Жанр: Триллер
Домино
...но стих. - Было уже темно - поздний вечер. Парк пустовал,
земля отвердела после заморозков. В развевавшейся за спиной наподобие пары крыльев
накидке лорд У*** бесцеремонно волочил Тристано, ухватив его за воротник; сапоги
Тристано подпрыгивали и колотились о каждую кочку; казалось, будто сокол уносит
слабо дрыгающуюся добычу в напитанное кровью гнездо из сучьев. Затем лорд вытащил
саблю и приставил лезвие к шее Тристано с вопросами, настоящий ли он мужчина, готов
ли дать ответ согласно законам чести, - словом, подверг жертву всяческому глумлению.
"Ты дашь мне сатисфакцию, - прохрипел он, - или я проткну насквозь твое золотое
горло! Расправиться с тобой окончательно, безусая девица? Но нет, я поступлю с тобой
лучше этого - гораздо, гораздо лучше!"
Достигнув Ринга - этого кровавого гнезда, лорд У*** грубо швырнул Тристано на
землю. Тристано хотел приподняться, но лорд У*** придавил ему грудь сапогом. Потом,
спрятав саблю в ножны, опустился на колени и медленно вытащил из-за пояса нож.
Ухватив певца за волосы (парик отлетел в сторону), лорд запрокинул голову Тристано
назад.
"Ловкая маскировка - вырядиться евнухом! - рявкнул лорд ему в ухо. -
Отличный камуфляж - разве нет? - чтобы обзавестить привилегиями и пользоваться
всякими вольностями! Ты бы любого мужа своими штуками запросто мог одурачить. Ну
как - будешь молить о прощении? Споешь арию о пощаде? Попробуешь меня
околдовать, Орфей ты этакий, как околдовал мою супругу - да так, что она ума
решилась? - Тут лорд с силой вдавил лезвие ножа в шею Тристано: выступившие
капельки крови проворно побежали вниз, под кружевной воротник, словно мелкие
насекомые, прячась от света. - Нет! Даю слово: петь ты больше никогда не будешь! Я
тебя купил, я тобой и распоряжусь! Я принесу тебя в жертву, подрежу тебе крылья, вырву
с корнем источник твоей пагубной мощи!"
Я замолчал. Тени от балюстрады, лежавшие у наших ног, напоминали тигровую
шкуру. Юная леди с томиком романа бодро катила свою дряхлую подопечную к Хайстрит,
вверх по холму к Серкусу.
- Он любил ее, - прошептала Элинора. - Этот лорд У***. Она не знала - не
видела, - но он ее любил. Им наверняка владела любовь.
- Любовь? - Глаза у меня слезились от солнца. - Любовь? К тому, что он сделал,
любовь не имела никакого отношения.
- А что он сделал?..
Я поднялся с места, шагнул за скамью и, забрав левой рукой не укрытые чепчиком
желтые пряди с затылка, откинул ей голову назад.
- Лорд запрокинул голову Тристано - вот так, а потом, подобно жестокому
Терею...
- Что потом? - Глаза Элиноры были закрыты; лицо, подставленное солнцу,
излучало безмятежность.
- Он отрезал... отрезал ему... отрезал его... он вырезал ему...
Я выпустил из ладони волосы Элиноры: голова ее качнулась вперед, а я умолк -
впал в немоту, словно и у меня самого некая чудовищная сила навеки отняла способность
говорить, петь.
Элинора задержалась значительно дольше обещанного. Доктор наконец-то появился
- угрюмый косоглазый увалень с нечистым дыханием, но предписанный им настой
пиретрума на сладком вине мало способствовал приведению меня в чувство. Гораздо
больше меня озадачили крайне странные ухватки Элиноры, которая потчевала меня этим
снадобьем, не сводя с меня влюбленного взгляда: она ласково поглаживала мне лицо и
руки в знак самой нежной заботы и привязанности. Поистине странной казалась мне столь
резкая перемена в женщине, еще совсем недавно взывавшей о мести пуще разъяренной
фурии; и не странной ли выглядела подобная благосклонность по отношению к тому, кто
совсем недавно стал убийцей...
