Жанр: Триллер
Ключи к полуночи
...е было чувства времени.
Для него не было чувства места.
Он был как насос.
Игнасио Каррерас работал над своими руками. Он напрягся. Замычал. Застонал. Он
вдыхал, астматически хватая воздух, и с силой выдыхал. Дыхание его было неистовым, но
равномерным, как будто он слушал военную музыку, которая играла внутри его. Штанга, с
которой он сражался, весила больше его. Это занятие казалось слишком трудным для него,
но он продолжал без передышки. Если бы задание было бы более посильным, оно потеряло
бы для него всю свою ценность. Его всемерные усилия выжимали из него капельки пота,
которые сливались в ручейки, сбегавшие вниз по ушам, носу, подбородку, кончикам
пальцев. На нем ничего не было кроме голубых боксерских трусов. Его хорошо сложенное
мощное тело сияло как воплощение мальчишеской мечты о грубой силе. Почти можно было
услышать, как истязаемые ткани были на грани разрыва, в то время, как новые и более
сильные волокна вырастали на их месте.
По понедельникам, средам и пятницам, без исключения, Игнасио Каррерас усердно
работал над своими икрами и бедрами, ягодицами и боками, поясницей и мышцами спины. У
него были удивительные мышцы живота: собственно живот был твердым и вогнутым и
напоминал лист закаленной стали. Игнасио стремился перевоплотить свое тело до
последнего дюйма, до последней клеточки. Для расслабления он читал фантастику и жаждал
иметь совершенное тело роботов, которые от случая к случаю появлялись в этих книгах, -
гибкое, но непоколебимое, аккуратное и в какой-то мере изящное, но заряженное грубой
силой. По вторникам, четвергам и субботам он трудился над улучшением своей груди,
верхней части спины, шеи, плеч, бицепсов, трицепсов и всех мышц предплечий. На седьмой
день он отдыхал, хотя бездействие заставляло его нервничать.
Каррерасу был только тридцать один год, но он выглядел моложе. У него были
жесткие, густые, черные волосы, в них не было ни пряди более светлых волос. Когда
Игнасио упражнялся, его голова, чтобы не мешали волосы, была обвязана ярко-желтой
эластичной лентой. Его резкие черты лица, удлиненный нос, темные и глубоко посаженные
глаза, смуглый цвет кожи и лента придавали ему вид американского индейца.
Но он не претендовал называться индейцем. Ни американским, ни каким-либо другим.
Он говорил, что является бразильцем. Но им он тоже не был.
Уф, уф, уф...
Гимнастический зал находился на первом этаже дома Каррераса, одно время там была
музыкальная комната. В центре мраморного пола в итальянском стиле находилось круглое
возвышение, на котором раньше стояло пианино. Теперь комната площадью тридцать футов
была частично застелена матами и начинена различными тренажерами, в том числе и
дюжиной очень дорогих устройств. Потолок был высокий и богато украшенный лепкой,
причем выпуклости были раскрашены белым, в вогнутые места - нежно-голубым, и все это
было окаймлено узкой золотой каймой.
Каррерас стоял на возвышении, имитируя робота, без устали работающего
руками-прессами. Его поведение в гимнастическом зале отражало его подход к жизни. Он
был неутомим. Он не отлынивал. Он скорее умрет, чем даст себе передышку, хотя
единственным его соперником был он сам. Содрогаясь каждый раз, когда он напрягался,
Каррерас принимал исходное положение с огромной штангой: она находилась напротив его
плеч, руки согнуты и отведены назад, чтобы поддерживать перекладину, кончики пальцев
рук касаются груди. А затем он поднимал вес прямо вверх одним рывком, выдохнув, и
выпрямляя руки, пока локти не разгибались и штанга не оказывалась прямо над головой.
