Жанр: Триллер
Домино
...аемном экипаже вступила в битву с
одноконным фаэтоном, в котором сидели испанец и охотник в белых штанах из оленьей
кожи, за право въезда на Литтл-Джермин-стрит; а поскольку одержать победу в этом
сражении никому не удалось, то обе колесницы застряли вплотную друг к дружке, будто
корабли, угодившие на мель. Немного погодя мы стали свидетелями единоборства
католического священника с одетым в черное квакером без маски: противники
обменивались оплеухами посреди забитой народом улицы за Сент-Джеймским дворцом:
их ретивость поощряли кучки ряженых пешеходов, сверх всякого обыкновения донельзя
увлеченных перипетиями теологического спора.
Топпи, чей портшез несколько меня опережал, ничуть не трогала ни эта суматоха, ни
бессчетные препятствия. По его словам, Достойные Особы намеренно прибывают в
Воксхолл с опозданием - в тот час, когда заурядная публика вынуждена разбредаться по
постелям с тем, чтобы наутро быть в состоянии открыть ставни своих кузниц и мясных
лавок - "или чем там еще занимаются эти простолюдины". Топпи находился в
приподнятом настроении, упиваясь собой и, если точнее, своим костюмом. Озабоченный
тем, чтобы его узнавали все и вся, через каждые два-три шага он поднимал маску якобы
по необходимости - вставить в глаз крошечное стеклышко; затем, с притворным ужасом
взирая на кишевшую людьми улицу, вздыхал, качал головой, цокал языком, а тем
временем ловко кидал во все стороны вороватые взгляды, дабы определить, кто воздал
должное его пышному наряду. В самом деле, подобное зрелище трудно было обойти
вниманием. Топпи был приятно удивлен тем, что макароническое одеяние сделало его
особенно заметным, несмотря на изоляцию в портшезе, ибо ввиду огромного парика ему
пришлось высунуть голову из одного окна, тогда как из другого торчала, подобно
епископскому жезлу, разукрашенная трость, не раз подвергая опасности стекла уличных
фонарей или же глаза скачущей лошади, а то и неосторожного пешехода.
Я же куда меньше желал быть замеченным. Днем мы забрали у мистера Джонсона
наши костюмы, и, глянув у Топпи в зеркало, я был приятно поражен тем, как выглядит
одеяние "Полуночной Матушки" - дряхлой повивальной бабки. Едва узнав в нем себя, я
сделал книксен и закружился в корсете и фижмах по гардеробной, а затем добавил к
своему наряду заплатанные серые юбки и завитой седой парик, походивший на куст
крыжовника, а также красно-белый головной платок в клеточку; наконец, для пущего
эффекта, принялся пищать тонким голосом. Топпи настоял, чтобы я разговаривал только
так. На первых порах меня несколько смущала перспектива появления на публике в
подобном виде - и потому я обрадовался белой маске. Вскоре, однако, вполне вошел в
роль - и даже покраснел от тайного удовлетворения, когда меня не узнали сначала
Томас, а потом Уилрайт; мои же носильщики, помогая мне взобраться на подушки,
приняли меня за даму.
- Прошу вас, дражайшая леди, если в дороге вам случится испытать какие-либо
неудобства, дайте мне знать, - пробормотал один из носильщиков, задержав без особой
надобности руку на моей перчатке, после чего сдвинул шляпу набок и игриво мне
подмигнул.
- Непременно, будьте уверены, - пропищал я в ответ, жеманно увильнув от его
разверстых объятий.
- Да, - шептал я сам себе, ухмыляясь под маской, как только мы пустились в путь,
- похоже, это не я, а кто-то другой вместо меня - Джорджа - направляется в Воксхолл.
Поистине, нынче вечером может произойти все что угодно!
