Жанр: Триллер
Домино
...мым, а
другим - румяным и злым. Казалось, и тот и другой отчаянно обыскивают взглядом
противоположные углы зала. Прекрасная маска, дама в костюме турчанки... исчезла, он
потерял ее, она скрылась в толпе.
- Где она? - взревел граф. Он находился рядом с пуншевой чашей и
картежниками. Немного успокоившись, он поправил маску и вопросил: - Кто она?
Римский центурион сложил свои карты и вытряс из трубки золу.
Тристано, в тот вечер одетый в черное домино, исчез тоже, пятью минутами раньше.
Устав от однообразного празднества чуть ли не до того, как оно началось, он выскользнул
в дверь и миновал комнату, где собрались игроки в бассетту, фараон и другие азартные
игры. По столу орехового дерева стучали игральные кости. Тристано поднялся по
винтовой лестнице. Наверху он свернул налево и открыл дверь. Комната была маленькая,
со скромной обстановкой: рядом с торшером - буфет, увенчанный зеркалом, под окном
- софа. Ваза с белыми лилиями, небольшой пристенный столик, ветерок с цитрусовым
ароматом. За торшером закрытая дверца стенного шкафа.
Тристано шагнул к окну и, сняв маску, глубоко вдохнул. Эти праздники с выпивкой
и табачным дымом определенно не идут на пользу его голосу. У Шипио (жертва всех
пороков, золотое дитя, еженощно получавшее порцию плетей от пьяного отца) уже
появились резкие металлические ноты. К примеру, вечером на Страстной неделе в театре
Сан-Моизе когда они вместе (что было впервые) пели при гаснувших одна за другой
свечах "Troisieme Legon a Timbres"* ["Третье наставление сумерек" (фр.).] Куперена,
голос Шипио в партии пророка Иеремии звучал по временам как скрежет точильного
камня о гранит, иногда же - как карканье ворона, давящегося отбросами. Годен разве что
для opera buffa* [Комическая опера (ит.).]. Неужели граф не понял? Понял, конечно: он
дурак, но не глухой же. Набожностью не отличается, но во время заутрени был в ложе:
наблюдал, оценивал. Ясное дело, их свели вместе не просто так, а ради сравнения. И все
же даже после этого конфуза было сказано, что именно Пьоццино, а не Тристано - и
даже не Прицциелло - будет у графа primo uomo, когда оперный сезон начнется с
возрожденной постановки "Tigrane"* ["Тигран" (ит.).] Скарлатти.
Через открытое окно ему были видны темные завитки кустарника в регулярном саду,
куда как будто направлялись двое или трое гостей в ослепительно белых масках. Дальше,
слева, располагалось служебное крыло, за ним графский грот, а еще дальше - причуда
графа: несколько хижин с соломенными крышами, где содержались на привязи различные
сельскохозяйственные животные. Очередные "усовершенствования". Какой же он
причудник, этот граф. В гроте обитал местный отшельник: ему платили 100 цехинов,
чтобы он жил в своей келейке и время от времени попадался на глаза гостям, гулявшим по
саду. Отшельник был обязан таскать с собой пыльный том "De Imitatione Christi"* ["О
подражании Христу" (лат.).], хотя на самом деле был неграмотен и не смог бы прочесть
даже собственное имя, не говоря уже о латинской книге.
Хижины вмещали в себя еще и другие, более причудливые диковинки - продукты
не варварской фантазии, а "научного интереса". Вчера граф показывал их самым
привилегированным из гостей, все время превознося волшебство новой науки и
достоинства прогресса, которые были воплощены в "автомате", недурственно игравшем
на клавесине; в восковом изображении мужчины, чей пенис управлялся часовым
механизмом, спрятанным за ушами, и в сморщенных останках младенца с двумя лицами
(он был помещен в банку с какой-то вязкой жидкостью).
- Человек ли это? - спрашивал граф. Он взмахнул перед изумленными гостями
бутылкой с последней из описанных диковин и, прищурившись, принялся ее
рассматривать.
