Жанр: Триллер
Домино
...о сих пор несчастье; особо меня огорчает (и всегда будет огорчать), что из-за
этого, наверное, меня стала меньше уважать леди Старкер. На сей раз катастрофу вызвал
не огонь, а краска - "желтый аурипигмент". Этот краситель, позволяющий эффектно
выделить волосы, сэр Эндимион очень любил и украсил им головы многих прекрасных
модниц, приходивших в студию позировать. На четвертый день моего ученичества сэр
Эндимион заметил, что я любуюсь игрой этой краски в волосах одной особенно
впечатляющей модели.
- В самом деле, красивый оттенок, - согласился он, когда я указал на его
необычную яркость, - но применять его следует крайне осторожно. Помните, Джордж,
этот желтый аурипигмент - состав весьма ядовитый.
- Ядовитый! - Вздрогнув, я отшатнулся от хорошенькой золотистой головки.
- Да-да, желтый аурипигмент состоит из сульфида мышьяка, вещества очень
опасного. Потому, Джордж, когда будете растирать этот пигмент, соблюдайте
величайшую осторожность, а кроме того, никогда не оставляйте его в студии без
присмотра, а непременно запирайте в шкафу.
Можете не сомневаться, что я не упустил ни слова из предупреждения сэра
Эндимиона. Стоило мне прикоснуться к желтому аурипигменту, как сердце в груди
начинало колотиться, а руки - дрожать, как камертон, словно бы я имел дело не с
лепешкой краски, а с неразорвавшейся бомбой или спящей змеей. На исходе второго дня,
когда был нанесен последний мазок этой красивой отравы на волосы очередной светской
красавицы, я тщательно запер краситель в шкафу и лишь после этого осмелился вздохнуть
полной грудью.
- Странно, - подумал я, с трепетом выполняя эту многоважную обязанность, -
такая прекрасная краска заключает в себе столь грозную опасность!
Сэр Эндимион снял тем временем рабочий халат и принял из рук жены чашку кофе.
- Желтый аурипигмент надежно спрятан? - спросил он небрежно.
Я заверил, что все в порядке, и тоже принял от изящного создания чашку кофе.
Как же я был поражен, когда чуть позже мистер Льюис обнаружил кусок опасного
красителя в пухлом кулачке юного Алкифрона Старкера. Неделю назад мальчик
отпраздновал свой второй день рождения и, если бы его не остановили, до третьего мог
бы не дожить. Этот плачевный и непонятный случай очень повредил моей репутации и
навлек на меня строгий выговор мастера.
Но, несмотря на все упреки, я в те дни бесконечно восхищался моим новым
наставником. Каждый вечер, вернувшись к себе, я пытался имитировать не только его
живописную технику, но также безупречные манеры и благородную осанку, какие были
ему свойственны в редкие минуты отдыха. Наверное, я надеялся втайне, что, подражая его
внешнему лоску, я усвою хотя бы отчасти и его художественный гений. И вот я опирался
локтем о камин и брал в руки томик поэзии или усаживался с книгой, закидывал ногу на
ногу, покачивал стопой и медленно поворачивал лодыжку, словно высвобождая ее из
ловушки. Свою щербатую чашку я поднимал с треснутого блюдца пальцами обеих рук,
как будто поднося жертву некоему благосклонному божеству; так же, наверное, я и
самого себя нижайше преподносил своему высочайшему, всемилостивому кумиру.
О том, что у этого кумира могут быть глиняные ноги или стоит он на зыбком песке,
я узнал однажды вечером от Стаббза, младшего и куда более дружелюбного и
словоохотливого ученика. Как бы ни пришлись мне кстати его братские авансы, я не
совсем был доволен тем, какую форму они все чаще принимали, да и самим Стаббзом
тоже. Этот веснушчатый юнец с ярко-рыжими вихрами на маленькой головке проявлял не
меньшие способности к проказам, чем к живописи; в свои совсем юные лета (он был
немногим старше Джеремаи) он успел обзавестись пороками. Его свободное время и
деньги почти целиком, как я предполагал, были поделены между двумя занятиями: игрой
и выпивкой, из которых частенько вытекало третье - скандалы и драки. В результате он
то и дело обращался ко мне с просьбой одолжить несколько шиллингов, я же неизменно
принуждал себя отвечать самым суровым и решительным отказом.
