Жанр: Триллер
Ключи к полуночи
...инился к Джоанне, которая, прячась от дождя, ждала его в дверях.
- Ты промок, - сказала она.
- Наверное.
- Что ты хотел увидеть?
- Не знаю, - произнес он. Сейчас он не был расположен к разговорам. Он изучал улицу.
- Алекс, что случилось?
- Мы чертовски легко отделались от того "Ягуара". Легко, как никогда. Почему?
- Может, нам просто повезло?
- Я не верю в везение, - произнес Алекс, но в конце концов он оторвался от изучения
улицы и последовал за Джоанной в музей.
Глава 49
Они стояли перед впечатляющей экспозицией ассирийских древностей, когда с ними
заговорили. Это был не сенатор. Посланец Шелгрина был невысокий крепыш в полупальто и
темно-коричневом кепи. У него было неприятное лицо с маленькими настороженными
глазками. Казалось, его рот постоянно был скривлен в презрительной усмешке. Он встал
рядом с Алексом, притворяясь, что рассматривает образец ассирийского оружия. Через
минуту или две, когда Алекс повернулся к нему лицом, он прямо заговорил с ним.
- Ты'антер, да?
Его акцент кокни просто невозможно было понять, но Алекс понял его: "Ты Хантер,
да?"
Порой интерес Алекса к языкам распространялся на особенно колоритные диалекты.
Ничего не было колоритнее, чем кокни, наиболее богатый сленгом и наиболее
искореженный, чем какой-либо другой региональный диалект английского языка. Он возник
в Ист-Энде Лондона, но со временем распространился и во многих других частях Англии.
Первоначально он был средством, при помощи которого обитатели Ист-Энда могли
разговаривать друг с другом так, что их не понимали ни представители закона, ни другие
чужаки. Но в наши дни представители закона тоже говорят на нем, когда это возможно.
Незнакомец бросил взгляд на Алекса, затем на Джоанну.
- Yer butcher's like yer pitchers. Both of yer.
Алекс перевел для себя: "Вы выглядите, как и на фотографиях. Вы оба. Слово
"butcher's" в рифмованном сленге кокни означало "выглядеть". "А butcher's hook"
рифмовалось со словом "look". Поэтому в соответствующем контексте, по логике этого кода,
"butcher's" означало "look".
- And yer butcher's bent ter me! - сказал Алекс. - Wot yer want? ("А ты не внушаешь мне
доверия. Что тебе надо?") Незнакомец заморгал. Он не ожидал, что американец заговорит на
ист-эндском диалекте.
- Yer s'pposed ter be а yank.
- At's wot I am.
- Yer rabbit right good, - сказал незнакомец. ("Вы говорите очень хорошо".) - Tar, -
сказал Алекс. ("Благодарю".) Джоанна сказала:
- Я не понимаю.
- Объясню позже, - произнес Алекс.
- Yer rabbit so doddle... 'ell, nofink surprises те по тоге, - произнес незнакомец.
- Чего ты хочешь? - спросил его Алекс.
- У меня сообщение.
- От кого?
- От одного денежного мешка со странностями.
Алекс перевел: "От человека, который говорит очень смешно". (Обычно кто-нибудь с
оксфордским акцентом, хотя и не всегда).
- Это не много говорит мне, - сказал Алекс.
- Geezer wif а double of white barnet.
Алекс расшифровал: "Человек с седыми волосами". "Barnet Fair" была знаменитой
ярмаркой в окрестностях Лондона. А так как "Barnet Fair" рифмовалось с "hair", то одно
слово "barnet" означало "hair".
- Wot's 'ее call 'imself?
- Nofink.
- Gotta call 'imself somfink.
- Этот парень дал мне "пони", чтобы я отнес тебе важное сообщение. ("Пони" -
банкнота в двадцать пять фунтов.) - Что за сообщение?
- Он - в Чечиле на Портманской площади и говорит, что хочет видеть вас.
Тот, кто ждал в отеле Чечил, был сенатор Томас Шелгрин и никто иной.
- Чево еще? - спросил Алекс.
Незнакомец почесал подбородок и сказал:
- Се че было.