- Чудовище, - отозвалась одна из дам, донна Франческа, перекрестилась и отвела
взгляд от этого неудачного произведения природы.
- При помощи технических хитростей, ставших возможными благодаря прогрессу
и изобретательности, - продолжал граф, отставляя банку в сторону, - нечеловек
выглядит - и действует - как человек, являя глазу видимость жизни там, где на самом
деле жизнь отсутствует. Кто может теперь распознать, где реальность, а где всего лишь
иллюзия?
Несмотря на все свои предсказания о том, что автомат-клавикордист начнет в один
прекрасный день готовить завтрак, шнуровать башмаки и ухаживать за садом, граф, как
оказалось, не вполне еще отвернулся от мира живущих, поскольку соседняя хижина
служила обиталищем человеческому существу (при близком рассмотрении оно
обнаруживало свою принадлежность к мужскому полу), которое природа безжалостно
обделила своими дарами. Когда его представили гостям как "Сальвестро", существо
хрюкнуло, наклонило голову и потрясло ею на манер быка. Наружность Сальвестро была
весьма примечательная: лоб и нос приплюснутые, словно по ним били сковородкой, уши
заостренные сверху, крошечные глазки походили на влюбленную парочку, настолько
близко они были посажены и настолько неотступно каждый из них вглядывался в
туманные глубины другого. Но еще больше любопытства вызывало поведение
Сальвестро. Граф рассказал, что несколько лет назад его обнаружили в лесу под
Виченцей. Он не владел человеческой речью и объяснялся на "волчьем языке" (как
выразился граф), то есть хрюкал и рычал. Питался найденыш исключительно ягодами и
мелкими грызунами, которых ловил руками и пожирал сырьем; одеждой ему служили
вонючие звериные шкуры.
В предыдущие годы Сальвестро часто показывался на fetes, и для подобных случаев
портной графа сшил ему кафтан и штаны, а изготовитель париков смастерил громадный
парик. Его надушили, на шею повязали галстук, ноги обули в башмаки с пряжками,
грубые руки, привыкшие собирать ягоды, затянули в лайковые перчатки, украшенные
драгоценными камнями, и вложили в них трость. Чтобы исправить походку Сальвестро (а
точнее, чтобы обучить его ходить прямо), был призван французский учитель танцев, а в
пикете, шашках, триктраке и багатели его взялся наставлять сам граф. Вскоре были
наняты - для совсем иных уроков - ученые доктора из различных академий, которые
попытались обучить Сальвестро древнееврейскому, греческому и немецкому языкам. Они
питали надежду узнать таким образом, какой из этих языков возник первым после
вавилонского смешения, а также предшествовала ли устная речь письменной или
наоборот. Как ни печально, все их усилия не увенчались успехом, и ученым докторам
пришлось заключить, что после вавилонского смешения наши предки объяснялись между
собой на примитивном волчьем языке хрюканья и рева, дополняя его грубыми жестами.
Танцмейстер и граф также не преуспели со своим учеником. Его способностей, увы,
недостало не только на pas seul* [Сольный танец (фр.).] и передвижение костяных
фигурок по шашечной доске графа; Сальвестро не давались и простейшие задачи: он не
научился обращаться с вилкой, ложкой, пуговицами, пряжками, бигуди для париков,
пуховкой для пудры, дверными ручками, ночным горшком и стульчаком - ни опытность,
ни суровость наставника ничему не послужили. Поскольку все эксперименты кончались
неудачей, Сальвестро наскучил графу и тот отослал его обратно в хижину: носить
лохмотья и предаваться в одиночестве неудобообъяснимым удовольствиям.
- Человек или нет мой Сальвестро? - спросил граф гостей и ласковым жестом
собственника опустил руку на его спутанную шевелюру, словно трепля за загривок
любимую собаку. - Обладает ли он, подобно вам или мне, разумной душой? Следует ли
его крестить? Кто зачал его в женском чреве - волк или человек? Да и из женского ли
чрева он появился на свет?
