Жанр: Триллер
Ангелы-хранители
... Их ход прерывал вой другого существа.
"Кугуар", - подумал Лем, но понял, что лжет самому себе.
4
В воскресенье, два дня спустя после их удачного свидания в кафе, Тревис и Нора поехали
в Сольванг - деревню, выстроенную в датском стиле в долине Святой Инессы. Это было
туристское местечко с сотнями магазинов и магазинчиков, где торговали всем - от изящного
скандинавского хрусталя до пластиковых имитаций датских пивных кружек. Причудливая (не
без умысла) архитектура и обсаженные деревьями улицы только усиливали удовольствие от
рассматривания витрин.
Несколько раз во время прогулки Тревису хотелось взять Нору за руку. Это казалось ему
совершенно естественным. Тем не менее он чувствовал, что она может оказаться не готовой
даже к такому безобидному прикосновению. На Норе было надето очередное платье-мешок на
этот раз блеклого синего цвета. Практичные туфли. Ее густые темные волосы спадали вниз
неаккуратными прядями, как в первый день их знакомства.
Находиться рядом с ней было необычайно приятно. У нее был замечательный характер,
отличавшийся тонкостью и доброжелательностью. Ее наивность производила освежающий
эффект на Тревиса. Застенчивость и скромность, хотя и чрезмерные, нравились ему. Нора
смотрела на все вокруг восторженными, широко раскрытыми глазами, и это было
очаровательно. Тревис получал удовольствие от того, что удивлял ее простыми вещами,
показывая ей магазинчик, торгующий часами с кукушкой, лавку, где продавались чучела
животных, музыкальную шкатулку, в которой отворялась перламутровая дверца, открывая
взору кукольную балерину, делающую пируэт.
Тревис купил ей футболку с короткими рукавами, на груди которой в его присутствии -
пока Нора ждала в сторонке - сделали надпись: "Нора любит Эйнштейна". Хотя девушка
предупредила, что никогда не наденет футболку, поскольку это не в ее стиле, Тревис знал: она
будет ее носить - ведь Нора так сильно любила собаку.
Когда они вышли к псу из магазина и отвязали его от парковочного счетчика, Нора
показала ему футболку, и Эйнштейн, внимательно осмотрев надпись, со счастливым видом
полез к ней лизаться. Вряд ли Эйнштейн мог прочесть надпись, но, похоже, он все-таки понял
ее смысл.
За весь этот день у них был только один неприятный момент. Когда они повернули за угол
и подошли к очередной витрине, Нора внезапно остановилась и оглядела толпы на тротуарах:
людей, едящих мороженое в больших вафельных рожках и яблочные пирожные в кульках из
вощеной бумаги; парней в украшенных перьями ковбойских шляпах, купленных в одной из
лавок; хорошеньких девушек в коротеньких шортах и бюстье; жирную тетку в просторном
гавайском платье; туристов, говорящих на английском, испанском, вьетнамском и многих
других языках, которые можно услышать в любом курортном месте Южной Калифорнии; затем
она перевела взгляд вдоль оживленной улицы на магазинчик сувениров, выстроенный в форме
ветряной мельницы, и вдруг оцепенела, покачнулась. Тревису пришлось усадить ее на скамейку
в ближайшем скверике. Ей потребовалось несколько минут, чтобы унять дрожь, прежде чем она
смогла говорить.
- Перебор, - произнесла она наконец нетвердым голосом. - Слишком много...
впечатлений, звуков... всего сразу. Извини, пожалуйста.
- Я понимаю, - сказал он растроганно.
- Я привыкла к нескольким комнатам, к знакомым вещам. Люди смотрят на нас?
- Да нет, никто не обратил внимания. На что тут смотреть?
Нора сидела, вздернув плечи, опустив голову и сжав кулаки. И только когда Эйнштейн
положил голову ей на колени, она постепенно начала приходить в себя.
- Мне было так хорошо, - сказала Нора Тревису, не поднимая головы, - правда, очень
хорошо, и я думала о том, как далеко я нахожусь от дома и как это чудесно.
