Жанр: Триллер
Домино
...од отделанной золотом треуголкой, выводит послание. Затем этот образ сменился
другим, не менее безрадостным.
- Миледи могла заболеть, - предположил я, вообразив себе леди Боклер,
лежащую, как Джеремая, в постели и такую же зеленовато-бледную. - А вдруг, - (мои
страхи росли), - Роберт чем-нибудь ей напакостил, с него станется! Да-да, без сомнения,
я должен теперь же ее навестить!
Я поспешил вперед по Хог-лейн, откуда была видна вдалеке похожая на рачий хвост
колокольня церкви Сент-Джайлз-ин-зе-Филдз, вокруг которой теснились черепичные
крыши и ветхие каминные трубы окрестных хибар. Достигнув Денмарк-стрит, я вновь
перешел на бег. Мои башмаки стучали по неровной мостовой, фонари и освещенные окна
плыли, как по волнам, мне навстречу и исчезали за спиной.
Но что это? На углу Сент-Джайлз-Хай-стрит я остановился как вкопанный, ибо чуть
позади пивной и совсем уже рядом с домом миледи мой взгляд обнаружил - что бы вы
думали? - темную фигуру в треуголке с золотым кружевом, садившуюся в наемный
экипаж. Прежде чем я успел сдвинуться с места или издать хотя бы звук, дверца
захлопнулась, кометой мелькнула белая перчатка, карета загромыхала, удаляясь в сторону
Хай-Холборна, и над головой кучера, в свете фонарей, взвилась, как лента, плетка.
Однако... где же миледи? Дверь ее дома, слегка приоткрытая, тоже захлопнулась, но не
раньше, чем я заметил голову в капоре, выглядывавшую в эту узкую щель. Миледи? Я
рванулся к двери и забарабанил в нее кулаками. Через мгновение она со скрипом
растворилась и передо мной в узком столбе света предстала мадам Шапюи.
- Что это за чертов грохот! - вскричала она. - А сейчас какого дьявола вы здесь
забыли? Вы уже... О! - Внимательней вглядевшись в мою физиономию, она переменила
тон. - Мистер Котли... простите, ради Бога. Я думала...
Осыпая меня любезностями, каких не удостоился, судя по всему, недавно
удалившийся Роберт, мадам Шапюи объяснила, что леди Боклер в настоящую минуту нет
дома. Это я и подозревал, поскольку успел заметить, что в окне миледи нет света. Я
надеялся еще порасспросить добрую женщину, в том числе узнать что-нибудь про
Роберта, но едва я открыл рот, как из темной глубины дома донеслись жалобные стоны и
томные вскрикивания.
- Эсмеральда, моя дочь, больна, - пояснила мадам Шапюи, а затем, поспешно
извинившись, пригласила меня зайти в другой раз. Дверь закрылась, отрезав меня от
света, страдальческие крики стихли.
Едва передвигая ноги, я поплелся обратно на Денмарк-стрит. Я продрог в своем
камзоле и трясся с головы до ног. Под окнами пивной выясняли отношения двое мужчин,
третий безуспешно пытался сыграть роль арбитра в их споре, четвертый извергал на
мостовую обильную рвоту, пятый мирно храпел поблизости, в блаженном неведении о
происходящем. Я похромал по улице, не обращая внимания на мелькавшие в окнах алые
юбки и нежные голоса очаровательных сирен, которые знаками приглашали меня войти.
- К чему такая спешка? - проговорила одна из них. - Пожалуйте внутрь, сэр.
Пожалуйста, мистер Котли... составьте нам компанию хоть ненадолго...
Только на Грик-стрит, минуя витрину торговца сырами, я запоздало подивился,
откуда этим падшим созданиям известно мое имя.