Продержав ее две секунды, взвизгивая от боли, но довольный, потому что боль означала, что
усилие было достаточным для наращивания мускулов, шумно вдыхая воздух, Игнасио
медленно опускал штангу в исходное положение, держал ее там с секунду, пока его бицепсы
и дельтовидные мышцы с глухим шумом расслаблялись, затем снова напрягал их, поднимая
штангу вверх, и вверх, и вверх, отуманенный болью, но решительно настроенный выполнить
упражнение десять раз, как он сегодня уже выполнил другое упражнение двадцать раз,
правда, с несколько более легким весом, и как он заставлял себя выполнять тысячи и сотни
тысяч раз за эти годы.
Другой культурист, Антонио Паз, бывший телохранителем и напарником Каррераса в
гимнастическом зале, стоял несколько сзади и сбоку от своего босса. Он считал вслух, когда
каждое упражнение завершалось. Пазу было сорок лет, но он также выглядел моложе своего
возраста. При росте шесть футов два дюйма Паз был на три дюйма выше Каррераса и на
пятнадцать фунтов тяжелее. Лицом он нисколько не походил на своего хозяина: его лицо
было широким, плоским, с низкими надбровными дугами. Он также претендовал на то, что
он бразилец, на самом же деле он тоже не был таковым.
Паз произнес "три". Это означало, что осталось повторить упражнение еще семь раз.
Зазвонил телефон. Каррерас едва мог слышать его из-за своего натруженного дыхания.
Сквозь пелену пота и слез он увидел, как Паз пересекает комнату, чтобы снять трубку.
Поднять штангу вверх. Удержать ее любой ценой. Четыре. Опустить. Передышка.
Поднять. Держать. Пять. Легкие горят. Опустить. Как машина.
Паз быстро говорил в трубку, но Каррерас не мог слышать, о чем идет речь.
Единственным звуком для него была пульсация боли и крови.
Снова вверх. Держать. Руки дрожат. Спину сводит. Шея вздувается. Эта боль! Победа!
Опустить.
Паз положил трубку рядом с телефоном и вернулся к возвышению. Он занял свою
прежнюю позицию и застыл в ожидании.
Каррерас повторил упражнение еще четыре раза. Опустив штангу после последнего в
этой серии упражнения, он почувствовал себя так, как будто в него влили несколько кварт
адреналина. Он парил, он был легче воздуха. Каррерас никогда не выглядел уставшим после
выжимания штанги. Чувство освобождения, это чудесное возбуждение было одним из
преимуществ, которые поднятие тяжестей имело перед другими упражнениями, и только
еще одно действие давало ему подобное ощущение - убийство.
Игнасио Каррерасу нравилось убивать. Мужчин. Женщин. Детей. Все равно кого.
Конечно, ему не так уж часто предоставлялся подобный случай. Не так часто, как он
выжимал штангу, и не так часто, как ему хотелось бы.
Паз поднял сырое полотенце, лежавшее на краю возвышения. Он подал его Каррерасу и
произнес:
- Звонит Марлоу из Лондона.
- Что ему надо?
- Он не скажет без крайней необходимости.
Оба мужчины говорили по-английски так, как будто учились языку в одном из
престижных британских университетов, но ни один из них никогда не учился в Англии.
Каррерас спрыгнул с платформы и пошел улаживать дела с Марлоу. Паз передвигался
тяжело, основательно ставя ногу, а Каррерас двигался так легко, будто он уже почти познал
секрет левитации.
Телефон стоял на столике близ одного из больших окон.
Бархатные шторы были раздвинуты, но основной свет в комнате давала огромная
люстра, висящая как раз над возвышением. Сейчас, на склоне дня зимнее солнце светило
тускло, едва пробиваясь сквозь плотные массы снеговых туч. За окном простирался один из
самых интересных городов Европы - Цюрих, Швейцария: прозрачное голубое озеро,
кристальная река, массивные церкви, банки, добротно построенные дома, стеклянные здания
офисов, древняя ратуша, Гроссмюстерский собор XII века, бездымные фабрики - все вместе
любопытная и чарующая смесь из подавляющей готической угрюмости и альпийской
веселости, современного и средневекового. Город покрывал склоны холмов и берега озера.
Из дома Каррераса открывался эффектный вид на большую часть города. Телефонный
столик, казалось, был расположен на вершине мира.
Каррерас сел и взял трубку. Он все еще не мог отдышаться после последней серии
упражнений.
