Жанр: Триллер
Домино
...я в своем бегстве! Но вот, по прошествии долгого
времени, начался, наконец, спуск.
- Франция! - объявил лорд У***, смягчавший невзгоды путешествия посредством
фляжки - по всей видимости, неисчерпаемой, к которой Тристано также начал прибегать
за помощью. О Франции Тристано ничего не знал - кроме того, что кастраты на сцену
там, не допускаются. Он горел желанием попасть в Англию.
День за днем они продвигались вперед, пересекая - иногда дважды - сначала
Луару, потом Сену, под конец Уазу, Шамбери, Лион, Виши, Мулен, Шато-Неф, Мальзерб,
Париж, Шантийи, Амьен, Аббевиль, Кале.
Лорд У*** особенно не спешил. В Лионе он в модном собрании потерял за
игорными столами три тысячи ливров. Спустя пять дней, через шестьдесят пять
остановок, в Париже - еще две тысячи. В Париже он посетил также, вместе с Тристано,
монастырь, где в гробу были выставлены на обозрение мумифицированные тела
английского короля и его дочери. Явно по ошибке принимая монарха по имени Яков за
святого, паломники откалывали кусочки от гроба и отрезали лоскутки от висевшей в зале
парчовой ткани. Этот король не был настоящим, пояснил лорд У***, дав краткое
описание недавней английской истории, которое прозвучало для Тристано близким
подобием оперного либретто: столько в нем было сражений и измен. Определенно,
англичан как нацию нельзя было упрекнуть в чрезмерном хладнокровии.
Страсти бушевали и во французах. В тот же самый день Тристано с лордом
наблюдали, как разъяренная толпа штурмовала двери Banque Gene rale* [Главный банк
(фр.).], размахивая в воздухе бумажными купюрами. Две из них охранник наколол на
штык. Затем из этой странной валюты разложили костер. Обрывки и пепел плавали по
серой поверхности реки, как следы вулканического извержения.
- Старье теряет всякую ценность, - негромко изрек лорд У***, когда Тристано с
недоумением спросил о причинах виденного им безумия. - Их деньги, - добавил он, -
для них точно так же ничего не стоят, как если бы на этих листках красовались стишки
или песенки.
Это было пророчеством о том, что случится и в Англии, хотя тогда ничего
подобного никому и в голову бы не пришло.
Днем позже, в Версале, они смотрели, как другой король - на сей раз не мертвец, а
французский юноша - прилюдно обедает жареной ягниной. Лорд У***, столь же
свободно владевший французским языком, что и итальянским, в кругу придворных
непринужденно толковал о политике и философии, а попутно за игрой в карты спустил
еще пять тысяч ливров. Его утешила графиня, с которой он познакомился на ridotto в
Венеции. Как и французские дамы, графиня накладывала на лицо, шею и плечи fard*
[Румяна (фр.).] или белый свинец, а затем испещряла щеки - или, вернее, всю
поверхность лица от глаз до подбородка - ярко-красными пятнами. Ее вид напомнил
Тристано ледник в Савойе, обрызганный кровью горного зайца, которого лорд У***
забавы ради подстрелил из пистолета. Однако же без такой чудовищной маски, пояснил
англичанин, дамы ко двору не допускаются.
Утром они посетили магазины на Pont аи Change* [Мост Менял (фр.).]. В этих
заведениях лорд У*** потратил еще большие суммы, избавив кошелек от запаса золотых
луидоров. Здесь он приобрел женские шляпки без полей с плоским донышком,
украшенные перьями головные уборы, золотые кирасы, перчатки с вышивкой, корпусы
для часов, коробочки для мушек, necessaries* [Несессер (фр.).], духи, чулки, шарфы и
тонкие, как паутина, ювелирные изделия - кольца и браслеты всевозможных размеров.
