Жанр: Триллер
Ключи к полуночи
...несмотря на то, что несколько видов рыб использовались в качестве
основного ингредиента в дежурном блюде этого заведения. Дары моря, более свежие, чем в
"Озасе", были только те, что еще плавали в глубинах.
Одного из поваров Джоанна знала еще с тех времен, когда была певицей в Токио. Его
звали Тошио. Она представила Алекса, и поклонам с обеих сторон не было конца.
Они сели к стойке, и Тошио поставил перед ними две большие чашки с чаем. Каждый
из них получил ошибори, которыми они вытирали руки во время выбора рыбы, заполнявшей
длинный стеклянный холодильник за стойкой.
В этот вечер уникальное и утонченное мучительное напряжение между Алексом и
Джоанной превращало даже этот простой обед в редкое переживание, полное эротической
энергии. Алекс заказал татаки, каждый кусочек которого был завернут в яркую желтую
полоску омлета. Джоанна начала с заказа торо суши. Ее заказ был подан раньше. Тошио
учился и учился годы, прежде чем ему разрешили обслужить его первого клиента, и теперь
его долгое ученичество нашло себе применение в быстрой грации его кулинарного
искусства. Итак, для торо он достал из холодильника жирного тунца мраморной окраски, и
его руки начали двигаться как руки искусного фокусника, быстрее, чем может уследить глаз.
Огромным ножом Тошио легко отрезал два кусочка тунца. Из большой посудины, стоявшей
около него, он взял горсть риса, приправленного уксусом, ловко слепил из него две
крошечные лепешечки, для вкуса добавил немного васаби. Тошио поместил кусочки рыбы
на эти лепешечки и, сияя гордостью, поставил этот деликатес перед Джоанной. Все
приготовление заняло не более тридцати секунд, начиная с того момента, когда повар
открыл дверцу холодильника. Короткая церемония мытья рук, завершившая приготовление
торо и предшествовавшая сотворению татаки, напомнила Алексу слова постгипнотического
кода, который Оми Инамури применил к Джоанне: руки Тошио были как бабочки,
порхающие в брачном танце. Новичку было бы трудно есть суши, но Джоанна не была
новичком, и ей удалось остаться аккуратной и чувственной, когда она ела торо. Она взяла
один кусочек, окунула рисовую часть в соевый соус, повернула так, чтобы не капнуть, и
отправила все на язык. Джоанна закрыла глаза и жевала, сначала медленно, потом все более
энергично. Зрелище ее наслаждения торо увеличивало удовольствие, которое Алекс получал
от собственной еды. Она ела с тем особым сочетанием грации и жадного голода, которое он
раньше видел у кошек. Ее медлительный, теплый розовый язык облизнул левый и правый
уголки рта, почистил губы. Джоанна улыбалась, когда открыла глаза, чтобы взять второй
кусок торо. Алекс произнес:
- Джоанна...
Она ответила:
- Да?
Он поколебался, а затем сказал:
- Ты красивая.
Это было не все, что он хотел сказать, и не все, что она хотела услышать от него. Она
мысленно ухмыльнулась. Они допили чай и заказали другие виды суши из темно-красного
постного тунца, кроваво-красных моллюсков акагаи, из щупальцев осьминога, из бледных
креветок и икры. Между блюдами они жевали кусочки имбиря. Каждое суши состояло
только из двух кусков, но Алекс и Джоанна ели медленно и от души, пробуя разные виды, а
затем возвращаясь к понравившимся. (В Японии, объяснила Джоанна, сложная система
этикета, жесткий кодекс поведения и обычай почти исключительной вежливости, - все это
вносит свой вклад в сотворение особой чувствительности к иногда множественным
значениям языка. Двухкусочковый метод подачи суши был одним из примеров такой
чувствительности. Ничто из того, что можно было нарезать кусочками, никогда не
подавалось в количестве одного или трех кусков, потому что один кусок был "хито кире",
что также означало "убивать", а три куска было "ми кире", что также означало "убивать
себя". Поэтому никакая еда в кусочках не могла быть представлена к потреблению в одном
из этих количеств. Это было бы оскорблением покупателя и к тому же безвкусным
напоминанием о неприятных вещах.) Итак, они ели суши, и, наблюдая за Джоанной, Алекс
хотел ее все больше и больше. Они все время разговаривали, шутили с Тошио, а когда
покончили с едой, слегка развернулись друг к другу, так что их колени соприкоснулись. Они
жевали кусочки имбиря, и Алекс хотел ее. Он обливался потом, и не только потому что
васаби в лепешечках суши был очень горячим. Это желание, эта надобность, как заноза,
сидели в нем. Но этот жар, эта боль были такими желанными, такими стремительными,
говорящими так о многом. Восхитительная боль.
