Жанр: Триллер
Домино
...ным проводником; я никак не мог
выбраться обратно на Большую Аллею, к ярко освещенным павильонам. Так причудливо
доносил его ко мне то оживавший, то стихавший ветерок, что поначалу я попал на одну из
сумеречных аллей, потом на другую, будто блуждал среди высоких живых оград
лабиринта, подобного тому, что устроен в Чадли-Хаус, где однажды провел добрую
половину воскресного дня: каждый неверный поворот смущал и все более меня
запутывал, а Топпи тем временем, наслаждаясь свободой по другую сторону оград, весело
меня подначивал.
Меж деревьев я подметил мигающие огоньки - и устремился в этом новом
направлении, но не успел сделать и нескольких шагов, как завидел вблизи себя, под
раскидистой тенью вяза, нависавшего над Аллеей Влюбленных, чей-то недвижный
силуэт. Общества, которое молва приписывает здешним укромным уголкам, я отнюдь не
жаждал - и потому, втянув голову в плечи, поторопился миновать темную фигуру -
фигуру джентльмена, как мне показалось. Надеясь воссоединиться с моими спутниками и
уступив любопытству, которое, как всегда, возобладало над осмотрительностью, я
украдкой бросил взгляд на незнакомца и тут же вздрогнул от неожиданности: шелковый
капюшон черного домино не помешал мне различить треуголку, золотая отделка которой
вдруг блеснула посреди обволакивавшего все вокруг мрака. Но едва я, разинув рот,
попытался всмотреться пристальней, незнакомец мигом повернулся и нырнул в тесный
проход, шелестя своим одеянием; гравий хрустел у него под подошвами, а откинутый
назад черный капюшон мотался за спиной из стороны в сторону.
Я медлил, сердце у меня колотилось. Итак, выходит, негодяй меня узнал? Нет,
конечно же, нет. Это невероятно. Во тьме, под маской - такого просто не может быть.
Что ж, если на то пошло, поклялся я себе, то ладно: я еще заставлю тебя попрыгать, я -
твой соперник!
Подобрав подол, я стремглав помчался за негодяем вслед по темному проходу, куда
он улизнул: вот он появился и пропал снова, на этот раз растворившись в другом проходе,
еще более узком, где едва достало места моим полоскавшимся на воздухе юбкам. Здесь я
опять потерял его из виду и остановился в полном недоумении, однако секунду спустя
заметил, как он замешкался возле увитого зеленью входа в дальнюю аллею, а потом
метнулся назад, явно убедившись в том, что я его выследил. Я двинулся туда с большой
осторожностью, продираясь сквозь цеплявшиеся за меня с обоих боков ветви, и очень
скоро понял, что угодил в тупик. В двух шагах от меня смутно белела bauta, затем
показалась рука в белой перчатке, указательный палец согнулся и поманил меня к себе. Я
пришел в еще большее замешательство. Что этому подлецу нужно? И кто кого,
собственно, преследует? Сделав еще один шаг и вовсе не желая раскрывать свое
инкогнито в этом царстве фальшивых личин, я окликнул его писклявым голосом "мисс
Миранды":
- Роберт!
Фигура не шелохнулась. Рука исчезла, а маска и шляпа повисли в воздухе над
черным капюшоном, словно они, отделенные от тела, составляли часть еще одной
диковины Воксхолла: возможно, trompe-1'oeil - или сквозной картины, подвешенной на
ветвях; лицо в маске, нарисованное на коленкоре, сквозь которое я мог видеть темноту,
другие лица. Я чуть было не поверил, что это именно так, но тут bauta наклонилась, будто
под внезапным порывом ветра, и я услышал голос:
- Кто вы?..
Я покачал головой и проговорил прежним визгливым голосом:
- Та самая, сэр, которой ваши злые умыслы нанесли самый плачевный ущерб.
- Что вы сказали? - Ряженый сохранял неподвижность. - Кто?..
- Фу, сэр, и не стыдно вам! Вы сгубили столь многих, что даже не в силах
припомнить каждую? - съязвил я.
- Мадам, я вас не понимаю. Я не причинил вреда ни одной благородной даме.