Все это предназначалось для леди У***, которая, подобно верной Пенелопе, терпеливо
ожидала возвращения странника. Сам лорд, казалось, в предвкушении этого дня также
запасся величайшим терпением, причины которого оставались для Тристано загадкой:
миниатюра, которую он заметил среди разбросанных ярких безделушек лорда,
представляла внешность его супруги в самом выгодном свете; более того, один из слуг
доверительным шепотом, мешая чувства зависти и изумления, отозвался о леди У*** как
о поистине первой красавице Альбиона.
Спустя три дня путешественники достигли Кале. Пакетбот до Дувра отправлялся в
плавание в девять часов утра. Когда они добрались туда почтовым дилижансом из Амьена
(дорога шла по берегу, вдоль basse ville* [Нижний город (фр.).]), море за зданием таможни
было серым и неспокойным, волны окаймлялись белыми серпами пены. Под холодным
дождем близ Шантийи двумя днями ранее Тристано подхватил свирепый кашель,
сопровождавшийся лихорадкой. У него разболелось горло. Ночью, в auberges, ему
мерещилось, будто его душат руки графа в перчатках. Трижды за ночь он пробуждался со
стоном, охваченный болью и страхом. Из соседней каюты раздавался голос лорда У***;
который громко приказывал ему поберечь свои связки для Королевского оперного театра.
Сейчас Тристано, закутанный в одеяло, лежал на палубе судна в продутом ветрами
доке на французском берегу, мучимый кашлем, потом и ознобом. Он надеялся вернуться в
auberge, несмотря на все ее убожество и изобилие блох, однако капитан был не из числа
тех, кто пасует перед стихиями. Он поторапливал пассажиров взойти на борт, боцман тем
временем взимал плату - шесть гиней, а носильщики чертыхались под тяжестью
поклажи.
- Шесть гиней за рейс! - воскликнул лорд У***, созерцая волны, которые
выглядели все более угрожающими. - Что ж, неплохая ставка за наши жизни. Совсем
неплохая. Я ее увеличиваю! - добавил он, сунув в ладонь удивленного боцмана еще две
золотые монеты. Хрипло расхохотавшись, он поднялся по сходням. Каблуки его громко
стучали, а в кармане посверкивала серебряная фляжка.
Путешественники заняли небольшую каюту, где пахло дегтем и сырым деревом. Над
крошечным иллюминатором вздувались и хлопали паруса. Выйдя в море, судно то
взмывало на волне, то ныряло вниз наподобие их кареты в предгорьях Пьемонта. На деле
даже куда сильней. Тристано швырнуло на скрипучие половицы, при этом хрустнули его
карманные часы. Чемоданы катались от одной стены к другой, всякий раз ударяясь о них с
жутким грохотом. Застежка лопнула, и вскоре каюта была усеяна предметами его
гардероба, включая и турецкий костюм Маддалены, упакованный в вечер празднества.
Кашель и лихорадка у Тристано заметно усилились, и к этим симптомам очень скоро
добавилась в высшей степени изматывающая морская болезнь. Тристано мучительно
рвало в иллюминатор, через который в каюту в изобилии проникали соленые струи: так с
балконов опоражнивают полные ведра. Содержимое выпитой им бутылки с
успокоительной смесью почти тотчас перекочевало в морское пространство. Попутно
волны стащили с его головы парик, купленный на Pont аи Change, и унесли его к
неведомой судьбе посреди сырости и холода.
Лорда У***, бросившего якорь на скамье и поминутно потягивавшего из фляжки, не
брали, казалось, никакие страхи и недомогания, а посему его очень забавляли муки
спутника.
- Нечего трястись, приятель! - обратился он к Тристано, прервав песенку,
которую мурлыкал себе под нос - Еще немного - и мы на суше. Чуточку скакнуть - и
вся недолга. Да вон и она, Англия - взгляните-ка!
