Жанр: Триллер
Домино
...вство достаточно скоро, если бы не обнаружилась более серьезная
причина ее беспамятства: при падении она ударилась виском о плитки пола.
- Доктора, доктора!
Тристано не был в числе тех, кто первым кинулся к простертому телу ее светлости, а
когда, наконец, осознал происшедшее, подковообразное сборище вокруг упавшей
помешало ему пробиться вперед. Удержала Тристано на месте и еще одна странность: за
минуту до обморока леди У*** ему помстилось, будто перед ним вовсе не она, а, скорее
всего, Маддалена, которую он видел танцующей в том же самом ультрамариновом
одеянии теплым летним вечером на вилле Провенцале всего лишь шестью месяцами
раньше. Тристано вдруг пришло в голову, что всю свою жизнь, а особенно с того самого
вечера, он был инертной пушинкой, кидаемой из края в край по воле пассатов - то
погружаемый куда-то, то откуда-то выгружаемый, то на корабль, то в экипаж,
перевозимый из одной страны в другую, словно экзотический товар, который
приобретают и используют ради неуемного желания обойти соперника в тяге к роскоши.
Дорогие товары, служащие целям украшения: тафта, муслин, кошениль, дамаст,
бриллианты, пряности - все эти предметы краткосрочного пользования, на которые по
его прибытии в Лондон царил такой ажиотажный спрос; товары, сгружаемые с лихтеров в
порту Лондона, поэт мистер Поуп поименовал символами суетности, душевной порчи и
утраты мужественности во владении собой. Эта утрата, думал Тристано, для него самого
брала начало в прошлом: вспомнился ему тот залитый палящим солнцем полдень, когда
так жужжали мухи, а он сидел один в ризнице деревенской церкви и вслушивался в тихое
позвякивание монет, служившее погребальным звоном для его судьбы... И еще, в момент
падения ее светлости Тристано стало вдруг совершенно ясно и то, что в Италию ему не
суждено отправиться - во всяком случае, с леди У***
- Расступитесь, отойдите, неужели непонятно!
- Доктор Коллинз, где он? Доктор Коллинз!
- Не толкайтесь, нечего!
Однако, к каким бы выводам ни пришел Тристано за это короткое время, все они
разом превратились в прах. Когда он пробивал себе дорогу к недвижной марионетке на
шахматном полу, один из ряженых грубо пихнул его в бок; обернувшись, Тристано замер,
пораженный видом маски-черепа: глаза Смерти, окинувшие его взглядом с ног до головы,
не были теперь водянисто-серыми - они принадлежали его грубому антиподу.
Глава 40
Через день - то есть назавтра после того дня, который начался под знаком Марса в
Гайд-Парке и закончился под не столь воинственным влиянием Венеры в спальне леди
Боклер, - мне пришлось повторить путь Тристано в дилижансе по Батской дороге. Путь
незнакомый и - в ту пору - непредусмотренный, однако еще более непонятной была
дорожка, которая меня туда привела. Сейчас, по прошествии нескольких десятилетий,
события тех дней представляются мне не менее странными и удивительными, чем тогда.
Скоро вам станет ясно: не за горами конец моей истории. Что-что? Что вы сказали?
Я не завершил историю Тристано? Верно, вы совершенно правы. Но наберитесь терпения:
в нужное время вы все услышите. Почему молодые люди, которым торопиться некуда,
всегда так нетерпеливы?
Итак, мой Ганимед, я должен заключить, что его история интересует вас больше, чем
моя? Что вы попали в ее сети, а не в мои? Неважно. Я не обижаюсь. Поскольку, наверное,
историй не две, а одна.
Хотя, понятное дело, вернулся я с Сент-Джайлз очень поздно, на следующее утро
меня ни свет ни заря пробудил скрип Самсона и Далилы, а равно и голоса ломовых
извозчиков, которые погоняли вдоль Хеймаркет своих цокающих копытами кляч; к тому
же в подставленные мною сосуды ручьями текла вода, в несколько меньшем количестве
попадая на пол. Иными словами, я был пробужден тем же способом, что и сотни раз
прежде.