Белые лица. Яркие губы. Глаза сильно подведены черной тушью. Сверхъестественные.
Эротичные.
Нарядные кимоно. Мужчины одеты в темные цвета. Другие мужчины одеты как
женщины - в яркие цвета, в париках, застенчиво передвигаются мелкими шажками.
И нож.
Огни гаснут. Внезапно сквозь тьму пробивается луч света.
В нем появляется нож, трепещущий в бледной руке. Нож резко опускается.
Ярко вспыхивает свет, расцвечивая все вокруг.
Убийца и его жертва связаны этим лезвием - пуповиной смерти.
Убийца поворачивает нож один, два, три раза, с ликующей свирепостью изображая из
себя повивальную бабку этой смерти.
Зрители безмолвно, с благоговением наблюдают за сценой.
Жертва вскрикивает, отшатывается назад. Он произносит последние слова. Затем все
действие завершается его падением.
Джоанна и Алекс стояли в темноте у самого выхода из зала.
Обычно в Токио, в театрах кабуки требовались заранее купленные билеты, но Джоанна
знала менеджера этого театра.
Представление началось в одиннадцать часов утра и не закончится до десяти часов
вечера. Как и другие постоянные посетители, Джоанна и Алекс остались только на один акт.
Кабуки был квинтэссенцией японской культуры, сущностью драматического искусства.
Игра в высшей мере была стилизована. Все эмоции преувеличены. Сценические эффекты
тщательно продуманы и ослепляли своим великолепием. Но в итоге, подумал Алекс,
получалось нечто очень красочное и острое. В 1600 году женщина по имени О-Куни,
служительница одной из усыпальниц, организовала труппу танцоров и представила
постановку на берегах реки Камо в Киото. Так появился театр кабуки. В 1630 году
правительство, пытаясь "улучшить нравы", запретило женщинам появляться на сцене. В
результате этого появились "ояма" - актеры-мужчины, специализирующиеся на женских
ролях в спектаклях кабуки. Со временем женщинам снова разрешили выходить на сцену, но
к тому времени традиция чисто мужского кабуки уже твердо устоялась и считалась
нерушимой. Несмотря на архаический язык, которого большинство зрителей не могло
понять, и на неестественные ограничения, налагаемые трансвестизмом, популярность кабуки
никогда не увядала, хотя бы потому что он представлял великолепное зрелище. Жизненность
этого искусства была в большей степени свойственна тому, что оно исследовало, -
комическому и трагическому, любви и ненависти, прощению и мести. В пьесах древних
авторов эти чувства были больше и ярче, чем в жизни.
"Чувства универсальны", - думал Алекс, когда смотрел пьесу. Он понимал, что эта
мысль не нова, но было в ней что-то такое, о чем он никогда не размышлял. Он вдруг
осознал, что подтекст ее был ошеломляющим. Чувства изменялись не от города к городу, не
от страны к стране, не от года к году и не от века к веку. Раздражители, на которые
реагировало сердце, постепенно менялись по мере того, как человек взрослел. Ребенок,
молодой человек и взрослый неодинаково воспринимают те же самые проявления радости и
печали. Но эти чувства идентичны в каждом из них, потому что чувства сотканы так, чтобы
образовывать одну истинную материю жизни, всегда и без исключения, материю с
одним-единственным узором.
Внезапно, посредством кабуки, Алекс Хантер достиг понимания двух ценных истин.