Через иллюминатор, в котором виднелась только вода, а еще через секунду -
только небо, Тристано мельком различил причудливый очерк Англии: серовато-белый
зверь, вздымавшийся из пенистой пучины, с головой в пятнах дождя и тумана, с латаной
зеленой шкурой, безжалостно чистимой свирепым ветром. Но маленькое судно,
приблизившись к этому громадному зверю и совершив несколько коротких подступов к
его песчаным лапам, вынуждено было беспомощно ретироваться. Из кабин послышались
жалобные стенания женщин: они напомнили похоронный плач вдов в трауре,
примостившихся на ободках продолговатых могил за сельской церковью. Мужчины на
борту выказали немногим большую доблесть. Юнги и кое-кто из команды в отчаянии
горестно прощались с жизнью.
- Молитесь, все! Горе нам - увы, мы погибли, мы все погибли!
Тристано уже прибегнул к этому последнему спасительному средству, рухнув на
колени и катаясь по лужам на половицах взад и вперед в обществе плюхавшихся в воде
чемоданов. После того как он надломил еще один передний зуб и усеял пол
посыпавшимися из кошелька монетами - су, ливрами, солями, франками, луидорами,
яростная качка, наконец, стихла. Тристано ползком подобрался к иллюминатору. Зверь
мощно навис над ними, голову его венчал замок, а в песчаных лапах он держал
выдвинутые вперед пристани, гостиницу, голубые лихтеры, дюжину крохотных фигурок.
- С прибытием! - торжествующе прохрипел лорд У***. - Добро пожаловать в
Англию!
Глава 26
Тристано вновь бросился на колени и залился слезами - сам толком не зная, плачет
он над прошлым или над будущим, и что его распирает больше - страх или надежда. Все
это время в руках он сжимал тонкую - и мокрую теперь - ткань костюма Маддалены...
Леди Боклер перестала позировать, целиком сосредоточившись на своем одеянии,
которое она рассматривала с печалью не меньшей, чем у Тристано, и столь же
необъяснимой.
- Ваш костюм, - начал было я. - Он...
- Да, - послышалось в ответ. - Это тот самый. Он принадлежал ей.
Я умолк. Забылись мое недавнее разочарование на маскараде в Воксхолле,
недоумение над холстом; правда, катастрофа с трубкой все еще держалась в памяти. Но
сейчас я пытался соединить в одно целое разрозненные кусочки рассказа леди Боклер.
Поскольку в дальнейшие разъяснения она не пускалась, явно намереваясь ограничить
этим сегодняшнюю порцию (час и в самом деле был очень поздний), я, деликатно
прочистив горло, заметил:
- Но... но я не понимаю...
Леди Боклер, вскинув глаза, быстро переспросила:
- Что же вам непонятно?
- Очень многое, миледи. Дама в борделе, - сказал я, еще раз откашлявшись, - то
есть дама с родинками. Умоляю вас, ответьте - кто это падшее существо? Готов
поручиться, какая-нибудь жестокая изменница! - не без горячности заключил я. - Не
сомневаюсь, что именно ее надо винить в несчастья Тристано...
Едва моя собеседница упомянула про родинки мне вспомнился экскурс на эту тему,
содержащийся в "Совершенном Физиогномисте". Подобно Лудовико Сеттале, автору
трактата "De naevis"* ["О родимых пятнах" (лат.).] (1628) мой отец резко осуждал
легкомысленную позицию своих предшественников, не принимавших во внимание
важность родинок, в которых он, наряду с Лудовико, неизменно усматривал ценнейший
источник для искусства предсказателя. Лудовико и мой отец были непреклонны,
отстаивая данное убеждение, поскольку верили, будто мы пренебрегаем этими знаками
себе на погибель.
- Несчастья... - рассеянно повторила леди Боклер, словно пропустив часть моей
тирады миме ушей. - Без этих несчастий, - продолжила она после короткой паузы, как
если бы разговаривала сама с собой, - он бы никогда не попал в Англию, а тогда нам с
вами не довелось бы сегодня беседовать. - Должно быть, я выглядел ошеломленным - и
в самом деле меня охватило смятение, ибо леди Боклер добавила: - То есть, если бы
Тристано не оказался в Англии, я не сидела бы здесь нынешним вечером. Короче, я бы и
среди живых-то не числилась.
