со мной так обращаться!
Она была испорчена той жизнью, которую вела. Ее отец был богатый бельгийский
торговец, а муж - еще более богатый французский промышленник. Ей ни в чем не
отказывалось, даже тогда, когда ее требования бывали чрезмерными.
- Извинись, - настаивала она.
- Тебе бы это не понравилось.
- Понравилось? Я требую этого!
- Ты - злючка. Ты знаешь это?
- Я сказала тебе, извинись!
- Но красивая злючка.
- Извиняйся, черт тебя побери!
- Успокойся, Мари.
- Извиняйся, грязная обезьяна!
Он дал ей легкую пощечину, но достаточно сильную, чтобы она почувствовала.
- Вон твое питье, - сказал он.
- Ублюдок.
- Сука. Забирай свою выпивку.
- Засунь ее ослу в задницу.
Он отвесил ей такую затрещину, что она чуть не упала.
- Пей, - сказал он.
- Меня от тебя тошнит.
- Тогда зачем же ты приходишь сюда?
- Занимаюсь благотворительностью.
Он дал ей еще одну пощечину. Еще более сильную.
Она откинулась к стене, покачиваясь и держась за красную отметину на щеке.
- Забирай свою выпивку, - неумолимо повторил он.
Она плюнула в него.
В этот раз его удар сбил ее с ног.
Оглушенная, она осела на пол, ее ноги были подвернуты.
Каррерас, держа одну руку на ее горле, быстро поднял ее и прижал к стене.
Она плакала, но в ее глазах светилось упрямое желание получить извинение.
- Ты больная, - сказал он ей, - ты больная, избалованная богатая девчонка. У тебя есть
свой белый "Роллс-Ройс" и свой "Мерседес". Ты живешь в особняке. У тебя есть слуги,
которые чуть не в туалет за тебя ходят. Ты тратишь деньги так, как будто завтра они станут
ненужными бумажками, но ты не можешь купить то, что хочешь. А ты хочешь, чтобы
кто-нибудь сказал тебе "нет". Всю жизнь тебя баловали, а теперь ты хочешь, чтобы
кто-нибудь оттолкнул и ударил тебя. Ты чувствуешь себя виноватой со всеми своими
деньгами и, возможно, ты была бы очень счастлива, если бы кто-нибудь избавил тебя от них.
Но это не случится. И ты не можешь отдать их, потому что большинство их ограничено
опекунством. Поэтому ты решилась на то, чтобы тебе давали пощечины и унижали. Я
понимаю. Думаю, что ты сумасшедшая. Но я действительно понимаю тебя. Ты слишком
поверхностна, чтобы понять, какая удача выпала тебе в жизни, слишком пустая, чтобы
радоваться ей и найти способ употребить свои деньги на достижение стоящей цели. Поэтому
ты приходишь ко мне. Помни об этом. Ты находишься в моем доме и будешь делать то, что я
скажу. Прямо сейчас ты заткнешься и выпьешь свою водку с тоником.
Она собрала слюну, пока он говорил, и плюнула ему прямо в лицо. Плевок пришелся
прямо на нос и медленно сполз к уголку рта.
Он прижал ее левой рукой к стене, а правой - сгреб приготовленный для нее стакан. Он
держал его у губ Мари, но ее рот был крепко закрыт.
- Пей, - сказал Каррерас.
Она отказалась.
Наконец, он силой запрокинул ее голову и попытался влить содержимое стакана через
нос. Она задергала головой, насколько это было возможно в его железной руке, и в конце
концов открыла рот, чтобы не захлебнуться. Она фыркала, хватала воздух и давилась,
брызгаясь водкой из ноздрей. Он влил остаток напитка ей между губ и позволил дальше
давиться и плеваться, сколько захочет.
Каррерас отвернулся от нее, взял стакан с апельсиновым соком и сырыми яйцами,
который приготовил для себя. Игнасио выпил его в несколько длинных глотке". Когда он
покончил с коктейлем, она все еще не оправилась. Согнувшись пополам, она кашляла,
пытаясь прочистить горло и восстановить нормальное дыхание.