- Марлоу?
- Да.
- Что случилось?
С Марлоу он был откровенен, потому что оба телефона - и его, и лондонский - были
снабжены самыми хитрыми устройствами, которые делали почти невозможным прослушать
линию и записать их разговор.
- Уже более двух часов я пытаюсь дозвониться до вас, - сказал Марлоу.
- Я был здесь весь день.
- Не ваша вина. Этот чертов телефон. Один сбой за другим. Эти телефонисты...
- Теперь вы до меня дозвонились, - нетерпеливо сказал Каррерас.
- Джоанна Ранд звонила в Британско-Континентальную. Интересовалась выплатой
страховки ее отца.
- Вы говорили с ней?
- Я сказал, что у нас ничего нет такой давности. Я, конечно, назвался Филлипсом. Что
теперь будем делать?
- Пока ничего, - сказал Каррерас.
- Думаю, время сейчас - существенный фактор.
- Думайте, что хотите.
- Очевидно, что все дело рушится.
- Может быть.
- Что-то вас это не особо беспокоит.
- Вам тоже стоило бы поостыть.
- И что я должен делать, если она опять позвонит?
- Не позвонит.
- В конце концов, если она начнет интересоваться своим прошлым в целом, что ее
удержит, чтобы не примчаться сюда, в Лондон?
- Ничего, кроме одного, - сказал Каррерас, - у нее постгипнотическое внушение,
которое сделает трудным, если не невозможным для нее, покинуть Японию. В тот момент,
когда она попытается взойти на борт самолета или корабля, - неважно, - ее захлестнет страх.
У нее начнется такое головокружение и она почувствует себя настолько больной, что ей
понадобится доктор, и она пропустит свой рейс.
- М-да, - несколько мгновений Марлоу думал над этим, - но может быть
постгипнотическое внушение не такое уж сильное через столько лет, а что если она все-таки
найдет способ выбраться оттуда?
- Пусть, - сказал Каррерас, - я контролирую ситуацию. Из Киото я получаю
ежедневные отчеты. И если она выберется из Японии, я узнаю об этом в течение часа. Вас
предупредят.
- Как бы то ни было, я просто не могу позволить ей совать повсюду свой нос. На кои
поставлено слишком многое.
- Если она попадет в Англию, - сказал Каррерас, - она не останется так надолго.
- Как вы можете быть так уверены? Кроме того, за день или два она может причинить
непоправимый ущерб.
- Когда и если она достигнет Лондона, она будет искать улики. Мы оставили
несколько, которые она не сможет проглядеть, и все они приведут в Цюрих. Она быстренько
решит, что это то место, где ее таинственная загадка может быть решена наилучшим
образом, и сразу же приедет сюда. А здесь я сам смогу разобраться с ней.
- Каким образом, например? - спросил Марлоу.
- Мы разработаем план на тот случай, если это понадобится.
- Смотрите, - сказал Марлоу, - если она все-таки проскользнет мимо ваших людей в
Киото и выберется из страны, если все-таки внезапно нагрянет в Лондон, я буду вынужден
принять собственное решение насчет нее. И буду вынужден действовать быстро.
- Это не будет мудро с вашей стороны, - зловеще произнес Каррерас.
- Я не пешка в этой игре, вы знаете об этом. Мягко говоря, это для меня несколько
больше, чем постороннее дело. Чтобы достичь цели, я пустил в ход многие средства. Я не
позволю испортить все блюдо из-за одного ингредиента. Если эта женщина постучится в
мою дверь без предупреждения и если я почувствую, что она угрожает всей моей операции,
тогда я прикончу ее: обвесив цепями, сброшу за борт посреди Английского канала. У меня
нет выбора. Ясно?
- Она не постучится без предупреждения, - сказал Каррерас.
- Будем надеяться, что нет, - произнес раздраженно Марлоу.
- Но вы должны помнить, что если вы причините ей вред без моего разрешения, то
другие увидят вашу собственную подобную морскую прогулку.
Марлоу равнодушно произнес:
- Вы мне угрожаете?