Озадаченный этим странным признанием, я охотно послушал бы дальнейшие
разъяснения, но, по-видимому, леди Боклер не собиралась в них вдаваться. Неужели,
гадал я, Тристано - этот сушеный заморский фрукт - каким-то образом спас и сохранил
жизнь отважной леди, которая сейчас мне позировала? Это казалось невозможным.
- Вероятно, эта дама с родинками, - прервал я наше обоюдное молчание, -
состояла на службе у графа?
- Нет-нет. - Она покачала головой, словно стряхивая, наконец, с себя
задумчивость. - Эта падшая особа, как вы ее назвали, с графом не имела ничего общего.
До последнего своего дня - который, позвольте доложить, наступил еще очень нескоро
- граф, в чем я твердо уверена, даже не подозревал о ее существовании, разве что
слышал (не исключено) шорох платья, донесшийся из коридора. Кто она такая -
совершенно несущественно: она могла оказаться кем угодно, ибо, как я уже описала,
город земных наслаждений кишел тогда представительницами ее metier* [Профессия,
ремесло (фр.).]. Более того, - в голосе ее прозвучало лукавство, хотя внешний вид
сохранял прежнюю любезность, - полагаю, вы слишком придирчиво смотрите на ее
призвание, мистер Котли, равно как и на ее поведение; она не более чем невинная овечка,
вовлеченная в интригу на одну короткую ночь ради горсти серебряных цехинов, вот и все.
Решительно никакой хитрости не таилось за тем простым совпадением, что в свой
последний день в Венеции Тристано столкнулся с ней в том вполне приличном заведении,
где она занималась своим ремеслом.
- Но, - запротестовал я, не желая тотчас снять с этой дамы обвинение, -
центурион... Шипио слонялся поблизости...
- А! - произнесла леди Боклер, зажмурившись, словно отведала что-то
необычайно вкусное. - Отлично! Вы раскусили истинного злодея, не так ли?
Превосходно, мистер Котли, превосходно. Да, центурион! Ведь именно он нанял эту даму
в тот первый вечер у palazzo; именно он устроил так, чтобы она сопроводила джентльмена
в вандейковском костюме (нет сомнения, имя Тристано осталось ей незнакомо) в
предписанную комнату. Но почему он это предпринял? Нужно ли спрашивать? Дело ведь
очень простое, разве нет? Когда спустя несколько месяцев оперный сезон открылся
спектаклем "Tigrane", в труппе графа состоял один-единственный primo иото.
Эта цифра побудила меня задуматься.
- Что же тогда сталось с Маддаленой?
Моя собеседница также призадумалась, потом вздохнула и вновь занялась своим
костюмом.
- Боюсь, прощальная ария Танкреда была последней, какую слышала публика из ее
уст. Она с легкостью могла бы продолжать сценическую карьеру. Сеньор Беллони
скончался. Андзоло, при необходимости, также без труда можно было заставить
замолчать. Однако теперь граф не дал бы и медной полушки за маскарад, за своего
великого primo иото. Ночное приключение не просто стирало границу между полами: оно
преступно нарушало также другие границы - предуказанные графом. Одним словом,
Маддалена изменила графу, причем самым вопиющим образом - с кастратом.
От Маддалены - отвечу на ваш вопрос - избавиться было проще всего, поскольку
она, конечно же, не обреталась на виду. С Прицциелло, естественно, пришлось
повозиться: как-никак, знаменитый певец. Однако же он исчез - по крайней мере, из
Венеции. По окончании villeggiatura, когда все аристократы и торговцы собрались в
городе, было сообщено, будто он подписал контракт в Неаполе, в театре Сан-Бартоломео.
Но представьте изумление двух-трех десятков самых восторженных поклонников его
таланта, которые совершили туда паломничество и установили только тот неоспоримый
факт, что в Неаполе он даже не появлялся, а его ангажемент на самом деле, согласно
новейшим слухам, был заключен во Флоренции. Тем временем во Флоренции половина
горожан подозревала, что великий Прицциелло оставил их театр еще до прибытия ради
выгодного контракта с пфальцграфом; другая половина полагала, что он теперь в Москве.