- Он дьявол, - отвечала донна Франческа, вновь перекрестилась и отвела глаза.
- Человек или не человек? - вопросил граф, который так напряженно размышлял
над этим вопросом, что пропустил ее слова мимо ушей. - Назовите мне ту грань, которая
отделяет одно от другого. Разумная душа? Речь? Одежда? Искусство? Помните, друзья,
определение Платона? Animal implume bipes latis unguibus* [Животное двуногое без перьев
с широкими ногтями (лат.).], - с гордым жестом ответил он на свой вопрос. Ему явно
нравилось изображать из себя ученого. - Ну да, мой Сальвестро не покрыт перьями и
когда хочет, ходит на задних ногах. Но достаточно ли этого, друзья мои, чтобы назвать
его мужчиной? Как раз этот момент Сальвестро выбрал, чтобы энергично почесать
промежность, отчего на его кожаных штанах обрисовались очертания отнюдь не
ничтожного признака мужественности. Компания расхохоталась.
- Человек или нет, но мужчина не в пример некоторым, - громко шепнула
Франческе одна из дам, маркиза, и, хихикнув, кивнула в сторону Тристано и Прицциелло.
Донна Франческа нервно захохотала.
- Оболочка, лишенная разума, - заявил граф. - Чему это нас учит?
Не дождавшись ни от кого ответа на эту философскую загадку, он повел гостей
наружу, к маленькой деревянной клетке, стоявшей за хижиной. Последнее чудо являло
собой такое же печальное зрелище, как прочие: по клетке расхаживала взад-вперед
томившаяся в заточении черная пантера. Гостей она встретила негромким враждебным
рычанием. На правой ее челюсти болталась серебряная нитка слюны, на боках проступали
ребра, кожа висела на спине, как бархат с неразрезным ворсом.
- Болеет, - пояснил граф сочувственно. - А вот год назад, когда я ее купил, это
был великолепный зверь!
Прислушиваясь в одиночестве к голосам, которые то громче, то тише доносились из
Большого зала, Тристано не мог забыть об этой красивой и трагической морде с отвисшей
челюстью. Он, Шипио, Маддалена ничем по существу не отличались от бедного зверя или
от Сальвестро - все они входили в число "диковин", собранных графом ради
мимолетного развлечения. Диковинами были и его оперы, полные странных новинок,
блестящие, причудливые и иногда опасные образчики искусства публичных развлечений.
Бутафория, декорации - вопиющее смешение действительности и "всего лишь
иллюзии"; волшебное зрелище, не более того, годное только для развлечения толпы, а для
певца, соответственно, унизительное, губящее его талант. Сколько раз Тристано
приходилось петь арии на триумфальной колеснице, которую влачили по сцене
механические драконы с зеленой чешуей, испускавшие из ноздрей клубы дыма и шары
пламени? Или на краю кратера, откуда летели в публику зола и черные облака дыма? Или
на груженной цветами барке спускаться по "Нилу" - бассейну, наполненному водой,
которая в один памятный день прорвалась наружу и едва не затопила оркестровую яму?
Распевать в воздухе, над сценой, повиснув на веревках и шкивах? На тлеющем катафалке,
пущенном по морю - гигантскому баку, где плескались волны? Под водопадом, похожим
на фонтан (его питало сложное сооружение из баков, труб, насосов, рычагов и грузов)? На
фоне мельниц, острые лопасти которых вращались в нескольких дюймах от его головы?
На шаткой палубе полностью оснащенного галеона или на носу масштабной модели
"Bucintoro"* ["Буцентавр" (ит.).]? Среди бесчисленных статистов, изображавших
легионеров, центурионов, амазонок, обитателей гарема, придворных, советников,
афинскую толпу, римских рабов, евреев-самоубийц - вкупе вполне способных
опрокинуть подмостки?
Как и прежде, Тристано не прочь был сбросить с себя ярмо. В прошлом месяце,
выступая в Дрездене, он получил приглашение в Лондон - 1500 гиней за единственный
сезон. Было сказано, что итальянская опера очень популярна среди лондонской знати.