Каррерас схватил ее, оттащил к кровати и толкнул вниз лицом на матрац. Он сбросил
халат и встал около нее совсем голый, затем задрал ей юбку. На ней были Одеты только пояс
и чулки, которые она предпочитала колготкам. Она была готова к чему-то такому, как
сейчас. Подсунув пальцы под резинку ее трусиков, он сдернул их вниз. Тонкий материал
порвался. Она начала сопротивляться, как будто только сейчас поняла, что он намеревался
сделать. Он навалился на нее, обхватил бедрами и грубо вонзился в нее. Его удары были
сильные и жестокие, с каждым разом все быстрее, глубже и сильнее. Игнасио жадно искал
только собственного удовольствия, совсем не заботясь о ней.
- Ты делаешь мне больно, - слабо произнесла она.
Он знал, что это было так, но также знал и то, что этот способ нравился ей больше, чем
другие. Кроме того, этот способ был единственным, какой нравился ему.
Он использовал женщин. Бесчестил их.
Боль - это тоже власть.
Сексуальная власть над другими людьми была также жизненно важна для Игнасио
Каррераса, как финансовая, психологическая и просто физическая власть. До того, как он
закончит с Мари Дюмон, она будет его рабой еще не один раз. Он использует ее всеми
возможными способами - между ее восхитительными грудями, во влагалище, как сейчас, а
затем - в задний проход, а затем - в рот, так чтобы она просто задыхалась, и каждый раз без
малейшей нежности. Он будет обзывать ее самыми грязными словами и заставит ее обзывать
саму себя этими словами. Он будет сжимать ее, пока она не запросит пощады, щипать, пока
она не закричит от боли. Он будет унижать ее физически и морально. Он потребует от нее
самого худшего, а затем потребует еще более отвратительного, чем было до того, пока она не
почувствует себя вообще бесполезной, пока он не почувствует себя богом, и пока оба они не
будут совершенно удовлетворены. Когда вспотевшая Мари стала рвать покрывало и биться
под ним, он подумал о Лизе - Джоанне. Его интересовало, представится ли ему возможность
сделать с Джоанной то, что он делал сейчас с Мари. Самая эта мысль заставляла его
разбухать до невозможных размеров внутри француженки, и он быстро задвигался еще более
дико и беспорядочно.
Когда он увидел дочку Шелгрина впервые, более десяти лет назад, она была самым
красивым и желанным существом, какое он только встречал, но у него не было возможности
даже коснуться ее. А судя по фотографиям, сделанным в Киото, время только пошло ей на
пользу.
Каррерас страстно желал, чтобы лечение доктора Ротенхаузена на этот раз не удалось,
тогда эта девчонка, Лиза - Джоанна, могла бы перейти в его распоряжение. Если верить
Ротенхаузену, она может необратимо повредиться в уме, если ее запрограммировать второй
раз. Фактически, по мнению доктора, более чем вероятно, она выйдет из этого с
умственными способностями четырехлетнего ребенка и навсегда застынет на этом уровне
интеллекта. Идея о разуме четырехлетнего ребенка в этом роскошном теле нравилась
Каррерасу, как ничто ранее. Если Джоанна повредится в результате "лечения" так, как он и
предполагал, и будет передана в его распоряжение, тогда он увезет ее, а им скажет, что она
мертва и уже похоронена, а на самом деле сохранит ее живой, чтобы использовать самому.
Если он овладеет ею в таком заторможенном состоянии, он сможет господствовать и
использовать ее до такой степени, как никогда не использовал и не господствовал ни над
кем, включая и Мари Дюмон. Она станет его зверьком, любящим котенком, лижущим его
башмаки. Он будет дрессировать ее как собаку и...
Мари Дюмон закричала.
- Заткнись, сука, - сказал он.
- Мне больно. Мне очень больно.
Он ткнул ее лицом в кровать, чтобы заглушить крики.
...Джоанна познает пределы радости и беспределы боли, чтобы научиться всецелому,
беспрекословному повиновению. Если Каррерас прикажет, она принесет тапочки в зубах. С
разумом ребенка и телом женщины, она ни на что больше не сгодится, как предоставлять
ему все мыслимые и немыслимые сексуальные переживания. В ошейнике, на поводке, голая,
горя желанием угодить ему, она будет ползти рядом с ним, ужасаясь и в то же время
боготворя его. Джоанна станет его игрушкой. Он будет использовать ее до тех пор, пока не
исследует все возможные оттенки вожделения. Затем он поделится ею с Пазом, и они вместе
будут использовать ее всеми нормальными и извращенными способами, какие только
взбредут им в голову. И наконец, когда от Джоанны ничего не останется, когда она пройдет
все возможные стадии деградации, когда она больше не сможет поднять его, Каррерас забьет
ее до смерти своими руками. Он был одержим жаждой власти во всех ее проявлениях, и
власть смерти была самой сильной из них. Он считал, что никакое разрешение не было более
ценным, чем разрешение убивать, никакая свобода не была более драгоценной, чем
опять-таки свобода убивать, никакое удовольствие не было так велико и оживляюще, чем то,
что он впитывал в себя от умирающих тел своих жертв.