Такое ординарное начало нового дня казалось мне невозможным: в то хмурое
лондонское утро, среди грубых повседневных шумов я чувствовал себя так, словно в
предыдущие часы - то есть в спальне миледи - под нами воздвиглись спины черных
жеребцов, которые понесли нас через широкие зеленые луга; словно бы я порхал в небе и
трогал неприступные горные пики, кольца и луны неоткрытых планет, острые кончики
морозных звезд. Несколькими днями позднее, когда у меня появилось время подумать, я
вновь поразился заурядному началу этого утра, поскольку тот день выдался еще более
богатым на приключения, чем предыдущий.
Опуская ноги на пол (как обычно, холодный) и разводя огонь в камине, куда со
всегдашней предусмотрительностью положил накануне несколько кусков угля, я думал,
не предстанет ли передо мной, когда я гляну в зеркало, совершенно иной человек. Мой
отец утверждал в "Совершенном физиогномисте", что наша оболочка, внешний человек,
будучи отлитой по образцу внутреннего человека, меняется вместе с последним; того же,
в свою очередь, преобразует наш опыт. Мои глаза, губы, нос - не примут ли они иную
форму после вчерашнего вечера, с его новым опытом? Может, их привычные очертания и
размеры изменились так разительно, что, когда я сяду за стол с чайником и
полупенсовыми булочками и примусь за завтрак, Шарпы тоже меня не узнают и будут с
удивлением взирать на затесавшегося в их ряды незнакомца.
Увы, незнакомца прыщеватого и всклокоченного. Взглянув чуть позже в зеркало, я в
самом деле был удивлен, причем неприятно, видом косившегося на меня оттуда Джорджа
Котли, ибо за ночь чудес и превращений на самом кончике моего носа вскочил прыщ
размером с добрую горошину (оттого, возможно, что я закусывал вино шоколадом); углы
губ изъязвились (о причинах оставалось только гадать), а короткие каштановые волосы
торчали во все стороны, отвергая как законы тяготения, так и действие расчески, пока я
спешно не нахлобучил на них свой не очень подходивший по размерам парик.
- О, я недостоин твоей красоты, - шепнул я "Даме при свете свечи", целуя ее
пахнувшие маслом и скипидаром губы. Вечером я надеялся припасть губами к оригиналу,
поскольку мне предстояло вновь встретиться с леди Боклер, на этот раз на маскараде в
Королевском театре. Моя радость от этой перспективы не переходила в восторг лишь
потому, что она опять отказалась открыть, какой на ней будет костюм.
Я оделся и поковылял вниз по лестнице, чтобы в компании Шарпов позавтракать
творогом с сывороткой. Шарпы отнюдь не увидели во мне загадочного незнакомца; самые
младшие и крикливые из них, напротив, с неприятной фамильярностью стали карабкаться
мне на колени, щипать меня за нос, кормить со своих ложек или самим кормиться
творогом с моей тарелки.
Во все время завтрака Джеремая не сводил с меня широко открытых глаз, а за ним, с
некоторой суровостью, наблюдали мистер и миссис Шарп. Иногда они переводили взгляд
на меня, но выражение их лиц от этого не менялось. Я никак не мог понять, в чем дело.
Только когда я вышел из-за стола и вернулся к себе, слегка взволнованный Сэмюел
(который последовал за мною по лестнице, а потом постучал в дверь) рассказал, что вчера
утром Джеремаю застигла миссис Шарп, когда он клал на место пистолеты мистера
Шарпа. Это открытие так испугало ее и огорчило, что на Джеремаю были возложены
дополнительные обязанности в лавке, а в вольностях и преимуществах отказано на
неопределенное время. Судя по их обличительным взглядам за столом, мистер и миссис
Шарп подозревали, что я замешан в этом деле, но, по словам Сэмюэла, Джеремая "держал
язык на замке" и не дал против меня показаний.