- Я просто объясняю возможные последствия.
- Мне не нравится, когда мне угрожают.
- Вы так чувствительны, Марлоу? Не в моих силах вынести подобную угрозу. Вы это
знаете. И вы знаете меня достаточно хорошо, чтобы понять, что я не бросаю слов на ветер. И
я просто говорю вам, что другие решат сделать с вами.
- Да? И кто же спустит курок? - скептически спросил Марлоу.
Каррерас вздохнул и выдал имя однозначно могущественного и безжалостного
человека.
Это произвело желаемый эффект. Марлоу поколебался, а затем сказал:
- Он? Вы серьезно?
- Совершенно.
- Нет. Вы, должно быть, блефуете.
- Чтобы доказать вам, что не блефую, - сказал Каррерас, - я устроил так, что вы
получите от него известие.
- Когда?
- В течение двадцати четырех часов.
Марлоу не оставалось ничего как поверить.
- Но, ради Бога, Игнасио, зачем этому человеку, с его положением в обществе, быть так
сильно заинтересованным в таком незначительном деле, как это?
- Если бы вы побольше думали и поменьше болтали, то поняли бы зачем.
- Потому что это не такое уж незначительное дело?
- Видимо так. Мой дорогой Марлоу, скорее всего, это самое важное дело, в которое вы
или я были когда-либо вовлечены.
- Но чем эта женщина отличается от других?
- Я не могу вам этого сказать.
- Можете, но не скажете.
- Да.
Каррерас встал, держа трубку в руке, желая окончить разговор и вернуться к своим
упражнениям.
- Я никогда не видел ее, - сказал Марлоу. - Она может появиться у меня на пороге в
любой момент, а я даже не узнаю ее. Как она выглядит?
- А вам и не надо знать. Если возникнет необходимость, вам покажут фотографию.
Минуту назад Марлоу чувствовал свое превосходство перед Каррерасом и всем, к чему
Каррерас был причастен. Теперь он был обеспокоен, что его переведут на второстепенную
роль. Для такого человека, как Марлоу, чувствующего себя рожденным для
административной работы и специальных привилегий, продвижение было самым важным,
единственной альтернативой неудаче, потому что он знал, если упустит момент, если только
один раз поскользнется на иерархической лестнице, ему будет в тысячу раз труднее
продолжать восхождение и он никогда не будет удовлетворен тем местом, которое занимает.
Каррерас услышал в голосе своего собеседника растущее беспокойство и заботу о своем
благополучии, и это позабавило его.
Марлоу сказал:
- Все-таки не мешало бы иметь описание этой женщины. По-моему, вы очень
преувеличиваете необходимость конспирации. В конце концов, я на вашей стороне.
- Пока никакого описания, - просто сказал Каррерас.
- Как ее зовут?
- Джоанна Ранд.
- Я имею в виду ее настоящее имя.
- Вы же знаете, что вам не стоит даже спрашивать об этом, - сказал Каррерас и повесил
трубку.
Порыв сильного ветра внезапно налетел и ударил в окно. Каррерасу показалось, что он
увидел несколько снежинок. Начиналась метель.
Глава 33
"Помогите!"
Утром, в начале седьмого, Алекс проснулся после четырехчасового сна. Сначала он
подумал, что проснулся сам: он редко спал дольше четырех или пяти часов. Затем он
услышал Джоанну, находившуюся в соседней комнате, и понял, что это ее крики разбудили
его.
"Помогите мне!"
Алекс отбросил одеяло и вскочил с постели.
"Ну же, ради Бога, помогите мне!"
Алекс схватил пистолет, лежавший на тумбочке. Это был снабженный глушителем
семимиллиметровый автоматический, который он отобрал у человека в проходном дворе две
ночи назад.
Ворвавшись в комнату Джоанны и включив свет, он увидел ее, сидящей на кровати.
Она тяжело дышала, недоуменно щурясь на свет.
Алекс подошел к полуоткрытой дверце шкафа, рывком открыл ее и заглянул внутрь.
Никого.
Он направился к окнам посмотреть, не воспользовался ли ими кто-нибудь, чтобы таким
образом покинуть комнату.