Унесенный прочь этой фантазией об абсолютном господстве, Каррерас потерял
контроль над собой и быстро закончил с мадам Дюмон. В его намерения не входило
опростаться так скоро. Он хотел переворачивать ее несколько раз и использовать всеми
мыслимыми способами, а затем оставить ее опустошенную и пораженную. Но вместо этого
он сам потерпел поражение благодаря садистской сцене с Джоанной, развернувшейся перед
его мысленным взором.
Власть.
И в этот момент он почувствовал, как власть утекает от него.
Ослабевший, он сполз с Мари Дюмон, поднял свой халат и надел его.
Она перекатилась на спину и недоумевающе посмотрела на него. Ее юбка была
задрана. Волосы и лицо были влажными от водки, слез и пота. Ее дорогостоящая одежда
была в беспорядке.
Каррерас подошел к бару и начал разбивать яйца в высокий стакан.
- Что я сделала? - обеспокоенно спросила Мари.
- Ничего.
- Скажи мне.
- Можешь убираться.
Она встала, шатаясь как новорожденный жеребенок.
- Скажи мне, что я не так сделала.
- Ничего. Я всего лишь хочу, чтобы ты ушла.
- Но мы едва...
- Выметайся отсюда ко всем чертям!
Мари была ошеломлена.
Она присела на край кровати.
- Убирайся! Ты что, не слышишь?
- Но ты же не хочешь этого, - потрясенная, произнесла она.
Он мог думать только о Джоанне, как он будет использовать ее, а затем - убивать.
- Я устал от тебя, - сказал он. - Иди.
Она снова начала плакать.
Он подошел к ней и рывком поставил на ноги.
Она прильнула к нему.
Он толкнул ее к двери.
- Я могу вернуться? - спросила она.
- Возможно.
- Скажи "да".
- Позвони мне на неделе.
Он вытолкнул ее на площадку и закрыл дверь.
Он вернулся к бару, смешал сок с сырыми яйцами и выпил эту тягучую стряпню, затем
пошел в чуланчик, достал с полки чемодан, принес его на кровать и начал упаковывать.
Ему очень хотелось попасть в Сант-Мориц.
Часть третья
Загадка в загадке
"Зимняя буря
Камешки гонит
В колокол храма".
Бусен, 1715-1783
Глава 46
Ни Алекс, ни Джоанна толком не поспали во время полета из Токио. Они были
возбуждены и взволнованы их новыми отношениями и беспокоились о том, что их ожидает в
Англии.
Что еще ухудшало дело, самолет попадал несколько раз в сильный турбулентный
поток. Их укачивало до того, что начиналась морская болезнь, как у новичков на море.
Когда в четверг вечером они приземлились в Лондоне, Алекс чувствовал себя так,
будто находится в больничной палате. Его длинные ноги сводили судороги, они отекли и
отяжелели. Резкая боль с каждым шагом простреливала икры и бедра. Его ягодицы горели
огнем и их покалывало, будто все путешествие он сидел на иголках. Спина болела на всем
протяжении от копчика до самого затылка. Его глаза налились кровью, и было такое
ощущение, будто в них насыпали песок. Губы обветрились и потрескались, а во рту стоял
неприятный привкус кислого йогурта.
По виду Джоанны можно было сказать, что у нее были подобные же жалобы. Она
пообещала, что падет на колени и будет целовать землю, как только будет уверена, что у нее
хватит сил подняться снова.
