Жанр: Триллер
Ключи к полуночи
...Он не мог оторвать взгляда от
фотографии, потому что для него она перестала быть всего лишь изображением и
превратилась в зловещий знак, предвещающий беду. Эта фотография стала воплощенной
опасностью, сконцентрированной в его руках. - Но почему Хантер из всех мест выбрал
именно это? Вероятность случайности - один случай из миллиона.
- Я от всей души хотел бы биться об заклад, что это так, - согласился Петерсон.
Толстяк дожевывал остатки леденцов, и это звучало так, будто он грыз косточки
какого-то небольшого животного, например, птицы.
- Но мы вне подозрений, - обеспокоенно произнес сенатор. - Разве мы не вне
подозрений? Я хочу сказать, что даже в том случае, если Хантер заметил некоторое сходство
между Джоанной Ранд и девушкой, которую он разыскивал много лет назад...
- Похоже, он узнал ее с первого взгляда, - сказал Петерсон.
- Да? Ну, тогда... ну, да, пожалуй, это проблема. Но у него нет доказательств...
- Да нет, у него вполне хватает доказательств, - произнес Петерсон со зловещей ноткой
в голосе, эхом многократно повторившемся в уме сенатора, да и в его плоти тоже, подобно
тому, как звон гигантского колокола еще дрожит некоторое время в воздухе после того, как
был извлечен звук. - Хантер уже вдребезги разбил эту иллюзию. Он взял отпечатки пальцев
Джоанны и сравнил их с Лизиными. Он подтолкнул ее к мысли позвонить в Лондон в
Объединенную Британско-Континентальную страховую ассоциацию. И это кое-кого там
очень расстроило, если можно так выразиться. Он также отвел ее к психоаналитику, который
практикует лечение гипнозом. Этого человека зовут Оми Инамури. Он - дядя ее подруги
Марико. Мы прослушивали приемную Инамури, и, могу вам сказать, нам не понравилось то,
что мы слышали. Нам это ничуть не понравилось, дорогой Том. Инамури удалось узнать
много больше, чем, мы думали, было возможно. Фактически, они знают все, за исключением
наших имен и зачем мы это сделали.
- Но почему Хантер не связался со мной? Я был его клиентом. Я заплатил ему до черта
денег, чтобы он нашел ее. Или вы полагаете, что, когда он случайно встретил Лизу...
- Он не связался с вами, так как подозревает, что вы замешаны в том, что привело ее в
Японию под новым именем, - сказал Петерсон. - Хантер думает, что вы наняли его прежде
всего для того, чтобы выставить себя в благоприятном свете, чтобы вы смогли сыграть роль
убитого горем отца, - и все это ради политики. А это, разумеется, так и есть.
Темное небо прорезала молния, оставив просвет в толстом слое облаков. На секунду
вспышка осветила местность, выделяя силуэты голых черных деревьев.
В следующее мгновение пошел дождь. Крупные капли забарабанили о ветровое стекло.
Шофер уменьшил скорость и включил дворники.
- Что Хантер собирается предпринять? - спросил сенатор. - Пойдет к газетчикам?
- Пока нет, - сказал Петерсон. - Он вычислил, что если бы мы хотели навсегда
избавиться от девушки, то могли бы убить ее задолго до этого, и он также понимает, что
после всех затраченных нами усилий, чтобы создать этот обман, мы намерены сохранить ее
живой почти любой ценой. Он хочет продвинуться в расследовании этого дела как можно
дальше, прежде чем рискнет обнародовать его в прессе. Он знает, что скорее всего мы не
будем церемониться и попытаемся убить их, но только в том случае, если они пойдут в
газету с фактами, о которых они узнали. Но прежде, чем он осмелится на это, Хантер хочет
убедиться, что знает большую часть истории.
Сенатор нахмурился.
- Мне не нравится весь этот разговор об убийстве.
- Дорогой Том, я имел в виду не Лизу! Не вашу дочь. Конечно, нет! За кого вы меня
принимаете? Я же не чудовище какое-нибудь. Она мне тоже не безразлична. Она мне почти
как родной ребенок. Любимое дитя... Другое дело - Хантер. В нужный момент его надо
будет убрать. И этот момент скоро наступит.