Ага, мерзавец, ты у меня на крючке!
- Элинора, - оскорбленно провозгласил я, - мисс Элинора Клайсроу! Ну же,
бесчестный плут! Осмелишься ли ты и теперь меня не признавать?
О, как бы я насладился выражением бесстыдной физиономии этого пройдохи, когда
он заслышал названное мной имя; как бы желал удостовериться, что оно хлестнуло по его
совести, подобно кнуту кучера! Но маска всего лишь немного приподнялась, будто от
легкого ветерка, который принес с собой крепкий запах "Дурацкой отрады".
- Так это ты - ты? Неужели, после стольких лет? - В голосе, колыхнувшем
черную вуаль внизу маски, прозвучало презрение. - В чем причина столь странных
обвинений, потрудитесь объяснить?
- Загляни в клоаку своего сердца - и там ты найдешь ответ, - произнес я с
пафосом, блестяще, как мне представлялось, разыгрывая роль, впору любому актеру на
сцене. - Перед тобой жертва твоего жесточайшего надругательства. А ты -
отъявленный негодяй, в распоряжении которого не меньше ловких ухищрений и
завлекательных выдумок, чем здесь, в этом парке чудес! Да, твой мир столь же полон
обмана, как и этот, нас окружающий! Вы, сэр, дарили мне надежду, не скупились на
обещания, но за великолепно расписанными иллюзиями таилось, незримо для невинного
взора, самое гнусное предательство.
- Ты сама не понимаешь, что несешь, - нагло огрызнулся мой собеседник, в
точности подражая театральному злодею. - Я сроду тебе ничего не обещал.
- Ты затеял против меня искусную интригу, под стать любой пьесе, что ставилась
на сцене "Друри-Лейн". Назвать имена актеров? Труппа состояла из подонков, которым
ты поручил разные роли. Мистер Ларкинс... Миссис Кук... Сэр Эндимион...
- Выходит, ты неблагодарная потаскушка - и к тому же совсем безмозглая!
- А вы, сэр, сводник, подмога распутникам! Но к чему распространяться о моей
трагедии? Да-да, именно в трагедии вы уготовили мне главную роль - и вам, как автору,
хорошо известна развязка. Поговорим лучше о других действующих лицах. Теперь до
меня дошли слухи, - откуда, не тщитесь узнать, жалкий плут, - что у вас на уме новая
драма, новые злодейские умыслы против еще одной девушки благородного
происхождения.
- Об этом у вас неверные сведения, мисс Клайсроу, - как и обо всем прочем.
- Верные, не волнуйся. Назвать ее имя? - Я шагнул вперед. - Ты останешься
невозмутимым - и твое черное сердце не дрогнет?
- Мое сердце, малышка, ни капли меня не беспокоит.
- Должна, увы, поверить, что ты хотя бы раз в жизни не лжешь, низкий обманщик.
И все же я могу - пускай немного - заставить тебя трепетать. - Я сделал еще один шаг
по направлению к тупику, где на меня пахнуло дивным ароматом "Дурацкой отрады",
заглушавшим омерзительное зловоние. - Леди Боклер! - проговорил я.
- Что?! - Негодяй, похоже, и в самом деле был не на шутку ошарашен. Он замер
на месте, точно пригвожденный. - О чем это вы? Знать ничего не знаю...
- Леди Петронелла Боклер, - повторил я еще тверже, почти что своим
собственным, естественным голосом. - Опять скажешь, ты тут ни при чем?
Негодяй по-прежнему не двигался, и я еще подступил к нему еще ближе: нас
разделяло всего несколько футов ночной тьмы. Молчание до осязаемости красноречиво
подтверждало его вину. Да, клянусь небом, он теперь был у меня на крючке!
- Что ты обещал ей? - Мне ничего не стоило одним движением свернуть ему шею.
- Какие козни ты строишь для нее? Готов поручиться, ей придется исполнить в твоем
спектакле ту же самую роль, какую ты отвел мне!
Роберт попятился и уперся спиной в ствол ильма.
- Не понимаю, о чем вы...