То есть, подумал я, в том случае, если нам когда-нибудь суждено там оказаться. Мое
беспокойство относительно нашего продвижения достигло высшей точки, когда на ПэллМэлл
мы увидели десятки лошадей, которые били копытами и фыркали в упряжи по всей
запруженной улице, а праздные кнуты возчиков висели над ними, застыв, словно удочки
рыболовов. Топпи всячески старался внушить мне, что таков обычай haut monde*
[Высший свет (фр.).], но меня это ничуть не утешало. Я спешил поскорее добраться до
Воксхолла. Поскольку жаждал - и возможно скорее - повидаться с леди Боклер.
Выслушав накануне историю Элиноры, я послал в Сент-Джайлз срочное письмо
стоимостью в один пенс, в котором раскрыл истинную натуру Роберта. "Обнаружено
раздвоенное копыто!" - писал я, требуя немедленной встречи при первом удобном
случае. Не дождавшись быстрого ответа, я отправился туда пешком и достиг нужной
улицы спустя час после того, как опустились сумерки. И что же там выяснилось? Окно
леди Боклер оставалось темным, а от мадам Шапюи я узнал, что миледи приглашена на
вечер в какой-то дом, "куда именно, не ведаю, милостивый сэр". Когда же я выразил
желание дождаться прибытия хозяйки, мне доложено было нечто совсем иное. Мадам
Шапюи вдруг, совершенно неожиданно, припомнила, что на самом деле миледи
приболела - "небольшое недомогание, уверяю вас, сэр" - и потому давно легла в
постель; аптекарь, час тому на-. зад приготовивший ей снадобье, дал понять, что будить
больную было бы неразумно.
Сегодня два письма сходного содержания, хотя и гораздо более тревожные, также не
вызвали положительного отклика - короче, остались без ответа. Второе было начиркано
второпях и отправлено из дома Топпи, немедленно после того, как на Складе одежды
мистера Джонсона я столкнулся со зрелищем, которое ужасом оледенило мне сердце.
Едва мы прибыли на Тависток-стрит, как колеса нашей кареты зацепились о колеса
встречного наемного экипажа, который направлялся к перекрестку у Саутгемптон-стрит; я
отвлекся от чтения газеты на миг, достаточный для того, чтобы разглядеть, как знакомая
рука в белой перчатке приветственно коснулась края знакомой треуголки с золотым
кантом, причем обладатель этих неординарных примет, верхняя часть лица которого была
скрыта за одной из bauta (атласных масок) мистера Джонсона, пренебрежительно
усмехнулся из окошка. Итак, Роберт, гнусный негодяй, сегодня вечером рыщет по городу!
Тем временем мы добрались до Чаринг-Кросс: минул, казалось, целый час. ПэллМэлл
была так же забита транспортом, как и Пиккадилли. Топпи вдруг принял решение
избрать водный путь; на Странде мы расплатились с носильщиками: с нас взяли по
шиллингу (я так и не открыл им истины, и в результате принужден был терпеть, пока
каждый по два-три раза не облобызает мне руку); далее мы прибегли к услугам
факельщика, спустились к Блэк-Лайон-Стэрз и погрузились в утлый ялик. Река, к нашему
крайнему неудовольствию, оказалась едва ли менее многолюдной, нежели улицы. По мере
продвижения к Вестминстерскому мосту и в то время как мы проплывали под одним из
его пролетов, нас толкали и обдавали брызгами бесчисленные суда, устремившиеся к той
же цели; когда все же мы прибыли в Воксхолл, - а я уже не находил себе места от
нетерпения, - нам пришлось соперничать с этими попутными судами за право причалить
к южному берегу, где мы едва-едва не перевернулись. Одержав нелегкую победу в этом
бойком состязании, мы вступили в новое, толкаясь и прокладывая себе путь локтями к
Воксхолл-Стэрз, затем протиснулись через узкие входные воротца, пока не очутились,
наконец, в самом великолепном увеселительном парке Лондона.