Сэмюел, судя по всему, рассчитывал на мое вмешательство; он надеялся, я поручусь
перед родителями, что Джеремая не готовит себя, как опасалась миссис Шарп, к карьере
разбойника или взломщика. Главным образом, чтобы он быстрее удалился, я
неопределенно пообещал сказать в защиту Джеремаи слово-другое. Но на деле я, вместо
того чтобы исполнить обещание, уже через десять минут вышел из дома на холодный
воздух. Джеремая больше не обременял меня своим присутствием, не приходилось
ускользать от него хитростью, и так мне было лучше. Я шагал вперед, в будущее, а
Шарпов считал частью прошлого.
- До свиданья, Джеремая, - пробормотал я голосом, в котором не слышалось
ничего, кроме холодной безжалостности, ранее мне не свойственной.
- До свиданья, мистер Котли, - отвечал он печально, словно я отбывал не на СентМартинз-лейн,
а во Фробишер-Бей или на Тимбукту, обрекая его вечно подметать с пола
рассыпанную пудру и обрезки волос.
И когда за мной со скрипом закрылась дверь и лавка выдохнула мне в спину теплый,
пахнувший пудрой воздух, я подумал, что, как бы то ни было, я этим утром все же
сделался другим человеком.
Да, я шагал в будущее, и моей первой остановкой на этом пути, как я уже говорил,
должна была стать Сент-Мартинз-лейн.
На этой улице располагалась, само собой, лавка мистера Миддлтона, но я
направлялся не туда, вернее, первоначально направлялся, поскольку, минуя это заведение,
я вспомнил, что мне нужен скипидар, и зашел внутрь приобрести баночку. Основной же
моей целью была совсем другая лавка: прежде я много раз проходил мимо нее утром,
провожая ее торопливых клиентов лукаво-понимающей улыбкой, не без примеси
странной зависти. Поскольку это заведение над аптекой в невзрачном приземистом
домишке удовлетворяло потребности и тех, кто искал любви, и тех, кто, ее найдя, желал
защитить (или вылечить) себя от ее разнообразных печальных последствий.
Два месяца назад я наведался сюда с Топпи (он недостаточно залечил в Лиссабоне
свою болезнь, и его уговорили здесь приобрести курс "Едкой ртути Ван Свитена") и не
удивился тому, что застал за порогом. Предметы, ради которых я явился, помещались
около стола клерка. Мне было известно точно, где их искать, поскольку в предыдущий раз
Топпи приобрел дополнительно три штуки, дабы, как он сказал, "отрезать путь синьоре
Гонорее", однако я не мог не помедлить минутку и не обозреть плотно заставленные
полки. Едкая медь, предназначенная, судя по этикетке, "для лечения итальянской оспы",
соседствовала с множеством других бутылочек и пузырьков, содержимое которых,
согласно надписям, обеспечивало самое эффективное лечение "всех тягостных
венерических недугов", в том числе (как хвастливо сообщала этикетка) "гонореи более
упорной, чем та, какой можно заразиться от женщин". Рядом с ними выстроились
разнообразные пилюли и порошки, рекомендованные как средства от затрудненного
мочеиспускания и чесотки, избыточных ночных поллюций, расслабленности члена и ее
редкой, однако еще более неприятной противоположности - приапизма, а также других
странных хвороб, исключительно мужских. Тем временем леди (их в лавке собралось
несколько) могли выбирать между множеством лекарств против бесплодия, любовной
холодности, бледной немочи, амурного зуда и, разумеется, "всяческих видов сифилиса", а
также им предлагался любопытный французский товарец - "Bijoux Indiscrets"*
[Нескромные драгоценности (фр.).], описанный как изобретение, призванное "развлекать
одиноких дам".
В другие товары мне всматриваться не захотелось, потому что они - в особенности
оттиски гравюр из недавнего издания одного, очевидно непристойного, труда под
заглавием "Мемуары жрицы любви" - самым неприятным образом напомнили мне
последний вечер с сэром Эндимионом в таверне "Резной балкон". От иных мой ум просто
пришел в смятение: "Трактат об использовании порки в сношениях между полами" Дж.