Во-первых, если эмоции универсальны, тогда, в некотором смысле, он не был одинок,
никогда не был одинок раньше и никогда не смог бы быть одиноким. Будучи ребенком,
съеживающимся под тяжелой рукой пьяных родителей, он существовал в отчаянии, потому
что представлял себя мальчиком в пузыре, запечатанном и пущенном плыть по воле волн за
пределы понимания общества; мальчиком, плывущим вне нормального потока времени. Но
теперь он осознал, что никогда не был действительно одиноким. Каждый вечер, когда его
бил отец, другие дети во всех уголках мира страдали вместе с Алексом как жертвы своих
больных родителей или чужих людей, и вместе они выдерживали. Они были братьями.
Никакая боль или счастье не были единственными в своем роде. Все чувства вытекали из
общего бассейна - огромного озера, из которого пило все человечество. И (он мог видеть это,
видеть так ясно) через все это озеро тянулись сети жизненного опыта, невидимые, но тем не
менее материальные нити, связывавшие всех пьющих друг с другом, так что все расы,
религии, национальности и индивидуальности становились одним неделимым. Поэтому
было не важно, какое расстояние разделяло его и его друзей, его и его возлюбленных, он
никогда не подвергнется полной изоляции. Нравилось ему или нет, но жизнь подразумевает
эмоциональное участие, а это участие значило рисковать.
Во-вторых, он увидел, что если эмоции универсальны и безвременны, они
представляют величайшие истины, известные человечеству. Если миллионы и миллионы
людей, в дюжине различных культур независимо доходили до той же самой идеи любви, то,
значит, нельзя отрицать ее существование.
Громкая, драматичная музыка, сопровождавшая убийство, теперь начала утихать.
На огромной сцене один из "женщин" вышел вперед, чтобы обратиться к аудитории.
Музыка затрепетала и угасла с первыми словами оямы.
Джоанна взглянула на Алекса.
- Нравится?
- Да. Чудесно. В этом что-то есть. В самом деле что-то.
Они прошли в бар, где владелец обратился к ним по-английски только с тремя словами:
- Только по-японски, пожалуйста.
Джоанна быстро заговорила по-японски и убедила его, что, если не по рождению, то
умом и сердцем, они были привержены местным традициям, и он, улыбаясь, приветствовал
их.
Они взяли сакэ, и Джоанна сказала:
- Дорогой, не надо пить так, как ты.
- Я делаю что-нибудь не так?
- Не надо держать чашку в правой руке.
- Почему нет?
- Считается, что это признак того, что ты большой и безудержный пьяница.
- Может быть, я и есть большой и безудержный пьяница.
- Да, а ты хочешь, чтобы все знали об этом?
- Так мне держать чашку только в левой руке?
- Правильно.
- Вот так?
- Да.
- Я чувствую себя этаким неотесанным варваром.
Она подмигнула ему и, улыбнувшись, произнесла:
- Со мной ты можешь пользоваться обеими руками.
Они пошли в Нихигеки Мюзик-холл на часовое представление, являвшее собой смесь
водевиля и эстрадного представления. Комедианты рассказывали непристойные анекдоты,
некоторые из которых были довольно забавными, но Алекс больше ободрялся видом
смеющейся Джоанны, нежели тем, что говорили актеры. Между действиями спектакля
девушки в ярких откровенных костюмах танцевали плохо, но с большим энтузиазмом и
энергией. Большинство хористок были захватывающе красивы, но в глазах Алекса, по
крайней мере, ни одна из них не была так очаровательна, как Джоанна.
Вернувшись в отель, в их номер, Джоанна позвонила и заказала бутылку французского
шампанского и подходящие, не очень сладкие пирожные. Все это принесли упакованным в
красивый красный лакированный деревянный ящичек.
Они переоделись в пижамы. Она надела пижаму из черного шелка с красными
полосками на манжетах и воротничке.
По ее предложению Алекс открыл шторы и подтащил диван к низким окнам. Они
сидели рядом и смотрели на Токио, пока пили шампанское и закусывали печеньем с
миндалем и грецкими орехами.
