Жанр: Триллер
Домино
... маски, убрать выражение неколебимой веры, лишить их
светлых иллюзий. Ибо, вместо того чтобы найти свое место в мире, я стал изгоем,
"нескладным чудищем", неспособным, по словам мистера Юма, вращаться в обществе и
сливаться с ним, принимать участие в обычных, исполненных радости делах
человеческих.
Как и почему это произошло? Теперь я знаю, что в недолгие дни нашего общения на
чердаке сэр Эндимион так и не закончил рассказ о Платоновой пещере. Ведь его герой -
я успел это понять - в конце делается изгоем. Пленника, разглядывавшего прежде
деревянные силуэты, освобождают от оков и насильственно влекут из его подземного
дома - обители иллюзий - на солнечный свет, который слепит ему глаза. Вернувшись
же к своим товарищам, он слепнет вторично - от темноты, которая питала его видения и
иллюзии. Когда он рассказывает об увиденном и старается убедить их в обманчивости
теней, проходящих у них перед глазами, ответом ему служат смех, неверие и презрение.
- Она предпочитала первое имя, - говорю я на ходу. - То есть леди Боклер. Как и
зачем она его придумала - понятия не имею. Равным образом не посвящен и во многие
прочие ее выдумки. Да, - киваю я, - ее повесили.
Вдоль дороги выстроился народ; вверх по склону Сноу-Хилл к Холборну процессию
сопровождал перезвон колоколов церкви Святого Гроба Господня. Перед церковью
осужденным протянули через решетчатую ограду повозки букетики цветов. Затем, на
протяжении целой лиги - сплошной лес рук и лиц; длилось это не меньше получаса. По
обе стороны повозок маршировали констебли; шагали, не столь размеренно, продавцы
баллад, натыкались друг на друга, на ходу торгуя листовками. Имелись и другие товары: в
ларьках продавали джин, орехи, яблоки, пряники. На повешении можно очень недурно
нажиться. Повозки двигались через Сент-Джайлз, по Оксфорд-стрит; затем мимо
Пантеона, где не далее как прошлой ночью шумел маскарад - в то время как полночный
похоронный звон под дверью тесной камеры возвестил осужденным их судьбу...
- Выдумки? - Ганимед меряет меня пристальным взглядом. - Что за выдумки?
Например, Роберт Ханна?
- Да... нет. - Мы снова остановились. Я терзаюсь болью, как терзался Абеляр по
Элоизе. - То есть все мне известное я знаю с ее слов, а этого никогда не хватало, чтобы
рассеять мрачные тучи подозрений. Однако, мой Ганимед, в основе веры лежат камни
сомнения.
- С каких "ее слов"?
- Существует, согласитесь, много причин, чтобы даме захотелось переодеться в
мужское платье. Две наиболее совершенные актрисы прошлого века - Шарлотта Чарк и
Сюзанна Сентливр изображали на сцене преимущественно джентльменов. Да, миссис
Чарк, которая, играя торговца свиньями, кондитера, лакея, на время присваивала себе
привилегии и свободы - короче, образ жизни, - ее полу не подобающие... - Он на этот
раз молчит, и я продолжаю: - Однако к делу. История с мистером Ларкинсом и таверной
"Глобус", как я считаю, в определенном смысле правдива, хотя большая ее часть (миледи
рассказала ее в пути по Конститьюшн-Хилл) - сплошные выдумки. Однако правда и
выдумка вовсе не враждуют между собой, не так ли? Скорее, они находятся в тесном
соседстве...
- Какие выдумки? Приведите пример. - Он меряет меня подозрительным
взглядом.
- По-моему, в то, что нам нравится называть правдой, вплетено немало выдумок...
Вам нужен пример? После открытия, сделанного в Бате, я решил, что знаю суть
"скандала", заставившего Роберта покинуть сцену: был обнаружен его истинный пол.
Выяснилось, что Роберт - на самом деле Петронелла, уподобившаяся Виолам и
Розалиндам, которых играла (или играл) на сцене. Ведь в этом двустороннем мире, думал
я, для того, чтобы узнать правду, достаточно, быть может, вывернуть наизнанку ложь,
проникнуть взглядом сквозь нее и увидеть истинные очертания обратной стороны, как в
случае с прозрачными картинами в Воксхолле. Я забыл, увы, как нелегко отделить один
образ от другого.
- Леди переодевается мужчиной - не такое преступление, чтобы за него вешать,
- торопит он меня. - Нет... давайте-ка правду. За что ее повесили?
- За меня, - чуть помолчав, отвечаю я.
На подходе к зеленым просторам Тайберн-лейн повозка скрипела и дергалась.
Вокруг эшафота (он стоял напротив деревьев Гайд-Парка, отбрасывая длинную тень)
поднимались на тридцать футов к небу трибуны, которые сверху донизу и ряд за рядом
заполнили четыре каскада зрителей. По количеству публики и ее буйному поведению эти
трибуны ничем не уступали Королевскому театру, где прошлым вечером присутствовали
в основном те же лица.