X. Мейбома, "Пятнадцать казней девических" Джеймса Рида, скабрезные "Мемуары
жрицы любви" - вот всего лишь несколько томов этой сомнительной библиотеки.
Наконец, на стенах висели плетки для верховой езды с костяными рукоятками, а также
орудие, в котором я предположил новый вид крикетной биты, - безобидный спортивный
инвентарь, казавшийся неуместным в подобном окружении.
Сделав покупку, я поспешил на улицу и затем к себе, где развернул и внимательно
изучил свое приобретение. Инструкции не прилагалось, но можно было понять, что этот
миниатюрный доспех, изготовленный как будто из овечьей кожи, надлежало на месте
развернуть, а затем укрепить при помощи красной ленточки. Постигнув пути и методы, я
положил свою покупку в часовой кармашек камзола, который собирался сегодня надеть,
и, насвистывая, принялся готовиться к маскараду: пудрить парик и начищать башмаки с
пряжками.
Признаю, что моя миссия на Сент-Мартинз-лейн нуждается в объяснении. Надобно
сообщить: ее милость и я метались по ее кровати, казалось, часами, матрац под нами ерзал
и вихлялся, словно карета, которую стремительно влекут по изрытой колеями дороге
дикие, бешеные кони, но на нашем пути воздвиглось препятствие, и у самого пункта
назначения случилась внезапная остановка. Несмотря на весь наш пыл (и мои
ожесточенные протесты), леди Боклер отказывала мне в доступе в самые желанные
пределы, истинное Южное море чувственных удовольствий за изгибом горизонта.
Пытаясь удалить турецкий костюм, с которым миледи, опять же, не желала расстаться
полностью, я в ответ на свои расспросы услышал признание, что последний и самый
драгоценный закоулок закрыт для меня лишь временно, за отсутствием этого самого
огрызка овечьей кожи вкупе с ленточкой.
Теперь, однако, я обзавелся дорожной грамотой: вечером наше странствие
возобновится, документ пройдет проверку и стража пропустит меня через границу, в
новые, сулящие невиданную свободу области.
Предвидя скорое исполнение своих желаний, я запрыгал в ликующей джиге, на
середине которой попал ногой в лужу (их на полу все прибывало) и поскользнулся. О,
роковая лужа! Я качнулся вперед, потом назад - и наконец сбил со стула
новоприобретенную банку со скипидаром; крышка отлетела, и содержимое в
удивительном обилии залило маленькую комнату, в том числе мои обтянутые чулками
икры и лодыжки, а самое страшное - лакированную поверхность "Дамы при свете
свечи". Чередуя молитвы с ругательствами, я кинулся к полотну, чтобы вытереть платком
лицо леди Боклер. Я горько упрекал себя, наблюдая, как кружево окрашивается
асфальтом, желтым лаком и кармином: лицо, над которым я кропотливо и бережно
трудился многие часы, теперь истаивало в считанные секунды, залитое скипидаром.
Дурень! Нескладный увалень! Дубина!
Вскоре я забыл и о ругани, и о хлопотах с платком, потому что у меня на глазах
начали происходить самые удивительные метаморфозы. Прежде всего, творение
Искусства словно бы обрело Жизнь и задвигалось: в лице леди Боклер, таявшем и
ронявшем капли краски, я узрел точное подобие того, как выглядела модель в вечер
злосчастного приключения с курительной трубкой, когда потоки слез прорыли глубокие
борозды в ее maquillage. Мне вспомнилось, как отчаянно миледи кричала, пока по ее лицу
текли румяна и белила: "Не смотрите на меня!" Однако мне недолго пришлось
размышлять как о портрете, так и о неприятной сцене, всплывшей в памяти, потому что за
первым происшествием незамедлительно последовало второе, еще более поразительное и
тревожное. Когда я неистово махнул платком, чтобы стереть ручеек растворенного
скипидаром желтого лака, который на пути к нижнему краю полотна вбирал в себя все
новые притоки, едва узнаваемый портрет миледи начал исчезать совсем и на его месте
показался загадочный лик - живописный призрак. Ранее он был закрыт портретом леди
Боклер, а теперь, казалось, полез наверх. В самом деле, изображение на полотне стало
двоиться - оба лица незаконченные, оба сочились краской. По мере того как расширялся
ручеек желтого лака, мой труд исчезал из виду, а работа неизвестного предшественника
вырисовывалась все определенней. Даже ультрамарин турецкого одеяния, выписанного
так любовно, детально и так дорого мне обошедшегося, начал бледнеть и подтекать.