Английский король (немец) учредил академию музыки; еще один немец, Гендель,
которого Тристано встречал в Неаполе, руководил оркестром, и его новая опера,
"Radamisto"* ["Радамист" (ит.).], имела чрезвычайный успех.
Прежде в Лондоне исполнялась, также весьма успешно его опера "Rinaldo"
(Тристано хорошо знакомая). Итак, Тристано собрался в Лондон. Никто пока не знал об
этом - ни граф, ни Маддалена, но завтра до заката он собирался отбыть, при оранжевокрасном
закате пересечь Ломбардскую равнину и в сгущающихся сумерках приблизиться
к французским Альпам.
Да, пусть "Tigrane", со всем дымом, пламенем, волнами, фейерверками и всем
прочим достается Шипио, вместе с другими спектаклями, какие еще задумал граф. Он,
Тристано, обо всем этом забудет.
- Тристано?
О Маддалене в том числе.
Он обернулся и увидел сияющий ультрамарин, перья на тюрбане, плывшие ему
навстречу от распахнутой двери. Да, платье, в самом деле, удивительное, недаром оно так
зачаровало графа. Тристано заметил, как он любовно приглаживал свой гульфик.
- Я произвела фурор, - довольным тоном произнесла она. - Ни одна живая душа
не догадалась.
- А граф?
- Менее чем кто-либо. Мы с ним танцевали. - Тристано нахмурился, но она
быстро добавила: - Ты ведь видел его? Он так пьян, что с тем же успехом я могла бы
быть и графиней.
- Боже упаси.
- С тех пор как я ушла из "Пьета", он ни разу не видел меня в женском платье. -
Она изучала свое отражение в зеркале, на маску падал яркий свет торшера. Ей следовало
бы сказать, не больше одного или двух раз. Порой, когда они с графом бывали наедине,
граф наряжал ее в одежду монахини, а потом трясущимися руками разоблачал (Тристано
она об этом не рассказывала). - Он думает, что на сегодня я выбрала черное домино. И
оно у меня, конечно, есть. Ждет своей очереди.
- Думаешь, мне надо напоминать? - Затем, повеселев, он указал на свой плащ и со
смехом произнес: - Я буду настороже. Вдруг граф ошибется.
- Я имею в виду, что позже я буду петь.
- В таком случае, - вновь рассмеялся он, - ошибка исключается.
Шагнув к софе, она взяла с буфета щипцы и погасила свечи. Турецкий наряд пал к
обутым в сандалии ногам, маска и тюрбан тоже были сняты, и тут внезапно дверь со
скрипом отворилась.
- О! - Стараясь спрятать лицо, дама подхватила с пола маску.
Римский центурион. Склонившись в вежливом поклоне, он удалился и аккуратно
прикрыл за собой дверь.
- Кто это был?..
Тристано покачал головой.
- Один из людей графа. Один из его шпионов, без сомнения. У тебя колотится
сердце...
- Пожалуйста... не здесь.
- Да.
"В последний раз", - подумал он.
- Идем.
Заперев дверь, она смягчилась, но вскоре распахнулась еще одна дверь, ведшая в
чулан. Освещенный фонарем, перед ними предстал крестьянин в обвисших штанах. Его
маска был свернута набок, на левое ухо. В дрожащем свете фонаря внезапно явилось
квадратное лицо графа - та его половина, что не была скрыта тенью. И без того румяное,
оно пылало огнем после обильной выпивки.
"Легендарная лестница, - мелькнуло в мозгу Тристано, пока он пытался укутать
Маддалену своим плащом, - один из тайных ходов, используемых графом для
свиданий... и для слежки".
- Ха, - заплетающимся языком произнес граф. - Что-что?..