Что мне снилось той ночью и снилось ли что-нибудь вообще, я не помню, но когда я
утром открыл глаза, мой взгляд наткнулся на мистера Натчбулла, стоявшего в пятне света
на дубовом столике. Его ладони покоились на бедрах, члены были странно вывернуты, а
голова обращена в сторону, словно, пока я спал, его слепые глазницы высокомерно
таращились на меня поверх неловко застывшего плеча. Сразу за ним обнаружилась
повторявшая его позу "Дама при свете свечи". Лицо миледи (накануне я в очередной раз
его прописал) также смотрело на меня, однако утром, в солнечных лучах, оно выглядело
бледным и нереальным; казалось, еще немного, и оно окончательно поблекнет и исчезнет
с полотна.
Я сел и внимательней вгляделся в картину. Рассматривая ее в этом ракурсе и при
этом освещении, я впервые заметил слабый-преслабый, призрачный контур записанного
портрета: бугорки плеч, оконечность головы. Остроугольные плоскости... чего? Шляпы?
Краска была наложена толстым слоем и как будто просачивалась на поверхность, мешаясь
с моими красочными слоями. Что, если это сэр Эндимион?.. Но, конечно же, миледи не
стала бы платить мне, чтобы я записал портрет кисти сэра Эндимиона Старкера. Но кто
тогда? Кто он, мой таинственный соперник? И как (я водил пальцем по еле заметной
кромке, иллюзорным цветовым пятнам) - как выглядел уничтоженный портрет? Почему
он не понравился миледи?
Я встал, зажег свет и вскоре выбросил из мыслей не только леди Боклер, но и
Роберта или другого, неизвестного портретиста: мне пришлось вспомнить сэра
Эндимиона, поскольку в его студию на Сент-Олбанз-стрит я опаздывал не на шутку.
Глава 18
В этой крохотной студии - если заслуживали подобного наименования две
непрезентабельные комнатушки - сэр Эндимион, согласно собственным утверждениям,
создавал лучшие свои работы, "способные прославить его имя в веках", как имена
Рубенса или Рембрандта. Что же касается студии в Чизуике, где он малевал несметное
множество портретов и мешками собирал гинеи, то при ее упоминании он только махнул
запятнанной красками ладонью.
- Можете себе представить, Котли, как трудно извлечь универсальную сущность из
физиономии кондитера его величества, не говоря уже об этой несносной чертовке, леди
Манрезе? А злющая графиня Кински - или как ее там - и под стать ей пуделиха,
которую она водит на золотой цепочке? Нет! - Он так яростно затряс головой, что едва
не уронил парик. - Нет, высший разряд Искусства - это не портреты, а большие
исторические картины. Историческая живопись - свободная профессия, а портретная -
не более чем ремесло, вроде сапожного. И только с первой, наиболее могучей, ветви
можем мы сорвать прекраснейшие цветы универсальной сущности.
Широким жестом испещренной пятнами руки сэр Эндимион указал на полотно, над
которым склонялся уже два часа, нанося крупные мазки кармина, асфальта и желтого
аурипигмента. Картина представляла собой аллегорию и должна была носить название
"Богиня Свободы принимает венок из рук Гармодия и Аристогитона". Она была в самом
деле хороша. Элинора, которая позировала для богини, чуть ли не все утро простояла в
глубоком книксене, а я нависал над нею в позе сначала Гармодия, а потом Аристогитона,
одетый в белую льняную рубашку, перетянутую красным поясом, с голыми икрами и без
парика. Чувствовал я себя так же странно, как в тот раз, когда позировал за леди Манрезу.
- Эти двое были основателями афинской демократии, - пояснил сэр Эндимион,
смешивая краски на палитре, - которые - вы помните, наверное, - убили тирана
Гиппарха. Вот ведь, поступок горстки заговорщиков способен изменить ход истории и
развитие цивилизации! Вслед за этим тираноубийством начался век афинской
демократии, правил великий полководец Перикл и были созданы непревзойденные
мраморы Фидия.
Боюсь, это исполненное учености объяснение не сделало меня многим умнее. Я
потуже затянул пояс, который все время сползал, выставляя мой живот на обозрение
склонившейся Богине Свободы.