- Это был всего лишь тот кошмар, - тихо произнесла Джоанна.
Алекс остановился и повернулся к ней:
- Человек с механической рукой?
- Да.
Алекс подошел к ней и сел на край кровати.
- Не хочешь рассказать мне?
- Я уже рассказывала, - прошептала Джоанна, - каждый раз одно и то же.
Ее лицо было бледным, рот вялым и безвольным со сна, ее золотистые волосы слегка
влажны от испарины, но она была красива.
На ней была одета желтая шелковая пижама, обещающе обрисовывающая ее груди,
отчего у него пересохло во рту. Он внезапно осознал, что на нем одеты только пижамные
брюки, и она коснулась его широкой груди, сначала одной рукой, самыми кончиками
пальцев, затем обеими руками. Не зная, как это случилось, в следующую минуту он отложил
пистолет, и они заключили друг друга в объятия. Ее пальцы рисовали узоры на его голой
спине, ее рот коснулся его, язык проскользнул между его губами. Лижущий. Сладкий.
Быстрый. Жаркий. Их рты как бы сплавились вместе. Его руки поползли вниз по ее спине,
затем вернулись к ее грудям, полным, тяжелым и так чудно возбужденным. Ощупью он
нашел пуговицы и, несмотря на дрожь, охватившую его, расстегнул их, и коснулся ее, и
страстно застонал в то же мгновение, что и она. Затем он сгреб ее груди и нажал большими
пальцами на затвердевшие соски. Алекс почувствовал больше, чем желание, больше, чем
похоть, больше, чем страсть, почувствовал все это плюс что-то новое, и вдруг он резко
понял, что думает - люблю, люблю, я люблю ее. И тут он вспомнил своих родителей (их
заверения в любви, которые быстро и неизбежно сменялись криками, руганью,
рукоприкладством, болью) и, вспомнив все это, он почувствовал себя напряженным:
качество их поцелуев изменилось, изменилось настроение, и Джоанна тоже это
почувствовала, настолько, что они отпрянули друг от друга.
- Алекс?
- Я смущен.
- Разве ты не хочешь меня?
- О, да.
- Так чем же ты смущен?
- Тем, что мы можем быть вместе.
- Разве я не дала тебе это ясно понять?
- Я имею в виду более длительный срок.
- Это не на одну ночь.
- Я знаю. Это я и имею в виду.
Она поднесла руку к его лицу.
- Пусть будущее само о себе позаботится.
- Я не могу, Джоанна. Я должен знать.
- Что?
- Что ты ожидаешь?
- От тебя?
- Я имею в виду... что ты думаешь о том, что у нас может быть.
- Все. Если ты захочешь.
- Я не хочу разочаровать тебя.
- Ты не разочаруешь меня, дорогой.
- Разочарую.
- Нет, нет.
- Разочарую.
Она улыбнулась.
- Ты хочешь сказать, что определенно настроен разочаровать меня?
- Джоанна, я не шучу.
- Я понимаю. Но почему?
- Ты не знаешь меня.
- Я знаю достаточно. - Я нравственный калека.
Алекс сам удивился, что сказал это. Позволил себе сказать. Верил ли он все еще в это?
Права ли Марико?
- Мне кажется, что весь направлен на меня, - сказала Джоанна.
- Я никогда не говорил: "Я люблю тебя".
- Но я догадалась.
- Я хочу сказать, что я никому никогда не говорил эти слова.
- Хорошо. Тогда я буду первая.
- Но...
- Что но?
- Я не уверен, что смогу сказать их тебе. Вот в чем дело.
- Понимаю, - произнесла Джоанна.
- Нет. Ты не понимаешь, Джоанна. К тебе я испытываю большее чувство, чем
когда-либо чувствовал к кому бы то ни было, но, однако...