Шелгрин лихорадочно искал, как бы поставить этого толстяка в невыгодное
положение.
- Все, что случилось, - ваша вина. Вам следовало его убить, как только вы узнали, что
он собирается в Киото.
Петерсона не смутило это обвинение.
- Мы не знали, что он собирается туда, пока он не оказался там. Мы не следили за ним.
Не было причин. Много воды утекло с тех пор, как он расследовал исчезновение Лизы. Мы
даже не были уверены, узнает ли он ее. И мы рассчитывали, что она будет держать его на
расстоянии, - как она и была запрограммирована.
- Что мы будем делать с ней, после того как устраним Хантера? - спросил сенатор.
Петерсон переместил свое грузное тело в поисках более удобного положения, что
всегда исключали его толстые ляжки, огромный зад и внушительный живот. Пружины
сиденья жалобно заскрипели.
- Конечно, она больше не может жить как Джоанна Ранд. С этой жизнью она
покончила. Мы полагаем, что самым лучшим для нее будет отослать ее домой.
Эти три последних слова спустили с цепи страх, который жил в Томе Шелгрине.
"Отослать ее домой, отослать ее домой, отослать ее домой, отослать ее домой". В его голове
эта фраза звучала снова и снова, как ритмичный шум работающей машины. Это была та же
самая угроза, которую он использовал, чтобы получить преимущество перед шофером
желтого "Шевроле". И теперь от этого совершенно неожиданного и жуткого поворота
событий он почувствовал слабость и головокружение.
Он притворился, что не понимает толстяка.
- Отослать ее обратно в Иллинойс?
Петерсон пристально посмотрел на него.
- Дорогой Том, вы же знаете, что я не это имел в виду.
- Но это для нее дом, - сказал Шелгрин. - Иллинойс или, возможно, Вашингтон. - Он
отвел глаза от толстяка, посмотрел вниз на фотографию, а затем за окно в дождливую ночь. -
То место, куда вы хотите ее отослать... это ваш дом и мой, но не ее...
- В Японии ей тоже не место.
Сенатор ничего не сказал.
- Мы отошлем ее домой, - произнес Петерсон.
- Нет.
- Это самый лучший вариант.
- Нет.
- О ней будут хорошо заботиться.
- Нет.
- Дома, дорогой Том, у нее будет все самое лучшее.
- Бред.
- Там она будет счастлива.
- Нет, нет, нет! - Шелгрин почувствовал, как кровь приливает к его лицу. Его уши
стали пунцовыми. Он уронил фотографию, его правая рука судорожно сжимала фонарик, а
левая была сжата в кулак. - Этот же чертов аргумент вы приводили и на Ямайке много лет
назад. И тогда мы договорились - раз и навсегда. Я не позволю вам отослать ее домой.
Забудьте от этом. Все. Конец дискуссии.
- Но почему вы так против этого? - спросил Петерсон. Он был слегка удивлен.
- Тогда я буду всецело у вас в руках.
- Дорогой Том, да вы и так у нас в руках, независимо от того, где находится ваша дочь.
Вы знаете это. Япония, Таиланд, Греция, Бразилия, Россия. Где бы она ни находилась, мы
можем сломить ее, сокрушить или использовать так, как пожелаем, поэтому вы - у нас в
руках.
- Если вы отошлете ее домой, я ни черта не буду делать для вас, никогда в жизни.
Понимаете?
- Дорогой Том, почему вы хотите все повернуть так, что мы будем вынуждены держать
вашу дочь как заложницу, чтобы быть уверенными, что вы будете сотрудничать с нами?
- Это смешно, - неуверенно произнес Шелгрин. - Не стоит вам так поступать.
- Ага, но мы так сделаем. Но нам придется так сделать. Для нас это вполне приемлемо.
А что здесь такого? Разве вы и я не в одной команде? Разве вы и я играем не в одни ворота?