К счастью, за несколько минут он успел еще сильнее упиться и теперь покачивался в
дверях, вращая глазами и мигая при виде открывшегося перед ним зрелища. Его длинный
язык двигался по кругу, сладострастно облизывая губы, а потом застыл, похожий на
розового угря, высунувшегося, из кораллового грота. Толстые плечи и короткая шея
делали графа похожим на Сальвестро - по крайней мере, на его брата. Он выпучил глаза,
как пьяный, который изо всех сил старается не выдать себя и держаться прямо, но еще
больше ему хотелось остановить свой блуждающий взгляд и сфокусировать его на
Тристано. Он неуклюже шатнулся вперед, сделавшись при этом еще более похож на
Сальвестро.
- Триш-штано, - пробормотал он, едва выговаривая слова. - Евнух в моем
серале? Ха! Кто это с тобой, мой мальчик? - Его зрачки завершили круг и вперились в
турецкий костюм, который Маддалена, поспешно маскируясь, натянула себе на грудь.
Впрочем, до этого граф успел еще окинуть ее липким взглядом. - Так-так, - проговорил
он, на неверных ногах шагая вперед. - Ха-ха! Моя прекрасная маска! Уважаемая гостья!
Теперь-то вам не уйти от разоблачения!
Обещанное разоблачение предупредили крики, донесшиеся снизу, из Большого зала.
Граф застыл в наклоне и вскинул голову. Он снова сделался похож на горного медведя,
который остановился на лесной полянке и, балансируя на задних лапах, втягивает
ноздрями воздух. Новые крики, стук у подножия винтовой лестницы. Еще более громкий
крик - женский вопль. Граф очень медленно повернулся, раскрыл дверь, стукнулся о
косяк сначала одним боком, потом другим и только после этого неуклюже вывалился в
узкий освещенный проем.
- Сальвестро! - выкрикивал мужской голос меж взрывами хохота. - Нет,
Сальвестро, не смей!
Через час с небольшим Маддалена (а вернее, Прицциелло) в черном домино пела
перед собравшимися. Публика встретила ее безразлично. Гости устали от танцев и даже от
фараона и пунша и уселись на стулья или на пол, привалившись под разными углами к
стене, другие вполуха слушали пение в переднем портике или в саду - все же вместе они
напоминали разбросанные части сломанного часового механизма. Как бы то ни было,
выпивка кончилась: пуншевые чаши опустели, если не считать немногих треугольничков
и полумесяцев - мокрых и поблекших фруктов. Остатки более крепкого их содержимого
обнаруживались на плитках пола в виде липких пятен, напоминавших лужи крови на поле
битвы. Кроме того, пол усеивали маски, стаканы, игральные карты, кем-то оброненные
ленты и перья. Многие свечи догорели и теперь продолжали тихо тлеть, как стволы
деревьев на лесном пожарище. Горничные уже принялись за уборку.
Граф исчез еще до того, как Прицциелло начал концерт. Таинственная дама в
турецком костюме была, казалось, забыта, как был забыт (возможно, не с такой
легкостью) и Сальвестро, которого насильственно препроводили обратно в его хижину. В
какое точно время он проник в Большой зал, не ведал никто, хотя не приходилось
сомневаться: именно он был виновником того, что пуншевые чаши раньше времени
опустели. Когда осмелевший после обильных возлияний Сальвестро направился к
танцующим, те вначале встретили его радостно. Этот необдуманный прием еще больше
его ободрил, и он, схватив одну из дам (ею оказалась одетая Минервой донна Франческа),
прошелся с нею в нелепом pas de deux. Движения, всплывшие из потаенных глубин его
мозга, имели больше общего с прирожденными повадками рептилий или вымерших
хищников, чем с безуспешными уроками французского танцмейстера. Донна Франческо
возвысила было голос протеста но вошедший в раж партнер вместо ответа принялся
неистово целовать ее в губы, а затем - тискать волосатой лапой ее грудь, бедра и
редкостно пышный зад. Чем более шумно она сопротивлялась, тем больше воли давал
Сальвестро своим нескромным желаниям. Зыбкие пики и нежные впадины ее фигуры
вызвали в нем такой неумеренный интерес, что он начал срывать с них одежды. Громкому
треску ткани вторили испуганные крики донны Франчески. Не смущаясь присутствием
публики, руководимый бурной страстью дикарь несколько секунд сражался со своими
штанами, прежде чем извлечь из них член, который своими гигантскими размерами
превзошел ожидания даже тех, кто наблюдал накануне, как он почесывался перед гостями
у себя в хижине.