Находились ли среди прочих учеников такие, кто отвечал на его просьбы более
великодушно, я не знаю; во всяком случае, его скудных средств, тем не менее, хватало,
чтобы продолжать в том же духе: однажды, к примеру, он явился в студию с распухшей
верхней губой и множеством кровоподтеков на лице, скрывших под собой россыпь
веснушек. Вечером мы вместе возвращались в Лондон в бристольской почтовой карете
(мой спутник жаловался на тряску, от которой нестерпимо болели его нежные ребра), и я,
отказав прежде - второй раз за день - ссудить ему шиллинг, счел возможным высказать
предостережение: как бы он, ведя себя подобным образом, не лишился места в студии. К
моему удивлению, Стаббз со смехом заверил, что сэр Эндимион и сам не чужд
осуждаемых мною пороков. Растерянность, которую я испытал, выразилась, должно быть,
у меня на лице, поскольку Стаббз вновь рассмеялся и спросил:
- Разве вы не слышали, Котли, что о нем рассказывают?
- Я слышал только, что он один из самых замечательных живописцев в Англии, -
проговорил я, словно опровергая обвинение. - Его вешают в лучших домах.
- Угу, вешают, а как же! - Он снова издал непередаваемое кудахтанье, на сей раз
краткое, оттого что карета некстати дернулась. - Угу, вешают, - повторил он,
схватившись за ребра и откостерив на чем свет стоит кучера. - Вам не приходилось
слышать, как сэра Эндимиона однажды приговорили к виселице?
- Приговорили?! К виселице?! - успел выговорить я, прежде чем потерял дар
речи.
- Угу, за убийство. - Стаббз произнес это веселым голосом и облизнул кончиком
языка распухшую губу. - Лет эдак пять назад в суде Олд-Бейли он был признан
виновным в умышленном убийстве и приговорен к повешению. Угу, он перерезал глотку
собутыльнику, как было сказано, в злачном заведении близ Чаринг-Кросс - Побитое
лицо Стаббза хитро глядело на меня сквозь подступившую тьму. - Ссора из-за
проститутки, сообщали газеты. Он и тот, другой парень поставили на карту ее
благосклонность. Оба были пьяные, конечно. Сэру Эндимиону перестало везти, он
обвинил своего соперника в обмане, они схватились, а потом... вжик! - Указательным
пальцем он черкнул себя по горлу и растянул губы в мерзкой улыбке.
У сэра Эндимиона, сказал далее Стаббз, имелось множество влиятельных друзей, и,
когда был вынесен приговор, некоторые из них (лорды и леди, художники - такого сорта
публика) стали добиваться королевского помилования. Писаки распространяли поэмы и
памфлеты в его защиту, солидные люди обращались к королю с прошениями. В конце
концов его освободили из Ньюгейтской тюрьмы, где он три недели провел в кандалах в
камере для осужденных.
- Поговаривали, - Стаббз придвинулся вплотную и перешел на хриплый шепот, -
поговаривали, что памфлеты и художники тут ни при чем, а прощением сэр Эндимион
обязан близости с одной графиней, которая, в свою очередь, была связана с королем. -
Он вновь состроил хитрую гримасу.
Я нахмурился, переваривая эти - несомненно, лживые? - сведения. Когда мы
миновали дорожную заставу на Норт-Энд-роуд и заплатили за проезд, я проговорил:
- Если рассказанное тобой - правда, то произошло это, конечно, до его женитьбы
на леди Старкер... - Я имел в виду ту общепризнанную истину, что мягкий женский нрав
укротил не одного необузданного представителя сильного пола.
- Ничего подобного, Котли! - Мой собеседник на миг задумался, а потом вновь
восторженно хрюкнул. - Леди Старкер... это совсем другая история, Котли, но тоже
скандальная. Но уж о том, как он дрался из-за нее на дуэли за год до приговора за
убийство, ты, конечно, слышал?..