Шелгрин выключил фонарик и стал смотреть на пробегающие за окном темные
окрестности. Ему было неловко. Как бы ему хотелось, чтобы в машине было еще темнее,
чтобы этот толстяк совсем не мог видеть его лица.
- Разве мы не в одной команде? - повторил Петерсон свой вопрос.
Даже в тусклом свете извне сенатор мог разглядеть, что толстяк улыбается. Скорее
ухмыляется, чем улыбается. Отличные белые зубы. Они кажутся очень острыми. Это был
голодный оскал.
Шелгрин прочистил горло.
- Это как-то... отослать ее домой... Ну, это же совершенно чуждый для нее образ жизни.
Она родилась и выросла в Америке. Она привыкла пользоваться определенными...
свободами.
- Дома она была бы свободна, - сказал Петерсон. - У нее была бы очень высокая
степень свободы, со всеми вытекающими отсюда привилегиями.
- Ни одна из которых не может сравниться с тем, что она может иметь здесь.
- Дома все пойдет к лучшему.
- Да? А когда вы там были в последний раз?
- Но я в курсе всех событий. Я знаю обо всем от надежных людей.
- Нет, - сказал Шелгрин. Он был непреклонен. - Она не сможет адаптироваться. Нам
придется переселить ее куда-нибудь в другое место. Это окончательное решение.
Петерсон был восхищен бравадой Шелгрина, возможно, потому что знал, что она была
всего лишь пустым звуком; что это всего лишь скорлупа, за которой нет никакой реальной
силы; что это не более, чем показная храбрость ребенка, идущего ночью через кладбище. Он
мелко захихикал. Хихиканье быстро перешло в настоящий смех. Он потянулся к Шелгрину,
схватил его чуть выше калена и слегка сжал, но тот был раздражен и не понял этого жеста.
Видя враждебность там, где ее не было, сенатор напрягся под этой тяжелой рукой и
попытался вырваться. Такая реакция развеселила толстяка. Видя, что сенатор чувствует себя,
как кошка на изгороди, на которую с двух сторон бросаются лающие собаки, Петерсон
смеялся в полный голос и сдавленным смехом, кудахтал и издавал неприятные звуки,
похожие на крики осла, брызгал слюной и извергал клубы терпко-ромового запаха, пока не
начал задыхаться. Петерсон перевел дыхание и продолжал издавать только слабые серии
смешков, а Шелгрин прямо кожей чувствовал, как большое лунообразное лицо толстяка
становится красным от напряжения.
- Хотел бы я знать, что вас так рассмешило, - произнес он.
Наконец, Петерсон взял себя в руки и вытер лицо носовым платком.
Пока сенатор с беспокойством ожидал, что ответит толстяк, шум дождя снаружи,
казалось, на минуту стал громче. Этот звук проникал до самых костей.
- Дорогой Том, почему бы вам не согласиться?
- Согласиться с чем?
- Что мы оба знаем правду.
- Что еще за правду?
- Ужасную, прекрасную правду. Вы не хотите, чтобы Лиза вернулась домой в
матушку-Россию, потому что вы больше не верите в идею, которую мы отстаиваем.
Фактически, вы пришли к тому, что стали презирать нашу философию.
- Вздор.
- Вы больше уже не тот русский, каким были. Теперь вы уже совсем не коммунист. Вы
перебежали на другую сторону - перебежали морально, но пока еще не на деле. Вы все еще
работаете на нас, потому что у вас нет выбора, и вы ненавидите себя за это. Хорошая жизнь
здесь завлекла вас. Если бы вы могли, вы бы полностью порвали с нами и выгнали нас из
своей жизни после всего того, что мы для вас сделали. Но вы, конечно, не можете. Вы не
можете так поступить, потому что мы, обрабатывая вас, действовали как предприимчивые
капиталисты. Мы взяли в заложницы вашу дочь. У нас есть закладная на вашу карьеру. Ваше
состояние построено на кредите, который мы дали вам. И мы имеем очень существенную - я
бы сказал, чудовищную - закладную на вашу душу.