Можно было подумать, что миледи меняет свой костюм на более темное, не столь
бросающееся в глаза одеяние.
Несколько минут я пристально рассматривал новый наряд, а также новый нос, щеки
и верхнюю губу, заместившие собой мою работу. Затем любопытство взяло верх над
горем и разочарованием, и, желая знать, что за портрет миледи по каким-то загадочным
причинам так невзлюбила, я присел на корточки и подобрал платок.
Да... а что же мне оставалось еще? Живописное изображение, выполненное мною,
было уничтожено, краски капали на пол, слитые в темный melange* [Смесь (фр.).]. Я
обмакнул платок в лужицу скипидара и на пробу провел им по картине. Тер я медленно,
расширявшимися кругами. Когда начало появляться лицо, я заработал быстрее, робея
вглядеться в просвет, откуда смотрело пятнистое нижнее изображение.
Робел я не зря. Ибо очень скоро - буквально через несколько секунд - я замер и в
полной растерянности уставился на знакомую треуголку с золотым окаймлением и на
столь знакомое, таинственно улыбавшееся лицо мистера Роберта Ханна.
Чувствуя, как отчаянно колотится мое сердце и покрывается испариной лоб, словно
и он потек вместе с картиной, я поднялся на ноги и отбросил платок. Что же, Бога ради,
это значит? Леди Боклер заявляла, - я был уверен, что не ослышался, - будто
ненавистный портрет был писан с нее. Выходит, она меня обманула - и не в первый раз,
когда речь шла о Роберте. Но тут мне вспомнилось, как она странно воспылала гневом на
этого мошенника, когда мы заглянули в Уайт-Кондуит-Хаус, говорила, что хочет с ним
покончить и никогда больше его не видеть. В моих руках было свидетельство решения
(хотя и принятого в прошлом и, возможно, отмененного) вычеркнуть Роберта из своей
жизни и навсегда от него избавиться. Итак, она замазала его глупую ухмылку жирным
слоем грунтовки - несомненно, в знак того, что покончила с этой нечистью!
На краткий миг меня охватил радостный трепет, но когда я пристальней всмотрелся
в черты, прежде, в жизни, от меня ускользавшие, мое сердце упало. Внимательное
изучение портрета - как описать пережитые при этом чувства? - убедило меня, что
оригинал мне не столь уж незнаком: даже в отсутствие складного веера и густого
maquillage эти черты до мелочей повторяли другие, более красивые, стертые моим
платком и скипидаром.
Вот теперь, конечно, я сделался другим человеком. Переменился полностью и
навсегда. Внутренний Человек выбрался на поверхность, вертясь и вытягиваясь, снимая
шелуху.
Через десять минут я встретил на лестнице Сэмюэла и Хетти - первый при виде
меня ахнул, вторая внезапно ударилась в слезы. Пока я вслепую добирался до парадной
двери (куда меня несло, я сам не знал), из-за углов и из дверных проемов выглянуло еще
несколько Шарпов, провожая взглядом необъяснимое, бегущее их общества существо.
Возгласы удивления и оборванные на полуслове вопросы смолкли не раньше, чем за мною
захлопнулась дверь и меня как ветром выдуло на улицу.