- Не так уж и далеко. Меньше часа на машине, - заметил Тревис.
- И когда я осознала, как далеко я забралась и какая незнакомая здесь идет жизнь... я
испугалась, чисто по-детски.
- Хочешь, мы сейчас поедем назад, в Санта-Барбару?
- Нет, - ответила Нора, встречаясь с ним глазами и отрицательно мотая головой.
Осмелев, она взглянула на людей, гуляющих в сквере, и на магазин в виде мельницы. - Нет, я
хочу побыть здесь еще. До конца дня. Я хочу поужинать в ресторане - в настоящем ресторане,
а не в уличном кафе - как это делают другие люди, а затем, когда стемнеет, ты отвезешь меня
домой. - Нора моргнула и мечтательным голосом повторила: - Когда стемнеет.
- Хорошо.
- Конечно, если ты не собирался вернуться домой пораньше...
- Нет, нет, - сказал он. - Я так и планировал, что мы пробудем вместе целый день.
- Это так мило с твоей стороны.
Тревис поднял брови:
- Что ты имеешь в виду?
- Сам знаешь.
- Боюсь, что нет.
- Ты помогаешь мне войти в этот мир, - сказала Нора. - Жертвуешь своим временем,
чтобы помочь... мне. Это очень щедрый подарок.
Тревис был поражен.
- Нора, уверяю тебя, я не занимаюсь здесь благотворительностью.
- Я просто думаю, что такой мужчина, как ты, может гораздо интереснее провести
воскресный день в мае.
- Ну конечно, - сказал он иронически. - Я мог остаться дома и почистить все свои
башмаки с помощью зубной щетки. А еще можно было сосчитать все макароны в кухне.
Она не улыбнулась его шутке.
- Клянусь Богом, ты на самом деле так думаешь, - сказал Тревис. - Ты полагаешь, что
я нахожусь здесь с тобой из жалости?
Закусив губу, Нора произнесла:
- Оставим это. Мне все равно.
- Но я здесь не из жалости, черт меня возьми! А потому, что мне нравится быть с тобой,
потому что мне нравишься ты!
Несмотря на то, что она еще ниже опустила голову, Тревис заметил: ее щеки заливаются
краской.
Наступила неловкая пауза.
Эйнштейн умиленно смотрел на Нору, которая водила рукой по его шерсти, и время от
времени поднимал глаза на Тревиса, как бы говоря: "Послушай, ты вовлек ее в эти отношения,
так не сиди, как дурак, а скажи что-нибудь, действуй, постарайся завоевать ее сердце".
Минуты две она сидела молча, почесывая и лаская ретривера, а затем сказала:
- Со мной уже все в порядке.
Они покинули скверик и опять пошли вдоль торговых рядов, делая вид, что не помнят ни
ее минутной паники, ни его неуклюжего признания.
У Тревиса было такое чувство, что он оказывает знаки внимания монашке. После
некоторого размышления, однако, Тревис понял: ситуация еще сложнее. Со времени смерти
жены три года назад он не вступал в связь ни с одной женщиной. Сама тема сексуальных
отношений была для него как бы в новинку. Поэтому Тревис ощущал себя священником,
ухаживающим за монашкой.
Почти на каждом углу располагалась кондитерская, и от витрины к витрине выставленные
в них лакомства казались все более аппетитными. Ароматы корицы, сахарной пудры,
мускатного ореха, миндаля, яблок и шоколада пронизывали теплый весенний воздух.
У каждой витрины Эйнштейн вставал на задние лапы и жадно смотрел сквозь стекло на
искусно выставленные яства. Тем не менее он не входил внутрь и не лаял. Выпрашивая
угощение, он тихонько скулил, чтобы не беспокоить окружающих. Получив конфету или
яблочное пирожное, он успокаивался и переставал попрошайничать.
Спустя некоторое время Эйнштейн продемонстрировал Норе свои выдающиеся
способности. Разумеется, он и до этого вел себя как умная и примерная собака, а еще раньше
проявил инициативу в поимке Арта Стрека, но тем не менее раскрыться в полной мере ему до
сих пор не удавалось.