Сенатор все еще был насторожен.
- Я не знаю, откуда у вас такие представления обо мне. Я привержен пролетарской
революции и народному государству каждой частичкой души и тела, как и тридцать лет
назад.
Это заявление вызвало у толстяка еще один приступ смеха.
- Дорогой Том, будьте откровенны со мной. Я же откровенен с вами. Мы знаем вас вот
уже пятнадцать лет! Или даже двадцать. Фактически, мы знали об этой перемене в вас еще
до того, как вы осознали ее сами. Мы поняли, что ваша личина - это не совсем личина. Но
это нас не особо беспокоит. Право же, не стоит беспокоиться. Мы не собираемся казнить вас
только потому, что вы купились этой жизнью. Вас не задушат, дорогой Том, не будет
выстрела в ночи или ада в вине. Вы все еще очень ценное имущество. Вы все еще отвечаете
нам и только нам. Вы все еще переправляете нам много ценной информации, хотя теперь по
несколько иным причинам, чем когда мы только пускались в эту авантюру. Тогда вами
двигали идеализм и русский патриотизм. Теперь - прагматизм. Для нас - никакой разницы.
Сенатор почувствовал себя так, будто на него вылили ушат холодной воды.
- Ну, хорошо, тогда будем честны до конца. Вы правы. Я изменился. Каждый день я
молюсь, чтобы та помощь, которую я вам оказываю, никогда не была достаточной. Я не
хочу, чтобы вы победили в этой битве. Мне приходится делать то, что вы хотите, потому что,
как вы точно подметили, у вас есть закладная на мою душу, но я молю Бога, чтобы в тех
бумагах, что я переправляю вам, не оказалось ничего действительно важного. Я молюсь,
чтобы там не было ничего ценного, ничего жизненно важного, никакой технической
информации, которая могла бы продвинуть вперед советские исследования в области
вооружения и ракетной техники или ваши космические программы. Я надеюсь, чтоГлава 44
В среду днем, когда подошло время покинуть "Лунный свет" и ехать на такси к поезду,
Джоанна не хотела уходить. Каждый шаг к выходу из квартиры, вниз по лестнице и через
холл давался ей с большим трудом. Она чувствовала себя так, как будто переходила
достаточно глубокую реку по пояс в грязи. Казалось, что даже ковер, стены, мебель
пытались удержать ее. Она несколько раз останавливалась под тем или иным предлогом: то
забыла паспорт, то в последнюю минуту решила надеть в дорогу другую обувь, то вдруг
ощутила страстное желание попрощаться с шеф-поваром, который в это время готовил соусы
и супы для вечерних посетителей. Но наконец, Алекс настоял, чтобы она поспешила, пока их
поезд не ушел. Ее проволочки не были вызваны беспокойством о том, что будет с заведением
в ее отсутствие. Она верила, что Марико прекрасно справится со всеми делами. И она также
не беспокоилась о безопасности Марико, потому что рядом с ней круглосуточно будет
охрана. Единственной причиной ее неохоты уезжать была поразительная тоска по дому,
охватившая ее еще до того, как она покинула его.
Она попала в эту страну при таинственных обстоятельствах, чужая в чужой стране, и
преуспела здесь. Куда бы она ни ехала, этот чудесный народ приветствовал ее с
традиционным спокойствием. Она любила Японию, Киото, Гайонский квартал и "Прогулку в
лунном свете". Она любила музыкальность японского языка, прямо экстравагантную
вежливость японцев, радостный звук колокольчиков при богослужении, красоту храмовых
танцев, разрозненные древние постройки, пережившие как войны, так и вторжение западной
архитектуры; любила вкус сакэ и темпуры, восхитительное благоухание горячего
коричневого камо йоршино-ни. Она была один на один со всей этой древнейшей, но в то же
время процветающей и развивающейся культурой. Это был ее мир, единственное место, с
которым она когда-либо гармонировала, и она ужасалась, покидая его, пусть даже временно.