Он рассказал ей о своих родителях. Ей он открыл даже больше, чем предполагал, что
может открыть другому человеку. Почти час он говорил, не переставая, вытаскивая на свет
как близкие, так и давно забытые детали своего кошмарного детства. Он вспоминал, как его
отец и мать мучили его. Синяки. Разбитые губы. Подбитые глаза. Выбитые зубы. Сломанные
кости. Порезы. Все с руганью, криками. Оскорбления, жестокие истязания. Однажды его
ошпарили кастрюлей кипятка, до сих пор у него между лопатками остался след от этого
ожога. Он вспоминал те разы, когда на день, два, три его запирали в тесном чуланчике.
Вначале его голос был переполнен ненавистью, но постепенно она заметалась печалью. И
хотя он никогда не позволял себе расслабиться, этой ночью он плакал, плакал около
Джоанны. Вся копоть, накопившаяся в нем, эта отрицательная память, как раковая мерзость,
изливалась из него подобно тому, как на исповеди грех выходит из кающегося. Когда он,
наконец, остановился, иссякнув, Алекс почувствовал себя чище и свободнее, чем когда-либо
в жизни.
Она поцеловала его в глаза.
- Извини, - сказал он.
- За что?
- Я никогда не плачу.
- Это часть твоей беды.
- Я не хочу доставлять своему окружению радость видеть меня плачущим, поэтому я
научился держать все внутри себя.
Она целовала его лоб, нос, щеки.
- И это мужчина, которому ты доверилась, чтобы он помог открыть правду о тебе, -
произнес Алекс, покачивая головой. - Ты все еще доверяешь ему?
- Больше всех на свете. Сейчас он выглядит человеком.
- Ты действительно какая-то...
- Какая, например?
- Чудесная.
- Скажи мне еще что-нибудь.
- Красивая.
- Я люблю тебя, Алекс.
Он попытался ответить, но не смог.
Она целовала его в уголки губ.
- Люби меня, - произнесла она.
- Но если я...
- Я не прошу прямо сейчас, физически.
- Никто из нас не хочет одного без другого.
- Лучше пусть это свершится, когда ты обретешь душевный покой.
- Много лучше, - согласился Алекс.
- ...но все-таки и сейчас это будет неплохо. И нам надо это.
- Да, нам надо, но вряд ли мы это примем, - сказал Алекс, хотя искушение было уже на
грани того, что он мог вынести. С тобой я чувствую себя по-другому. Особенно. С тобой я
хочу дождаться, пока смогу сказать тебе те три коротких слова и подразумевать именно то,
что говорю. До конца жизни я пронесу нашу первую ночь, всю до мельчайших
подробностей, и с этой минуты я намерен изжить из себя все воспоминания, кроме хороших.
- Тогда я подожду, пока ты скажешь.
- Скоро.
- Но сейчас приляг со мной.
Алекс выключил свет.
Они лежали рядышком на кровати в тусклом полумраке. Уже за закрытыми шторами
светило утреннее солнце, но в комнату его проникало мало. Пока день постепенно входил в
свои права, они проводили минуты, прижимаясь друг к другу и целуясь почти целомудренно.
Алекс подумал, что ощущение было странным и приятным, но не особенно сексуальным.
Они еще не были любовниками, они были как животные в норе, прижимающиеся друг к
другу для уверенности, теплоты и защищенности от таинственных сил враждебного мира.
Сначала они молча ласкали друг друга, но минут через десять начали говорить, не о деле
Шелгрин или о себе, а о книгах, музыке, искусстве. Алекс никогда раньше не чувствовал
себя счастливее.
Через час он с неохотой поцеловал Джоанну в последний раз и вернулся в свою
комнату.
Алекс выбрал костюм, рубашку и обувь на этот день. Он сделал свой выбор
автоматически: его мысли были заняты совсем другим.
Выбирая галстук, он произнес вслух: "Если любовь - это миф, то что же ты
испытываешь к Джоанне? Что-то новое для тебя, не так ли? Так, может быть, ты ошибался?"
В ванной комнате, наблюдая, как вода набирается в ванну, Алекс продолжал: "И видит
Бог, что если существует такая вещь, как любовь, и если есть возможность продлить счастье
с Джоанной, то тебе лучше ухватиться за нее".
Он разделся, намылился, смыл мыло в душевой кабинке, затем вернулся, чтобы
принять расслабляющую ванну по японскому ритуалу.