Они проходили мимо аптеки, в которой, помимо всего прочего, продавались газеты и
журналы, частично выставленные на наружном стенде около входа. К удивлению Норы, пес
вдруг помчался туда, вырвав конец поводка у нее из рук. Прежде чем она и Тревис догнали его,
он успел вытащить зубами журнал со стойки и положил к Кориным ногам. Журнал назывался
"Модерн Брайд".
- Глупая псина, - сказала она. - Что это тебе взбрело в голову?
Подобрав поводок, Тревис пробился сквозь толпу и поставил свой экземпляр на стенд. Он
был уверен, что понял намек собаки, но промолчал, боясь обескуражить Нору, и они зашагали
дальше.
Эйнштейн смотрел по сторонам, с интересом обнюхивая прохожих, и, казалось, забыл о
матримониальных изданиях. Однако, когда они отошли шагов на двадцать, ретривер резко
повернулся и проскочил у Тревиса между ногами, вырвав у него из рук поводок и чуть не
свалив его самого. Эйнштейн подбежал к аптеке, выхватил журнал со стойки и вернулся к ним.
"Модерн Брайд".
Нора все еще не понимала происходящего. Ее это забавляло, и она потрепала собаку по
спине.
- Это что, твой любимый журнал, глупая псина? Не пропускаешь ни одного номера?
Могу поспорить, что так и есть. А ты, оказывается, романтик!
Несколько туристов обратили внимание на игривое поведение ретривера, но еще меньше,
чем Нора, осознали, какое серьезное намерение скрывается за этой игрой.
Когда Тревис нагнулся за журналом, собираясь вернуть его на место, Эйнштейн опередил
его, схватил журнал зубами и начал яростно мотать головой из стороны в сторону.
- Нехороший пес, - сказала Нора, явно удивленная таким изменением в поведении
собаки.
Эйнштейн разжал зубы, и "Модерн Брайд", потрепанный, порванный и мокрый от слюны,
упал на тротуар.
- Похоже, придется за него заплатить, - сказал Тревис.
Высунув язык, пес сел, склонил голову и посмотрел на Тревиса.
Нора по-прежнему оставалась в неведении относительно всего происшедшего.
Разумеется, у нее не было причин делать какие-либо сложные умозаключения по поводу
поведения Эйнштейна. Она не могла оценить его способности и не ожидала от него сложного
уровня общения.
Строго поглядев на пса, Тревис сказал:
- Ты прекращай это дело, псина. Чтобы я больше этого не видел. Понял?
Эйнштейн зевнул.
Заплатив за журнал и засунув его в пластиковый пакет, они продолжили прогулку по
Сольвангу, но не успели дойти до конца квартала, как Эйнштейн решил осуществить свои
намерения до конца. К удивлению и испугу Норы, он вдруг схватил ее зубами за руку,
осторожно, но крепко, и потянул вдоль тротуара к картинной галерее, где молодая парочка
любовалась выставленными в витрине пейзажами. Рядом с ними в прогулочной коляске сидел
ребенок, и именно к нему старался Эйнштейн привлечь внимание Норы. Он не отпускал ее
руки, пока не заставил дотронуться до пухлой ручки младенца, облаченного в розовый
костюмчик.
Нора произнесла недоуменно:
- Он думает, что у вас замечательный ребенок, и это, конечно, так.
Родители, поначалу встревоженные появлением собаки, убедились, что пес безопасен для
их малыша.
- Сколько вашей девочке? - спросила Нора.
- Десять месяцев, - ответила мать.
- А как ее зовут?
- Дана.
- Красивое имя.
Наконец Эйнштейн успокоился.
Когда Нора с Тревисом отошли в сторону и остановились полюбоваться антикварным
магазином, который, казалось, по кирпичику и по досочке был перевезен сюда из Дании
семнадцатого века, Тревис сел на корточки рядом с псом и, подняв рукой его лохматое ухо,
проговорил:
- Хватит. Если хочешь еще раз получить "Алпо", прекращай свои штучки.
Нора недоумевала:
- Что с ним?