Кого же я все-таки убил? Турецкий костюм с окровавленным лифом, темные
ангельские рукава, распростертые на булыжниках - вот что смутно проносилось у меня
перед глазами, прежде чем я открыл их во второй раз. До возвращения Элиноры, как
только схлынул пульсирующий напор в крови, я, указывая пальцем на портрет переодетой
леди У***, забормотал торопливо и, скорее всего, бессвязно, будто язык мой сковало
некое заклятие:
- Кто - кто это, но кто, кто, кто здесь - там?..
- Я же вам говорила, - мягко прервал этот отрывистый перестук вкрадчивый
голос - Вчера вечером. Вы не помните? Не верите мне? Я же объяснила вам: леди У***
- моя мать.
Нет, я ничего не помнил. Путаясь и заикаясь, я кое-как описал совершенное мной
преступление.
- Убили мою мать?.. - Лицо, склонившееся надо мной, выражало предельную
степень растерянности. - Но, мистер Котли, моя матушка в могиле вот уже двадцать
лет...
Так утверждала леди Боклер накануне вечером: это мне припомнилось, когда я
окончательно пришел в себя. Леди У*** зачахла и опочила, будучи средних лет, повидимому,
роковым образом подорвав здоровье слабительными, кровопусканиями,
ваннами, приемом хинина, опиума и множества прочих загадочных составов из целебных
трав, которыми лекари пользовали ее на протяжении десятилетий. Иными словами, ее
убили средства, предназначенные сберечь ей жизнь.
- Я полагала, вы могли догадаться, - ответила тогда на мой вопрос леди У***,
невозмутимо взирая на обрамленный портрет - ее собственное живописное изображение.
Она полулежала рядом со мной в турецком костюме на матраце, набитом конским
волосом. - Моей матерью была леди У***, и только она, никто больше.
По словам леди Боклер, портрет был написан в Бате, незадолго до того, как она
появилась на свет. Мое изумление, вызванное открытием этой тайны, несколько умерила
только другая, ошеломившая меня новость - на мой взгляд, еще менее правдоподобная:
своим отцом леди Боклер назвала Тристано. Услышав это потрясающее откровение, я не
сумел удержаться от растерянного восклицания, и на лице моем, бесспорно, выразилась
полнейшая оторопь:
- Но разве это... да нет, ничего подобного быть не может!
Миледи покачала головой, и на меня пахнуло ароматом ее волос, завитки которых
слегка растрепались во время нашей недавней возни.
- Разве вы не слышали о прославленном кастрате синьоре Джусто Тендуччи,
который несколько лет тому назад женился на мисс Доре Манселл, вопреки упорному
сопротивлению опекуна девушки? - Теперь настал мой черед покачать головой. -
Удивительно, - отозвалась моя собеседница, - по случаю этого события было
выпущено столько памфлетов самого скандального свойства!
- Кастраты женятся? - Немыслимость сочетания двух этих понятий проложила у
меня на лбу глубокую борозду. - Невероятно!
Однако миледи в подтверждение своих слов только кивнула самым серьезным
образом.
- Да, чаще всего думают именно так. Более того: для евнухов церемония венчания
строго воспрещена - особенно в католических странах, где они лишены любых
привилегий для вступления в брак. Почему? Ответ: ввиду предположительного отсутствия
всяких способностей к производству потомства, кастраты могут всего лишь
потворствовать наиболее низменным позывам плоти, превращая телесные наслаждения в
самоцель; они не исполняют общественный долг - продолжать, как нам предписано,
человеческий род, но ограничиваются сугубо личными утехами. Таким образом,
удовольствия отдельной особи, узурпирующей нашу первейшую обязанность, подрывают
благосостояние общества в целом. - Миледи перевела дыхание. - Вам понятна моя
мысль? - Я собирался поддакнуть, но она меня опередила: - Известно, разумеется, что
дамам не позволено ни допускать, ни выказывать блудливые плотские склонности,
каковым предаются единственно во имя чадородия - или под его прикрытием, следуя
библейскому призыву всходить на ложе, плодиться и размножаться. В союзе с кастратом
этот наказ оборачивается вопиющей насмешкой: если он, так сказать, и готов взойти на
ложе, то, по распространенному мнению, плодиться и размножаться не в силах. Тем
самым в подобной ситуации покрытое завесой тайны действие становится одновременно
и началом и концом всего, ибо сопряженные с ним страсти и рискованные восторги ни к
чему, кроме пустоты и бесплодия, не ведут: в точности как и союз между двумя
мужчинами или двумя женщинами, естественно, равным образом поставленный вне
закона под диктатом тех же соображений. - Короткая пауза. - Пустота и бесплодие -
вот именно. Впрочем, бывают случаи...