Поблизости, у стены, стояло "Поругание Лукреции Секстом Тарквинием", также
незаконченное: оно назначалось для украшения харчевни в Воксхолл-Гарденз. Накануне
я, так сказать, выступал в роли коварного Секста: большую часть дня, корча мрачнопохотливую
гримасу, делал вид, что разрываю белое кисейное платье Элиноры. Выполнив
это задание, я скинул с себя костюм (тот самый, чересчур просторный, в котором
изображал Гармодия и Аристогитона) и остаток дня малевал плинтусы и драпировки на
заднем плане.
- Прекрасная Лукреция покончила с собой, - напомнил мне, не отрываясь от
своего занятия, сэр Эндимион, - но за ее смерть отомстил Юний Брут, который прогнал
Тарквиниев и сделался первым консулом Рима. Подумайте снова о том, какие последствия
влекут за собой человеческие поступки. Варварское деяние Секста положило начало
величайшей цивилизации, какую когда-либо знал мир, - великой державе и великому
искусству. Так ведь всегда бывает, не правда ли? История не знает ни одной цивилизации,
не уходившей корнями в такое мрачное варварство, от которого нас, в наш просвещенный
век, мороз подирает по коже.
- Но можно ли оправдывать жестокие преступления, - спросил я, - даже если в
результате появляются произведения искусства?
- Я говорю не об оправдании - это понятие относится к морали; я говорю о
причинно-следственной связи. От чудовищных злодеяний расходятся трещины, в которых
пробиваются ростки политического и художественного обновления. Будьте добры,
подайте мне соболиную кисть...
- Но, сэр, - я задумчиво жевал кончик той самой кисти, - разве такое
произведение искусства можно повесить, как полагается, на стену, любить его и ценить,
когда знаешь, что оно порождено кровью или насилием? Когда знаешь, какие ужасы за
ним скрываются?
- Можно, поскольку, если употреблять ваши термины морали, оно в этих
злодействах неповинно и открывает путь лучшим устремлениям.
- Неужели всякое искусство должно быть основано на муках и разрушении?
- Только самое лучшее: то, которое исследует, что значит быть человеком. Ибо, как
пишет ваш мистер Хогарт...
И так далее, и тому подобное. Когда я теперь вспоминаю эти дни, я вижу нас не на
сыром чердаке, а на зеленом склоне холма в какой-нибудь далекой Аркадии, и сидим мы
не на предательски покатом полу, а в Остроконечной тени кипарисов, формой
напоминающих слезу. Когда сэр Эндимион описывал, например, пещеру Платона, я весь
уходил в слух. Известен вам этот особый подземный грот, темница чувств, куда доходят
отражения и иллюзии, порожденные не предметами, а другими отражениями и
иллюзиями?
- Платон описывает в своей "Республике", - говорил он мне, - людей,
опутанных оковами и неспособных отвернуть голову от каменной стены перед ними.
Позади них разведен яркий огонь, а перед огнем поставлена невысокая перегородка, вроде
тех, что бывают в кукольном театре. За спинами пленников, между перегородкой и огнем,
кто-то проносит изображения (вырезанные из дерева и камня, как в театре теней) людей,
животных и прочего. На каменную поверхность перед пленниками - вы следите за моим
рассказом, Котли? - падают тени этих вырезанных фигур, и те принимают их за
подлинные предметы... А теперь, Котли, что произойдет, если кого-нибудь из пленников
освободят однажды от оков и он впервые бросит взгляд на деревянные фигуры, которые
отбрасывают колышущиеся тени поверх перегородки? Освободится ли он, по-вашему, от
своих иллюзий? Нет-нет, он решит, что образы на каменной поверхности вернее, чем
Деревянные фигуры; он предпочтет тень оригиналу, который, в свою очередь, является
тенью и образом чего-то еще. Поскольку не каждому дано отвратить око от теней и
распознать иные формы...
И так далее, и тому подобное. Такова была моя жизнь в студии сэра Эндимиона.