В отеле они не стали распаковывать чемоданы, только Джоанна достала два ручных
фена, которые взяла с собой. Один из них был маленький, легкий и пластмассовый, а другой
- большой, старомодный и металлический, с десятидюймовым металлическим носом. В этом
чемодане была еще и маленькая отвертка, и Алекс использовал ее, чтобы разобрать
громоздкий фен. Еще до отъезда из Киото он удалил из него все внутренности и тщательно
спрятал в пустую оболочку пистолет. Это был семимиллиметровый автоматический с
глушителем пистолет, который чуть более недели назад был отобрав у Ловкача. Оружие без
проблем прошло незамеченным через рентгеновские лучи и таможенный досмотр. Из того
же чемодана Алекс достал большую жестянку с тальком, прошел в ванную, присел на
корточки около стульчака, поднял крышку и сиденье и просеял тальк сквозь пальцы. Когда в
коробке больше не было талька, там показались две патронные обоймы.
- А из тебя выйдет хороший преступник, - сказала Джоанна.
- Да. Но я смогу больше сделать, оставаясь честным, чем на другой стороне закона.
- Мы могли бы грабить банки.
- Не проще ли купить контрольный пакет одного из них?
- Это менее романтично.
- Но безопаснее.
- О, так ты не любишь приключения.
- Думаю, что нет.
- Обычный отсталый обыватель.
- Скучный. Вот такой я.
- Бесцветный.
- Слабый.
- Корабль на приколе, - сказала Джоанна.
- Замкнутый. Я болезненно робкий.
Она рассмеялась и обняла его.
Слегка пообедав в главной комнате их трехкомнатного номера, в десять часов они
заползли под одеяла и, перед тем как уснуть, обменялись всего лишь невинными поцелуями
и пожеланиями спокойной ночи.
Алексу приснился странный сон. Он лежал в мягкой кровати в белой комнате и над ним
стояли три хирурга, все в белом и с белыми масками на лицах. Один хирург сказал: "Где, по
его мнению, он находится?" Другой ответил: "Южная Америка. Рио". А третий
поинтересовался: "А что будет, если не удастся?" Первый хирург ответил: "Тогда, возможно,
его убьют, а наши проблемы останутся". Алекс поднял руку, чтобы коснуться ближайшего
доктора, но его пальцы внезапно превратились в крошечные модели зданий, затем стали
видны как пять высоких зданий где-то вдали, а затем эти здания стали расти, превращаясь в
небоскребы; они приближались, а город рос на его ладони и вверх по руке. Вместо лиц
хирургов было ясное голубое небо, а под ним был Рио, прекрасный залив. Затем его самолет
приземлился, он вышел и оказался в Рио. Где-то звучала печальная мелодия испанской
гитары.
Когда Джоанна придвинулась к нему в темноте и поцеловала в затылок, дорожные часы
на тумбочке показывали четыре часа утра.
- Проснулся? - спросила она.
- Теперь да.
- Я слышала, что ты робкий.
- Да, как корабль на приколе.
Он лег на спину. Она взобралась на него, он стал ласкать ее тяжелые груди. Джоанна
поскакала на нем, как ковбой на полудикой лошади.
- Я снова приручила твоего зверя, - сказала она.
- К утру он опять одичает.
- Надеюсь.
В семь тридцать Алекс был разбужен громким шумом. Сначала он подумал, что это у
него в голове, но дело было не в этом. Это звучало так, будто в запертую дверь кто-то
ломился плечом.
Джоанна села рядом с ним, прижимая одеяло к своим голым грудям.
- Что это?
Алекс стряхнул остатки сна. Он насторожился и, послушав с минуту, сказал:
- Кто-то находится у двери в главной комнате.
- Звучит так, будто ее вышибают, - сказала Джоанна.
Алекс потянулся за заряженным пистолетом, который оставил на тумбочке.
Алекс хотел, чтобы Джоанна осталась в постели, но она отказалась и встала рядом с
ним.
Поднявшись, он не стал включать свет, так как боялся, что это выдаст их врагу
слишком рано.
Когда Алекс добрался до открытой двери из спальни в гостиную, яростный стук
прекратился. Тишина, установившаяся так внезапно, теперь казалась более зловещей, чем
громоподобный грохот раньше.
Он сделал шаг в другую комнату, но Джоанна остановила его.
- Подожди.
- Все в порядке, - сказал он, - в отеле они не предпримут ничего серьезного.
- Но это также непохоже и на игру, - сказала Джоанна.
Алекс стоял тихо, надеясь услышать шаги, но ничего не было слышно.