Припомнив суровые проповеди отца, обличавшие женскую распущенность, я
перебил речь миледи замечанием о том, что на нашем острове осуждение дамских
страстей вряд ли отличается меньшим накалом. Леди Боклер кивком выразила полное со
мной согласие.
- Вы совершенно правы. За два года до прибытия Тристано в Лондон некий
издатель пустил в продажу сочинение, озаглавленное "Скопчество Напоказ"; говорили,
что им преследовалась одна-единственная цель - разубедить юную леди от замужества с
великим Николини. В итоге это произведение оказалось более успешным посланником,
нежели опекуны мисс Манселл, ибо эта юная леди вступила в брак с синьором Тендуччи и
- к всеобщему удивлению - родила ему двоих детей еще до того, как ее поместили в
дом сумасшедших в Дублине. Наличие двух вопящих младенцев сняло с супруга
подозрение в изначальной греховности их брачного союза, но тем не менее его
препроводили за решетку по обвинению в попрании воли опекунов мисс Манселл. Если
пожелаете, можете прочесть об этом громком деле в "Достоверном и Доподлинном..."
- Двое детей, вы сказали? - Упрямые волы сомнения пропахали у меня на лбу еще
более глубокие борозды. - В женитьбу я еще могу поверить, даже в супружеские
сношения могу, но дети? Нет-нет: муж носил рога, хотя сам того и не знал.
Миледи тряхнула головой, высвободив еще несколько мягких темных прядей и
обдав меня тонким ароматом духов.
- Из-за опасности разоблачения операции зачастую проводились примитивно,
неопытными руками хирургов с самой сомнительной репутацией. Поэтому - либо по
ошибке, а не исключено, что и согласно заведенной практике, мальчиков не всегда
начисто лишали детородных частей: одна из семенных желез, как вы должны понять,
сохранялась. Операция вовсе не превращала кастратов, по утверждениям авторов уличных
баллад, в импотентов и не подрывала их прочие силы. - Леди Боклер чуточку помолчала.
- И я убеждена, что им ничего не стоило поддерживать...
- Поддерживать?
- Поддерживать на...
А! Поддерживать на весу то, что я поддерживал - уже целый час, не меньше, -
хотя и стараясь тщательно замаскироваться расположением коленей. Ее светлость
улыбнулась и деликатно кашлянула, а я вдруг ощутил, как по всему моему телу разлилось
не то удовольствие, не то смущение - что именно, я не мог разобрать.
- Если Тристано действительно ваш отец, - торопливо спросил я, гадая про себя,
должным ли образом усвоил все то, что рассказала мне миледи, - то кто же тогда ваша
мать?
- Мистер Ларкинс!
Фигура передо мной, кусая губы, в величайшем волнении расхаживала по комнате:
взад-вперед, взад-вперед, мимо кровати, мимо распростертого на ней моего тела,
обложенного подушками.
- Мистер Ларкинс? - Я усиленно моргал веками и щурился, что было вызвано не
настойчивым повторением имени, которое плохо доходило до моего слуха, а попыткой
получше разглядеть - как бы это назвать? - мелькавшего перед моими глазами
гермафродита. Наполовину мужчина, наполовину женщина. Мне довелось созерцать
воистину диковинное создание, сродни существам из рассказов путешественников: голова
дамы - если точнее, голова леди Боклер - венчала туловище джентльмена, облаченного,
как и положено, в гофрированную рубашку, камзол, короткие штаны, чулки и башмаки с
пряжками. Облаченного, иными словами, в одеяние Роберта Ханна. Итак... леди это или
джентльмен? Джентльмен или леди? Странный гибрид представлялся моему
напряженному взору и тем, и другим, и вообще никем: загадкой или нулем,
притягивающим и тут же ставящим в тупик вконец расстроенное восприятие.