Столь многое можно было от него почерпнуть, что, думаю, даже учеба в Королевской
академии не дала бы мне большего. О чем только он мне не рассказывал в те
нескончаемые часы, которые мы проводили вместе на чердаке: к примеру, о своем
европейском вояже и о том, как он встретил на маскараде в Риме Юного Претендента и
выпил с ним чашу пунша; как наблюдал с острова Искья извержение Везувия; как трогал
застывшие тела в пористом камне Геркуланума; как любовался тарантеллой в Лечче; как в
Ватиканской библиотеке читал манускрипт Вергилия (его возраст, Котли, ни много ни
мало четырнадцать веков!), а также любовные письма Генриха VIII к Анне Болейн. Но в
первую очередь сэр Эндимион говорил о своей страсти к искусству: о том, как копировал
картины Тициана и Корреджо, Пуссена и Клода, осматривал мраморы из коллекции
герцога Браччано, беседовал об оптике и воздушной перспективе с Каналетто в кафе
Флориана под аркадой Прокуратие Нуове в Венеции, писал портрет увешанной
драгоценностями Марии-Жозефы Саксонской, жены дофина, и еще многих прекрасных
аристократок; как изображал вид Рима с вершины Тестация и зарисовывал древности
Эсквилина и Целия; как устанавливал свой мольберт на Пьяцца-дель-Пополо в Риме или
перед базиликой Сан-Марко...
В первые несколько дней я трепетно ловил каждое его слово. Мне хотелось
прочитать каждую книгу, прочитанную им, моим мудрым мастером, увидеть воочию все
шедевры живописи, скульптуры и архитектуры, которыми любовался он, и таким образом,
быть может, сделаться столь же великим артистом и утонченным джентльменом.
- Как-нибудь, Котли, - сказал сэр Эндимион однажды, - я покажу вам эти
картины и вы, если захотите, сможете их скопировать.
Я ходил в эту студию уже вторую неделю, и наши отношения с сэром Эндимионом,
как вы догадываетесь, развивались очень неплохо, несмотря на неприятности с графиней
и с желтым аурипигментом. Часы, проводимые там, были моим любимым временем
суток. Мы только что уселись ужинать: свиная щека, говяжий язык, клин саффолкского
сыра и несколько изысканных пирогов с угрями (их подогрели в печи в таверне "Резной
балкон", и, стоило нам надломить корку, к изогнутому потолку зазмеились струи пара,
затуманившие единственное окошко). Съестное сэр Эндимион дополнил кружкой
портера, необычно развязавшей ему язык - таким говорливым он в Чизуике никогда не
бывал. В тот день он попытался, кроме того, создать на чердаке - то есть в "студии" -
более подходящую обстановку, а именно разбросал на сыром полу травы (лавр и лаванду),
а перед запотевшим окошком поместил ароматическую свечу. Нередко в подобные
минуты, за ужином и портером, он пространно витийствовал, затрагивая при этом не
только свои приключения на континенте, но и более философские материи (портер
располагал его к таковым).
Меня ученые рассуждения сэра Эндимиона интересовали чрезвычайно; Элинора же,
напротив, внимала его лекциям - если это наименование здесь уместно - с совершенной
апатией (подобным образом она относилась как будто ко многим предметам беседы и
событиям). В тот день все усилия хозяина поднять ей настроение - душистые травы,
портер, пироги с угрями и даже красноречивые рассуждения об афинской демократии и
величии исторической живописи - пропали втуне. Она сидела с унылым видом поодаль,
равнодушно ковыряясь в пироге, а к сыру едва прикоснулась. Даже нежно назвав ее своей
"музой", сэр Эндимион не получил в ответ и мимолетной улыбки.
Элинора в самом деле представляла для меня загадку. В тот же вечер, немного ранее,
сэр Эндимион осознал, вероятно, нелепость ситуации: Богиня Свободы содержится на
положении пленницы, день и ночь запертая в душной мансарде, - и разрешил ей немного
прогуляться, причем мы шли рядом - один слева, другой справа. Но, оказавшись на
улице, она, судя по виду, ничуть не обрадовалась и, когда мы отправились по Пэлл-Мэлл,
не поднимала глаз от усыпанной соломой мостовой. Двое мужчин со скамеечкой и
длинной восковой свечой зажигали уличные фонари. Прохладный ветерок донес до наших
ноздрей слабый запах шипящей ворвани, внутри прозрачных шаров запрыгало пламя и
бросило отсветы на желто-оранжевые волосы и бледное лицо Элиноры, и меня поразило
его удивительно хмурое выражение.