Шторы были закрыты. Тусклый серый свет, который просачивался через щели в них,
был недостаточным, чтобы осветить комнату. В темноте письменный стал, стулья и диван
напоминали спящих животных.
Темно-фиолетовые тени, казавшиеся густыми, как студень, злобно бились и корчились
по углам.
Алекс пошарил по стенке в поисках выключателя, нашел его и быстро включил свет.
Он прищурился от внезапно вспыхнувшего света и выставил пистолет впереди себя.
- Здесь никого нет, - сказала Джоанна.
Алекс направился к двери, которая вела в коридор восемнадцатого этажа отеля.
- Алекс, может, не надо.
На ковре в прихожей лежал голубой конверт. Его просунули под дверь.
- А вот и причина всего шума, - произнес Алекс. - Кто-то хотел, чтобы мы вылезли из
постели, пришли сюда и увидели этот конверт.
Алекс поднял его.
- Что это? - спросила Джоанна.
- Записка от сенатора.
- Откуда ты знаешь?
- Только что пришло в голову.
- А все-таки? - настаивала она.
Конверт был чистый, без машинописных или других пометок, и он был запечатан.
Алекс нахмурился.
- Я не могу сказать, откуда я знаю, но уверен, что это так.
Он вскрыл конверт и развернул листок голубой бумаги, который был внутри.
"Не читайте это вспух. Ваша комната прослушивается. Я должен поговорить с вами.
Приходите в 10.00 в Британский музей. За вами будут следить, но я уверен, что вам
удастся освободиться от "хвоста". Посылая эту записку, я рискую своей жизнью.
Том Шелгрин."
Лондон был дождливый и холодный. Блеклое декабрьское небо - не выше, чем самое
высокое здание в городе, а жидкие бороды тумана сползали даже ниже.
Таксист, взявший их перед отелем, был дородный мужчина с ухоженной белой
бородой. Он носил потрепанную шляпу и от него пахло мятой.
- Куда вас доставить?
- Видите ли, мы хотим пойти в Британский музей, - сказал Алекс, - но сначала вам
надо отвязаться от людей, которые следят за нами. Вы можете это сделать?
Водитель в недоумении уставился на них.
- Он совершенно серьезен, - сказала Джоанна.
- Похоже, - сказал водитель.
- И он не сумасшедший, - сказала Джоанна.
- Выглядит вроде так, - сказал водитель.
- И он трезвый, - сказала Джоанна.
- Похоже, - сказал водитель.
Алекс отсчитал четыре пятифунтовые банкноты и отдал их таксисту.
- Я дам вам столько же плюс плата в оба конца. Вы поможете нам?
- Ну, - сказал водитель, - за такие деньги можно потакать и сумасшедшему, если
таковой встретится.
- Ну и прекрасно. Потакайте мне.
- Меня только одно беспокоит, - сказал водитель. - За вами следят полицейские?
- Нет, - ответил Алекс.
- Полицейские, молодая леди?
- Нет, - сказала Джоанна. - Это не очень приятные люди.
- Так же как и полицейские. - Он усмехнулся, запихнул банкноты в карман рубашки,
погладил свою белую бороду и сказал:
- Меня зовут Николас. К вашим услугам. Что я должен искать? На какой машине они
могли бы быть?
- Я не знаю, - сказал Алекс, - но они будут держаться у нас на хвосте. Если мы будем
внимательно следить, то заметим их.
Уличное движение утром было интенсивным. У первого же угла Николас повернул
направо, у второго - налево, затем направо, налево, налево, направо.
Алекс наблюдал через заднее окно.
- Коричневый "Ягуар-Седан".
Николас бросил взгляд в зеркало заднего обзора.
- Никто другой не подходит.
- Отвяжитесь от них, - сказал Алекс.
Николас не был мастером ухода от преследования. Он крутился от переулка к
переулку, проскакивая между автомобилями и автобусами, делая все возможное, чтобы
между ним и их хвостом оставалось порядочное расстояние, но ни один из его маневров не
был достаточным, чтобы отвязаться от преследователей. В течение первых десяти минут
коричневый "Ягуар" все время был в поле зрения. Николас делал повороты, не включая
сигнальные огни, но не на большой скорости и не выезжая на встречную полосу. - От вашей
смелости у меня не замирает сердце, - сказал Алекс.
- Делаю все, что в моих силах, сэр.