Однако она определенно решила не пускать Алекса одного в Англию, поэтому, обняв в
последний раз Марико, последовала за ним. Когда она садилась в красно-черное такси, ее
настроение было меланхолическим.
Токийский суперэкспресс был роскошным поездом с вагоном-рестораном, с
великолепными удобными сиденьями и, принимая во внимание большую скорость, которую
он развивал, с удивительно небольшим шумом и тряской. Джоанна хотела, чтобы Алекс сел
около окна, а он настаивал, чтобы эта привилегия осталась за ней. Этот небольшой спор
позабавил проводника. Алекс не стал очень уж упрямиться и занял место у окна, но никто из
них не смотрел на проносящийся за окном пейзаж. Они говорили о Японии, Англии, о
всякой всячине, но никто, по негласному соглашению, не произнес ни слова о "промывке
мозгов", Британско-Континентальной страховой или сенаторе Томасе Шелгрине.
За четырехчасовое путешествие Джоанна открыла, что Алекс был прекрасным
средством от меланхолии. Они настолько были поглощены разгадыванием тайны, в которой
оказались, что она почти забыла, каким очаровательным собеседником он был. Несколько
последних дней они мало о чем говорили, кроме как о запутанном клубке ее прошлого и
возможных ужасах, поджидающих ее в будущем. И вот опять Джоанне предоставилась
возможность заметить и оценить его чувство юмора, сочувствие, остроумие и понятливость
- все те качества, которые послужили причиной тому, что она так легко влюбилась в него.
Они держали друг друга за руки, и Джоанна трепетала от его прикосновения, как будто это
было ее первое романтическое свидание с мужчиной. Несколько раз за то время, пока они
стрелой мчались к Токио, ей хотелось наклониться и поцеловать его, пусть даже только в
щеку, но такое публичное выражение чувства совершенно неприемлемо в Японии.
Постепенно она расслабилась, когда поняла, что хотя Киото и был ее домом, она могла бы
чувствовать себя как дома везде, только бы Алекс был рядом, и неважно, куда он поведет ее.
Она хотела его больше всего на свете, как не хотела ничего и никогда.
В Токио, в отеле в западном стиле, для них был зарезервирован номер с двумя
спальнями. Служащие отеля не смогли скрыть своего удивления такому наглому поведению.
Мужчина и женщина с разными фамилиями, не состоящие в браке, пользующиеся одним и
тем же номером и не прилагающие совершенно никаких усилий скрыть связь, в их
понимании были жутко распущенными, безотносительно к числу спален в их распоряжении.
Алекс не замечал поднятые брови, отмечавшие почти каждое лицо, попадавшееся им, но
Джоанна заметила и стала тихонько подталкивать его локтем, пока он не понял, что все
смотрят на него осуждающе. Это забавляло Джоанну, но ее непринужденная улыбка,
воспринимаемая как выражение сладострастия, только портила дело. Портье даже не
удостоил ее взглядом. Но, однако, им не отказали в номере. Это было бы немыслимо
невежливо. Кроме того, в любом отеле Токио, обслуживающем западных туристов, портье и
коридорные знали, что от американцев можно было ожидать любой наглой выходки. На
десятый этаж Алекса и Джоанну сопровождали двое посыльных, которые затем
распределили багаж по спальням, включили в гостиной обогреватель, открыли тяжелые
портьеры и отказывались взять чаевые, пока Алекс не заверил их, что предлагает это
маленькое вознаграждение только из уважения к их отличному обслуживанию и прекрасным
манерам. В Японии в большинстве заведений чаевые не приняты, но Алекс, по привычке"
чувствовал себя просто виноватым, если не давал их. Номер выглядел ничуть не хуже, чем
любые другие двуспальные апартаменты в Лос-Анджелесе или Далласе, Чикаго или Бостоне.
И только вид из окна однозначно напоминал, что они находятся в Японии.
Оставшись наедине с Алексом, Джоанна подошла к нему поближе и почти шепотом
произнесла:
- Ну, наконец-то мы сможем чудесно согрешить друг с другом.
Алекс рассмеялся.
- Как насчет того, чтобы совсем "развратиться"?