Мое восхищение чудесами Воксхолла значительно умерилось, однако, при виде
огромной толпы. На Большой Аллее - обширном пространстве для гуляния - ряженые
толклись такой же шумной оравой, что и на Пиккадилли. Гости - все в масках, одетые
голландскими шкиперами, сумасшедшими, шутами и так далее - валили плотной
гурьбой, и я, не надеясь найти среди них леди Боклер, тотчас впал в отчаяние. К тому же
планировка огромного парка делала мою задачу совершенно неосуществимой: когда мы
шли по аллее (вернее, нас увлекал и мотал, как щепку, людской поток), то через строго
определенные промежутки взгляду открывались по сторонам другие, меньшие аллеи,
которые вели к совсем узким аллейкам: все они без исключения были окаймлены
высокими живыми изгородями и затенены, подобно навесу, кронами кедров и могучих
вязов. Меж деревьев в глубине аллей то и дело возникали отрадные виды: гроты, храмы,
павильоны, обелиски, купола, арки, статуи (одна изображала Мильтона, другая - Генделя
в утреннем колпаке, перебирающего струны арфы), ротонда, орхестра, крылатые
менестрели, беседки для ужина с колоннадами - и всюду бессчетные светильники,
подвешенные к ветвям вязов или к портикам над головой - в форме солнца, звезд или же
сверкающих созвездий, хотя лишь немногим из них удавалось пролить лучи в дальние
глухие уголки парка.
- Вон там пролегает Аллея Влюбленных, - заметил Топпи, указывая тростью на
один из таких проходов, в котором я сумел различить лишь какие-то смутные тени,
наподобие тех, что отбрасывала "силуэтная машина" сэра Эндимиона. Эти крадущиеся
фигуры я никак не мог принять за влюбленных - во всяком случае, на привычные
нежные парочки они походили мало. - Разумней держаться отсюда подальше, -
предостерег меня Топпи, - а также избегать и прочих "сумеречных троп", если только,
Джордж, ты не затеешь какую-нибудь интрижку! Эти местечки служат прибежищем в
основном для грабителей и для любовников совсем уж особого сорта.
Поминутно мы натыкались и на другие картины, которые вполне могли бы быть
созданы в мастерской сэра Эндимиона. Некоторые из этих искуснейших диковин
попросту ошеломляли, ибо предназначались для того, чтобы обмануть и смутить
неопытный глаз неясным своим происхождением - то ли от Искусства, то ли от Жизни;
заставить поразмыслить, а не лишены ли "все Хоры небесные и Убранство Земли"
реального существования, как это утверждает Пинторп. И вот, когда мы пересекли
главный проход и вступили в Южную Аллею, которая, в отличие от соседних, была
перекрыта величественными арками, нашим глазам открылся вид на Храм Нептуна, где
морское божество окружали тритоны; однако, стоило нам пройти чуть дальше, я, крайне
ошеломленный, обнаружил, что храм, казавшийся издали мраморным и объемным, в
действительности являлся всего лишь искусным изображением, нанесенным на огромный
задник. В конце другой аллеи мы были сходным образом обмануты еще одним trompe1'oeil*
[Изображение, создающее иллюзию реальности (фр.).] (как именовал этот
мастерский эффект мой хозяин): у нас не оставалось ни малейших сомнений в том, что
развалины Пальмиры существуют не в сирийской пустыне, а в Ламбетском приходе; в
подлинности полуразрушенных арок мы разуверились, только приблизившись к ним на
десять футов. В другом уголке с высоты низвергался иллюминированный водопад (была
вода настоящей или нет, я не сумел определить): поток устремлялся мимо жилища и, под
шумное одобрение зрителей, вращал мельничный жернов. Всюду, на каждом шагу, мы
сталкивались с новым, еще более хитроумным изобретением: картинками, нанесенными
полупрозрачными красками на коленкор или промасленную бумагу, так что сквозь них
можно было наблюдать толпу ряженых, которые, ни о чем не подозревая, прогуливались
по ту сторону холста. "Сколько же в этом удивительном мире Воксхолла, - думал я, -
оптических обманов и световых фокусов!"
- Разве не приводит в растерянность, - проговорил я, восхищенно разглядывая
вместе с Топпи одно из таких произведений, - то, что, вглядываясь в этот прозрачный
мир, мы не в состоянии с уверенностью отличить подлинное от иллюзорного?