Сперва повесили, один за другим, двух прочих приговоренных: разбойника и
фальшивомонетчика. Ставили на гроб, водруженный на вершину повозки, лицо
окутывали капюшоном, шею обвивали петлей. Двое помощников готовились исполнить
последнюю службу: повиснуть на ногах, чтобы быстрей переломилась шея и разрыв
спинного мозга произошел за доли секунды. Затем подхлестывали лошадь, и фигура в
капюшоне валилась вниз стремительней, чем можно было помыслить...
У юнца отвисает челюсть.
- Ее повесили за убийство мистера Ларкинса?
Я кашляю: холодно. Лишь после паузы ко мне возвращается голос.
- Оба присутствовали на маскараде на Хеймаркет. Наверное, они - тем или иным
образом - были любовниками, но, как утверждалось, в тот вечер поссорились и даже
сцепились. Думать ли мне, что я был причиной этого спора, в чем бы он ни заключался,
или, наоборот, отвергнуть это предположение? - Я опускаю веки. - Свидетелями
выступило немало участников маскарада. И хотя я там отсутствовал, у меня перед глазами
стоит эта путаная пантомима: фигура в черном домино, одетая как Роберт, вступает в
схватку с носителем турецкого платья, который подделывался под леди Боклер. Словно
ударами обмениваются две половинки одного существа, оспаривая друг у друга
превосходство, и непонятно, кто из них больший обманщик...
Всей тяжестью навалившись на здание (оно и само, как будто, клонилось набок от
усталости), я открываю глаза и спрашиваю себя: "Это оно? Здесь все и происходило? Те
самые ступени, та самая дверь?
И темные окна у нас над головами? А если это был вот тот дом? Или этот?" Не знаю
- не могу сказать. А поскольку путешествие наше на этом кончилось (я не могу
двинуться ни вперед, ни назад), не исключено, что я так и останусь в неведении. Я
приходил сюда впоследствии - и тоже путался, - разыскивая мадам Шапюи, но к тому
времени она уже успела умереть в камере Ньюгейтской тюрьмы, куда ее заключили за Послесловие автора
По завершении романа, предполагающего взаимопереплетение действительности и
выдумки, в высшей степени затруднительно выдернуть из сотканной ткани немногие нити
"исторической достоверности" и представить их вне "вымысла", с которым они
составляют единую канву. Здесь необходима оговорка: наряду со всеми другими авторами
исторических романов, я пытался воспроизвести изображаемый период (периоды) с
наивозможной точностью; это касается, к примеру, еды и моды; топографии Лондона,
Венеции и Бата; таких исторических событий, как парламентский акт, упомянутый в
четвертой главе; однако же в романе - как художественном произведении - допустимы
определенные исторические вольности. Главная из введенных мной фикций -
несуществующая опера Генделя "Philomela". Конечно же, композитор не сочинял оперы в
этом духе и под таким названием, не ставилась подобная опера и на сцене Королевского
театра на Хеймаркет в декабре 1720 года. Хотя концертам, которые устраивал Томас
Бриттен, этот "музыкальный угольщик", с нередким участием Генделя в качестве гвоздя
программы, мое описание соответствует довольно близко, я должен признаться, что ввиду
кончины мистера Бриттона в 1714 году мне пришлось продлить ему жизнь на шесть лет с
тем, чтобы он подольше приглашал гостей на свои вечера. За исключением этих
беспардонных вольностей, большая часть деталей, касающихся Генделя и Королевской
академии, - таких, как постановка оперы "Radamisto" и прибытие Сенезино и
Бонончини, имеют документальную основу. Не опирается, впрочем, на исторические
свидетельства существование сэра Эндимиона Старкера: кое-кто из читателей подметит
тесную близость его эстетических взглядов с воззрениями сэра Джошуа Рейнолдса,
однако сходство между этими личностями тем и ограничивается.
Несколько слов о кастратах. Многие из них появились на английской сцене после
1707 года: Николини, Сенезино и Фаринелли - из числа наиболее прославленных. В 1708
году Николини (настоящее имя - Николо Гримальди) пел в опере Скарлатти "Pirro e
Demetrio"* ["Пирр и Деметрий" (ит.).] в Театре Королевы на Хеймаркет. Восторженный
прием, оказанный спектаклю, главным образом и способствовал импортированию в
последующее десятилетие итальянской оперы в Лондон. Выступления кастратов в Италии
относятся к гораздо более раннему времени. В 1565 году кастраты входили в Сикстинский
хор и постепенно начали вытеснять тех, кто пел фальцетом. К середине XVII столетия
кастраты привлекались как хористы повсеместно в Италии: церковь нуждалась в красивой
музыке, нищие родители - в деньгах, и эта объединенная потребность вытравила все
сомнения и отменила санкции, направленные на предотвращение телесного ущерба.