- Мистер Ларкинс... - Я повторил это имя шепотом, едва слышным мне самому.
- Да. Не кто иной, как мистер Ларкинс - Имя понадобилось повторить трижды,
прежде чем в моем затуманенном мозгу забрезжила слабая тень воспоминания. - Милый,
милый, милый - он теперь мертв, мертв! - Фигура прекратила метаться у изножья
постели. - Вы его, кажется, знали?
- Да - то есть нет. Совсем немного. - Сознание ко мне возвращалось, хотя и
медленно. Мой партнер за партией в вист, участливый спаситель в фаэтоне. - Но?..
- Но почему? - (Я кивнул, и фигура возобновила свои пробежки.) - Это был мой
знакомый. Нередко он надевал этот костюм и сегодня вечером настоял, чтобы... -
Тяжелые шаги, донесшиеся с лестницы, заставили фигуру замереть на месте. - О, милый,
милый, дорогой - вы должны бежать. Немедленно. Сейчас же. Куда вы могли бы
направиться? Вот - возьмите монеты. Скорее - наденьте вот это. Сегодня же вечером -
да, нельзя терять ни минуты.
Я никуда бы не сдвинулся без необъяснимо ласковой и заботливой Элиноры,
которая появилась в сопровождении насквозь пропахшего какой-то гадостью доктора -
на деле простого аптекаря. Ее желание покинуть Лондон - бежать от сэра Эндимиона, по
ее словам, - внезапно вспыхнуло с таким жаром, что мне осталось только покорно и
безмолвно за ней последовать.
- Прощайте! - произнесло мне вослед двуединое создание с глазами, полными
слез - не то обо мне, не то о мистере Ларкинсе; на улице нас уже дожидался наемный
экипаж.
Мне предстояло заглянуть на Хеймаркет, где я собрал свои немногие пожитки и - к
величайшему своему стыду - похитил у мистера Шарпа несколько монет, менее надежно
спрятанных. Поскольку мною совершено убийство, рассудил я, то воровство, пожалуй,
можно даже расценить как шаг к исправлению, хотя оба этих предприятия, я знал, равно
наказуются виселицей.
- Прощайте! - шепнул я в ответ, одной ногой уже ступив на лестницу. В руках я
сжимал предметы, необходимые для моей завершающей метаморфозы, - треуголку,
пальто и перчатки; прежняя одежда, запятнанная кровью, была сброшена в спальне.
Минуту спустя, когда экипаж с грохотом проезжал мимо церкви, я поднял глаза и
увидел в окне наверху лицо - только лицо, без обескураживающих телесных новшеств,
которое, несмотря ни на что, и в прошлом, и в будущем представляло собой мой beau
ideal. Волновало меня одно: когда (если смилостивится судьба) я смогу увидеть это лицо
вновь.
Глава 44
Все чаще и чаще теперь я бродил один: пробирался по улочкам Бата или поднимался
на холмы; одежда моя ветшала и выгорала, сам я худел и бледнел, уже мало отличаясь от
встречных скелетов, укутанных в теплое.
Однажды, во время прогулки по Грейт-Коммон к северу от Вестон-роуд, я обернулся
взглянуть на город и увидел, насколько ранее заблуждался: наполовину выстроенный
Кресент и новый мост через реку Эйвон, наименованный Палтни-Бридж, вовсе не
являлись мертвыми чудищами, которые рабочие с помощью лопат и бадей извлекли из
земли: нет, это были побеги свежей поросли, тянувшейся из трясины к солнцу,
взбиравшейся вверх по ступеням лестницы, подобно каменным ангелам на западной
стороне аббатства. Строения не были порождены туманным прошлым, но возвещали
новый день, увлекали вперед, в будущее. Моим глазам предстала часть живого организма
- с дыханием, кровообращением. И я понял, что настало время и для меня, когда я тоже
должен выпрямиться, набрать полную грудь воздуха, совершить рывок.