Я был выдут на улицу, чтобы слепо блуждать под дождем. На улицы, в песчаных
физиономиях которых я наблюдал те же изменения, какие чувствовал в своей. Пока я,
спотыкаясь, продвигался вперед, все окружающее выглядело, как ни странно, зеркальным
подобием самого себя, как будто прежде я видел светлую медную пластинку с четкой
гравировкой, а теперь - отпечаток из круглого пресса, темный, замазанный и
перевернутый, как в зеркале. Нереальная земная обстановка: переполненные водосточные
желобы, лотки с рыбой, опавшие желтые листья, мальчишки-газетчики, тележки,
нагруженные свиными головами, булыжниками, навозом.
Я пробивал себе путь, пиная все это ногами и ругаясь, пока не заметил свое
собственное отражение - нереального двойника - в витрине трикотажной лавки. Мой
парик съехал набок, лицо было залито слезами, дождем и потом, развязавшийся галстук
болтался на шее, как крыло пойманной птицы. Видимо, я представлял собой
действительно причудливое зрелище, потому что на каждой улице останавливались,
чтобы на меня поглазеть, ломовые извозчики, трактирные слуги, мусорщики и все прочие
неприкаянные духи, на кого я натыкался и кого припечатывал грубым словом. Но мне
было наплевать и на мою внешность, и на чье бы то ни было мнение. Ибо при помощи
носового платка и скипидара я проскреб дыру - проделал гулкое углубление - в
фальшивом и непрочном холсте видимости.
Позднее - сколько прошло времени, понятия не имею - я обнаружил, что
нахожусь вблизи Куинз-Сквер, то есть по соседству с домом моего родственника, сэра
Генри Полликсфена. Я пересек, должно быть, Сент-Джеймский парк по тропе, где -
немыслимое дело - ступал еще вчера через поднимавшуюся с земли дымку. И хотя
настоящих воспоминаний у меня не осталось, я держу в мыслях образ самого себя, слепо,
наугад пробирающегося по величественным аллеям. Поскольку среди портшезов и чинной
публики на аккуратных тропинках я выглядел таким же отчаявшимся и неприкаянным,
как та бешеная собака, которая три года назад, зимой, возникла из тумана на милой
зеленой лужайке в Баклинг-Коммон. Пуская слюни, она рычала на демонов; что грозили
ей из тумана, пока ее муки не оборвало с печальным лающим звуком ружье моего брата
Уильяма.
Но моим несчастьям помочь было некому, и потому, как уже было сказано, я прибыл
на Куинз-Сквер. При виде красивых зданий - а в особенности того, что принадлежало
моему родственнику, - я на короткое время отчасти пришел в себя и прервал свои
безумные блуждания. Эту улицу, как мне вспомнилось, я посетил первой по приезде в
Лондон, и нынче мне показалось (так как я решил сегодня же убраться прочь), что я
совершил по столице большой круг, прибыв в конце своего бесплодного путешествия
обратно на это неприветливое - и неприступное - крыльцо.
Я поднял глаза на окна, два из которых, по причине оконного налога, были заделаны
кирпичом, отчего казалось, что верхний этаж здания задремал. В нижних окнах не было
света, некоторые были наглухо затянуты синими с золотом занавесками, и потому я
решил, что там никто не живет, и шагнул вперед, но тут дверь внезапно распахнулась, на
крыльцо вышел длинный худой лакей, тот самый, что когда-то грозил мне тростью. За
ним следовал джентльмен с лицом проницательным и суровым, какие часто бывают у
придворных и высокопоставленных церковников, - это был, как я догадался, мой
уважаемый родич.
Никто из них как будто не обратил на меня внимания, так как я жался поодаль.
Однако, поставив башмак с пряжкой на ступеньку ожидавшей кареты, джентльмен резко
повернул голову в мою сторону и враждебным тоном гаркнул: "Прочь с дороги, сопливый
побирушка!"
- Вы слышали, что сказал сэр Генри, - добавил лакей и шагнул ко мне с поднятой
тростью, словно готовясь исполнить обещание, данное несколько месяцев назад.