Вскоре после полуночи часть неоновых огней в Гинзе начала гаснуть.
- Японская ночная жизнь может быть очень неистовой, - сказала Джоанна, - но она
сворачивается очень рано по западным меркам.
- А мы будем? - спросил Алекс.
- Мы будем что?
- Мы будем сворачиваться?
- Мне не хочется спать.
- Шампанское не действует?
- Оно бодрит.
- Ты напоишь меня, что я окажусь под столом.
Она плутовато улыбнулась.
- Да? А когда мы там окажемся, что будем делать?
Он хотел ее, он страстно желал ее. Он жаждал узнать вкус ее губ, ласкать ее кожу и
чувствовать нежное трение ее тела. Он хотел раздеть ее, и целовать ее груди, и скользнуть
глубоко внутрь ее. Но вместо всего этого он сказал:
- Нам надо будет встать в шесть часов.
- Но мы не встанем.
- Встанем, если хотим успеть на самолет.
- Нам не надо будет вставать в шесть часов, если мы не будем ложиться спать. Мы
можем поспать завтра в самолете.
- И что же тогда мы будем делать сейчас? - спросил Алекс.
- Молча сидеть здесь в ожидании рассвета.
- Считается, что это романтично?
- А ты так не думаешь? - спросила Джоанна.
- Скучно.
- Все это время мы будем пить шампанское.
- Одну бутылку нам не растянуть так надолго.
- Так закажем другую.
- Обслуживание номеров закрылось еще несколько минут назад.
- Тогда мы будем просто разговаривать, - сказала Джоанна.
- Ладно. О чем?
Она повернулась к нему лицом. Ее глаза были безумно синие.
- Мы будем говорить о том, что мы хотим сделать.
- В Англии?
- Нет.
- С нашими жизнями?
- Нет.
- О положении дел в мире?
- Кто может здесь что-нибудь изменить?
- Тогда о чем?
Джоанна скользнула к нему. Она была такая теплая.
Алекс обнял ее.
- Мы будем говорить о том, что хотим сделать друг с другом, - произнесла она.
Она коснулась губами его горла. Не то, чтобы она поцеловала его. Не совсем так.
Казалось, она проверяла страсть в артерии, которая вздулась и пульсировала на его шее.
Он повернулся к ней, сделал движение навстречу, и они сильно прижались друг к
другу, живот к животу. Ее груди приятно расплющились о его грудь. Он целовал ее лоб, ее
глаза.
- Пожалуйста, - сказала она.
Ее нежный рот открылся под нажимом его, и на некоторое время весь мир сжался до
четырех губ, двух языков и теплого, влажного вкуса миндаля и шампанского.
Его руки бродили по ней. Под черным шелком она была чудесно гладкая и твердая.
- Пожалуйста, - произнесла она. - Пожалуйста, Алекс.
Он встал, нагнулся и сгреб ее. Она казалась невесомой, а он чувствовал себя так, как
будто мог поднять горы.
Она прильнула к нему. Ранимость, отразившаяся в ее ясных глазах, тронула его сердце.
Он отнес ее в свою спальню и положил на кровать. Медленно, с любовью, раздел ее.
Единственным светом в комнате был только тот, что шел из гостиной через открытую
дверь. Бледный, как лунный свет, он падал на кровать широкой полосой. Обнаженная, она
лежала в этом потустороннем сиянии, слишком красивая, чтобы быть настоящей. Неземная.
Алекс быстро сбросил свою пижаму, вытянулся рядом с ней и обнял ее. Мгновение
кроватные пружины хранили гробовое молчание, затем сквозь тени пронесся снова легкий
шорох мольбы.
Они целовались и ласкали друг друга.
Какое-то время он слышал ее сильное сердцебиение, а может быть, это было его
собственное сердце.