Джоанна коснулась руки Алекса.
- Вспомни историю о зайце и черепахе.
- Да. Но я хочу отвязаться от них быстро. Если мы будем продолжать так, как сейчас,
то потеряем их только через восемь или десять часов, когда они чертовски устанут и им
будет уже наплевать на нас.
Алекс знал, что лондонское такси не допускалось до работы, если на нем была хоть
какая-нибудь отметина столкновения - даже если это всего лишь маленькая вмятина или
царапина. Очевидно, что Николас, пока вел машину, все время помнил об этом. Конечно,
страховая компания оплатит любой ремонт, но машина может простоять в гараже неделю,
что будет потерей рабочего времени. Эта перспектива сдерживала водителя.
Как бы там ни было, но все-таки Николасу удалось оторваться от "Ягуара" на три
машины.
- Мы, кажется, уходим от них, - счастливо произнес он.
С точки зрения Алекса, это выглядело так, будто Николасу позволили оторваться.
Теперь водитель "Ягуара" не особо старался держаться за ними, как это было в начале пути.
На самом деле, он, а не таксист, отвечал за то, что расстояние между ними росло, как будто
хотел позволить им уйти.
Почему?
"Потому что они знают, куда мы собираемся", - сказал Алекс себе.
Он стал мысленно разговаривать сам с собой. Это был один из тех споров, которые
обычно происходили вслух, когда он бывал один.
"Они знают, что мы собираемся встретиться с сенатором?" - спросил он себя.
Да. И он один из них. Поэтому им действительно незачем следить за нами.
Но если он один из них, то почему вышел на нас именно таким способом? И зачем он
сказал нам освободиться от слежки?
Я не знаю, но он должен быть один из них. Как еще он мог узнать, что мы в Лондоне?
Выследить. Только выследить. Это звучит немножко параноидально. Но если ты
параноик, то не способен трезво оценивать обстановку. Возможно, ты видишь сейчас сети
заговора там, где ничего нет. Возможно, водитель "Ягуара" всего лишь осторожный человек,
еще более осторожный, чем старина Николас. Можно бы было все так просто объяснить.
Можно бы было.
Однако... Он стал пристально смотреть в заднее окно, не в состоянии скрыть
выражение неодобрения, которое читалось на его лице.
Они приблизились к перекрестку, где светофор только что сменился с зеленого на
красный, но Николас, собрав все свое мужество, завернул за угол против правил. Шины даже
взвизгнули.
Машины за ними остановились как добропорядочные граждане, и "Ягуар" был затерт
среди них. Он не мог двинуться, пока светофор не переключится вновь.
Они находились на узкой улице, вдоль которой выстроились первоклассные магазины
и театры. Только несколько машин были припаркованы к тротуару. Николас проехал
полквартала и свернул в боковой переулок прежде, чем "Ягуар" получил возможность
свернуть за угол за ними. Из этого переулка они выехали в другой, а затем - снова на
большую улицу.
Пока они продолжали крутиться сквозь косой серый дождь от улицы к улице, Николас
время от времени бросал взгляд в зеркальце заднего обзора. На его лице постепенно
вырисовывалась улыбка, и, наконец, он сказал:
- Все! Как в американских детективах, которые показывают по телеку.
- Вы были неподражаемы, - сказала Джоанна.
- Вы, правда, так думаете?
- Просто неповторимы, - сказала она.
- Ну что ж, пожалуй.
Алекс внимательно смотрел в заднее окно.
У Британского музея Джоанна открыла дверь такси, выскочила и побежала под защиту
главного входа.
Кота Алекс расплатился, Николас сказал:
- Думаю, это был ее муж.
Алекс моргнул.
- Что?
- Ну, если это были не полицейские...
- А, нет. Не ее муж.
Николас почесал бороду.
- Вы не хотите, чтобы я подождал вас?
- Боюсь, что нет, - произнес Алекс.
Он вышел из такси и захлопнул дверцу.
Мгновение Николас с любопытством смотрел на него через располосованное дождем
окно, а затем поехал восвояси.
Алекс стоял под холодным мелким дождем, втянув голову и засунув руки в карманы.
Он осматривал улицу, изучая движение и обращая особое внимание на припаркованные
автомобили.
Ничего подозрительного.
Наконец, он присоед
...Закладка в соц.сетях