Эйнштейн зевнул, и Тревис понял: дело плохо.
В течение следующих десяти минут Эйнштейн еще дважды брал Нору за руку и подводил
к детишкам.
"Модерн Брайд" и младенцы.
Намек был теперь совершенно очевиден даже для Норы: "Ты и Тревис предназначены
друг для друга. Женитесь. Создавайте семью. Заведите детей. Чего вы ждете?"
Нора залилась краской и не смела взглянуть на Тревиса. Он тоже был не в своей тарелке.
Почувствовав, что его намек ясен, Эйнштейн успокоился. Глядя на него, Тревис понял: у
собак тоже бывает самодовольное выражение.
Когда настало время ужина, было еще очень тепло, и Нора отказалась от мысли пойти в
ресторан. Она выбрала одно местечко, где на открытом воздухе под огромным дубом стояли
столики, затененные красными зонтами. Тревис знал, что Нора не боится идти в ресторан, а
просто не хочет расставаться с Эйнштейном, которому бы не позволили войти внутрь. Много
раз в течение ужина она то украдкой, то открыто следила за собакой внимательным взглядом.
Тревис не упоминал в разговоре о происшедшем и сделал вид, что обо всем этом забыл.
Но, когда Нора отвлекалась и смотрела по сторонам, он произносил шепотом угрозы в адрес
пса:
"Больше никаких пирожных. Посажу на цепь. Надену намордник. Отправлю на
живодерню".
Эйнштейн воспринимал их спокойно, скаля зубы, зевая и выдувая воздух из ноздрей.
Рано вечером в воскресенье Винс Наско навестил Джонни Сантини по кличке Струна. Он
получил ее по двум причинам, одной из них стала его внешность: Джонни был длинный, худой
и жилистый, как сплетенный из струн. У него к тому же были медного цвета волосы. Вторая
связана с небольшим дельцем, которое он предпринял в нежном пятнадцатилетнем возрасте.
Чтобы заслужить внимание своего дяди, Релиджио Фастино, главы одного из пяти
нью-йоркских мафиозных кланов, Джонни взялся ликвидировать одного самодеятельного
торговца наркотиками, "работавшего" в Бронксе без разрешения клана. Он задушил его
рояльной струной. Такая демонстрация инициативы и верности принципам клана растрогала
дона Релиджио, заставив его заплакать второй раз в жизни и пообещать племяннику вечное
уважение и хорошо оплачиваемое место в семейном бизнесе.
Сейчас Джонни Струна достиг тридцатипятилетнего возраста и жил в доме стоимостью в
миллион долларов на побережье в Сан-Клементе. После покупки дома, состоявшего из десяти
комнат и четырех ванных, Джонни нанял дизайнера, который превратил его новое жилище в
этакий заповедник "Арт Деко". Преобладающими цветами в интерьере были оттенки черного,
серебряного и темно-синего, с вкраплениями бирюзового и персикового тонов. Джонни говорил
Винсу, что ему нравится арт деко. Этот стиль напоминал ему о "бурных двадцатых", а
"двадцатые" он любил за то, что это была романтическая эпоха легендарных гангстеров.
Для Джонни Струны преступление стало не просто средством для добывания денег,
способом противопоставить себя ограничениям цивилизованного общества, не результатом
дурной наследственности, а захватывающей дух романтической традицией. Он считал себя
братом каждого одноглазого и однорукого пирата, который когда-либо плавал по морям с
целью наживы и грабежа, каждого разбойника с большой дороги, когда-либо обиравшего
почтовый дилижанс, каждого взломщика сейфов, похитителя детей и мошенника на
протяжении всего времени существования криминального мира. Ему нравилось называть себя
мистическим родственником Джесси Джеймса, Диллинджера, Аль Капоне и Дальтонов, Лаки
Лючиа-но и других. Джонни ко всем испытывал любовь, ко всем этим легендарным братьям по
уголовному миру.
Приветствуя Винса у входной двери, он сказал:
- Входи, входи, здоровяк. Рад тебя видеть.