Еще решительней вознамерившись развеселить Элинору, сэр Эндимион завернул
вдруг в шляпный магазин и заставил ее купить себе капор с лиловой лентой. Затем он
приобрел в лавке королевского парфюмера флакон одеколона с лавандой и бергамотом
"Парижские радости" и, в довершение всего, по бутылке абрикосового вина и
нектаринового джина у винного торговца под колоннадой Королевского театра. Элинора
приняла эти дары так же равнодушно, как и ненадолго предоставленную свободу, и через
час, вернувшись с нами на чердак, неблагодарно швырнула их за окно, а затем в голову
благодетеля (как бывало ежедневно) вновь полетела саламандра. На сей раз нападение
было неожиданным, с сэра Эндимиона слетел парик, а на щеке образовалась рана в дюйм
длиной. Пока он ее промокал, глаза его сказали мне: "Увы, Котли, теперь-то вы видите?
Вначале вы сочли меня жестоким, но что я получаю в ответ на всякое свое снисхождение?
Я добрый человек, Котли, и вот воздаяние за мою доброту!" Я выразил взглядом, что
вполне разделяю его чувства.
Покончив с пирогом, я вернулся к одному из холстов, поскольку краски на палитре
еще не высохли. Часто я задерживался в студии до девяти вечера; бывало и дольше,
поскольку работалось мне здесь с большим удовольствием, чем в Чизуике, где (возможно,
из-за приключавшихся там со мной злосчастий) потребность в моих услугах снизилась. Я
готов был простоять за мольбертом и всю ночь, если бы не Элинора, которой, как вы
понимаете, я изрядно побаивался; мне совсем не улыбалось остаться в комнате наедине с
этим непредсказуемым созданием, предположительно способным еще на большие
каверзы, чем даже сам мистер Льюис.
Я взялся за самый свой любимый из холстов сэра Эндимиона - "Житейские
невзгоды", носивший подзаголовок: "Красавица с бутоньеркой в окне мансарды". Эту
картину, назначенную украшать стену Общей судейской залы в Приюте подкидышей, я
заметил почти неделю назад, когда впервые вошел в студию; она была тогда прислонена к
мольберту. Теперь мне было поручено написать фон (темную стену и драпировки), а
также покрыть лаком печальное лицо модели - юной оборванки. Это была замечательная
работа, и я принялся за нее почти с такой же гордостью, как за "Даму при свете свечи".
Элинора, одетая в отрепья, с пятнами грязи или сажи на лице, с копной всклокоченных
волос, рассыпанных по голым плечам (тоже не совсем чистым), печально смотрела на
зрителя или, вернее, вдаль, поверх его левого плеча. Она, казалось, искала взглядом
какой-то предмет и, убеждаясь, что он недоступен или совсем потерян, трагически
вздыхала.
- Быть может, - гадал я, берясь за кисть, - церковный староста забирает в приют
ее малое дитя. Или жестокосердная квартирная хозяйка отнимает за долги ее любимые
фамильные драгоценности, или она сама решила их заложить, чтобы рассчитаться с
булочником или мясником. Или несчастное создание раздумывает о том, как тает на
глазах жалкая кучка угля, которой наверняка не хватит на зиму...
Всегда, стоило мне поднять взгляд на это прекрасное существо, я чувствовал в
сердце укол жалости.
- Ни разу в жизни не видел подобной картины, - сказал я, разогревая дыханием
свои пальцы, прежде чем взяться за дело. Изображение было таким живым, что, взявшись
рисовать стену в обоях на заднем плане, я ждал, что дама вот-вот откроет рот и заговорит
или протянет руку и ущипнет меня за нос.