Как же мне хотелось оглохнуть, пока Стаббз болтал про то, как наш мастер,
одержимый неистовой страстью, вначале похитил леди Старкер - тогдашнюю мисс
Бриджес - из отцовского дома в Уилтшире (старый сквайр не разрешил дочери выйти
замуж за художника); затем, будучи обнаруженным, он смертельно ранил брата,
защищавшего честь сестры, и в заключение стал держать ее в Чизуике практически
пленницей, отказывая ей в тех свободах, которыми невозбранно пользовался сам.
- Удивительное дело, - воскликнул я, - рука, которая так нежно и умело держит
кисть, способна на такое грубое насилие!
Но Стаббз не слышал моих печальных размышлений, поскольку наша карета уже
прибыла на Пиккадилли и он тут же выскочил на мостовую. Теперь его увенчанная
морковно-красной шевелюрой фигура, покачиваясь, двигалась к таверне, откуда лился
нездоровый свет и с хриплыми криками вывалились трое или четверо посетителей. Через
несколько минут я тоже соскочил на землю в начале Хеймаркет, грустно размышляя о
том, что, если рассказы Стаббза соответствуют действительности - в чем я, впрочем,
очень сомневался, - тогда он составил себе куда более верное, чем я, представление о
нашем мастере.
Рассказанная Стаббзом история - истинная или нет - напомнила мне о странном
создании из дома на Сент-Олбанз-стрит: проведя несколько дней в Чизуике, я почти
совсем выбросил ее из головы. Но после трех дней работы в студии я был зван сэром
Эндимионом в этот непрезентабельный дом и расценил приглашение как знак того, что он
ко мне благоволит. Более того, сама моя осведомленность об этом тайном обиталище,
неизвестном ученикам в Чизуике (мистеру Льюису и Стаббзу в том числе), а также,
видимо, и леди Старкер, предполагала лестное ко мне доверие. Сознание того, что мне
оказана необычная честь, утешило меня во всех несчастьях, подстроенных по неизвестной
причине коварным старшим помощником. Когда я с кашлем и чиханьем растирал для
мастера пигменты или присматривал за шипящей на огне керамической миской под
неотступным неодобрительным взглядом мистера Льюиса, а иногда и печальноупрекающим
- миссис Старкер, я вспоминал о своей тайной посвященности и ко мне
возвращалось хорошее настроение.
Мой третий приход на Сент-Олбанз-стрит увенчался, наконец, успехом. Джеремая
пожелал меня сопровождать, но, поскольку его нос все еще источал влагу, а цвет лица
сохранял нездоровый оттенок пастернака (несмотря на каждодневные перемены к
лучшему, благодаря прописанным мною пинтам минеральной воды, а также двум новым
действенным средствам - "Порошку от Лихорадки доктора Джеймса" и "Экстракту
Водяного Щавеля доктора Хилла"), я уговорил его не покидать постель и предоставить
мне совершить этот краткий поход в одиночку.
Как и было обещано, сэр Эндимион встретил меня на пороге здания, все такого же
заброшенного и столь непохожего на очаровательный дом в Чизуике, словно бы их
контраст был кем-то задуман намеренно.
- Берегите голову, - предостерег сэр Эндимион, указывая на опасно низкую балку,
о которую я все же стукнулся лбом. Затем, то и дело предупреждая на ходу об очередной
опасности (в том числе о неровных или даже отсутствующих ступенях), он повел меня по
узкой задней лестнице в маленькую комнатушку. Пока мы поднимались, я рассчитывал
встретить наверху, как у леди Боклер, недурное внутреннее убранство, поскольку знал
уже, что о качествах книги нельзя судить по переплету.