Итак, не прошло и двух недель после нашего прибытия в Бат, как я приступил к
новой работе. Заключалась она не в писании портретов, как я первоначально задумывал:
мне предстояло в жизни написать еще только один-единственный (вот он, вы держите его
в руке); трудился я теперь в Уидкомской каменоломне, расположенной вблизи от города
на юге, за Прайор-Парком. Мне платили десять шиллингов в неделю за то, чтобы я
добывал из-под оглаживаемого ветрами травяного покрова глыбы батского строительного
камня и погружал эти медового цвета блоки на деревянные подводы. Их по брусьям
перетаскивали к строительной площадке на берегу Эйвона, где блоки, гладко
отшлифованные каменотесами, помещались, наподобие доспехов, в вытянутую громаду
Кингз-Кресента или образовывали террасы вдоль Уолкотского Променада; врастали в
костяк и кожный покров мерцавшего на солнце города, который день ото дня ширился
вокруг.
Город - немалая его часть - построен моими руками. Я поднимал с помощью
рычага глыбы известняка, вызволяя их, точно новорожденных, из прорытых в залежах
мергеля зияющих темных канав. Впервые оказавшись на воздухе, они походили на
нежных младенцев: влажные, мягкие и податливые под пальцами, когда их обтесывали,
нагружали на подводы, а каменщики нарезали кубами. Однако помещенные на бутовую
основу и подвергнутые воздействию солнца и влаги - всем прихотям непогоды, эти
известняковые блоки приобретали твердость и прочность гранита.
Всякий вечер, укладываясь на тюфяк, я чувствовал, как руки мои грубеют и
покрываются мозолями, а мышцы крепнут и наливаются силой. И я повторял себе, что сам
я тоже рождаюсь заново, крепну духом - и под жестокими ударами враждебной судьбы,
под безжалостной плетью горького опыта обретаю новый облик.
Внешнего Человека высекает в камне, формует и покрывает броней Человек
Внутренний...
Однако эти мои надежды, как и все прочие, оказались иллюзией. Я не был изваян из
камня, и в итоге выпавшие на мою долю напасти окончательно меня сокрушили.
Первый удар обрушился на меня после того, как я проработал в каменоломне чуть
больше недели. Чем развлекала себя Элинора во время моего отсутствия (я покидал Гринстрит
на рассвете и возвращался в сумерках), я понятия не имел, да и не особенно
любопытствовал. Но в тот день разразилась сильнейшая буря с ливнем, перешедшим в
обильный град: карьер быстро залили мутные потоки, градины свирепо колотили нас по
головам и плечам, и любая работа сделалась невозможной. Так мне случилось вернуться
на Грин-стрит раньше обычного; замешкавшись на лестнице у входной двери, я услышал
уже знакомые мне звуки: затрудненное дыхание, глухие толчки, стоны и невольные
вскрики - все то, что поразило мой слух перед утренним Падением Завесы.
Мгновенно мной завладела прежняя лихорадка. Дрожь сотрясала меня с такой
силой, что, как от собаки, которая выбралась мокрой из пруда с утками, брызги пота
разлетались от меня по всему коридору, усеивая стены. Скользкий от дождя пол - а
вернее, весь дом - качнулся под моими ногами; пытаясь удержать равновесие, я быстро
убедился, что обречен извергнуть наружу завтрак, которому вместе с тем предназначалось
служить одновременно обедом и ужином. Сомнений быть не могло: явился сэр Эндимион,
как я того страшился, а Элинора, теперь мне стало ясно, желала. Она ему написала, я был
уверен в этом. Но что именно написала? Что я увез ее насильно? Я знал: ей хотелось
наглядного свидетельства его любви, какого-нибудь отчаянного поступка. Дуэль - уж не
к этому ли она клонила? Да-да, какой-нибудь безрассудный выпад - против меня, а в
случае неудачи, против нее самой.