Он благоговейно покрывал ее поцелуями. Отпрянув от нее, он снова и снова
принимался целовать ее уши и горло, ее обнаженные плечи, тонкие руки и пальцы. Он
целовал ее желанные груди и нежно облизывал ее соски, ставшие такими твердыми,
набухшими и немного солоноватыми. Он целовал ее упругий втянутый живот, целовал ее
бедра, и колени, и каждый палец на ногах. Он раздвинул ее длинные ноги и стал покрывать
поцелуями внутренние части ее бедер, и колени, и, наконец, он поцеловал ее влажный
клитор, ее нежные складки, снова и снова он целовал ее центр, скрытый ими.
Она положила руки на эту почтительную голову и запустила пальцы в его волосы,
безмолвно побуждая его продолжать, выгибая спину и приподнимаясь навстречу ему.
Алекс жаждал ее. Она была такой чудесно теплой. Такой свежей. Такой трепещущей.
О, это желанное тело. Эта самая желанная женщина. Нежная... такая нежная... как
танцующие бабочки. Он жаждал ее, но не с похотью. С кристально чистым желанием он
страстно стремился обладать ею и принадлежать ей, узнать ее, насколько это было
возможно, и выдержать ее испытующий взгляд, доверять и знать, что тебе доверяют, нежно
любить и быть любимым.
Прерываемое негромкими возбужденными стонами, ее дыхание участилось и стало
неровным.
- О, Алекс!
Он целовал и целовал.
Поскуливая от удовольствия, Джоанна снова и снова повторяла его имя и вдруг
вскрикнула, не выдержав любящего удара его языка.
Когда она приподнялась над кроватью, он просунул под нее руки и сжал ее ягодицы,
придвинул ее к себе, непреклонно настаивая на тайном поцелуе. Она задрожала в
преддверии, но он упорно сопротивлялся. Она билась и металась и, наконец, со вздохом
облегчения откинулась на спину.
Его рот продолжал жадно двигаться вверх через треугольник жестких волос, через
живот, на минуту или две задержался на грудях, затем продолжил свой путь наверх.
Добравшись до горла, он произнес ее имя.
Она улыбнулась. Улыбающаяся Мадонна.
Он поцеловал ее в губы, которые были чувственно влажные и расслабленные.
Ее глаза томно блестели, а волосы в призрачном свете казались серебристыми.
Она пробралась между его ног и взяла его в руки.
- Хочет немного попрыгать. Да он ведь нетерпеливый зверь?
Алекс рассмеялся.
- Не зверь.
- О, нет. Настоящий зверь.
- Не в твоих руках.
- А что же в моих руках?
- Всего лишь щенок, страстно желающий порыться в тебе.
Джоанна тоже засмеялась.
- Нет, зверь.
- Ну, как скажешь.
- Но я приручу его.
- Так уж ему суждено, - произнес Алекс.
- Всегда быть ручным.
- Да.
- Бедняжка.
- Счастливчик.
- Ему нравится быть ручным.
- Он любит быть ручным. Неоднократно.
Алекс навис над ней, опираясь на руки, и она ввела его.
- Сейчас, - произнесла Джоанна. - Милый Алекс. Милый, милый, милый, Алекс.
Сейчас...
Он закрыл глаза, потому что боялся, что ее вид слишком ускорит весь процесс. Но с
закрытыми глазами он представлял, как его член двигался внутри ее, как если бы он был
таинственной рыбой, скользящей сквозь теплое, темное, студенистое море.
Он наполнил ее и эмоционально, и сексуально. Никогда она не чувствовала себя такой
ожившей. Она взрывалась. Она закидывала на него ноги и представляла существо о двух
спинах, и едва сдерживала крик.
Он хотел удерживаться до тех пор, пока ее собственное неистовство не стало так
велико, как и его собственное, пока он не мог уже больше терпеть. Но на этот раз он
обнаружил, что сдерживать себя почти невозможно. Он почувствовал, что это не просто две
столовые ложки спермы, хотевшей вырваться из него. Это было нечто большее, много
большее. Стремительный поток сдерживаемых страхов, ужасных воспоминаний и годы
вырвутся из него вместе со спермой. Он очистится первый раз в жизни. Это не было просто
половым актом. Это было омоложением, более того - перерождением, чем-то вроде
реинкарнации.
Любовь существовала.
Любовь была реальностью.
И он обрел ее.