- Не много сообщения.
- Се, че я получил, парень. - Незнакомец повернулся, чтобы уйти, затем остановился,
оглянулся, облизнул губы, казалось, он о чем-то раздумывал. Наконец, он произнес:
- Ще одно.
- Чево? - спросил Алекс.
- Осторожней с'им.
- Знаю, 'н плут, - сказал Алекс. ("Я знаю, что он нехороший".) - Хуже, 'ем 'то. 'ее's
shnide. ("Хуже того, он скользкий".) - Я буду осторожен, - сказал Алекс. - 'пасибо.
Незнакомец надвинул кепи на глаза.
- If it was me, I wouldn't touch 'im less 'ее was wearin' a durex from 'ead ter foot of 'imself.
Алекс перевел и засмеялся. ("Я не дотронулся бы до него, пока он не был бы обтянут
презервативом с головы до ног".) Он придерживался того же мнения насчет сенатора из
Иллинойса.
Человек в полупальто поспешил прочь от ассирийских древностей и исчез за углом.
- Что он говорил? - спросила Джоанна.
Алекс передал ей весь разговор, включая и последнее замечание.
Она слабо засмеялась.
- К несчастью, он будет не в презервативе.
"И верно, как дважды два, - подумал Алекс уныло, - этот проклятый Богом,
напыщенный ублюдок несет беду".
Воспользовавшись общественным телефоном музея, Алекс позвонил в отель "Чечил"
на Портманской площади.
Джоанна, стоя рядом с ним, нервно прислушивалась к разговору. Она была напугана.
Не стоило и ожидать, что перспектива встречи с отцом наполнит ее радостью.
Алекс попросил телефониста отеля соединить с номером мистера Шелгрина. Сенатор
сразу же снял трубку.
- Алло?
- Это Алекс Хантер.
- Она... она с вами?
- Конечно.
- Не могу дождаться встречи с ней. Поднимайтесь скорее сюда.
- Мы не в отеле, - сказал Алекс.
- Тогда где же вы?
- Все еще в музее.
- Мне нужно, как можно скорее, увидеться с вами. Я не знаю, сколько времени в моем
распоряжении.
- Думаю, нам надо, прежде чем встретимся, мило поболтать по телефону.
- Это крайне срочно! Я...
- Нам надо выяснить кое-какие вопросы. А именно: что произошло на Ямайке и почему
Лиза стала Джоанной.
- Это слишком важная информация, чтобы обсуждать ее по телефону, - сказал
Шелгрин. - Намного более важная, чем вы, возможно, думаете.
Алекс поколебался, бросил взгляд на Джоанну и, наконец, произнес:
- Ладно. Давайте встретимся через полчаса в Национальной галерее, у входа.
- О, нет. Нет. Это невозможно.
- Почему?
- Встреча должна произойти здесь. В моем номере в "Чечил".
- Мне это не нравится. Слишком рискованно для нас.
- Я здесь не для того, чтобы навредить вам.
- Надеюсь, что это правда.
- Я хочу вам помочь.
- Я бы предпочел, чтобы мы встретились на нейтральной территории.
- Но я не осмеливаюсь выйти, - сказал Шелгрин. В его голосе звучали нотки
панического страха, а это было совершенно не в его характере. - Если меня увидят с вами,
...если меня даже просто увидят здесь, в Лондоне... тогда я - мертвец.
- Кто убьет вас?
Шелгрин начал говорить быстро и возбужденно, как будто боялся, что Алекс может
повесить трубку.
- Они. Они убьют меня. Без сомнения. Если они увидят меня с вами, то поймут, что я
переметнулся на другую сторону. - Его паника становилась все более и более явной. - Я
принял меры предосторожности, чтобы скрыть эту поездку. В моем офисе всем говорят, что
я уехал в Иллинойс, чтобы встретиться с несколькими важными избирателями. Я не вылетел
сюда из Вашингтона, потому что боялся, что меня слишком легко выследили бы... - Он
говорил сбивчиво, быстрее и быстрее. - Поэтому я доехал до Нью-Йорка, оттуда вылетел в
Торонто, затем - полет в Монреаль, и третий полет - из Монреаля в Лондон. Я измотан.