- Подлинно, несомненно, одно обстоятельство, - откликнулся Топпи, которому
быстро прискучили эти забавы, - а именно: кишки мои наполняет пустота.
По этой причине он предложил направиться к нашей беседке и дождаться там
прибытия гостей, приглашенных на ужин. На обратном пути по Большой Аллее число
зрительных заблуждений, однако, не уменьшилось. Очень скоро я озадаченно уставился
на свое собственное лицо, смотревшее на меня искоса из глубины большой картинной
рамы, словно мой облик был по волшебству запечатлен на гигантском холсте, ибо на
стене одной из беседок я увидел теперь полотно "Поругание Лукреции Секстом
Тарквинием", вокруг которого собралась целая компания. Я охотно подслушал бы их
разговор - весьма оживленный и сопровождавшийся выразительной жестикуляцией: коекто
из зрителей тыкал указательным пальцем в фигуру Секста. Внезапно я пожалел о том,
что на мне надета маска: какой бесспорный триумф меня бы ожидал, если бы только эта
модно разряженная толпа признала во мне, Джордже Котли, натурщика для сэра
Эндимиона, а также оценила бы меня как даровитого ученика, чья тонкая кисть искусно
выписала складки разодранного одеяния Лукреции, ее оранжево-желтые волосы на фоне
малиновых драпировок, низверженную колонну в туманном отдалении... Однако тотчас
же на эту приятную мысленную перспективу набежала, затмив ее, темная туча. Топпи
увлекал меня вперед, благодаря тесно прилегающим коротким штанам вынужденный
шагать так, словно месил ногами тесто, а я силился вспомнить назидание, выводимое
моим наставником из этой картины: "Нет ни единого свидетельства цивилизации, которое
глубоко не уходило бы корнями в дурную почву", и, как только эта туча развеялась, мне
впервые за вечер вспомнилась Элинора.
Наша беседка, как выяснилось, когда мы проложили к ней дорогу, располагалась в
змеевидном изгибе колоннады, выходившем на Южную Аллею, а за ней находилась
отененная листвой прямоугольная площадка, на которой приступил к настройке
инструментов оркестр: доносившиеся оттуда звуки походили сначала не то на бренчанье
подсвечников, не то на скорбное мычание домашней скотины. Мы полюбовались также
помостом с навесом, которые были сооружены для танцев - ригодона, лувра, гальярды;
однако, не дожидаясь их начала, площадкой завладело несколько юных щеголей,
затеявших шумную игру в волан. Наше местоположение казалось мне удачным, но Топпи
остался им недоволен: он трижды с раздражением повторил, что заказывал беседку
напротив, с обзором Большой Аллеи: там, как я предположил, гулявшей публике легче
было его рассмотреть. Посему он старался вознаградить себя за причиненное неудобство
самой усердной демонстрацией повадок фата: по сравнению с ними мои эскапады перед
окном торговца сыром на Грин-стрит если и можно было чему-то уподобить, то разве что
смиренным телодвижениям квакера. Не умеряя жалоб, Топпи продолжал жеманиться и за
ужином, в обществе своих друзей, которых явилось около десятка: среди них были леди
Сакарисса в костюме девушки-продавщицы кресс-салата и сэр Джеймс Клаттербак,
одетый вождем шотландских горцев. А накрытый стол вызвал у Топпи целый поток
ламентаций по поводу количества и качества поданных ему кушаний: по его уверениям,
сквозь тонкие ломтики ростбифа без труда можно было читать газету, к каковому опыту
он и приступил, однако был удержан свистящим шепотом леди Сакариссы, который она
сопроводила чувствительными тычками.
Поскольку ни леди Сакарисса, ни сэр Джеймс не узнали меня в моем наряде, Топпи,
потехи ради, представил им меня как "мисс Миранду" - свою кузину, недавно
прибывшую из Шропшира; я был принужден играть роль этой вымышленной персоны на
всем протяжении ужина и отвечал на вопросы, подделываясь под голос молодой девушки.