Двое смельчаков из числа гостей уцепились за спину Сальвестро, но тот не дал себя
отвлечь, а бросился на намеченную жертву, как бык, рвущийся из-под ярма. К счастью,
донна Франческа успела воспользоваться их вмешательством, чтобы высвободиться, и,
едва не падая, поспешила в другой конец зала, чтобы укрыться в иных, дружеских
объятиях.
Когда граф, шатаясь, добрался, наконец, до гостиной, он оказался не настолько пьян,
чтобы не справиться с наступившим там хаосом. Порванный костюм донны Франчески
спешно починили, ей самой тоже была оказана окружающими всяческая помощь, в рот ей
рекой полились сердечные капли. Сальвестро, корчась под пинками и ударами тех, чьи
мужество и чувство справедливости только сейчас пробудились, был отведен дворецким и
лакеем в свою хижину, где ему было назначено более подходящее наказание: на
следующий день его лишили сладкого. Один из гостей, пришедший на помощь Донне
Франческе и получивший за этот акт доблести Удар локтем в нос от Сальвестро, был
унесен в соседнюю комнату; его путь отметили алые капли на полу.
- Пейте, - приказал граф остальным гостям. - Ешьте! Танцуйте!
Сам он, однако, не внял своему же громоподобному призыву. Он поковылял обратно
вверх по лестнице; слив бурную струю в ночной горшок, рухнул на кровать и
оглушительно захрапел еще раньше, чем коснулся головою матраса из гусиных перьев.
Это произошло в тот самый миг, когда Маддалена запела: сперва чувствительную арию,
потом мстительную и похоронную. За коротким перерывом последовала ария
прощальная:
Partiro, та teco resta,
questo core incantenato ...*
["Удалюсь, но с тобой остается это cердце очарованное." (ит.). Прощание Танкреда
из "Gerusalemme liberata".]
Большинство гостей также успели уже попрощаться, и Большой зал был почти пуст.
Замолкнув, Маддалена немного поискала Тристано, но безуспешно. Тогда она поднялась в
комнату графа. Услышав его шумный храп, она убедила себя, что он ничего не видел... не
понял. Стояла темень, он был пьян. Ей - и Тристано - ничто не грозит; можно
продолжать в том же духе. Через час она погрузилась в сон у себя в комнате, и во сне ей
грезился Тристано.
В те же минуты графу снилась дама в турецком костюме, которая медленно
танцевала перед ним и сбрасывала вуаль, но черты ее лица оставались по-прежнему
неразличимы.
А Тристано в это время, выше этажом, набивал вещами свои три чемодана. Когда
Маддалена и граф пробудились, его на вилле уже не было.
Глава 24
Если Великий пост чинил заметные убытки венецианским торговцам маскарадной
одеждой, то в пору летней villeggiattira синьор Беллони, посасывая трубочку из рожкового
дерева в обществе старины Гросси, находил куда больше оснований и куда больше
времени для жалоб. Потому-то он и не мог скрыть удивления, когда в самом начале июля,
едва только колокол на башне Сан Джакометто пробил шесть раз и Каметти был
отправлен домой, под материнский присмотр, порог его лавки переступили три
прислужника графа Провенцале: он без труда узнал их по красным ливреям. Сам граф, как
всем было известно, находился у себя на вилле. Во время карнавала граф являлся для
синьора Беллони источником приличного дохода, но сейчас, в сезон жары...
- Господа, - чрезвычайно елейным, как всегда, тоном, если дело хоть немного
затрагивало особу графа, обратился к вошедшим владелец лавки. - Господа, в моих ли
силах чем-нибудь вам услужить?