Истощен. Я на грани нервного срыва. - И с каждой минутой он становился все более
нервным. - Я остановился в "Чечил", потому что это не тот отель, где я обычно
останавливаюсь... Обычно я останавливаюсь "У Клариджа". Но если они выяснят, что я не в
Иллинойсе, то поймут, куда я уехал, и начнут искать меня. Рано или поздно они найдут меня.
Черт возьми, Хантер, я рискую жизнью! Я порвал с ними! Я хочу помочь вам и моей дочери.
Если она позволит мне называть ее дочерью после всего того, что я сделал. Вместе мы
сможем выдержать все. Пройти через всю эту чертову мельницу. С ними покончено.
- Кто они? - спросил Алекс.
- Русские.
- Какое отношение имеют русские к этому делу?
- Я просто не могу говорить об этом по телефону. Это слишком важно. Вам надо
приехать ко мне. Я не могу рисковать, показывая свое лицо.
Алекс думал.
- Хантер?
- Я все еще здесь.
- Мой номер 416.
Алекс ничего не сказал.
- Пожалуйста, поспешите. Прежде, чем они найдут меня.
Алекс молчал.
- Хантер?
- Да.
- Вам надо приехать.
Алекс вздохнул.
- Ладно.
На такси они доехали до Гарродса. Даже так рано днем этот огромный всемирно
известный магазин кишел покупателями, среди которых было удивительно много
смуглолицых, крючконосых людей арабской наружности.
- Раньше можно было видеть много богатых американцев, покупающих все, что
попадется на глаза, - сказал Алекс. - Затем какое-то время стали преобладать японцы.
Теперь арабы обошли как американцев, так и японцев. А кто будет через двадцать лет?
Черные африканцы, проматывающие денежки за уран и хром? А может быть, компания
эскимосов, завладевшая рынком моржовых клыков.
Телекс Гарродса был "Все. Лондон", и это не было гиперболой. В двухстах отделах
этого огромного магазина было все от продуктового ассортимента до спортивных товаров, от
жевательной резинки до китайской живописи, от редких книг до резиновой обуви, от
причудливых одежд до изящного антиквариата, от заколок для волос и лака для ногтей до
дорогостоящих восточных ковров - миллион и одно удовольствие.
Алекс и Джоанна проигнорировали всю эту экзотическую всячину так же, как и всякие
житейские штучки. Они купили только два крепких зонтика и набор обыкновенных, но
хорошо сделанных стальных столовых ножей.
В кабинке женского туалета Джоанна развернула ножи. Она осмотрела каждый из них
и выбрала самый острый нож для мяса, который затем спрятала в карман пальто. Остальные
ножи она оставила в кабинке.
Теперь и она и Алекс были вооружены. Это было очень серьезное преступление в
Лондоне, гораздо более серьезное, чем в большинстве мест мира, но их не беспокоила
перспектива тюремного заключения. Прийти безоружными в гостиничный номер Тома
Шелгрина было бы намного более опасным предприятием из тех, в какие они могли бы
ввязаться.
От Гарродса они взяли другое такси и плутали по мокрым лондонским улицам, пока
Алекс не убедился, что за ними не следят. Они вышли из такси за три квартала до "Чечил".
Они осторожно добрались до отеля, стараясь как можно меньше привлекать внимание
и используя зонтики не только по их прямому назначению - как укрытие от дождя, - но и
чтобы скрыть свои лица. Чтобы не вваливаться через главный вход и не идти через большой
пышный холл, где их могли узнать, они воспользовались незапертым черным ходом. Они
быстро нашли служебную лестницу и устремились по ней никем не замеченные.
- Лучше оставь свой зонтик здесь, - сказал Алекс. - Когда мы попадем туда, нам
понадобятся свободные руки.
Джоанна поставила свой зонтик рядом с его в угол около нижних ступенек.
- Боишься? - спросил он.
- Да.
- Хочешь уйти?
- Не могу.
Несмотря на то, что они разговаривали шепотом, их голоса эхом отдавались в
холодном лестничном колодце.