После того как папа Сикст V запретил женщинам играть на сцене в Папской области,
кастраты стали исполнять также и светскую музыку, а на оперной сцене за пределами
Папской области они появились уже в опере Монтеверди "La Favola d'Orfeo"* ["Орфей"
(ит.).] (1607), оставаясь в моде вплоть до Моцарта, который написал партию для голоса
кастрата в опере "La Clemenza di Tito"* ["Милосердие Тита" (ит.).] (1791). Оперные
партии, исполнявшиеся кастратами, не могут не поразить современного читателя и
поклонника оперы, мягко выражаясь, своеобразием трактовки: на протяжении XVIII
столетия именно кастратам, а не басам или тенорам вверялась привилегия исполнять
героические роли - Юлия Цезаря у Генделя, Орфея у Глюка, Помпея у Кавалли и так
далее. Несообразность сочетания женского голоса с мужественными властителями -
великими творцами истории не могла, естественно, ускользнуть от язвительной критики
со стороны английских сатириков. Наибольшей горячностью и красноречием отличались
Александр Поуп и Генри Филдинг: оба они полагали оперу в целом и кастратов в
частности порождением чужой нездоровой культуры - и в качестве такового не только
феноменом, враждебным английскому искусству, но и оскорбительным выпадом против
культа мужественности. Попрание кастратами однозначной половой принадлежности или
прямое ее извращение широко обсуждалось во множестве тогдашних памфлетов.
Исполняя роли трансвеститов на сцене (и, случалось, в жизни), кастраты демонстрировали
крайние примеры обманчивой внешности, подмены личности и сексуальной неразберихи
в эпоху, которая была остро чувствительна к подобным подрывам естественных основ.
Исследователи последнего десятилетия - например, Эллен Полок в книге "Поэтика
сексуального мифа" (1985) - высказывают предположение, что современные концепции
половой идентичности вошли в обиход именно в XVIII веке. Монография "Маскарад и
цивилизация" (1986) Терри Касл рисует увлекательную картину Лондона XVIII столетия,
где несмелые попытки подмены одного пола другим были, тем не менее, в большом ходу.
Автор утверждает, что это происходило преимущественно на маскарадах и в театрах -
"Ковент-Гарден" и "Хеймаркет", - где перевернутый с ног на голову мир
благоприятствует, стиранию привычных различий между полами и сословиями. Вне
зависимости от весомости приведенных выше тезисов, оба они, взятые вместе, образуют
парадокс, наводящий на серьезные размышления: можно сделать вывод, что сексуальная
идентичность создается при одновременном ее передразнивании и даже отбрасывании и
что тождественность личности самой себе тесно связана с маскировкой - возможно, даже
зависима от нее.
Кастраты занимают видное место в этом процессе сокрытия и разоблачения истины.
Их сексуальные способности и сексуальная неполноценность, равно и понятие об их
сексуальной идентичности как таковой, сделались предметом усиленных толков на
протяжении первой половины XVIII века. В 1737 году, к примеру, в одной брошюре
утверждалось, будто Фаринелли (по рождению - Карло Броски) являлся женщиной в
мужском обличье - и, более того, беременной. Поколением позже кастрату Джусто
Фердинандо Тендуччи приписывалась другая - очевидно, даже еще более важная -
роль, а именно роль отца. О приписываемом ему отцовстве сообщает, наряду с прочими,
Казанова, который в своих "Мемуарах" признается, что порой ошибочно принимал
переодетых кастратов за женщин. Проблема сексуального статуса кастрата приобрела
особенную остроту в драматической истории с переодеванием. Кастрата Дзамбинелло
преследовал французский скульптор Саразин, оказавшийся в итоге менее
наблюдательным, нежели более искушенный Казанова. Не посвященный в тонкости
итальянской оперы, юный скульптор влюбляется в кастрата, но за выказанные им знаки
привязанности гибнет от руки покровителя Дзамбинелло - кардинала Чиконьяры. Этот
сюжет лег в основу повести Бальзака "Саразин", из которой мы узнаем, что к XIX веку
оскопление мальчиков более не практиковалось. В действительности специфические
операции производились вплоть до 1870 года, когда временному суверенитету папы был
положен конец вступлением в Рим итальянской армии. Последний из известных
кастратов, Алессандро Морески, скончался в 1922 году.
И в заключение о тех, перед кем я чувствую себя в долгу. Мне хотелось бы выразить
благодарность Нейлу Тейлору за редакторскую помощь и горячее одобрение романа с
самого начала работы, а также сказать спасибо моей жене Линн Эвери, чья вера в меня и
неизменная поддержка восходят к еще более давним дням.
Закладка в соц.сетях