Я, шатаясь, спустился с лестницы и вышел под дождь. И чуть ли не час переминался
с ноги на ногу под портиком церкви Святого Михаила, на противоположной стороне
Брод-стрит, не сводя глаз с нашего неосвещенного окна. Смятение вновь раздирало мою
душу. Что мне делать? Бросить сэру Эндимиону вызов? Или же он намерен потребовать
от меня сатисфакции? Увезет ли он Элинору с собой? Привел ли ко мне судебного
исполнителя? Моя поимка выглядела неминуемой...
В окне замерцал огонек. Минутой позже дверь дома отворилась, но на улицу ступил
не сэр Эндимион, а некий молодчик из Кросс-Бата. Негодяй обозрел небосвод, прежде чем
нахлобучить на голову шляпу, а потом, перескочив через лужи по направлению к
Миллсом-стрит, вскарабкался в портшез.
Забыв о лихорадке, я ринулся в дом и взбежал вверх по лестнице. Отдуваясь и
клокоча гневом, я застал Элинору за расчесыванием распущенных волос изящным
гребнем из черепахового панциря; его, помнится, не было среди вещей, которые мы
побросали в холщовый мешок в минуту нашего поспешного бегства.
Не поворачивая головы, Элинора невозмутимо спросила:
- Вы сегодня не работаете?
- Дождь, - нерешительно произнес я, ненавидя себя и за эту паузу, и за свою
нерешительность, а потом довольно резко заметил: - Я вижу, мисс Элинора, ваше
ремесло по-прежнему процветает.
- И вправду дождь?
Голос ее ничуть не дрогнул, сохраняя бесстрастность; она продолжала сидеть ко мне
спиной, размеренно проводя гребнем по волосам, отчего к ним стал возвращаться блеск -
со светлым оттенком желтизны. И однако, в этот момент Элинора не походила ни на
модель "Красавицы с мансарды", ни "Дамы с мансарды" - писать ее такой я желания не
имел.
- Сквозит. Будьте добры, прикройте дверь, - добавила она все так же
хладнокровно, будто обращалась к слуге, и тут до моего сознания дошло, что в некотором
смысле я и в самом деле был для нее слугой.
Элинора наблюдала за мной - а я за ней - с помощью небольшого зеркала, в
котором оба мы отражались. В зеркале, испещренном трещинами, казалось, что она
хмурится. Когда же она, наконец, обернулась, я увидел, что зеркало лжет: на самом деле
Элинора улыбалась, хотя чарующей эту улыбку назвать было нельзя. На шее у нее
красовались жемчужные бусы, а одета она была в голубое неглиже из муарового шелка:
для его покупки мне пришлось бы не один месяц трудиться в Уидкомской каменоломне и
вырубить столько батского строительного камня, что его хватило бы для сооружения
колосса, который с высоты своего громадного роста мог бы хмуро сдвинуть каменные
брови при виде моей еще более колоссальной глупости.
Иначе говоря, моим глазам вдруг предстало в Элиноре многое из того, чего я до сих
пор либо не замечал, либо не распознавал; словно раньше я видел только ложный ее
образ, искаженный растрескавшимся зеркалом.
Не в силах видеть этот новый облик, я повернулся и, сопровождаемый смехом
Элиноры - неприятным и безрадостным, как и ее улыбка, - скатился по лестнице и
выбежал под дождь. Я блуждал по пустынным улицам, поливаемый струями дождя,
влекомый вперед, подобно грудам мертвых листьев, которые несут переполненные
сточные канавы. Известняк, прилипший к моим рукавам, намок и начал растворяться;
растворялся и я сам, трескаясь и крошась до самой сердцевины.
Миновав полуосвещенные здания и нагромождения пустых передвижных кресел, я
очутился на Столл-стрит. Призрачные клубы испарений - на вид еще более сырые, чем
обычно, - плотно нависали над купальнями, откуда эхо доносило до меня крики и
всплески. Пахнуло серой от источников - и этот запах заставил меня поежиться, будто
при простуде.
