Жанр: Триллер
Домино
... леди и Джентльменов (все они, как
мне казалось, ревниво наблюдали мои модные манеры и при всяком - более громком,
чем требовалось, - упоминании сэра Эндимиона Старкера или лорда У*** принимались
шептаться). Вот уж, право - моррис! Вообразив себе вдруг мисс Лонгпре, в лентах и
колокольчиках выделывающую прыжки на деревенской лужайке, я не на шутку
расстроился. Я и сам не знал, почему мне сделались так противны сельские забавы,
притом что совсем недавно меня посещали самые теплые воспоминания о Дженни Бартон,
дочери свечного торговца, которая каждый год весело плясала вокруг майского шеста на
общинных землях Баклинга. Тем не менее факт оставался фактом: теперь я смотрел на
свою собеседницу совсем иными глазами. Более критическое изучение убедило меня в
том, что, пусть мисс Лонгпре недурна собой, ей не хватает, наверное, элегантности и
утонченности, какие отличали ее современниц, окружавших нас в тот вечер. На ней не
было ни одной мушки и почти полностью отсутствовал грим, а ведь ее лицу, с красивыми
чертами, чуточку недоставало красок, и эти средства ей никак бы не повредили. Заметил я
и другой дефект: ее брови - и без того, на мой взгляд, чересчур густые - только что не
срослись на переносице. Далее, волосы мисс Лонгпре, восхитительного каштанового
оттенка, были робко спрятаны под кружевным капюшоном: нет чтобы выставить их во
всей красе, то есть проложить шерстью, прикрепить подкладки, сгладить при помощи
помады и закрутить в тугие локоны, наподобие тех, которые так заманчиво змеились по
плечам, к примеру, леди Сакариссы или леди Боклер.
Мне припомнились слова Топпи о "веке притворства", о том, как однажды я
почувствую благодарность к своей даме за ее мушки и грим. Я был разочарован, а
главное, уязвлен тем, что мисс Лонгпре ничуть не постаралась польстить моему
тщеславию. Быть может, в ее глазах я не стоил таких трудов? Я мрачно убрал в карман
часы и табакерку и прекратил манипуляции с тросточкой.
- Мистер Котли, не будете ли вы так любезны принести мне еще чашку чаю? -
попросила мисс Лонгпре, завершив длительное описание того, как она своими руками
сшила себе костюм для морриса (я слушал через слово).
По пути к чайной палатке я раздумывал о том, как бы избавиться от общества мисс
Лонгпре и присоседиться к каким-нибудь более изысканным молодым дамам. Вскоре я
перехватил взгляд одной из юных прелестниц (мушка в форме сердечка красовалась на ее
подбородке, другая на шее) и принялся было демонстрировать табакерку и качать
тросточкой для ее услаждения. Вскоре, однако, это представление пришлось прекратить,
поскольку я натолкнулся (в буквальном смысле) на сэра Джеймса Клаттербака, отчего тот
пролил пунш на фестончатую грудь своей рубашки.
- Шут гороховый! - сердито бросил джентльмен, извлекая носовой платок. - А...
это вы. - Выражение его лица смягчилось, но высокомерная реплика, с упором на
местоимение, свидетельствовала о том, что он меня скорее узнал, чем признал за своего.
- Мистер... мистер Джордж, так ведь? Знакомый лорда Чадли, как мне помнится.
Юная прелестница, ради которой я старался, отвернулась, и я заметил, что за моим
диалогом с сэром Джеймсом наблюдают из-под ели, растущей в кадке, Топпи с леди
Сакариссой. Леди Сакарисса безуспешно старалась подавить смех (что я при этом
почувствовал!); лицо Топпи оставалось абсолютно, неестественно отрешенным.
- Ничего страшного, ничего, - произнес сэр Джеймс, пока я выдавливал из себя
извинения и неловко вытирал его рубашку своим платком. - Не беспокойтесь. Та леди с
вами? Очень мила, мистер Джордж. Вы должны меня представить.