Я вволю - и даже с удовольствием - предавался этой забаве, однако мистификация
лопнула, когда нам принесли выпивку: кружки красного портера, бутылку бургундского,
бутылку шампанского и множество кружек столового пива вместимостью в кварту.
Галантно наполняя мой бокал шампанским, сэр Джеймс вдруг - ни с того ни с сего -
осведомился:
- Послушай, Топпи, а куда, черт побери, девался тот болван, который всюду
таскался за тобой по пятам, будто сборщик королевского дерьма? Как, бишь, звали этого
пустоголового олуха?
- Котли, - не моргнув глазом ответила леди Сакарисса и едко хихикнула под
прикрытием маски. - Джордж Котли.
- Вот-вот, именно так. Увалень, каких я в жизни не видывал: под грошовой же
планидой он, видать, уродился. Эй, Топпи, в чем дело? Черт возьми, с чего это вы так
развеселились?
Если румянец и залил щеки сэра Джеймса или леди Сакариссы, когда Топпи
заставил меня дать eclairissement, то его нельзя было разглядеть под маской, но, так или
иначе, а мои щеки пылали огнем.
Мы заказали еще спиртного, а одна дама чудесным голосом спела несколько
сентиментальных баллад и веселых песенок, среди них - "Поверьте мне", "Через леса,
мальчуган" и "Говорите мне: я красива": последняя - о глупой кокетке. К тому времени,
когда мы осушили принесенные бутылки и кружки, провозгласив тосты за короля Георга,
королеву Шарлотту, лорда Норта и других знатных особ, даму сменил певец с еще более
изысканным сопрано. Это был высокий мужчина средних лет, слегка расположенный к
полноте, кроткой внешностью напоминавший провинциального приходского священника.
При пении грудь его мощно вздымалась, кружевная гофрированная рубашка и шелковый
жилет волновались подобно парусу, очертания рта менялись с необыкновенной живостью,
исторгая столь сладостные звуки, что казалось, будто певец проглотил соловья.
Представленный публике как "кавальеро Джованни Батиста Орландо, рыцарь святого
Марка", он сделался предметом бурного восхищения со стороны наших дам, тогда как
мужчины принялись исподтишка фыркать и посмеиваться с недвусмысленной издевкой.
- Здесь, Джордж, мы созерцаем еще одно поразительное зрелище, - шепнул мне
Топпи, когда долговязый вокалист завершил вторую арию под гром восторженных
аплодисментов, - это удивительное создание из Италии с виду неотличимо от любого
джентльмена, однако поет совершенно женским голосом. К какому же полу,
следовательно, его отнести?
Я даже не пытался ответить, все еще пребывая в замешательстве и внутренне кипя
от негодования по поводу высказываний сэра Джеймса, но тут один из приятелей Топпи,
наряженный косарем, быстро вставил:
- Ни к тому, ни к другому. Третья разновидность, ручаюсь вам.
- Думаю, именно так, - заметила леди Сакарисса, лаская певца нежным взором. -
Он воистину обладает голосом, который не может принадлежать мужчине или женщине, а
только некоему богу.
- Я бы сказал, скорее каплуну, - пробормотал косарь. - Ку-ка-реку! Слышен
крик петушка.
- Вы были бы точнее, - шепнул в ответ Топпи, - если бы отсекли "петушка", как
поступил с ним доктор.
Когда развязные остроты сменились чередой язвительных суждений насчет того,
сумеет ли кавальеро отличиться как игрок в бадминтон, будучи не в состоянии
"продержать волан на весу", дамы обозвали шутников негодными завистниками. Я же
почти не слушал исполнителя, хотя пел он великолепно, и пропускал мимо ушей
вызванные им пересуды, поскольку, едва усевшись на место и далее на протяжении всего
ужина - в особенности после выпадов сэра Джеймса, - прилежно разглядывал через
подзорную трубу ряженых, которые прогуливались рука об руку мимо нашей беседки.