Он поцеловал ее в щеку.
- Люблю тебя.
- И я люблю тебя, Алекс.
Он расстегнул пальто и вытянул свой семимиллиметровый автоматический пистолет,
который был засунут за ремень. Алекс переложил его в карман пальто и держал палец на
курке.
Джоанна положила руку на нож в своем кармане.
- Готова? - спросил он.
- Как никогда.
Они стали подниматься по лестнице на четвертый этаж.
Коридор был теплым, ярко освещенным и пустынным. Он был слишком беззвучным,
как будто все обитатели этого этажа затаили дыхание и напряженно выжидали, когда пара
ничего не подозревающих мышей попадет в расставленную для них ловушку.
Они вышли с лестницы и поспешили по коридору, бросая взгляды на номера комнат.
Несмотря на изысканное убранство, Алекс не мог стряхнуть с себя чувство, что он находится
в психиатрической больнице и что какое-нибудь чудовище сейчас внезапно прыгнет на них
из двери или из-под пола.
Как раз перед тем, как они добрались до номера 416, Алекс был резко остановлен - не
бредовым чудовищем, но живым предчувствием, видением, коротким, но внушительным,
будто высвеченным вспышкой фотоаппарата. В своем мозгу Алекс увидел Томаса Шелгрина
забрызганным кровью.
Джоанна остановилась около Алекса, сжав его руку.
- Что случилось? - прошептала она.
Алекс вытер рукой лоб. Мгновение назад он был холодным, а теперь на нем выступили
капельки пота.
- Алекс?
- Он мертв.
- Кто?
- Том Шелгрин.
- Как ты узнал?
- Только что. Я уверен в этом.
Он достал пистолет из кармана пальто и продолжил свой путь по коридору.
Дверь номера 416 была приоткрыта.
Джоанна задрожала.
- Встань за мной, - сказал Алекс.
- Давай позовем полицию.
- Мы не можем. Не сейчас.
- Это их работа.
- Мы сами закончим это дело.
- Теперь у нас достаточно доказательств.
- Мы знаем не больше, чем вчера.
- Если он мертв, это кое-что доказывает.
- Давай уйдем отсюда.
- Нам не надо никуда идти.
Он сделал шаг вперед и постучал в дверь.
Никто не ответил.
Он встал с одной стороны и глушителем пистолета толкнул дверь так, что она
полностью открылась.
Тишина.
В номере горел свет.
Алекс тихо позвал:
- Сенатор?
Никакого ответа. Он переступил через порог.
- Нет! - произнесла Джоанна, но последовала за ним.
На полу в гостиной в луже крови лежал лицом вниз Томас Шелгрин.
Сенатор Шелгрин был одет в голубой махровый халат, впитавший в себя много крови.
На его спине выделялись три кровавые дыры. В него выстрелили трижды: в основание
позвоночника, затем в середину спины и еще между лопатками. Его левая рука была
выброшена вперед, пальцы вцепились в ковер, а правая рука была подогнута под него.
Голова повернута набок. Видно было только одну половину лица, да и та затушевывалась
пятнами крови и густой прядью волос, упавшей на глаза.
Алекс осторожно обследовал маленький номер, но убийц там не было.
Когда он вернулся в главную комнату, Джоанна стояла на коленях у трупа.
- Не касайся его! - произнес Алекс.
Она взглянула вверх.
- Почему нет?
- Будет нелегко выбраться отсюда и добраться до нашего отеля, если ты будешь в
пятнах крови.
- Я осторожно!
- Ты уже посадила пятно на край полы.
Джоанна посмотрела вниз.
- О, черт!
Алекс поднял ее на ноги и отвел от тела. Достав из кармана носовой платок, он стал
оттирать пятно на ее пальто.
Через некоторое время он сказал:
- Выглядит не очень хорошо, но должно пройти.
- Алекс, может быть, надо осмотреть его?
- Зачем?
- Но вдруг он еще живой?
- Живой? - недоверчиво спросил он. - Посмотри на эти раны. Посмотри на размеры
этих дыр. Стреляли из пистолета с чертовски пробивной силой. Это были профессионалы.