- Сейчас, разрази меня гром, поймешь! - Прокричав эти слова во весь голос, я
сорвал свою маску и вперил в негодяя испепеляющий взгляд. - Я обвиняю тебя, я -
Джордж Котли! Прочь всякое лицемерие и притворство! Долой маски, сэр, - поговорим
лицом к лицу!
Однако едва я попытался сорвать с него маску, как он с силой ударил меня по рукам,
а сам ухватился за рукоятку шпаги в блестящих ножнах, спрятанных под полой черного
плаща. Я, увы, не заметил этого орудия раньше - и потому был принужден отступить. Но
прохвост не воспользовался своим преимуществом - и вместо того, как тогда на
Ковентри-стрит, обратился в бегство, прошмыгнув мимо меня на одну из соседних
тропинок, прежде чем я успел опомниться. И вновь я бросился за ним в погоню по
множеству извилистых переходов и закоулков - и даже сумел вцепиться ему в воротник
и развернуть к себе, но он тут же сшиб меня с ног, на сей раз ударом шпагой плашмя.
Теперь мы оказались на Южной Аллее: несколько костюмированных фигур замедлили
шаг и сгрудились вокруг, желая понаблюдать за нашим препирательством. Один из
ряженых, в длинной мантии и алонжевом парике, по всей видимости, задумал устроить
третейский суд; он подошел ближе и спросил меня, указывая на запыхавшегося Роберта,
который стоял надо мной с занесенной шпагой:
- Скажите, сэр, учинил ли вам этот джентльмен какую-либо обиду?
- Обиду, сэр, он нанес не мне, - ответствовал я недрогнувшим голосом, - но тем
несчастным особам, которые хорошо мне известны. - Я поднялся с усыпанной гравием
дорожки и, не желая вселить в слушателей ни малейшего сомнения и не допустить
превратных толкований, продолжал еще громче: - Я обвиняю его в величайших
злодеяниях, а именно: в попрании нравственности, в поругании добродетели и в
очернении доброй репутации мисс Элиноры Клайсроу, родом из Бэкингемшира, а также в
посягательстве на доброе имя другой леди - благородного происхождения и дорогой
моему сердцу.
Гнусный лиходей, обличенный публично, вновь попытался удариться в бега, но я
схватил его за руку: шпага выпала на землю, а путь преградила та самая фигура в одеянии
городского судьи. Этот ряженый явно наслаждался почтением, какое оказывала ему толпа,
словно бы безоговорочно признав полномочия власти, воплощенной в судейской мантии.
- Обвинения тяжкие! - провозгласил воксхоллский законник. Потом,
повернувшись к Роберту, он обратился к нему суровым тоном: - Что вы можете сказать в
свое оправдание, сэр? Видимо, сказать вам нечего? Что ж, в таком случае, сэр, объявляю
следующее: если вы человек чести, на что указывает ваша шпага, а не какой-то, по
утверждению вот этого джентльмена, проходимец, то тогда вы нарушите молчание и
ответите на брошенный вам вызов с помощью пары пистолетов на Ринге в Гайд-Парке
завтра утром на рассвете.
Собравшиеся шумно выразили свое одобрение, однако же я был озадачен не меньше
Роберта, который, похоже, задумал уклониться от вынесенного приговора: он отчаянно
пытался высвободиться из РУК судьи, но тот, стиснув его крепко-накрепко, властно
вопросил: "Ха! И куда это вы, сэр?" Я внутренне на мгновение содрогнулся; впрочем,
меня обуревал такой гнев, что я без лишних проволочек изъявил свое согласие - вернее,
слышал со стороны, как мой голос громко подтверждает готовность получить
удовлетворение посредством столь жесткого способа.
- Эй, мистер! - Судья повернулся к Роберту. - Джентльмен как нельзя более
заботится о вашей чести. Итак, можем ли мы на вас положиться?
Голова в маске неохотно склонилась, кивком выразив согласие; край золотой point
d'Espagne колыхнулся и засиял под раскачивавшимися фонарями ярко, как мазки желтой
охры.