Они обнялись, хотя Винс не любил обниматься. Дело в том, что в прошлом, когда он жил
в Нью-Йорке, ему приходилось работать на дядю Джонни, Релиджио, да и сейчас время от
времени он брался за различные поручения клана Фастино, поэтому они с Джонни были вроде
как приятели, и обняться нужно было обязательно.
- Выглядишь хорошо, - сказал Джонни. - Следишь за собой. И, конечно, по-прежнему
хитрый, как змея?
- Как гремучая змея, - ответил Винс, досадуя, что ему приходится произносить всякие
глупости, хотя знал: Джонни любит такие разговоры.
- Давно тебя не видел, уж было подумал, что тебя взяли за задницу.
- Я никогда не буду сидеть, - сказал Винс, уверенный: тюрьма никогда не станет
частью его жизни.
Джонни понял его слова в том смысле, что Винс будет отстреливаться до последнего, но
не сдастся властям, поэтому ухмыльнулся и одобрительно кивнул.
- Если загонят тебя в угол, положи столько этих тварей, сколько сможешь, прежде чем
тебе наступит конец. Это единственный чистый выход.
Джонни Струна был на удивление непривлекательный мужчина, и это в какой-то мере
объясняло его тягу к романтическим уголовным традициям. Годами вращаясь среди
преступного мира, Винс заметил: преступники с красивой внешностью никогда не хвастаются
своими "подвигами". Они хладнокровно убивают, потому что это им нравится или вызвано
необходимостью; либо крадут, обманывают и вымогают, так как любят "легкие" деньги, и
точка. Никаких самовосхвалений и самооправдания. Так и должно быть. Но те, у кого, как
кажется, морды грубо отлиты из бетона, те, кто похож на Квазимодо, вставшего не с той
ноги, - не все, но многие из них, - стараются компенсировать свою неприглядную
наружность, пытаясь походить на Джимми Кагни в "Возмутителе спокойствия".
На Джонни было надето черное трико десантника и черные кроссовки. Он всегда носил
черное, так как этот цвет придавал ему зловещий вид и скрадывал уродство.
Из прихожей Винс последовал за Джонни в гостиную, где вся мебель имела черную
обивку, а низкие столики были покрыты блестящим черным лаком. Винс увидел искусственную
позолоту ламп Ранка, большие посеребренные вазы в стиле "деко" от Даума и пару
антикварных стульев от Жака Рульманна. Винс знал предысторию этих вещей только потому,
что во время его предыдущих визитов Джонни сбрасывал с себя маску "крутого парня", чтобы
натрепать ему всякой чепухи о своих сокровищах.
Привлекательная блондинка с журналом в руках полулежала в серебристо-черном
шезлонге. Хотя на вид ей было не более двадцати лет, у нее были на удивление хорошо
развитые формы. Ее чуть серебристые волосы были коротко острижены "под мальчика". На
ней была красная пижама из китайского шелка, плотно облегавшая ее полную грудь, а когда
она взглянула на Винса и надула губки, ему показалось, что она старается быть похожей на
Джин Харлоу.
- Это Саманта, - представил Джонни Струна. Обращаясь к девушке, он сказал: -
Лапуля, перед тобой фартовый парень, всегда работающий в одиночку, человек-легенда.
Винс чувствовал себя полным дураком.
- Что такое "фартовый"? - спросила блондинка таким высоким голосом, который не
оставлял сомнения в том, что она подражает кинозвезде прошлых лет Джуди Холидей.
Стоя рядом с шезлонгом и взяв груди девушки в свои ладони, Джонни сказал:
- Она не понимает, Винс. Она не принадлежит к fratellanza. Она девчонка из долины,
жизни не знает, наших порядков - тоже.
- Он хочет сказать, что я не принадлежу к вонючим итальяшкам, - съязвила Саманта.
Джонни влепил ей такую пощечину, что она чуть не слетела с шезлонга.
- Думай, что говоришь, сучка.
Приложив ладонь к лицу, с глазами, полными слез, Саманта произнесла детским голосом:
- Прости меня, Джонни.
- Глупая сучка, - пробормотал он.