Надеясь увидеть леди Боклер (а я не сомневался, что узнаю ее тотчас же - под маской
она или нет), я, однако, потерпел неудачу - и с великой радостью встретил предложение
совершить прогулку по парку.
Мы расплатились по счету, причем моя доля, к немалому моему беспокойству,
составила сумму в пять шиллингов и шесть пенсов, а затем двинулись по Большой
Поперечной Аллее. Миновав помост для танцев, где игроков в бадминтон вытеснило,
наконец-то, не менее шумное общество танцующих, мы прошлись вокруг, выставив себя
на обозрение прочей публике, которая, в свою очередь, показывалась нам, словно мы и
они были одновременно и актерами, и зрителями: следили за представлением и вместе с
тем его разыгрывали. Вскоре мои спутники забрались далеко вперед, и вся наша компания
мало-помалу рассеялась по сторонам, поддавшись на соблазны множества павильонов -
Турецкого Шатра, Китайского Домика, Храма Комуса, на редкость богато украшенного
Чертога Музыки на Большой Аллее, пока в итоге я с ужасом не обнаружил, что остался в
полном одиночестве.
Горчайшие сожаления терзали мне сердце при мысли о том, насколько иначе
протекал бы вечер, если бы только леди Боклер согласилась меня сопровождать. Как
вытягивали бы шеи вослед нам ряженые из беседок! Сколько немолчных перешептываний
и вопросов вызвал бы турецкий костюм; эти знаки внимания наверняка пробудили бы в
леди Сакариссе ревнивое чувство к леди Боклер, а в сэре Джеймсе - и, возможно, даже в
Топпи - зависть ко мне. Теперь, однако, лишенный тягостного общества, равно и
общества миледи, я шествовал сквозь веселившуюся толпу, словно был облачен не в
одеяние Полуночной Матушки, а в плащ невидимки; словно был не живым существом из
плоти и крови, а всего лишь рисованной тенью Секста Тарквиния.
Тем временем я забрел чуть ли не в самый дальний конец Южной Аллеи, почти что к
Храму Нептуна, позади которого расстилались темные и безлюдные поля. Гуляющие
попадались здесь гораздо реже: большинство из них скопилось в противоположной
стороне, вволю предаваясь танцам, музицированию и другим развлечениям, сопряженным
с многолюдством. Несколько ряженых, шедших мне навстречу, носили костюмы цыган,
которые со стороны ничем не отличались от настоящих. У одного из этих гуляк в уши
были вдеты золотые серьги, а голову украшал яркий головной платок Короля-Щипача,
тогда как его спутники, старательно изображая собой свиту, состоящую из подданных
монарха, переговаривались на тарабарском жаргоне, свойственном нечестивому ордену
грабителей. Настроение у меня заметно улучшилось: мне так пришлась по душе ловкая
изобретательность этих участников маскарада, что не терпелось выразить кому-нибудь из
них мое неподдельное восхищение. Меня остановила, однако, вспыхнувшая меж ними
жуткая ссора: Королю-Щипачу, очевидно, не понравилось замечание, которое какой-то из
его подданных адресовал королеве; та следовала за супругом по пятам, а за ней семенила
крохотная собачонка.
- Я тебе проломлю твою треклятую башку! - гремел король. - Вышибу к черту
вонючие мозги!
- Эка, подумаешь, блоха и то больней кусает! - огрызнулся обидчик.
- Заткни пасть, а то я живо тебе зубы пересчитаю! Схлопочешь по шее - мало не
будет!
- Кишка тонка! - нагло ответствовал противник, уперев руки в бока. - Вы,
милейший сэр, похоже, совсем того.
Прочие представители племени не замедлили образовать противоборствующие
альянсы - и вскоре ночной воздух огласился новыми угрозами сходного содержания:
фразы наподобие "Да я тебе скулу сворочу!", "Нос расквашу!" или "Ты у меня юшкой
умоешься!" слышались поминутно, однако перечисленные угрозы, невзирая на всю ту
горячность, с какой они выкрикивались, на самом деле, сколько я мог заметить, ни разу не
были осуществлены практически. Скоро аллея наполнилась другими гуляющими,
изрядное число коих охотно ввязалось в свару не только словесно: усыпанная гравием
дорожка в мгновение ока превратилась в арену рукопашной схватки, боевые рубежи
которой пришли в полное расстройство, а костюмированные фигуры ринулись
врассыпную.