Он обнял ее, и, казалось, это было единственное правильное решение, которое он мог
принять в данный момент.
- Осторожнее, - сказала она, поддразнивая, - а не то они позовут полицию и
вышвырнут нас отсюда.
- Когда я заказывал этот номер, - сказал Алекс, - то забыл о местных нравах. Надеюсь,
я не поставил тебя в неловкое положение.
Джоанна страстно обняла его. Начинаясь, как выражение симпатии, ее чувство вдруг
быстро переросло в потребность чего-то большего. Алекс был теплый, надежный,
повелительно мужественный. Ее руки лежали на его спине, и она могла чувствовать
каменную твердость его мускулов.
- Джоанна...
Чтобы заставить его замолчать, она привстала на Цыпочки и поцеловала его сначала в
левый уголок рта, затем - в правый.
Его руки медленно ползли вниз по ее спине, пока не оказались на ее талии.
Ее поцелуи стали более откровенными. Внезапно она как будто превратилась в
женщину свободного поведения, что и думал о ней весь обслуживающий персонал отеля.
Она лизала губы Алекса, и поцелуй становился глубже, сильнее. Ее руки были все еще на его
спине, пальцы судорожно сжимались и разжимались, будто она хотела разорвать на нем
одежду.
Он сжал ее так, что чуть не переломил, но вскоре его руки заскользили вниз, к ее
ягодицам. Почти неуловимый трепет удовольствия прошел сквозь него и передался ей.
Сквозь прохладную, шелковую ткань ее платья он похлопывал, и ласкал, и растирал ее тело.
Любовно, самыми кончиками пальцев, он снова и снова прочерчивал глубокую выемку ее
зада.
Она прервала поцелуй только, чтобы произнести его имя, которое как вздох сорвалось с
ее губ. Джоанна была уверена, что, наконец-то, он принял решение.
Однако, через несколько секунд, казалось, Алекс взял себя в руки: он напрягся и
оторвался от нее.
Прочистив горло, Алекс произнес:
- Давай не будем, Джоанна.
Пытаясь как можно лучше скрыть свое разочарование, Джоанна сказала:
- А ты не очень-то развращен.
Он улыбнулся, но его взгляд был какой-то беспокойный, затравленный.
- Ты, конечно, понимаешь, что это смешно, - сказала Джоанна. - Я имею в виду то, что
ты играешь роль хрупкой, робкой девушки, а я - этакого резвого "жеребца". Разве это
нормально?
- Пожалуй, нет.
- Я хочу тебя.
- И я хочу тебя, Джоанна. Больше всего на свете.
- Тогда возьми меня.
- Я хочу заниматься с тобой любовью. Любовью, Джоанна, а не сексом. Я мог бы лечь
с тобой в постель и трахать тебя по-всякому. Но если при этом между нами не будет любви,
то будет похоже на все прочие разы. И ты будешь, как все другие женщины. Если бы я
сделал это без любви, не думая о нас, о будущем... ну, я мог бы только упустить самую
лучшую для нас возможность стать счастливыми. - Он печально покачал головой. - Мне
надо еще очень многое решить для себя, прежде чем я смогу сказать тебе "Я люблю тебя",
никого не обманывая.
Она раскрыла навстречу ему объятия:
- Будь моим, а я буду твоей. Позволь мне помочь тебе.
Он отвернулся от нее, подошел к ближайшему окну и стал задумчиво смотреть на
город. Он был сердит. Она могла судить по тому, как он стоял, как сутулил плечи. Но
сердился он не на нее, а на себя.
- Мои родители чертовски хорошо поработали надо мной, не так ли? - спросил он с
горечью в голосе. - Они здорово сокрушили меня. Они приучили меня думать о любви, как о
чем-то предательском, за чем всегда следует боль - ужасная, неожиданная, калечащая боль.
- Он отвернулся от окна и посмотрел ей в лицо. - Я знаю, почему так чувствую. Я знаю,
почему так боюсь любить тебя. Я напуган до смерти, потому что внутри меня сидит червь,
постоянно нашептывающий мне, что любовь значит боль, что любовь и агония - синонимы.