- Я не знаю, как это получилось, - сказала девушка. - Ты хорошо относишься ко мне,
Джонни, и я ненавижу себя, когда веду себя вот так.
Винсу показалось, что сцена отрепетирована. Она уже до этого многократно повторялась,
как наедине, так и на людях. По тому, как заблестели глаза Саманты, Винс понял: ей нравится,
когда ее бьют по морде; она специально надерзила Джонни, чтобы тот ей врезал. Было ясно и
то, что Джонни обычно не отказывал себе в этом удовольствии.
Винс почувствовал отвращение.
Джонни Струна обозвал ее еще раз "сучкой", а затем повел Винса из гостиной в большой
кабинет и закрыл за собой дверь. Он подмигнул ему и сказал:
- Саманта любит взбрыкивать, но если бы ты знал, как она работает ртом!
Ощущая подступившую тошноту от похотливости Джонни Сантини, Винс не дал втянуть
себя в разговоры на эту тему. Он вынул из кармана конверт.
- Мне нужна информация.
Джонни взял у него конверт, небрежно провел большим пальцем по пачке стодолларовых
банкнот, лежавшей внутри, и сказал:
- Считай, что ты ее уже имеешь.
Кабинет был единственной комнатой в доме, не тронутой стилем "деко". Здесь все было
на высшем техническом уровне. Вдоль трех стен выстроились прочные металлические столы,
на которых возвышались восемь компьютеров, все разных форм и моделей. Каждый компьютер
имел собственный телефонный канал и модем, и все дисплеи светились. На некоторых из них
были включены программы: бегали или медленно плыли сверху вниз данные. Окна были
плотно зашторены, а на двух лампах, установленных на гибких кронштейнах, надеты бленды,
чтобы свет не падал на мониторы, поэтому основным светом в кабинете был зеленый. От него у
Винса складывалось впечатление, что он находится глубоко под поверхностью океана. Три
лазерных принтера делали бумажные копии, производя при этом шелест, напоминавший звуки,
издаваемые рыбами, скользящими между морскими водорослями.
На счету у Джонни Струны были полдюжины убийств, финансовые махинации,
ограбления банков и кражи драгоценностей. Кроме того, по линии семьи Фастино он
участвовал в операциях, связанных с наркотиками и рэкетом, с похищениями, с коррупцией в
профсоюзах, аудио- и видеопиратством, угоном грузовиков трансамериканских компаний,
подкупом должностных лиц и детской порнографией. Все это он проделывал сам или помогал
другим, и, хотя ему никогда не становилось скучно, вне зависимости от того, как долго и как
часто он был задействован в тех или иных акциях, усталость все-таки накапливалась. В течение
последних десяти лет, когда в уголовный мир пришли компьютеры, открыв новые,
захватывающие возможности для совершения преступлений, Джонни ухватился за них.
Оказалось, что у него к этому хорошие способности, и очень скоро организованная
преступность возвела его в ранг компьютерного пирата № 1.
При наличии времени и стимула он мог проникнуть через любую систему охраны
компьютерных данных и получить доступ к самой деликатной информации, хранящейся в
памяти машины частной корпорации или государственного учреждения. Если вам требовалось
совершить мошенничество с кредитными карточками на миллионные суммы, Джонни мог
подобрать подходящие фамилии и справки о доходах из файлов TRW, а к ним -
соответствующие номера карточек из банка данных "Америкэн Экспресс", принадлежащих
другим людям. Если вы были уголовным воротилой, ожидающим суда за тяжкие преступления,
и опасались, что один из ваших сообщников выступит с показаниями против вас, Джонни мог
проникнуть в хорошо охраняемые банки данных Министерства юстиции, выяснить новую
фамилию, которую органы следствия дали стукачу в системе защиты свидетелей, и направить
верных вам людей по нужному адресу. Джонни с присущей ему помпезностью называл себя
Электронным магистром, хотя по-прежнему звали его Струной.