Спустя час я пересекал Вестминстерский мост. Не сумев разыскать Топпи среди
аллей и павильонов, я не нашел у себя в кармане ни единого шиллинга: о найме кареты,
портшеза и даже факельщика нечего было и думать, поэтому я был принужден брести
домой в темноте пешком. Шаль меня не согревала, а ноги в туфлях Полуночной Матушки
так онемели, что мне чудилось, будто я не то шагаю по подушкам, не то взбираюсь по
ступеням, устланным плюшевым ковром и ведущим неизвестно куда.
Пылавшая во мне еще час тому назад ярость также остыла и подернулась пеплом -
вероятно, из-за моей неудачи с поисками леди Боклер. Я задавался вопросом:
действительно ли я встретил ее сегодня вечером, без ее ведома, и потом упустил? Или же
она меня узнала - и не пожелала открыться? Все представлялось возможным, включая и
глупейшую вовлеченность в рискованное столкновение из-за дамы, не питающей ко мне
никаких нежных чувств и готовой встать на сторону пройдохи, которого я обязался
вызвать к барьеру - и убить.
Как бы то ни было, покидая Воксхолл под меланхолический голос кавальеро
Орландо, исполнявшего - зловещее предзнаменование! - скорбную арию, я сожалел о
своем решении подчиниться древнему кодексу чести. Что происходит со мной, с моей
жизнью? Я - пассажир в бешено мчащемся фаэтоне, которым правит, щелкая кнутом,
сидящий на козлах невидимый кучер. Если бы только мне удалось разглядеть лицо этого
таинственного возницы, думалось мне, тогда, пожалуй, я смог бы и сам завладеть кнутом
и погнать лошадей вперед, по всем извивам петляющей дороги.
Глава 30
Итак, на рассвете мы с Джеремаей осторожно вступили в ворота Гайд-Парка, откуда
узкая тропа вела к пресловутому месту кровопролития, известному под названием Ринг.
Парк казался пустым, безлистые деревья окутывал недвижный утренний туман; они
выглядели вереницей кривых серых колонн, встающих из покрытой зеленью земли. На
Пиккадилли нам тоже никто не встретился: фонари были потушены, а крыши с
каминными трубами окутывала та же пелена, словно наброшенная ночью кружевная
вуаль. Ничто не напоминало о том, что всего несколько часов назад на мостовой
толпились костюмированные гуляки; дикое веселье недавнего маскарада представлялось
столь же иллюзорным, как и клочья тумана или призрачные диковины Воксхолла.
Вознамерившись ради такого случая (выглядеть франтом (быть может, мне в моей
земной жизни больше не суждено назначать встречи), я оделся по последней моде, словно
меня ждал не злодей с дуэльным пистолетом, но какая-нибудь прекрасная дама, чье
благоволение я желал снискать: на мне было свежее белье и чулки, черные бархатные
штаны, парчовый кафтан, недавно скроенный портным по фигуре Топпи и только что
старательно вычищенный полусонным Джеремаей. Его наряд - по контрасту с моим,
весь в дырах и заплатах - делал его похожим на языческого философа. Кроме того, он
отчаянно паниковал и на всем протяжении пути умолял меня пренебречь ужасным
обязательством, доказывая, что при любом раскладе неизмеримо предпочтительней жить
трусом, нежели умереть человеком чести; жить для него, моего преданного слуги, а не
отправляться на тот свет ради леди Боклер, относительно нежных чувств которой, по
моему признанию, я и сам пребывал в полнейшей неуверенности. К тому времени, когда
мы добрались до Тайберн-лейн, Джеремая почти что склонил меня к возвращению, но
стоило нам миновать ворота, как он, наконец, умолк - вероятно, при виде призрачных
деревьев ободренный надеждой, что на самом деле ему снится причудливый сон, однако
вскоре кошмар развеется, а сам он очнется на подушке бок о бок с Сэмюэлом.