Он долго искал свою новую душу, которая теперь была в нем.
Ее руки быстро путешествовали по нему, пробуя напряжение мышц его рук, плеч,
спины.
Он вонзался в нее с одинаковой силой и нежностью, и она почувствовала себя
растворившейся в нем.
- Я люблю тебя, Джоанна.
Она едва ли могла слышать его. Он произнес эти слова тихо, как будто боялся, что она
услышит их.
- Я люблю тебя, дорогой, - произнесла она.
- Я и подразумеваю это. Я могу сказать именно то, что подразумеваю.
- Я тоже, - сказала она.
- Я люблю тебя.
- Я люблю тебя.
- Люблю тебя, люблю тебя.
Она сжала его в объятиях, прижалась к нему, и в экстазе заплакала от счастья, не веря,
что закончила, когда уже почувствовала, что он начал слабеть в ней.
Закончив, он обрушился ей на грудь. Но они совсем не спали. Они оборачивали время
вокруг себя, как будто эти ночные часы были светящейся нитью, а они безумно крутящимися
веретенами.
Глава 45
Уф, уф. уф...
- Девять, - сказал Паз.
- Черт! - произнес Каррерас.
- Десять, - сказал Паз.
- Дерьмо! - произнес Каррерас, яростно выдыхая.
Штанга с грохотом упала на пол.
Культурист прошелся взад-вперед, потряхивая руками и ногами, чтобы снять
напряжение. Он позволял себе только минуту или две отдыха перед тем, как продолжить
снова.
В Швейцарии, в Цюрихе в изумительном доме над озером, в гимнастическом зале,
бывшей изысканной музыкальной комнате, Игнасио Каррерас усердно работал над своими
икрами, бедрами, ягодицами, боками, поясницей, нижней частью спины и мышцами живота.
Вот уже два часа, с маленькими перерывами на отдых, он поднимал штангу. В конце концов,
когда он отдыхал, боли не было, а ему хотелось боли, потому что она нравилась ему и была
показателем роста.
Стремясь к боли, он начал последнее на сегодня упражнение - комплекс Джефферсона.
Расставив ноги на ширину двадцать четыре дюйма, он присел на корточки над штангой и
захватил ее - правая рука впереди, левая - сзади. Глубоко вдохнув, а затем выдохнув, он
поднялся до положения стоя, поднимая при этом штангу вверх до промежности. Его икры и
верхняя часть бедер задрожали от напряжения и боли. Он опять присел на корточки,
поколебался только секунду и снова поднялся со штангой. Его ноги как будто были в огне.
Он задыхался. Лицо красное. Накачанные мышцы на шее и плечах были как канаты. Глаза
застилал пот. Его голубые боксерские трусы стали влажными от пота и прилипли к нему. Он
присел на корточки. Встал. Ягодицы сжались. Затем вниз. Пусть штанга коснется пола. Но
только на секунду. Затем снова вверх. Ноги одеревенели. Мышцы были на грани судорог.
Проделать весь путь наверх, продержаться там, сжав зубы, затем - вниз. Боль, как искра, как
пламя, как ревущий огонь.
Другие люди занимаются штангой по разным причинам. Некоторые - чтобы улучшить
здоровье. Другие хотят лучше выглядеть. Третьи - чтобы иметь успех у женщин, которым
нравятся культуристы. Четвертые - по причинам самозащиты. Для кого-то это игра, для
кого-то - спорт, а для кого-то - искусство.
Для Игнасио Каррераса все эти причины были второстепенными.
- Семь, - сказал Паз.
- Господи! - произнес Каррерас.
- Восемь, - сказал Паз.
Каррерас выдерживал эту пытку потому, что был одержим жаждой власти. Он хотел
обладать всеми видами власти над другими людьми - финансовой, политической,
психологической и физической. По его образу мышления получалось совсем нехорошо,
когда при большом богатстве ты физически слаб. Он мог уничтожить своих врагов голыми
руками, так же как и при помощи денег, которыми он безмерно наслаждался.
- Десять, - сказал Паз.
Каррерас положил штангу и вытер руки полотенцем.