Не успел я отступить назад, как полированные дверцы (на которых я не без
сердечной боли разглядел герб Полликсфенов) со стуком захлопнулись и карета резко
тронулась с места. Едва не задев меня колесом, она устремилась на Парк-стрит и исчезла в
одном из тесных дворов, что ведут на Куин-стрит - именно там, ни с того ни с сего
вспомнилось мне, полсотни лет назад планировалось возвести большой новый Дом
Южных Морей.
На высохшем булыжнике зарябили новые капли дождя, и потому я рискнул
ненадолго присесть под навесом крыльца соседнего дома, спрятал голову в ладонях и стал
размышлять о том, что мое странствие завершилось тем же, с чего началось, и мой
Мыльный Пузырь тоже лопнул. Мне, конечно, и во сне не могло присниться, что
странствования - правда, совершенно иные, чем прежде, - только начинаются.
Далее я побрел к югу, на Бердкейдж-Уок, а оттуда к востоку, в сторону Нью-ПаласЯрд,
вдоль реки. Я снова шел, куда глянут глаза, поманит ближайшая улица и понесут
сношенные башмаки. Но на подходе к Вестминстерскому мосту, где сегодня, в утро
понедельника, было полным-полно колесного транспорта из Саутуорка и Кента, я вновь
помедлил, как на Куинз-Сквер, потом повернул с Бридж-стрит на Чаннел-Роу и стал
спускаться к Манчестер-Стэрз, туда, где - как давно это было? - я сидел как-то с
этюдником на коленях и париком в кармане.
Я посидел немного на том же месте, обняв руками колени, но тут за спиной у меня
раздался шорох, словно кто-то швырял в стену какой-то сор. Повернувшись, я обнаружил,
что, как ни странно, это шелестел листами мой потерянный этюдник с зарисовками
Бэкингем-Хауса, госпиталя Святого Георгия, церквей мистера Рена и самой недавней:
моста через реку (по-прежнему похожего на речное чудовище). Некоторые страницы были
порваны, и все пропитаны влагой, будто кто-то, просматривая мои наброски, оросил их
обильными слезами. Я все же поднял альбом с промокшими физиогномическими этюдами
города и бережно разгладил ладонями распадавшиеся страницы.
Но тут дождь припустил с такой силой, что вскоре я промок не меньше моих
рисунков. Внезапно мне пришла мысль, что за все время пребывания в Лондоне лучший и
самый многообещающий из моих портретов был писан не с лысых клиентов мистера
Шарпа, не с его шаловливых отпрысков, не с Вестминстерского моста, не с церквей
мистера Рена и даже не с леди Боклер. Скорее, это был автопортрет, к которому я каждый
день решительно добавлял все новые мазки и краски, а в результате он, как все остальное,
растаял и исчез у меня на глазах.
Только на обратном пути через Манчестер-Корт я вспомнил, что в тот день, когда
потерялся этюдник, я был не один, а сидел на ступенях с Элинорой. Эта мысль несколько
меня ошеломила, поскольку за весь день я ни разу не подумал ни о Элиноре, ни о еще
одном начатом мною портрете. Теперь, как я понял, нас объединило некоторое печальное
родство, ибо над обоими нами жестоко посмеялся Роберт Ханна - если таково было
истинное имя злодея, - а равно и сэр Эндимион.
И вот, вероятно, впервые с тех пор, как прибыл в Лондон, я подумал не только о
себе, а потому повернул на север, к Сент-Олбанз-стрит. Это были первые шаги на новом,
опасном пути.
На следующее утро, в час такой ранний и темный, что, казалось, ночь еще не
кончилась, я помог Элиноре забраться в почтовый дилижанс "Летучая машина", который
отходил от "Олд Уайт Хоре" на Пиккадилли. Отъезд откладывался, вокруг экипажа
суетилось множество мальчуганов, которые надраивали его бока и дверцы, носильщики
громоздили на крышу две высокие горы багажа, конюхи чистили скребницами трех
лошадей, и все, наравне с отъезжавшими пассажи
...Закладка в соц.сетях