Я растолкал Джеремаю всего полтора часа назад. Прошлой ночью я едва лишь
сомкнул веки, как был пробужден неистовым скрипом Самсона и Далилы и укусом одной
из блох, с которыми делил матрас. Завидев свечение на небе над крышами домов
напротив, я пробрался в спальню Джеремаи и легонько потряс его за плечо. Через две-три
минуты он дрожал от холода у моего стола, растерянно моргая над заварным пудингом и
чашкой чая, и окончательно пришел в себя, только когда я предложил ему прокрасться на
цыпочках в спальню родителей и похитить пару пистолетов: их, как я знал, мистер Шарп
прятал ночью у себя под подушкой. Миссис Шарп страшно боялась взломщиков и потому
убедила супруга усвоить эту привычку, которая не однажды сослужила семье добрую
службу за то время, пока я находился под их кровом. Я пополнил запас пороха и пуль две
недели назад - и не сомневался в том, что пистолеты заряжены.
Услышав мою просьбу, Джеремая чуть не уронил заварной пудинг в огонь, но, в
конце концов, не столько устрашенный грозным ее смыслом, сколько обрадованный
возвратом моей благосклонности, преданно и беспрекословно подчинился велению долга.
Спустя несколько минут он появился на пороге с оружием в руках: лицо его все еще было
измято сном, а на губах блуждала неуверенная, испуганная улыбка. Не поручусь, что я
улыбнулся в ответ хоть сколько-нибудь бодрее, так как еще менее был настроен драться,
нежели накануне вечером. Ступая по серым теням, которые простерлись через Хеймаркет,
будто длинные персты великана, я чувствовал, что меня втягивает в себя мир, мне
чуждый и неподвластный. Я вновь перестал быть цельным и подлинным Джорджем Котли
- точнее, превратился в кого-то другого, кто был и мной и не мной; мне предстояло
сыграть роль в странном маскараде - не роль Полуночной Матушки, а какую-то иную, к
которой я был равно непригоден. Это ощущение исчезло не сразу: навстречу нам
попались олдермен, угольщик, гвардеец, торговка устрицами и два трубочиста,
нагруженные мешками с сажей, - и секунду я недоумевал, не зная в точности, то ли это
участники маскарада в Воксхолле, то ли истинные жители Лондона.
На подходе к Рингу - он располагался немного к западу от одного из резервуаров
водопроводной станции в Челси - мы заслышали отрывистый звук пистолетного
выстрела, эхо которого прокатилось в недвижном воздухе. Кинувшись на выстрел сквозь
пряди тумана, мы увидели перед собой не Роберта, даже малейших следов присутствия
которого не обнаруживалось, но нескольких молодых людей, которые явились на это
злосчастное место, словно на судилище, по столь же необъяснимому предписанию.
Разбирательство протекало до странности неизящно для прославленной сцены доблести.
Дуэлянты стояли лицом к лицу: один из них разрядил в противника пистолет без
видимого эффекта, орудие другого бездействовало. Неудачник - юноша не старше
двадцати лет - дрожал, точно осенний лист, кляня пистолет за ненадежность, как вдруг
тот мощной вспышкой засвидетельствовал лояльность владельцу; когда облако дыма
мало-помалу рассеялось, выяснилось, что в результате лицо дуэлянта почернело, а пальцы
его обожжены, тогда как противник ничуть не пострадал, но, цел и невредим, занял
надлежащую позицию и, следуя инструкциям секунданта, взвел курок. Преимуществом
своим, однако, этот дуэлянт воспользоваться не сумел: выстрел нанес ущерб только
безлистому дубку поблизости, тонкий ствол которого пуля расщепила с громким треском.
Деревцо находилось отнюдь не в непосредственной близости от намеченной цели, зато по
соседству с взбудораженными секундантами, один из которых с беспокойством объявил,
что пуля просвистела как раз мимо его шляпы; поединок был поспешно признан
ничейным - и юные соперники покинули площадку, уступив место новой паре
оскорбленных поборников чести.