Иисус. Пули должны были прошить его навылет. Должны были прорвать его грудь, как
будто это был всего лишь кусок гнилья. Посмотри на всю эту кровь. Слишком много.
Слишком много крови. Его сердце разорвано, позвоночник сломан. Он мертв на сто
процентов, Джоанна, как только может быть мертв человек.
- Как ты узнал, что он будет здесь в таком состоянии? Как ты узнал, что мы найдем
здесь?
- Предчувствие, - натянуто сказал Алекс.
- Но как?
Алекс вздрогнул.
- Хотел бы я знать.
От его недавнего ясновидения у него мурашки побежали по спине.
Джоанна смотрела на тело и печально покачивала головой.
- Я ничего не чувствую.
- А почему ты должна что-то чувствовать?
- Он был моим отцом.
- Нет. Не был. Он отказался от своих прав и привилегий много лет назад.
- Думаю, он не плакал о Лизе, - сказала Джоанна.
- Правильно. Ты не должна ему никаких слез.
- Но почему?
- Мы узнаем.
- Узнаем ли?
- Обязательно.
- Я так не думаю. Мне кажется, что мы находимся в чем-то вроде гигантской
китайской головоломки. Мы постоянно попадаем во все меньшую и меньшую коробочку. -
Мгновение Алекс смотрел на нее, размышляя, могла ли она после всего, что было, порвать с
ним. Она была удивительно спокойна, но это означало только то, что она держала свои
чувства при себе, подавляя их. Спокойный взгляд, губы крепко сжаты и не дрожат, но она
была. бледна.
Джоанна поняла, что он беспокоится о ней, и изобразила на лице подобие улыбки.
- Не беспокойся обо мне. Как я и сказала, я ничего не чувствую. Давай выбираться
отсюда.
- Не сейчас.
- Но что если они вернутся и...
- Они не вернутся, - сказал Алекс. - Если бы они знали, что сенатор связался с нами, и
хотели убить нас, они ждали бы здесь. Идем. Нам надо обыскать номер.
Идея обыска не понравилась Джоанне.
- Это мерзко.
- Это необходимо.
- Что будем искать?
- Что-нибудь. Все. Любую маленькую зацепочку, которая могла бы помочь нам решить
эту безумную проклятую головоломку.
Джоанна бросила взгляд на входную дверь, которую они закрыли и заперли.
- Нам не помешают, - заверил ее Алекс, хотя сам не был настолько уверен.
- А если придет горничная...
- Горничная уже была здесь этим утром. Постель убрана.
Джоанна глубоко вздохнула.
- Давай покончим с этим как можно быстрее.
- Ты пойдешь за мной, когда я буду перебирать все вещи, - сказал Алекс. - Проверяй
все за мной: я могу что-нибудь просмотреть. Но я не хочу, чтобы ты чего-нибудь касалась,
по той же причине, почему я не хочу, чтобы ты касалась тела. Нам надо быть осторожными и
не оставить отпечатки или какие-нибудь другие улики, которые могли бы указать на нас.
Если полиция подумает, что это сделали мы, то это только прибавит путаницы.
- А мы и так достаточно запутаны.
- Точно. Мы не можем убегать от полиции и в то же время вести следствие по этому
делу.
В спальне на складной подставке для багажа стояли два чемодана из телячьей кожи.
Чемоданы принадлежали Шелгрину, один из них был открыт. Алекс порылся в одежде, пока
не нашел пару черных носков сенатора. Он натянул их себе на руки, соорудив
импровизированные перчатки.
Бумажник Шелгрина с банкнотами и кредитными карточками был на тумбочке. Алекс
просмотрел его содержимое, Джоанна - сразу за ним, но там не оказалось ничего
необычного.
В гардеробе висели два костюма и пальто. Карманы были пусты.
На полу гардероба стояли две пары свежевычищенных легких кожаных туфель от
Гуччи. Алекс вытащил из них распорки и обследовал внутри. Ничего.
В ванной комнате около раковины лежал набор для бритья также от Гуччи. В нем
ничего не было, кроме электробритвы, порошка для бритья, одеколона, расчески и
дезодоранта.