Эта последняя теория постепенно приобрела черты большей достоверности, нежели
первая, поскольку обросла рядом прискорбных подробностей: широко распространилась
весть (источника ее, правда, никто не мог назвать) о том, что Прицциелло был в России
сброшен лошадью на землю и убит на месте всего лишь в нескольких лигах от
назначенной цели путешествия; или, в качестве альтернативы, принял смерть en route* [В
пути (фр.).] в Богемии от руки бандитов, которые перерезали его золотое горло грошовым
ножичком. Как бы то ни было, я испытываю неподдельную печаль при мысли о том, что
должна признать истину: его - или ее - на сцене уже никогда больше не видели.
Казалось, леди Боклер вновь погрузилась в размышления о судьбе первоначальной
владелицы костюма. И сам я взглянул на это одеяние словно бы впервые.
Ультрамариновый дамаст мерцал, освещая комнату успешнее, чудилось, трепещущего
пламени свечи. Воображению представал отрывок из рассказа моей собеседницы,
воскресший из застылости прошлого, и теперь порхал передо мной наподобие пушистого
летучего семечка, на глазах становясь цветком; малая кроха Искусства, которому этими
вечерами дарована короткая Жизнь. Маддалена исчезла (по причине злодейства или же
вследствие несчастного случая), но вот оно, это одеяние, залегло недвижной точкой в
центре непостижимого мирского коловращения; средоточие, вокруг которого другие
жизни обращались, выстраивались цепочкой, переплетались и расходились, подобно
танцорам на расчерченном квадратами паркете. Мне хотелось порасспросить миледи,
каким образом костюм перешел в ее собственность, откуда она узнала Тристано и как
была им спасена, однако ответы на эти вопросы, как я понимал, откладывались на
следующий вечер. Спросил я поэтому совсем о другом.
- Шипио! - пробормотал я, словно очнувшись. - Какая участь, позвольте
спросить, настигла этого отпетого негодяя? Полагаю, он остался в Венеции?
Леди Боклер устремила на меня пронзительный взгляд.
- Боюсь, ваше предположение ошибочно. Ибо вскорости Шипио также ступил на
английский берег.
На этот раз, покидая жилище леди Боклер, я не заметил никаких следов как мистера
Маккуотерса, так и мистера Локхарта. Не встретилась мне и Бетти, хотя на узкой лестнице
какая-то другая, столь же нездорового вида дама страстно провожала - или же бурно
приветствовала - изящно одетого джентльмена; проходя мимо, я ударился коленом о
болтавшийся твердый предмет - вероятно, ножны. Выйдя на улицу, я увидел, что
обиталище дам в алых нижних юбках погружено во мрак и безмолвие. Да и в самом деле,
время стояло очень позднее.
Спустя час, поместив парик на стойку возле входной двери и взявшись расстегивать
пуговицы на рубашке, я пристально вгляделся в "Даму при свете свечи". Лицо на
переднем плане, несмотря на вуаль, постепенно приобретало сходство с лицом леди
Боклер, однако усиленное применение скипидара выявило наличие на портрете еще
одного персонажа: некто выглядывал из-за полуобнаженного плеча миледи; на заднем
плане тенью - темным, нераспознаваемым контуром - проступала его голова. Теперь я
был заинтригован этим изображением - первоначальным наброском - гораздо больше,
чем завершенным мной наполовину портретом миледи. Меня мучил вопрос: вправе ли я
соскоблить остаток краски и клея? Вправе ли я снять покров с этого темного оригинала?
Натянув на себя через голову ночную рубашку, нахлобучив ночной колпак и задув
свечу, я продолжал думать о турецком наряде - этом предательском предмете всеобщего
любопытства, который направлял не одну судьбу и не одну жизнь обрек на гибель среди
гигантских волн и подводных рифов.
Затем я принялся воображать, как леди Боклер откидывает тонкий шелк и
расстегивает потемневшие от времени пуговицы, давая ткани небрежно соскользнуть вниз
по ее нежным ногам и приоткрыть складки над тонко благоухающей кожей...