Всего в то утро состоялось три дуэли, пока мы с Джеремаей дожидались у края
площадки появления Роберта, однако наш черед так и не наступил: противник явно не
спешил ответить на мой вызов. Следующие два поединка имели немногим более
Удовлетворительные последствия, чем первый, хотя здесь, наконец, были произведены и
результативные выстрелы. Особенно впечатляюще разрядил пистолет ошарашенный
сельский олух - высокий, неуклюжий недоросль в нечистом белье: его пуля просверлила
плечо пузатого баронета; рана, вопреки истошным воплям пострадавшего, вовсе не
представлялась смертельной. Другая схватка отличалась еще меньшей элегантностью: обе
стороны до сих пор запальчиво выясняли обстоятельства, которые и привели
антагонистов на поле битвы. Волнение мешало дуэлянтам целиться, и потому вначале они
обменивались чисто словесными выпадами, но, в конце концов, одному из них удалось
метко поразить ягодицу другого, когда тот наклонился, чтобы поднять с земли
выскользнувший из руки пистолет.
Поводы для этих героических единоборств остались нам неведомы, поскольку по
завершении дела победители удалялись в сторону Гроувенор-Гейт, а поверженных, если
таковые случались, перевязывали и уносили в портшезах на попечение хирурга с НьюБонд-стрит.
Мы с Джеремаей томились в нервном ожидании, переминаясь с ноги на ногу,
и я уже собрался с плохо скрытым облегчением объявить, что трусливый Роберт не
намерен показываться мне на глаза, как вдруг у ворот возникла чья-то фигура -
одинокая, без секунданта. К тому же и без головы - вернее, как я сразу понял, слоистый
туман делал голову невидимой.
Джеремая усердно щурился, изо всех сил всматриваясь в эту фигуру, которая сквозь
пласты тумана медленно приближалась к нам.
- Это ведь не тот самый малый - верно, мистер Котли?
- Нет, - отвечал я, - безусловно, не тот. - Вблизи можно было явственно
различить яркую юбку и сак, а мгновение спустя и лицо, которое я так отчаянно
стремился увидеть накануне вечером и которое тотчас узнал бы, где бы то ни было. -
Нет, Джеремая, - добавил я, когда дама пересекла пресловутое угодье Марса и подошла
к нам вплотную. - Позволь представить тебе леди Боклер.
Мистер Роберт Ханна - таково, по словам леди Боклер, было имя моего оппонента
- не замышлял против нее ни малейшего вреда; в этом я сомневаться не должен, уверила
меня миледи в самых решительных выражениях. Возможно, добавила она, если бы я
больше о нем знал...
Пришлось вслушаться: выбора у меня не оставалось. Но - верил ли я ее речам?
Даже теперь, когда мы шли к беседке на южной стороне Гайд-Парка, меня не покидало
смутное впечатление, что миледи не всегда склонна строго придерживаться истины и что
по мере ее рассказа грань между действительным и выдуманным колеблется, становится
зыбкой и неясной.
Роберт Ханна, по ее утверждению, был единственным сыном в состоятельной семье,
проживавшей на западе Шотландии. В семнадцать лет он рассорился с отцом из-за выбора
невесты: упорное сопротивление семейному диктату вынудило его покинуть родину,
лишь бы избежать ненавистного ему брачного союза. Лишенному наследства Роберту
пришлось любой ценой пробивать себе дорогу в жизни - и в Ливерпуле он вступил в
труппу бродячих актеров. Со своими славными попутчиками он исколесил за несколько
лет всю страну, пока не оказался, наконец, в Лондоне и не увидел воочию куда более
впечатляющие храмы Феспида: здесь его обуяло стремление возвыситься в своем ремесле;
удача ему сопутствовала - и он получил средства к пропитанию в театре "КовентГарден".
- Средства к пропитанию? Да, - продолжала леди Боклер, - два года Роберт
прослужил уборщиком: подметал сцену, зажигал свечи, чистил нужники, клеил афиши на
все пустовавшие стены в городе. После каждого представления ему платили по два
шиллинга. Два года превратились в три, потом в четыре... В конце концов он дождался
повышения. Стоял у входа в партер. По прошествии сезона - у входа в фойе, еще через
год - у дверей на галерку. Метить выше было некуда - и в итоге Роберта назначили в
гардероб, на должность женского костюмера. Три шиллинга за спектакль. Еще четыре
года нудной рутины: починка и чистка костюмов, окуривание их серой для выведения
пятен и уничтожения запахов, отсылка на Склад одежды мистера Джонсона и
возвращение в театр. Надо было штопать чулки, ваксить сапоги, покупать ленты, губки,
папильотки для париков, шелковую тесьму, подвязки, пробочники, иголки, подушечки для
булавок. Шить и отделывать кружевом платье перед каждым спектаклем, подобно
модистке, посещающей знатную даму в ее будуаре.