Алекс вернулся к открытому чемодану. Из него тоже ничего нельзя было выжать.
Второй чемодан был заперт. Алекс открыл его и по мере просмотра стал выбрасывать
одежду на пол, пока не обнаружил манильский конверт 9х12 дюймов.
- Что-нибудь нашел? - спросила Джоанна.
- Надеюсь на Бога, это то, что надо, - сказал Алекс, - потому что, если это не так, мы
возвращаемся на исходную позицию в этой игре.
В конверте находились несколько пожелтевших вырезок из "Нью-Йорк Таймс" и
"Вашингтон пост". Еще там было незаконченное, адресованное Джоанне письмо, написанное
явно рукой сенатора. У Алекса не было времени прочитать письмо или заметки, но при
беглом просмотре он заметил, что все они были двенадцати-или тринадцатилетней давности
и связаны с именем немецкого доктора Франца Ротенхаузена. В одной из статей была
фотография доктора: вытянутое лицо, резкие черты, залысины, глаза такие бледные, что
казались бесцветными.
Джоанна открыла от изумления рот.
- О, Бог!
- Что случилось?
- Это он.
- Кто?
- Человек из моего кошмара.
- С механической рукой?
- Да.
Она была ошеломлена.
- Его зовут Ротенхаузен, - сказал Алекс.
- Я никогда не слышала это имя раньше.
Джоанну била дрожь. Сильная.
- Спокойнее, - произнес Алекс.
- Я никогда не думала, что снова увижу его.
Ее глаза были широко открыты.
- Это то, что мы хотели, - имя.
- Пожалуйста, - сказала Джоанна, - пожалуйста, Алекс, идем отсюда.
Лицо на шероховатой фотографии было тяжелым, костлявым, как лицо вампира. Его
глаза, казалось, смотрели в другое измерение, куда не могли заглянуть обыкновенные люди.
Это были холодные глаза. У Франца Ротенхаузена был взгляд маньяка.
Алекс почувствовал, как у него на затылке волосы встают дыбом. Возможно, настало
самое время убираться.
- Мы прочитаем это позже, - сказал Алекс, запихивая вырезки и незаконченное письмо
обратно в конверт.
Когда они шли через главную комнату номера и обходили тело, у Алекса было такое
чувство, что сейчас дверь распахнется перед ними. Но этого не произошло.
Несмотря на всю ту кровь, что они видели в "Чечиле", они были чрезвычайно голодны.
На самом деле, подумал Алекс, они были так голодны именно потому, что они видели, а не
несмотря на то. После столкновения со смертью большинство людей испытывают резкий
приступ звериного аппетита. Они стали грубыми, были голодны и хотели пить. Потакая себе,
они бросили громкий, ликующий, но неосознанный вызов всей вселенной:
- Я все еще жив, черт побери!
Алекс и Джоанна съели ленч в людной закусочной около Пиккадили. Они читали
старые вырезки из "Нью-Йорк Таймс" и "Вашингтон пост", перемежая их большим
количеством чая и толстых бутербродов.
Франц Ротенхаузен был гением более, чем в одной научной области: у него были
степени в биологии, химии, медицине и психологии, и он написал много широко признанных
и важных работ по всем этим наукам. Когда ему было двадцать четыре, в автомобильной
катастрофе он потерял руку. Недовольный протезами, которые были в ходу в то время, он
изобрел новое приспособление - механическую руку, которая была почти так же хороша, как
живая. Она приводилась в движение нервными импульсами от культи и питалась от батареи.
Последние восемнадцать лет своей жизни Ротенхаузен провел в качестве преподавателя,
ведущего семинары, и занимался исследовательской работой в одном из западногерманских
университетов. В основном его интересовали функции и дисфункции мозга и особенно
электрическая и химическая природа мысли и памяти.
- Но почему ему позволили работать над этим? - сердито спросила Джоанна. - Джордж
Оруэлл. "1984 год".
- Это тоже путь к максимальной власти, - сказал Алекс, - а власть - это то, к чему
стремятся все политики.