Каково же было мое удивление, когда комната, куда меня привел сэр Эндимион,
оказалась даже хуже, чем можно было ожидать, судя по самым невыигрышным внешним
деталям этого ветхого здания. В сравнении с этой комнатой (а вернее, всего лишь
чердаком) мое собственное скромное жилище казалось настоящим дворцом. Из мебели
здесь не было ничего, кроме убогого ложа, зеркала, стула, мольберта, а также большой
бутыли, собиравшей в себя воду, которая регулярно капала с потолка. Последний
пропускал не только дождь, но и холодный ветер; к тому же он заметно просел и опирался
на стены под углом, явно отличным от прямого. Стены под непосильной тяжестью во
многих местах выгнулись и пошли трещинами; они напомнили мне гигантские
географические карты, а разводы на них - очертания континентов. Голый пол также не
был перпендикулярен стенам, и посетителя, не знавшего об этой особенности, силой
тяжести увлекало в дальний конец комнаты, на который я и наткнулся, скатившись, будто
по склону холма. Я уже не ощущал в себе прежней гордости посвященного, который
получил доступ в sanctum sanctorum* [Святая святых (лат.).].
- Элинора, - позвал сэр Эндимион, удержавшийся в дверном проеме, - Элинора!
Прежде чем перед нами появилась обитательница мансарды (как я и ожидал, это
была дама из окошка), я заметил ее на мольберте в центре комнаты: портрет изображал
прекрасное создание с массой волос цвета жимолости, какая цвела каждую весну у двери
моей матери. Для передачи этого оттенка сэр Эндимион воспользовался, как я заметил,
желтым аурипигментом. Лицо художник изобразил при помощи множества карминных и
белых крапинок, лессировал его, лакировал и вощил, пока оно не засияло. Однако, увидев
оригинал портрета, я не мог не заметить, что Искусство сэра Эндимиона в Данном случае
несколько отклонилось от Природы - возможно, милосердия ради. Цвет лица модели
был не то чтобы некрасив, но, честно говоря, несколько болезнен, бледен почти до
прозрачности: мне даже вспомнились крохотные слепые рыбки, которые живут в темных
водах самых глубоких подземных гротов. Далее, ее глаза, на портрете широко открытые и
мягко отливавшие серным колчеданом, в жизни, совсем напротив, неприятно щурились, а
покрасневшие и припухшие веки говорили о недавних слезах. И наконец, руки модели
также опровергали то, о чем свидетельствовала кисть художника: на портрете сэр
Эндимион счел уместным вложить в них бутоньерку, в жизни же они сжимали железную
саламандру, которая затем со страшной силой полетела в голову моего хозяина. Он,
однако, проворно присел, и саламандра, едва не задев его макушку, с грохотом врезалась в
один из континентов, красовавшихся на стене.
- Ах ты шельма! - крикнул сэр Эндимион голосом, какого я прежде от него не
слышал. - Ну погоди, ты у меня поплатишься!
Но, вспомнив о моем присутствии, он, вероятно, решил отложить свои мстительные
замыслы, в чем бы они ни состояли. Забыв, казалось, о выходке Элиноры, он любезно
представил нас друг другу. Но та недолго позволяла ему делать вид, будто ничего не
произошло; едва он успел произнести: "А это, Элинора, мой ученик мистер Котли" - как
она бросилась на него и попыталась вцепиться ногтями ему в лицо, а зубами - в руку.
Последовала ожесточенная борьба. Несколько удачных укусов соперница смогла занести
на свой счет, однако в целом победу быстро одержал сэр Эндимион, и даме пришлось,
раскачиваясь и плача, утихомириться на единственном в комнате стуле, куда он ее
толкнул.
Во время этого непродолжительного сражения я отступил вверх по склону, к двери и
приготовился к бегству, в том случае, если эта безумная леди (предположить в ней
здравый ум было трудно), расправившись с мастером, решит взяться и за меня.
- Простите, Котли, - проговорил сэр Эндимион, возвращая саламандру на ее
место у пустого камина и прикладывая кружевной носовой платок к оцарапанной руке (он
тут же пропитался кровью). - Мне, право, очень жаль, что вам пришлось это наблюдать.