Он стал настолько ценным кадром для всех преступных кланов страны, что те не
возражали, когда Джонни решил уехать в сравнительно тихое местечко Сан-Клемент и вести
там курортный образ жизни, лишь бы он продолжал работать на них. "В эпоху микросхем, -
говорил Джонни, - весь мир превращается в маленький городишко. Ты можешь сидеть в
Сан-Клементе или в Ошкоше и, не двигаясь с места, залезать кому-нибудь в карман в
Нью-Йорк-сити".
Джонни плюхнулся в черное кожаное кресло с высокой спинкой и на резиновых
колесиках, на котором он мог кататься от одного компьютера к другому.
- Итак, Винс, чем тебе может помочь Электронный магистр?
- Ты можешь подключиться к полицейской компьютерной сети?
- Запросто.
- Меня интересуют дела о необычных убийствах, которые, возможно, были заведены со
вторника в любом из полицейских управлений.
- А жертвы кто?
- Не знаю. Мне просто нужны сведения о необычных убийствах.
- В каком смысле "необычных"?
- Точно сказать не могу. Возможно... разорванное горло. Или растерзанный на куски
труп. Как после нападения дикого животного.
Джонни пристально посмотрел на него.
- Да, действительно дело незаурядное. Но о таких вещах, как правило, сообщают в
газетах.
- Могут не сообщать, - произнес Винс, думая о целой армии сотрудников
национальной безопасности, прилежно работающих, чтобы не просочилась в прессу
информация о проекте "Франциск", и об опасном развитии событий в лаборатории
Банодайн. - Об убийствах, наверное, станет известно, но полиция будет придерживать
некрасивые подробности, чтобы все выглядело как обычное убийство. Поэтому из газет я не
смогу узнать, являются ли жертвами интересующие меня люди.
- Ладно. Сделаю.
- Заодно проверь окружное управление по контролю над животными. У них могли
появиться сведения о зверских нападениях со стороны койотов, кугуаров или других хищников
и не только на людей, но также на всяких там коров, овец. Может быть, есть информация из
какого-то района, скорее всего на востоке графства, где пропадали или были растерзаны
домашние животные. Если наткнешься на что-либо подобное, отметь это для меня.
Джонни усмехнулся и спросил:
- Ты что, охотишься за оборотнем?
Это была шутка, и он не ждал ответа. Джонни не спросил, зачем Винсу нужна
информация, и никогда не спросит, поскольку в его бизнесе люди не задают лишних вопросов.
Конечно, Джонни любопытен, но Винс знал: Струна никогда не даст волю своему
любопытству.
Винса сбил с толку не вопрос, а усмешка, с которой тот его задал. Зеленоватое мерцание
дисплеев отражалось в глазах Джонни, на его влажных от слюны зубах, а также - хоть и в
меньшей степени - в медных волосах. Он и так был безобразен, а это зеленое свечение делало
его похожим на оживших мертвецов из фильма Ромеро.
Винс сказал:
- И еще одно. Я хочу знать, ведет ли хоть одно полицейское управление в округе поиск
золотистого ретривера.
- Это что, собака?
- Ага.
- Пропавшие собаки - не дело полиции.
- Знаю.
- У нее есть кличка?
- Нет.
- Я проверю. Что-нибудь еще?
- Все. Когда будут результаты?
- Я позвоню тебе утром. Рано.
Винс кивнул:
- В зависимости от того, что тебе удастся обнаружить, мне, возможно, потребуются твои
услуги и дальше. Каждый день.
- Детские игрушки, - сказал Джонни, повернувшись вокруг оси в своем вертящемся
кресле и спрыгивая на пол с ухмылкой. - А теперь пойду трахну Саманту. Хочешь
присоединиться? Такие два жеребца, как мы, из нее кисель сделаем, из этой сучки. Ну как?
Винс был благодарен этому жуткому зеленому свечению за то, что оно сделало
незаметным покрывшую его бледность. Сама мысль о возне с этой вонючей стервой, с этой
заразной шлюхой вызвала у него тошноту.
- У меня встреча, на которую я не могу опоздать.
- Жаль, - сказал Джонни.
Винс заставил себя выговорить:
- Это было бы интересно.
- М
...Закладка в соц.сетях