Тринадцать лет назад, в зените своей яркой карьеры, Ротенхаузен сделал ужасную
ошибку. Он написал книгу о человеческом мозге, особенно подчеркивая самые недавние
разработки в поведенческой инженерии, "промывке мозгов" и химико-электрическом методе
управления сознанием. И вся эта работа была проделана, чтобы поддержать его гипотезу, что
даже самые сильнодействующие формы изменения сознания должны быть использованы
заслуживающими доверия правительствами, чтобы сотворить "совершенное" общество,
свободное от разногласий, от преступности, от беспорядков. Написание этой книги было его
величайшей ошибкой. Его неудача была настолько сокрушающей, что просто уничтожила
его. Научное и политическое сообщества могут забыть любую глупость, неосторожность или
большую промашку, как только будут принесены громкие и продолжительные публичные
извинения. И это скромное раскаяние даже не должно быть искренним, чтобы заработать
безусловное прощение от истеблишмента. Достаточно, чтобы оно только внешне выглядело
искренним и можно было опять ввергнуть народ в состояние оцепенения. Как бы то ни было,
но по следам публикации росла полемика, а Ротенхаузена это особо не беспокоило. Он
отвечал своим критикам с возрастающим раздражением. Он показал миру оскал вместо
извиняющейся улыбки, которую тот хотел увидеть. Его общественные заявления
подсвечивались резким голосом и неудачной привычкой яростно жестикулировать своей
жуткой стальной рукой. Европейские газеты быстро дали ему прозвища - доктор Чудак и
доктор Франкенштейн, уступившие в скором времени доктору Зомби. Его обвиняли в
желании сотворить мир бездумных рабов, покорных исполнителей. Негодование росло. Он
жаловался, что репортеры и фотографы преследовали его везде, куда бы он ни шел, и был
достаточно несдержан, сказав, что их первых же подвергнет обработке сознания, если ему
предоставится такая возможность. Он упорно не хотел отказываться от своей позиции,
рассматривая ее как дело принципа, и таким образом не смог отвести от себя это давление.
- Обычно я сочувствую жертвам гонения прессы, - сказал Алекс, - но не в этот раз.
- Он хотел бы сделать с каждым то, что сделал со мной, - произнесла пораженная
Джоанна.
- Или хуже.
- И что их напугало - это то, что его замыслы были близки к воплощению.
Официантка принесла еще чаю и тарелку с маленькими пирожными, на десерт.
Они продолжали читать о Франце Ротенхаузене.
В Бонне западногерманское правительство болезненно воспринимало тоталитарное
прошлое своего народа и понимало, что будущее будет ущербно, как результат ненужного
воскрешения давно похороненных воспоминаний и ненависти, поэтому правительство
крайне чувствительно отнеслось к мнению мирового сообщества, которое громко и
неоднократно высказывалось, что Ротенхаузен был духовным последователем Адольфа
Гитлера, наследником величайшего когда-либо известного террора. Талантливый доктор
перестал быть национальным сокровищем (единственно потому что не мог держать рот
закрытым), перестал быть даже национальным достоянием и стал ужасным буревестником,
вьющимся вокруг шеи Германии и доброго имени его граждан. Большая часть тяжести легла
на плечи университета, в котором он работал. Его уволили за аморальное поведение по
отношению к одной из его аспиранток. Он отрицал все обвинения, заклеймил всю историю
как ложную и обвинил администрацию и эту девушку в заговоре против него. Как бы то ни
было, он понимал, против чего он пошел. Он устал тратить время на политику, когда его
ждало неоконченное исследование. Он уехал без сожаления, но не бросив серьезного вызова
властям, от чего получал явное удовольствие. Со временем обвинение его в аморальном
поведении забылось, как будто его никогда и не было.
- То, что они с ним сделали, не было так уж не правильно, - сказала Джоанна. - Может
быть, он и не был виновен в обольщении той девушки, но, клянусь всеми чертями ада, уж
точно был виновен в обольщении других. Я знаю его очень хорошо. Слишком хорошо.
Алекс не мог вынести выражение загнанности в ее красивых глазах. Он отвел вз
...Закладка в соц.сетях