Разглядев нанесенные ею раны, дама замерла, а потом поднялась с места. Я вновь
приготовился бежать, но убедился, что за прошедшие несколько секунд ее чувства
успокоились и буря сменилась штилем. Вместо того чтобы пустить в ход зубы и ногти,
дама, не переставая повторять: "Любимый мой, любимый" и "Дражайший мой
повелитель", запечатлела на лице сэра Эндимиона несколько поцелуев и принялась нежно
поглаживать руку, которую только что немилосердно рвала зубами. "Поди пойми
человеческое сердце, - подумал я про себя, - Как быстро на смену одной страсти
приходит другая, противоположная!"
Впрочем, этому наскоку сэр Эндимион воспротивился почти так же яростно, как и
предыдущему; схватив даму за запястья, он вновь усадил ее на стул.
- Твой костюм, - произнес сэр Эндимион. - Где он? Нет-нет, сиди. Я сам его
найду.
Он удалился в соседнюю комнату, еще более тесную и обшарпанную, чем первая (я
видел это через ромбоидальный дверной проем, куда не позаботились поместить дверь);
из обстановки там имелись только ночной горшок в закрытом стульчаке, круглый пресс в
дубовом корпусе, а также чемодан, на который были беспорядочно брошены (за
отсутствием armoire или туалетного столика) туалетные принадлежности и одежда. Сэр
Эндимион побросал в сторону корсеты, сорочки, рваные и целые чулки и извлек из
чемодана один или два непонятных предмета. Леди оставалась столь же равнодушна к его
действиям, как к моей персоне. Она ни Разу не подняла на меня глаз, но сидела, обхватив
себе за бока, и дрожала. Наконец появился сэр Эндимион с выбранным костюмом:
льняной шалью и белой кисейной сорочкой, то есть с греческим одеянием, в какие он так
любил наряжать свои модели в Чизуике.
- Ну вот, - проговорил он, - надень, Элинора. На этот раз ты будешь Богиней
Свободы. Поторопись! - скомандовал он, видя, что она не двигается с места. - Котли,
- обратился он ко мне, - мой рабочий халат, краски. Да... живо, живо! У нас еще полно
работы! Живо!
- Да, сэр, сию минуту, сэр! - Я открыл коробку с красками, помог мастеру
просунуть голову в узкое отверстие гессенского халата и подумал, что говорю точно как
Джеремая.
Глава 17
Позднее я сидел у своего очага и размышлял над письмом. Под рукой у меня стоял
стакан портвейна. Я только что отвел глаза от витрин лавок на той стороне улицы - там
играло отражение багровых солнечных лучей, пока до него не дотянулся своей листвой
лес теней, вставший у сточной канавы, и не поглотил его вместе с окнами. На мне была
холщовая рубашка с гофрированным воротником и манжетами и муаровый камзол.
Позади, на полу, белые кляксы указывали, где Сэмюэл Шарп-младший недавно пудрил
мой парик. Поблизости стояла коробка с красками, "Дама при свете свечи" и пара
башмаков с пряжками, которые мне одолжил Топпи, а Сэмюэл тщательно наваксил.
Вечером я должен был нанести очередной визит леди Боклер.
Вернее, визит предполагался, но в письме, написанном витиеватым почерком на
кремовой бумаге, дважды сложенном и запечатанном облаткой, сообщалось, что леди
Боклер не сможет сегодня со мною встретиться. Новость меня ошеломила, и приятная
картина: леди Боклер подносит к губам облатку и смачивает ее языком - быстро
покинула мое воображение.
Что, если ей не понравилось, как я вел себя в предыдущий вечер, если ее обидели
мои подозрения? Может, она не хочет меня больше видеть? Не говорит ли это - очень
короткое - письмо о том, что наше знакомство разорвано?
- Сэмюэл, - обратился я к юному Меркурию, испуганно вертя в руках послание,
которое он мне только что принес, - скажи-ка, кто дал тебе это письмо?