Тут я опустился на колени у изголовья убогой лежанки и начал шептать слова
ежевечерней молитвы во спасение своей души.
В след за Падением Завесы (как я стал называть происшедшее между хозяином и
Элинорой) мои встречи с сэром Эндимионом в мастерской на Сент-Олбанз-стрит
сделались гораздо более редкими. По сути, мы почти совсем перестали видеться,
поскольку мои дальнейшие услуги в Чизуике явно не требовались.
Нет, мои обязанности перед сэром Эндимионом вовсе не были исчерпаны тем
промозглым утром, хотя в первые часы после случившегося именно этого я и опасался -
а возможно, и желал? Предстояла еще целая уйма работы над "Богиней Свободы",
"Жизненными невзгодами", "Поруганием Лукреции", а сэр Эндимион очень заботился о
завершении моих трудов в срок. Поэтому я каждое утро являлся в мастерскую, наносил
пигменты и лак, а уходил едва ли не в темноте, с чувством крайней заброшенности. По
правде сказать, несмотря на все эти события, как их ни оценивать, хозяина, мне
недоставало. Недоставало пирогов с угрями и пинты-другой портера в сумерках;
недоставало рассказов о пещере Платона и о европейском вояже; рассуждений об
исторической монументальной живописи, вплетавшихся в наши обычные разговоры за
трапезой у очага в таверне "Резной балкон". Я скучал даже о выкриках: "Живей, Котли,
живей, лодырь вы эдакий! Бегом, а то нам сроду не справиться!"
Сэр Эндимион, я знаю, все еще наведывался в мастерскую. Всякий раз утром от
моего взгляда не ускользало, что без меня пучки сухих трав либо сжигались в очаге, либо
втыкались по углам комнаты, а возле столика оказывалась бутылка портвейна.
Ароматические свечи истаивали до крохотных огарков и заменялись другими, которые
постигала та же участь. Время от времени возникали букетики лилий или нарциссов, а
когда увядали, их вытесняли новые, свежие. Каждое утро я замечал также, как волосы
"Красавицы с мансарды" становятся все пышнее, а лица Лукреции и Богини Свободы
очерчиваются все явственней. Какой упрек чудился мне в этих мелких приметах!
По утрам, с однопенсовой почтой, поступала и записка - обыкновенно это была
одна строчка, содержавшая то или иное указание: ""Жизненные невзгоды" должны быть
закончены к Михайлову дню" или: "Ультрамарин и холсты от мистера Миддлтона".
Контакт с хозяином ограничивался теперь лишь этими скудными сообщениями. Однажды,
впрочем, в записке, по-прежнему однострочной, мне было предъявлено требование
совершенно особого рода: "Сопроводите Элинору на прогулку".
Я часто заморгал, читая это удивительное послание, поначалу в надежде на обман
зрения, а когда удостоверился, что понял записку правильно, призадумался, не выкинуть
ли ее в окно. Хозяин просто не мог измыслить для меня поручения более тягостного. Если
и раньше мои отношения с Элинорой ограничивали жесткие рамки, то в отсутствие сэра
Эндимиона ими руководила строжайшая сдержанность. Часами, будучи в мастерской
вдвоем, мы редко-редко когда обменивались словом-другим. Стоило только мне
появиться, как Элинора удалялась в меньшую комнату, где и пребывала до моего ухода в
безмолвии, время от времени прерывавшемся приступом рыданий. Причина этих рыданий
была мне неизвестна, да я до нее и не доискивался. Виновницей того, чему я стал
свидетелем, была, конечно, она - и никто больше. Куда яснее: она соблазнила моего
хозяина. Дня два я еще колебался, но потом все мои сомнения рассеялись. Священное
Писание, история, мифология изобиловали примерами злокозненности, присущей ее полу:
Иезавель, Медея, Юдифь, Далила, Саломея, леди Макбет, Танаквиль - список был
нескончаем. Да, она предала моего хозяина. Но чтобы джентльмен, столь проникнутый
добродетелью, мог и в самом деле... нет-нет, это было попросту немыслимо. И однако -
такое крушение! Я и сам был готов разрыдаться при мысли о юном Алкифроне и его
любящей матери - об этой счастливой семье. Но я ни на миг не в силах был допустить,
что она - эта безумная сверхблудница, вторая Ева, эта самая опасная богиня, плакала о
них.