Этот червь - единственное наследство, которое оставили мне мои родители. Я все это понял.
Я сам себе психоаналитик. Я веду себя неразумно, но ничего не могу поделать. Я пытаюсь.
Видит Бог, пытаюсь, Джоанна, но на это требуется время.
Она подошла к нему, взяла его руку в свои и прижала его пальцы к своим губам.
Он притянул ее к себе. Они целовались, но даже и наполовину не так страстно, как
прежде.
Он был терпелив с ней. Теперь она должна быть терпелива с ним.
Несмотря ни на что, она твердо настроилась, что разделяющая их завеса будет убрана
еще до утра, когда их самолет улетит в Лондон. Очертя голову, они ввязались в опасное
столкновение с опасными людьми в опасные времена. Интуитивно Джоанна знала, что им
легче будет спастись, если они будут связаны вместе душой и телом, вместе - в любом
смысле этого слова. Джоанна была уверена, что безопаснее всего им будет, если они смогут
действовать как единый организм. Любовь сильнее, чем ненависть и оружие, чем все
правительства мира. Она была убеждена, что любовь - это сила, которая может сдвинуть
горы. Возможно, это убеждение было глупым, возможно, оно было результатом ее долго
сдерживаемого, полного тихого отчаяния желания любви, от которой до сегодняшнего дня
она отказывалась, и, возможно, она преувеличивала важность такой абстрактной идеи в
современном мире, который вкладывал свою веру только в конкретное. Но она была
убеждена как никогда. Как любовники, сплетшиеся физически, они обнаружат свою силу
более чем удвоенной, и она будет возрастать в геометрической прогрессии в сотни и даже в
тысячи раз. Она знала и, как самый убежденный миссионер, не позволила бы никакому
аргументу или свидетельству поколебать свою убежденность, что у них будет намного
больше мужества и везения, если они будут думать, работать и мечтать как один организм. В
грядущие дни любовь будет их источником силы и поэтому вопросом выживания.
- Как насчет суши на обед? - спросила Джоанна.
- Звучит хорошо.
- В "Озасе"?
- Ты знаешь Токио лучше, чем я. Куда скажешь.
Еще она чувствовала, что Алекс боролся, стараясь выбраться из того эмоционального
корсета, в который он был заключен своими родителями, и что ему осталось развязать не так
уж много завязок, и он будет свободен, а она должна была заботливо помочь ему.
Сегодня вечером.
Это должно случиться сегодня вечером.
Все началось с раннего обеда.
Декабрьский вечер был холодным, но в ресторане было тепло. И Алекс, не сводивший
глаз с Джоанны, тоже излучал тепло. Сегодня ее волосы казались самого роскошного
золотого оттенка, ее глаза были синее, а лицо еще красивее, чем всегда. На ней был одет
облегающий зеленый вязаный костюм и белый свитер. И каждое движение - неважно,
ходила она, стояла или сидела, - казалось, было рассчитано на то, чтобы представить в
лучшем свете полный изгиб ее груди, узость ее талии или гладкую округлость бедер на его
рассмотрение.
Джоанна выглядела прохладной, спокойной и величественной.
Ресторанчик назывался "Озаса" и находился в районе Гинза, прямо за углом от
Центральной биржи гейш. Он располагался на верхнем этаже, тесный и шумный, но один из
лучших, где подают суши. Один из лучших в Японии. Вдоль всего местечка тянулась чисто
выскобленная деревянная стойка, за которой находились повара, одетые во все белое, и
только их руки были красные от постоянной работы с водой. Когда Алекс и Джоанна вошли,
повара закричали традиционное приветствие: "Irasshai!"
Комната омывалась поистине чудесными запахами: омлет, шипящий в растительном
масле, соевый соус, различные горчичные соусы, приправленный уксусом рис, хрен, грибы,
приготовленные в особом ароматном бульоне, и многое-многое другое. Но там не было ни
малейшего запаха рыбы,
...Закладка в соц.сетях