- Отлично, - сказал Паз.
- Нет.
Каррерас подошел к зеркалу в полный рост и встал перед ним в позу, рассматривая
каждый видимый мускул своего тела и изучая, что бы еще улучшить в этом плане.
- Превосходно, - сказал Паз.
- Чем старше я становлюсь, тем труднее становится совершенствовать тело.
Фактически, мне кажется, что прогресса нет вообще. Последние дни идет битва за то, чтобы
остаться на достигнутом уровне.
- Ерунда, - сказал Паз. - Вы в отличной форме.
- В недостаточно отличной.
- Со временем будет еще лучше.
- Никогда не станет так, чтобы мне понравилось.
- Мадам Дюмон ожидает в передней, - сказал Паз.
- Она может и подождать, - произнес Каррерас.
Он оставил Паза одного и пошел наверх в спальню на третьем этаже.
Это была классическая комната, в стиле восемнадцатого века. Потолок, высокий и
белый, богато украшался лепкой, над мраморным камином в три ряда располагались
геральдические лилии. Вся резьба по дереву была покрашена в бледно-серый цвет, а стены
были оклеены двухцветными золотистыми в полоску обоями. Кровать в стиле Людовика XVI
имела высокие спинки как у изголовья, так и в ногах. Они были обтянуты шелком с
красно-золотистым лиственным узором в тон небольшому балдахину и покрывалу. Прямо
напротив кровати, в ногах, около стены стояли два шкафчика, с выдвижными ящиками,
сделанных также в стиле Людовика XVI. Они были выполнены из красного дерева. На
ящиках и дверцах были прикреплены разрисованные таблички. Один из углов комнаты
занимала большая арфа работы XVIII века. Инструмент был украшен замысловатыми
завитками, позолочен и имея совершеннейшее звучание. Ковер был бежевого цвета с
редкими красными розами.
В этой комнате Игнасио Каррерас выглядел как обезьяна, неожиданно ввалившаяся во
время чаепития.
Он стянул свои влажные боксерские трусы, прошел в огромную ванную и провел
минут десять в соседней комнате-сауне. Он думал о мадам Мари Дюмон, нетерпеливо
ожидающей внизу, и улыбался. Еще полчаса он отмокал в большой ванне, массируя под
водой ноги, затем выстрадал ледяной душ, однако внутри ему было тепло, когда он
представлял Мари, закипающую там внизу, в передней комнате.
Энергично растерев себя полотенцем, он надел халат и вышел в комнату как раз перед
тем, как зазвонил телефон.
Паз ответил внизу и перезвонил наверх.
Каррерас снял трубку.
- Да?
- Лондон на первой линии, - сказал Паз.
- Марлоу?
- Нет. Толстяк.
- Он в Лондоне?
- Так он говорит.
- Соедини и проследи, чтобы мадам Дюмон не подслушала.
- Да, сэр, - сказал Паз.
Каррерас включил соединяющее устройство.
Петерсон произнес:
- Игнасио?
- Да, где вы?
- В конторе Марлоу. Можно говорить?
- Как всегда. Что вы делаете в Лондоне?
- Хантер и девчонка прибывают сюда сегодня вечером, - сказал Петерсон.
- Ротенхаузен клялся, что она никогда не сможет покинуть Японию.
- Он ошибался. Вы можете быстро перемещаться?
- Конечно.
- Поезжайте к Ротенхаузену в Сант-Мориц.
- Я поеду сегодня же вечером, - сказал Каррерас.
- А мы постараемся навести Хантера на след нашего доброго доктора, как и
договаривались.
- Вы уже все приготовили в Лондоне?
- Не все, - сказал толстяк, - только то, что касается Хантера и девчонки.
- Ну и хорошо. Марлоу не подходит, чтобы держать в руках все нити.
- Я понимаю.
- От этого у него повышается давление.
- Я уже заметил.
- Он нарушил кое-какие правила. Например, попытался вытянуть из меня ее настоящее
имя.
- Из меня тоже, - сказал Петерсон.
- Он как-то глупо угрожал.
- Разве может б
...Закладка в соц.сетях