Единственно из желания согреться, я переступил порог гостиницы "Белый олень" и,
усевшись у огня, заказал кружку пива и трубку. Таверна пустовала, и я целый час
обсушивался в одиночестве; разглядывая известняк под ногтями и пол, усыпанный
опилками, я, среди прочего, размышлял о "диоптрическом улье" моей матери: нам
кажется, что через прозрачное стекло мы видим все, что происходит внутри; на деле же
стекло повреждено и представляет нам лишь самую искаженную, недостоверную картину.
И вот такие изъяны и трещинки никогда не позволяют нам ясно разглядеть внутренний
строй души, чувства и страсти человеческого сердца...
Осушив еще две кружки пива и выкурив бессчетное количество трубок, я имел все
основания, если бы только мог об этом знать, продолжить свои раздумья о зловещей
непроницаемости человеческой души, но в это время два джентльмена, также с трубками
в зубах, сняли с себя мокрые плащи и расположились на стульях у меня за спиной.
- "Летучая машина" из Лондона запаздывает, - заметил один из них, - хотя
прибытие ее вот-вот ожидается.
- Ну и погодка! Для путешествий хуже и не придумаешь, - продолжал этот
джентльмен, шумно топая мокрыми сапогами о пол.
- Точно. Вашу шляпу, сэр, если позволите. После паузы, занятой передвиганием
стульев, первый голос сказал:
- Думаю, нападение произошло вчера в это время.
- Вчера, сэр?
- Да, возле Ньюбери.
- Тогда потери должны быть велики. Я слышал, на этот раз там ехало довольно
много Достойных Особ.
- Это верно, но жизни лишились только разбойники. По крайней мере, один из
них.....
- Правда, сэр?
- ...А второго негодяя удалось схватить.
- Слава Богу! Право, сэр, за это следует выпить. Так, значит, стражник, - задал
вопрос любопытствующий после того, как принесенные бокалы были спешно осушены в
ознаменование этого успеха, - стражник выстрелил в грабителей? Что ж, мы обязаны
поднять тост за здоровье храбреца, как только он здесь появится.
Второй собеседник снисходительно фыркнул.
- Поберегите денежки, мистер Хупер, поберегите денежки. При чем тут стражник?
Все они, как один, заячьи души. - Говоривший фыркнул снова, но на этот раз тише,
словно кто-то из присутствующих (гостиница начала заполняться) мог почувствовать себя
профессионально оскорбленным. - Нет, отличился там другой: по общему мнению,
гроза, да и только. Свирепый нрав - и шпага, разящая без промаха. Тьфу ты, пропасть,
как же его зовут? Вот дьявол! Узнать имя ничего не стоит: здесь он всем преотлично
известен, готов об заклад биться... Однако имя так и не вспомнили: под влиянием
очередных бокалов портвейна оно как-то потеряло четкость и отдалилось, а потом,
наконец, и разговор перескочил на другую тему. Наверное, предшествовавший разговор
вылетел бы из головы и у меня, если бы я, ковыляя несколько часов спустя после
дополнительной пары кружек пива обратно на Грин-стрит, не услышал перезвон
колоколов на окутанной мраком башне аббатства: он возвестил о прибытии "Летучей
машины", которая доставила в город доблестную и таинственную Достойную Особу.
- Добро пожаловать в Бат! - пьяным голосом выкрикнул я, пошатываясь на
развилке Брод-стрит перед церковью Святого Михаила, встречая долгожданный экипаж,
который со скрипом и звяканьем проехал по Уолкот и растаял в тумане Хай-стрит. Тогда я
подбросил шляпу высоко в небо, хотя на мое приветствие отозвались только черные
летучие мыши: приняв шляпу за свою товарку, они, то резко ныряя вниз, то взмывая в
воздух, начали очерчивать вокруг нее стремительные круги.
- Ревнивец, - услышал я от Элиноры. Она все еще сидела перед треснувшим
зеркалом, изучая в нем мое отражение; по-прежнему в неглиже, с ниткой жемчужных б
...Закладка в соц.сетях