Я передал Элиноре записку - вернее, поместил ее на стул, нацелив на нее кончик
кисти. Через какое-то время Элинора взяла записку, но смысл ее разобрала, видимо,
далеко не сразу. Быть может, не знала грамоты. Или же, подобно мне, отнеслась к
написанному с недоверием, боязливо.
- Хорошо, сэр. - И это ее дерзкий голос? - Как только вы будете готовы, сэр.
Я заставил-таки ее изрядно подождать. Теперь она была у меня в подчинении - во
всяком случае, это ощущалось. Так или иначе, я над ней сторож. Маршрут для прогулки,
мною избранный, был довольно короткий: по Кокспер-стрит до Чаринг-Кросс, а на
обратном пути мимо Нортумберленд-Хауса и пару шагов по Странду. Вне дома мы не
обменялись ни единым словом.
На следующее утро записка содержала то же самое указание. На этот раз мы
добрались до Ковент-Гарден. Миновали стойла, козлы и повозки на Грейт-Пьяцца, потом
прошли по Друри-лейн мимо театра на Грейт-Харт-стрит. Я заметил, что Элинора плачет.
Эти места, насколько мне было известно, слыли средоточием продажной любви. Быть
может, Элинора принадлежала к сестринству Ковент-Гарден?
- Идем! - Преисполнившись отвращения, я почувствовал, как по спине у меня
пробежал озноб. - Нам пора возвращаться.
На третий день я предоставил Элиноре большую свободу, хотя в инструкции сэра
Эндимиона подобные поблажки никак не предусматривались.
Мы прошлись по Уайтхоллу и Парламент-стрит, затем по просьбе Элиноры
свернули на Бридж-стрит и Чаннел-Роу, откуда через узкий дворик попали на МанчестерСтэрз.
Элинора недолго постояла на верхней ступени, глядя на нескончаемую процессию
двигавшихся в оба конца барков, барж, лодок для ловли устриц, одномачтовых
рыболовных суден - и на скопище верфей и складов древесины на противоположном
берегу реки. Потом Элинора уселась и вынула из кармана книгу - судя по всему, роман.
День стоял безоблачный, поэтому я захватил с собой альбом для эскизов и,
устроившись поблизости, принялся за набросок Вестминстерского моста. За отсутствием
натурщиков я, по прибытии в Лондон, занялся архитектурными этюдами: назову виды на
Букингемский дворец со стороны Розамондского пруда в Сент-Джеймском парке; на
Берлингтон-Хаус от портала Сент-Джеймской церкви на Пиккадилли; вид на больницу
Святого Георгия из-под тени лип в Гайд-Парке; добавлю сюда также около полудюжины
изображений церквей, построенных мистером Реном.
Солнце пригрело мне плечи, я снял с себя кафтан и положил возле, стащил башмаки
и сунул парик в карман. О существовании Элиноры я и думать забыл, хотя она сидела не
далее как в пяти футах, все еще погруженная в чтение. Вода хлюпала и плескалась чуть ли
не у самых моих ног; нараставший прилив поднимал со дна целые тучи ила, цветом
похожего на чай, и увлекал мимо нас нескончаемый поток лодок, яликов, судов,
груженных углем или сеном. Я поместил на рисунке некоторые из них. По небу скользили
громадные корабли-облака: их я тоже перенес на бумагу. У Ламбетского дворца,
высившегося над пролетами гигантского моста, действовала конная переправа: я не
оставил без внимания кареты и перевозчиков в ливреях. Сам я воображал себя недвижным
средоточием, жизненно важной осью всего этого коловращения, безмолвным его
регистратором. Увы, р
...Закладка в соц.сетях