- Джентльмен, постучавший в дверь, - отозвался Сэмюэл, который на время
болезни Джеремаи взял на себя часть его обязанностей. Он был старше Джеремаи меньше
чем на год и не стремился стать при мне слугой, а метил выше - в живописцы. Это был
стеснительный, поминутно красневший парнишка, которого безмерно интересовало все,
что связано с рисунком и живописью. Он не уставал восхищаться моими карандашными
набросками, а еще более тем, как, словно по мановению волшебной палочки, возникал на
полотне образ леди Боклер. Я подозревал, что он потихоньку пытается развить свои
собственные способности: частенько, вернувшись к себе в комнату, я обнаруживал, что
карандаш сделался на дюйм короче, к тому же альбом для рисунков таял не по дням, а по
часам.
- Джентльмен? Ты уверен?
- Джентльмен, мистер Котли, - повторил Сэмюэл.
- Почтальон?
- Нет, сэр. Джентльмен. Красивый и очень нарядно одетый. Он просунул письмо в
дверь.
Я вскочил на ноги и бросился к окну; стул, на котором я сидел, резко скрипнул
ножками и опрокинулся. В спешке я чуть не уронил письмо в огонь.
- Тот человек еще не ушел? - спросил я, в последний миг поймав письмо на лету.
- Сэр?
Я распахнул окно и высунулся наружу. Ветер овеял мое лицо и стал срывать с
головы парик. Снаружи, едва видимая сквозь сумерки, удалялась в северный конец
Хеймаркет стройная фигура, плыла шляпа, украшенная по углам золотым point d'Espagne,
мелькали, прочерчивая в воздухе дуги, белые перчатки. Роберт!
- Это он, сэр, - кивнул подошедший ко мне Сэмюэл. - Тот самый. Мистер
Котли! - воскликнул он, когда я бросился к двери. - Куда вы? Мистер Котли,
пожалуйста, подождите!
Я не стал ждать. Вскоре я был уже на улице и выстукивал каблуками дробь по
мостовой, преследуя нарядного джентльмена по Грейт-Уиндмилл-стрит, мимо
Анатомической школы, а затем вдоль Поля Мошенников (я видел, как он туда свернул).
Вот уж самое подходящее название! Пусть мошенник там и объяснит, что он затеял, а
иначе, клянусь небом, я обломаю ему бока!
Но когда я по узкому проезду Милк-Элли достиг Сохо, дыхание мое сбилось и дробь
каблуков звучала уже не столь часто и уверенно, а уличные фонари стали попадаться все
реже. Ни малейшего следа Роберта не было видно. Замедлив шаг, я двинулся по Динстрит,
где то и дело на что-нибудь натыкался: тележку мясника, пустые бочки, открытые
дверцы погреба, ступени крыльца и оконные выступы, мусорные кучи, спящих дворняжек
или кучку жалких оборванцев, игравших на шарманке или торговавших кирпичной пылью
под дверью лавки.
- Прочь с дороги, - кричал я всем встречным, будь это даже неодушевленные
предметы. - Держите его! Пожалуйста, уйдите с дороги!
На середине этого оживленного проезда мне почудилось, что шляпа с золотой
отделкой мелькнула на углу Куин-стрит, а там (я вновь припустил бегом, перепрыгивая и
огибая препятствия) ее хозяин свернул как будто на Грик-стрит. Ага, это был он. Я
окликнул его, требуя остановиться, но он либо не слышал моих криков, либо
вознамерился игнорировать меня так же решительно, как в фаэтоне мистера Ларкинса.
Мошенник пересек Комптон-стрит и свернул на Мур-стрит; шагал он не оборачиваясь, и
его белые перчатки раскачивались, как маятник.
- Стойте! - взревел я, так что по улице прокатилось эхо. - Остановитесь, умоляю!
Второй призыв, как и первый, ни к чему не привел: я потерял Роберта из виду,
сделал два неудачных захода на Холборн (пробежался по Монмут-стрит, а затем по Уэстстрит),
совсем запутался в местном лабиринте и забрел на Севн-Дайелз.