- Полагаю, в ваших, тут и спорить незачем, - дружески отозвался наиболее ражий
из посетителей звавшийся Андзоло, сопроводив свои слова в высшей степени мрачной
улыбкой. - Вы правы: меня интересует одно облачение. Турецкое. Может статься,
signore, вы его припомните?
В ранний утренний час - после вчерашнего празднества - Андзоло был вырван из
объятий Морфея своим хозяином: вырван, точнее, из сонных объятий донны Франчески;
большую часть вечера он посвятил обращенным к даме утешениям самого интимного
свойства. От хозяина, заставшего тесно сплетенную пару, Андзоло ожидал вспышки
ярости, гневного недоумения - но только никак не безразличия: ходили слухи, будто
некогда донна Франческа разделяла ложе графа, а теперь вот оказалась в постели лакея.
Даже если принять во внимание законодательство очередной villeggiatura, истинно
республиканским способом отменявшее всякое фамильное неравенство и низвергавшее
всякие общественные перегородки ради нового, перевернутого вверх тормашками мира, в
котором любой ровня любому и каждый вправе молниеносно меняться местами с каждым,
непросто было бы отрицать, что Андзоло волей-неволей, пусть чуточку, но все же
посягнул на то, чтобы понизить курс любовной валюты графа. От страха он скорчился под
одеялом, выставив из-за края подушки широкую и бугристую физиономию, налитую
бургундским. Однако же, как ни странно, граф, едва скользнув по донне Франческе
беглым взглядом (она до сих пор не размыкала век под действием обильно принятых
сердечных стимулянтов), стащил Андзоло с кровати и швырнул на пол с приказанием не
медлить ни секунды, спешно натянуть одежду и тотчас же отправляться в Венецию.
Живей-живей, твердил граф, а не то, клянусь небом, отведаешь моего подзатыльника!
- Турецкое облачение? - переспросил синьор Беллони, озадаченный тем, что один
из визитеров в ливреях запирает входную дверь, а другой загораживает окна ставнями. -
Ну да, да, конечно! Разве я мог бы о нем забыть? Этот наряд числится у меня среди
лучших.
- Уверен, им восхищаются многие, - любезно поддакнул Андзоло. - К примеру,
граф Провенцале.
- Да, граф высказался о нем достаточно одобрительно.
- Впрочем, ближе к делу. Граф Провенцале восхищался дамой, облаченной в этот
костюм.
Беллони заморгал.
- Дамой?
- Именно. - Андзоло послал ему обворожительную улыбку. - Однако же эта
дама... короче, она выказала упорство. - В улыбке Андзоло проступила исчерпывающая
осведомленность.
- Боюсь, моя профессия обязывает меня к величайшей осмотрительности. -
Беллони, обнажив кривые желтые зубы, клацая скошенными челюстями и растягивая
дрожащие губы, тщетно пытался скопировать улыбку Андзоло. - Разумеется, граф
способен оценить...
Посетитель, закрывавший ставни, вытянул из ножен палаш; Андзоло вытащил
пистолет. Сохраняя невозмутимость, внутренне Андзоло был озадачен. Почему бы этому
торгашу не признаться попросту, без затей? Осмотрительность - что за бред! Уж чегочего,
а этой штуки в Венеции не сыщешь, давно пора бы усвоить. Но Андзоло ставило в
тупик и поведение графа, обычно столь пресыщенного избытком дам, что он редко когда
утруждал себя поиском или преследованием, даже если требовалось всего лишь пересечь
улицу. Вне сомнения, эта дама, кем бы она ни была, представляла собой аппетитный на
вид кусочек: Андзоло и сам ловко ухитрился столкнуться с ней разок-другой во время
кадрили. Однако какого дьявола надо было из-за нее внезапно мчаться в Венецию,
напоминавшую летом пустой высохший кокон? Карета тряслась и моталась из стороны в
сторону: возница - теперь он размахивал палашом - гнал лошадей, с губ которых
слетала пена, во весь опор, нещадно хлеща их по бокам плетью, пока кровью не
забрызгало крошечное перед
...Закладка в соц.сетях