- Искусство должно зачаровывать, - отозвался сэр Эндимион, наливая себе еще
стакан портера. - Оно создает иллюзии - в этом его назначение и красота. Благодаря
этому приятному обману холст и краски являют нам фигуры, состоящие из живой плоти, в
то время как на самом деле не существует ничего, кроме света и тени. Граф Шефтсбери
говорит в "Характеристике": цель этого приятного обмана заключается в том, чтобы
убедить нас, зрителей, следовать примерам общественной добродетели. Эта картина, -
он указал на "Житейские невзгоды", - доводит до сознания зрителя тяжкие мытарства
бедняков и вызывает сочувствие - благожелательную страсть, лучшее свойство
человеческой натуры, лежащее в основе общественных добродетелей.
Он добавил, что поместит снизу цитату из Книги притчей Соломоновых,
долженствующую напомнить зрителю, что "кто подает бедняку, тот ссужает Господу".
На меня произвело должное впечатление благородство его намерений, но несколько
смутила живопись, которая обманывала (если использовать собственное выражение сэра
Эндимиона) совершенно иным образом. Как я уже сказал, изображение было чрезвычайно
похоже на живое, но - как я тоже говорил - оно в немалой степени отклонялось от
Природы и в конечном счете имело мало общего с оригиналом. Написанное лессировками
с использованием кармина и покрытое лаком лицо заметно отличалось от той хмурой
физиономии, которую я видел чуть раньше, под фонарями на Пэлл-Мэлл. В исполненной
прекрасной меланхолии фигуре с яркой бутоньеркой и цветущими щеками нелегко было
опознать женщину, апатично ковырявшуюся в пироге с угрями. В лике "Красавицы",
пусть меланхоличном и с пятном сажи на носу, проступала сквозь отчаяние особая
умиротворенная красота, и я не мог не заметить, что бедность и лишения проявились бы
более наглядно, если бы не солнечные лучи, которые, просачиваясь через окно, придавали
коже розовый, сияющий оттенок. Нечего и говорить, что солнечные лучи при мне ни разу
не касались худого и бледного лица Элиноры. Кроме того, женщина на картине держала
букетик свежих цветов, краски которых удачно перекликались с колерами лица, глаз и
одежды. Последняя, хотя и порванная, была отнюдь не бедной, а фасон не вполне отвечал
требованиям скромности и будил в моей груди чувства опасные и далеко не столь
возвышенные, как желание помочь страждущему.
Однако сэр Эндимион и сам объяснил уже прежде, когда я отметил эту столь
заметную разницу Между Искусством и Природой, что фигура на картине - "не совсем
та Элинора, которую мы видим каждый день в студии. Истинная живопись не ставит себе
целью рабски следовать вечной Природе. Я создал образ, который предстал бы перед
нами, если бы удалось отделить Элинору от ее теперешнего обиталища, предшествующей
истории и характерных внешних особенностей".
- Дух любого искусства, - продолжал он, принимаясь за одну из своих любимых
тем, - заключается прежде всего в стремлении обобщать. Ибо вам нужно понять, Котли,
что истинный художник изучает отнюдь не индивидуума, а человеческий род в целом.
Первый представляет интерес только в той мере, в какой он отражает качества
последнего. Красота и величие искусства заключаются в способности отвлечься от
индивидуальных форм, частностей, случайностей и маловажных деталей, то есть всех
отклонений от универсального принципа, которые оскверняют и уродуют картину.
Это объяснение пришлось мне по душе, поскольку именно такой образ я и сам
пытался уловить - увы, не столь успешно - при работе над портретом леди Боклер.
Впрочем, упоминание об истории Элиноры вызвало у меня любопытство, и я задумался,
какие злоключения привели ее в мансарду, но спрашивать об этом мастера, а тем более
самое Элинору явно не стоило, и потому я молча принялся малевать фон к "Житейским
невзгодам".