Но наконец-то мечта Роберта сбылась - и он вновь вышел на сцену. Сначала в
небольших театрах. "Капелла" в Лок-Хоспитал, "Грот" на Сент-Джордж-Филдз, таверна
"Черный бык" на Паддинг-лейн. И многие другие таверны - не помню названий.
Затем Рейнла- и Марилебон-Гарденз летом: если шел дождь, приходилось промокать
насквозь. "Грейт Рум" на Пентон-стрит, на углу Хеймаркет. По мере роста признания,
наши лучшие театры - "Ковент-Гарден", "Друри-Лейн", "Линкольнз-Инн-Филдз",
"Кингз-Опера-Хаус", "Литл-Тиэтр" на Хеймаркет. И всюду - шумные рукоплескания!
По мнению критиков, Роберт блистал в ролях светских фатов, шутов, молодых щеголей...
- Ни капли не сомневаюсь, - пробормотал я.
- ...в спектаклях "Двуличный Дьявол" и "Лживый слуга"...
- Что и говорить, дело свое он знал, - буркнул я.
- ...с не меньшим успехом он выступал и в других спектаклях. В пьесах Шекспира,
к примеру. Наконец, он становится одним из Актеров Ее Величества: труппа была
образована мистером Ларкинсом. Ага, судя по выражению вашего лица, имя этого
великого импресарио вам небезызвестно, я угадала? Тогда вы должны были слышать и об
Актерах Ее Величества: эта труппа задумала представлять творения Шекспира в их
чистейшем, первозданном виде. Быть может, вы присутствовали на какой-либо
постановке мистера Ларкинса в театре "Глобус" - так его назвали в Саутуорке? Нет?
Увы, его больше не существует: сгорел дотла, однако до недавнего времени там ставились
пьесы Шекспира, тщательнейшим образом сохранявшие дух оригинала; по мнению
мистера Ларкинса, наши современные театры вытворяют с этими шедеврами невесть что.
Поэтому небольшая сценическая площадка строилась внутри таверны; сцену
перегораживал занавес: для трагедий - черный, для комедий - пестрый. Костюмы
актеров в точности соответствовали изображаемой эпохе; исторической достоверностью
обладали и оружейная стрельба, и фейерверки, и музыкальные инструменты - гобои и
скрипки, - словом, весь арсенал елизаветинской режиссуры. В труппу также входили и
дети - мальчики-подростки. Вам, разумеется, известно, что во времена правления
королевы Бесс женщинам не дозволялось появляться на сцене. Отсюда - мальчики. В
этом вопросе мистер Ларкинс был непреклонен. Однако в конечном счете юные
исполнители себя не оправдали. Способен ли одиннадцатилетний непоседа передать
нежное очарование Джульетты, обольстительное своенравие величественной Клеопатры,
хрупкую прелесть бедняжки Офелии? И, помимо всего прочего, эти безмозглые сорванцы
никак не могли вызубрить толком свои роли.
Нашелся ли выход? Да - и очень простой. Вскоре Роберту - и кое-кому из актеров
- пришлось взяться за эту нелегкую задачу. Роберт особенно оказался на высоте.
Лучшего исполнителя нельзя было и вообразить! Мелкие шажки, переливы мелодичного
голоска или вдруг сварливое брюзжание - что ж, вскоре чуть ли не весь Лондон начал
стекаться к таверне, чтобы увидеть его Розалинду в "Как вам это понравится", Виолу в
"Двенадцатой ночи" или Порцию в "Венецианском купце". Вам знакомы эти пьесы,
мистер Котли? Да-да, не сомневаюсь, что знаком
...Закладка в соц.сетях