Я уже совсем выдохся, голова под париком чесалась и потела. Я огляделся, гадая,
куда свернуть. В выборе недостатка не было: в разные стороны вели семь улиц, все
одинаково темные и малообещающие. Место слияния всех этих дорог было отмечено
высокой колонной с часами наверху и шестью лицами, обращенными каждое на одну из
улиц. По их примеру я заглянул последовательно во все семь, устало перемещаясь вокруг
центра этой большой звезды. Все улицы выглядели почти одинаково. На веревках,
натянутых между окнами, висело белье, которое под ветром вздувалось парусом. Тут и
там стекла были разбиты и кое-как починены при помощи бумаги и обрывков материи.
Под окнами скрипели на петлях, раскачиваясь туда-сюда, вывески ростовщиков и
сапожников. Невидимые ломовые лошади фыркали и били копытом в конюшнях; местами
по тесным тротуарам прокрадывались пешеходы, но никто из этих неприметных
странников не походил на Роберта ни походкой, ни одеждой. Некоторые при звуке моих
шагов отвлеклись от своих загадочных занятий; мне почудилось даже, что ряды
пешеходов всколыхнулись. Тут только мне подумалось, какой опасности я опрометчиво
себя подверг: судя по виду, в этом месте сходились не только улицы, но также разбойники
и грабители.
- Эй, - крикнул грубый голос, - кто идет?
Я резко обернулся: у меня за спиной внезапно выросла высокая фигура, появившаяся
на Грейт-Уайт-Лайон-стрит (в конце этой пустой улицы виднелась более мне привычная и
лучше освещенная Монмут-стрит). В руке незнакомец нес фонарь, освещавший только его
туловище; голова словно бы плыла во тьме высоко над землей независимо от ног.
Длинной палкой, которая была у него в другой руке, он размеренно и часто стучал по
камням мостовой, чем привлек внимание не только мое, но и прочих пешеходов, и они
незамедлительно растворились в сумраке.
- Эй, - повторил незнакомец, - я спросил, кто идет?
- Джордж Котли, сэр. - Я поклонился и попытался снять шляпу, но сообразил, что
оставил ее дома.
- Что ты здесь забыл, негодник? - последовал еще один грубый вопрос,
свидетельствовавший о том, что моя politesse не произвела на незнакомца никакого
впечатления.
Я объяснил, что разминулся со своим спутником: "Быть может, сэр, он попадался
вам по дороге?" Высокий незнакомец - ночной стражник, как я наконец догадался, - не
пожелал выслушать описание Роберта, но пригрозил мне своей палкой, если я не "уберусь
домой". Я неразумно возвысил голос, доказывая, что, будучи англичанином, свободен
гулять по улицам столицы наравне со всеми прочими; он в ответ попытался осуществить
свою угрозу, и мне ничего не оставалось, как спастись от грубияна бегством по ГрейтСент-Эндрю-стрит.
Крики стражника и эхо его палки неслись мне вслед, пока я не
завернул за угол.
Потеряв надежду настичь Роберта и заставить его объясниться, я не знал, куда
направить стопы, и несколько минут блуждал по улицам и закоулкам, где совсем
потерялся среди неосвещенных одинаковых домиков с потемневшими неприглядными
фасадами. Вскоре, однако, я вновь попал на Грик-стрит и миновал лавку торговца сыром,
в витрине которой с упоением любовался не так давно своими изящными манерами и
заемной роскошью костюма. Нынешнее отражение сильно проигрывало сравнительно с
тогдашним: мой правый чулок на каждом шагу сползал все ниже на башмак, который
натирал мне пальцы, парик не того размера ерзал взад-вперед по макушке; раз или два он
падал мне на лоб, как забрало, временно лишая меня зрения. Пренебрегая этими
мелочами, я безостановочно спешил вперед, пока не осознал внезапно, как близко привела
меня погоня к жилищу миледи.
- А что, если зайти к ней? - спросил я себя, думая о том, что в письме - если оно
действительно было написано ею - почему-то не говорилось, по какой причине
неожиданно был отменен мой визит. Тут же перед моим умственным взором возникла
далекая от приятности картина: Роберт сидит за письменным столом и, кивая и ухмыляясь
п
...Закладка в соц.сетях