- Котли, - окликнул меня сэр Эндимион чуть погодя, когда я накладывал
завершающие мазки "туркино" - темно-синего цвета - на стены за желтой головой
красавицы с мансарды. Он отставил в сторону портер и вновь взялся за "Богиню
Свободы". Элинора снова склонилась перед ним, босая, в кисейной рубашке. - Котли,
пожалуйста, не откроете ли дверь?
Я потащился вниз по лестнице, слегка хромая, потому что накануне меня тяпнул за
ногу мерзкий пудель графини Кински. Запнувшись, как обычно, на четырнадцатой
ступеньке, которая отличалась от всех прочих по высоте, а также на двадцатой, которая
отсутствовала, я задал себе вопрос, кто бы это мог к нам наведаться. Стук - три тяжелых
удара - звучал непривычно, так как за все время моей работы в студии сюда не являлся
ни один посторонний. Если о зеленые чизуикские двери вечно бился прилив с обломками
лондонского общества на волнах, то здесь, на Сент-Олбанз-стрит, в самом сердце
фешенебельного Лондона, нас ни разу никто не побеспокоил.
Когда дверь со скрипом отворилась и я выглянул наружу, под дождь, стоявший там
пожилой джентльмен снял шляпу и слегка поклонился. Вместо дверного молотка (он попрежнему
лежал в грязи) посетитель воспользовался дубовой прогулочной тростью,
которую как раз поднял, чтобы постучать вновь.
- Я к сэру Эндимиону Старкеру, - опуская палку и поправляя шляпу, возвестил он
и смерил меня, словно слугу, повелительным взглядом. Посетитель показался мне
знакомым, но, ни открывая дверь, ни ведя его вверх по лестнице, я так и не вспомнил, где
встречал его прежде. В его карманах что-то позвякивало, а изогнутая трость стучала по
ступенькам. Пока мы добирались до верхнего этажа, он совсем запыхался.
- Сэр Эндимион, - выдохнул он.
- А, мистер Фокс.
- Надеюсь, они готовы?
- Да-да. - Сэр Эндимион отложил кисть и не спеша вытер руки, перед тем как
обменяться с пожилым джентльменом рукопожатием. - Сюда, пожалуйста.
Он проводил старика в меньшую из двух комнат, где состоялась краткая беседа,
сопровождавшаяся музыкальным звоном монет. Минутой позже оба показались в двери;
старый джентльмен нес холщовый мешок, в углах которого вырисовывалось содержимое,
очень похожее на медные пластинки, с каких я делал отпечатки на прессе в Чизуике. А
музыка теперь звучала в карманах сэра Эндимиона, провожавшего гостя к выходу.
- Отлично, отлично, - приговаривал все еще не отдышавшийся мистер Фокс, -
он будет очень доволен, очень.
Немного помешкав, он успел бросить взгляд на Элинору, которая воспользовалась
свободной минутой, чтобы обхватить ладонями грудную клетку, а затем растереть пальцы
ног, которые за время утреннего сеанса из розовых сделались сначала белыми, а потом
синими. При виде Элиноры, одетой в кисейную рубашку, на лице джентльмена появилось
неприятное выражение, схожее с оскалом, исказившим черты Секста Тарквиния, который
смотрел на нас от камина, куда я придвинул для просушки "Поругание Лукреции".
Посетитель, поправив мешок, распрощался с сэром Эндимионом, и тут я вспомнил, откуда
его знаю: мой запятнанный краской халат и съехавший парик он смерил тем же
неодобрительным взглядом, каким прежде потертую треуголку (вторую по нарядности в
гардеробе моего покойного отца).
- Котли, - произнес сэр Эндимион, когда старый джентльмен удалился с мешком,
- хватит стоять и глазеть. За работу, юноша, за работу!
Тем же вечером сэр Эндимион (настроение его улучшилось и язык развязался после
стакана портера, а также нескольких капель снадобья, принесенного мною раньше от
аптекаря на Оксфорд-стрит) подтвердил, что наш посетитель действительно был лакеем
лорда У***. По его словам, лорд У*** являлся самым тонким знатоком. К примеру,
...Закладка в соц.сетях