"Вот сейчас, - говорил он себе, - ты плывешь по течению. Ты допустил работу в свою
жизнь настолько далеко, что за последнюю пару лет работа приелась тебе. Вот почему ты
путешествуешь так много. Вот почему ты проводишь так много времени, изучая языки,
вместо того, чтобы работать в конторе. Ты ищешь какой-то новый центр для ссвоей жизни,
нечто, что сможет наполнить ее значением, какой-нибудь счастливый случай. Так
воспользуйся этим случаем, пока не поздно".
Через некоторое время, когда он выбрался из ванны и начал вытираться, Алекс сказал:
"Но что если ты воспользуешься случаем, а он окажется несчастливым? Что если не
получится? Сможешь ли ты справиться с этой болью, или она задушит тебя? Черт, тебе это
совсем не надо. Тебе это не надо, парень. Тебе и так хорошо, самому по себе. Ты не одинок".
А затем: "Да что ты говоришь? Если ты не одинок, так зачем же ты проводишь так
чертовски много времени, болтая сам с собой?"
Алекс вздохнул. Внутренний раздор не мог сейчас помочь принять решение. Для этого
ему требовалось гораздо больше времени.
Он снял сырую, загрязнившуюся повязку с поврежденной руки. Неглубокие ножевые
раны быстро заживали. Он обработал их йодом и наложил новую повязку. Он больше не
нуждался в перевязи.
К тому времени, как он оделся и вышел на кухню, Джоанна приготовила легкий
завтрак. Каждый из них съел по тарелке широ даши - прозрачного супа с плавающими по
поверхности тонко нарезанными ломтиками тыквы, слегка намазанными горячей горчицей.
Суп подавался в красной с золотой каймой посуде, напоминая о японской пословице, что
человек ест не только ртом, но и глазами.
Однако в этот раз Алекс не особенно обращал внимание на японскую мудрость. Он не
смотрел на еду, потому что не мог оторвать глаз от Джоанны. Она была еще
привлекательнее, чем обычно. Ее недавно вымытые волосы были густые и блестящие.
После завтрака Алекс позвонил по домашнему номеру Теда Блейкеншипа в Чикаго. Он
хотел, чтобы Блейкеншип воспользовался связями Боннер Корпорейшн в Англии, которую
знали и уважали в кругах частного сыска, и попросил собрать всю возможную информацию
об Объединенной Британско-Континентальной страховой ассоциации и о несуществующем
поверенном Дж. Комптоне Вулриче.
Остаток утра Алекс и Джоанна провели, читая материалы досье в поисках новых
зацепок, но не нашли таковых.
Марико обедала с ними в ресторане в двух кварталах от "Лунного света", а затем они
все трое поехали в госпиталь навестить Уэйна Кеннеди. Полиция уже была там. Кеннеди
рассказал им только то, что велел Алекс, и они выглядели вполне удовлетворенными этой
информацией. Уэйн был как раз таким, как прошлой ночью описала его Марико: полным
энергии, несмотря на его состояние. Он все время шутил со всеми и требовал узнать, когда
ему разрешат вставать, потому что, как он говорил, "если я еще полежу здесь, то мои ноги
атрофируются". Одна из сестер говорила по-английски, и Уэйн пытался убедить ее, что
приехал в Японию специально, чтобы принять участие в танцевальном конкурсе, и был
решительно настроен участвовать в нем, если понадобится, даже на костылях. Сестра была
удивлена. Но все же самым лучшим слушателем Кеннеди была Марико. Она явно была
заинтригована и восхищалась им, и, как показалось Алексу, Уэйн тоже был неравнодушен к
ней. Алекс никогда не видел Марико такой оживленной и жизнерадостной, какой она была в
этой маленькой, чистой и отчаянно скучной палате.
В три часа дня Алекс и Джоанна отправились на прием к доктору Оми Инамури.
Марико решила остаться в госпитале с Кеннеди, пока в шесть часов не сменится
дежурный охранник. Провожая Ал
...Закладка в соц.сетях