Я также изготовился оказать посильные дипломатические услуги, однако очень
скоро с изумлением обнаружил, что прежние антагонисты из цыганского лагеря забыли о
недавней распре и принялись действовать сообща: одни швыряли пригоршни
нюхательного табака прямиком в маски бойцов, а другие, включая королеву, проворно
вытаскивали У чихавших джентльменов карманные часы и бумажники - с тем, чтобы
побыстрее в суматохе исчезнуть и раствориться на "сумеречных тропах", которые с обеих
сторон узкими притоками вливались в Южную Аллею.
- Проклятые цыгане! - задыхаясь и кашляя, с трудом выговорил один из
пострадавших, стоя на коленях: он только что сорвал с себя маску и принялся яростно
тереть слезившиеся глаза костяшками пальцев. - Клянусь небом, меня обчистила эта
подлая банда! - Тут полились жалобы на дороговизну кареты из Сток-Ньюингтона и
потерю цепочки от часов, бывшей некогда собственностью мистера Бо Нэша.
Я вновь порывался вступить в спор - на сей раз для зашиты ограбленных, но,
приблизившись к обитателю Сток-Ньюингтона, ошеломленно заметил поодаль, за одной
из китайских арок, одинокую леди в турецком костюме, лицо которой скрывала овальная
черная маска. Ее одеяние было из алого, а не из ультрамаринового дамаста; тюрбан,
отливавший золотом, был меньшего размера и без шелкового покрывала; впрочем, стоило
мне вытащить из кармана подзорную трубу и приставить ее к глазу, как последние
сомнения рассеялись: наконец-то я отыскал леди Боклер! Однако при виде меня миледи
поспешила ретироваться и скрылась в одном из узких проходов, которые соединяли
Южную Аллею с малоосвещенными участками Аллеи Влюбленных.
- Миледи! - воззвал я, вконец обескураженный такой пугливостью, и мигом
выбросил из головы плачевную участь франта, ползавшего передо мной на коленях в
напрасных поисках денег и цепочки. - Миледи, умоляю вас!
Я подобрал юбки и ринулся по широкой тропе к Храму Нептуна, то и дело
увертываясь от исходивших воплями жертв и от дворняжки цыганской королевы, которая,
празднуя свободу, норовила вонзить мне в лодыжки мелкие острые зубы. Едва
избавившись от этих помех, я влетел в тот самый проход, где мелькнула леди Боклер, но
не обнаружил там ни малейших ее следов - а точнее, чьих бы то ни было следов вообще.
Я осторожно прокрался на цыпочках сквозь живые изгороди и выбрался на Аллею
Влюбленных, но, памятуя давнее предостережение Топпи, не слишком стремился
забираться далеко. Однако гораздо более меня страшила мысль о том, что миледи
блуждает по этой предательской дорожке в совершенном одиночестве, и потому я
боязливо сделал несколько шагов вперед, а потом замер на месте и огляделся. Не странно
ли? Только-только меня окружал неистовый переполох, теперь же можно было подумать,
будто я блуждаю в дремучих дебрях безлюднейшего в Британии леса! Музыка и голоса
смолкли позади; с каждым шагом тени на моем пути делались все гуще, словно их всюду
намалевали черной краской.
- Леди Боклер! - позвал я наугад голосом, скорее походившим на шепот, и
навострил уши в ожидании ответа, однако теперь смолкло даже пение кавальеро; кроме
шуршания моих башмаков по гравию и затрудненного под маской дыхания, до слуха
доносились только трели невидимых соловьев из гнезд у меня над головой.
Обогнув угол, я вновь услышал голос кавальеро, словно бы манивший к себе.
Однако этот почти неземной напев оказался ненадеж
...Закладка в соц.сетях