С чашкой чаю я вернулся к мисс Лонгпре, думая при этом, что неприятность
произошла по ее вине и что у меня нет ни малейшего желания представлять эту
деревенскую плясунью, собственноручно шьющую костюмы для морриса, такому
высокомерному типу, как сэр Джеймс Клаттербак. Я не покушался больше на ее спину и
талию и намеренно пропустил мимо ушей просьбу показать поближе красивую
лазуритовую отделку моей табакерки.
- Точно слон в посудной лавке! - робко заметила она, чтобы прервать мое
недовольное молчание. - Не заметил вас перед собственным носом.
Я угрюмо промолчал.
Тут рядом с нами вновь оказались Топпи и леди Сакарисса, которые выразили
желание отправиться в Дом Увеселений и станцевать разок-другой менуэт. Их
сопровождал, к моей досаде, сэр Джеймс, успевший, как я заметил, удачно свести с
рубашки пятна пунша. Я дал согласие, однако у входа в зал помедлил возле примул в
терракотовых горшках, а потом намеренно затерялся в толпе. Когда это многоголовое
чудовище поглотило моих спутников, я скользнул обратно в Помповую залу и устремился
к палатке с закусками. Заплатив за чарку вина, я довольно уныло начал обводить взглядом
зал в поисках красотки, наблюдавшей прежде за моими манипуляциями с табакеркой и
тросточкой, и приготовил эти предметы для повторного показа. Вскоре я ее обнаружил, но
она, увы, вела шепотом беседу с двумя отталкивающими на вид типами, чей выбор
напитков явно не был продиктован соображениями относительно их оздоровляющего
свойства. Разговор то и дело прерывался хихиканьем, и, заметив, что компания бросает на
меня косые взгляды, я задался вопросом, не ползут ли обо мне почему-то
неблагоприятные слухи. Я подумал (и сам испугался этой мысли), что моя репутация
могла пострадать из-за общения с этой деревенщиной, мисс Лонгпре, чья
провинциальность всем, конечно же, бросилась в глаза.
Вскоре я потерял троицу из виду: толпа, нахлынув, прижала меня к стене, и оттуда я
продолжил невеселые наблюдения. Отчасти к оправданию мисс Лонгпре, мне попалось на
глаза несколько бражников, одежда и манеры которых, особенно на женский взгляд, вряд
ли позволяли отнести их к первосортной публике. Я вспомнил, как Топпи жаловался в
карете, что в подобных местах "благовоспитанные люди обычно теряются в толпе наглых
плебеев из трущоб Батчер-Роу, Блэкфрайерз и Ботолф-лейн". Казалось, в недрах толпы
происходит непрерывное смешивание всех и вся, вне зависимости от рангов и состояний.
Посетители, здоровый цвет лица которых свидетельствовал, что их ремесло обязывает к
пребыванию на свежем воздухе, соприкасались локтями с наиболее выдающимися из
Достойных Особ: сыновьями и дочерьми герцогов и маркизов, богатых рыцарей и
баронетов; еще недавно я с немалым удовольствием показывал их мисс Лонгпре. Слева от
меня хорошо одетый джентльмен в парике с косичкой в сетке беседовал с молодой
особой, чей вызывающий взгляд и манеры заставили меня вспомнить девиц в алых юбках;
судя по всему, она, подобно им, давно потеряла способность стыдиться. Позади нее
молодой человек, одетый ничуть не менее приличествующим случаю образом, нежели
любой трубочист, и с той же безукоризненной опрятностью, добивался, судя по всему,
благосклонности красотки, соединившей в своем наряде все лучшее, что могла
предложить Нью-Бонд-стрит. Обрывки их беседы, в ходе которой они время от времени
исподтишка обменивались проворными ласками, разбередили мне душу до крайности.
Более однородная публика теснилась за игорными столами; игроки, все как один
охваченные азартом, мертвой хваткой вцеплялись в карты и стучали шашками. Это
зрелище подняло мне настроение, но внезапно я вспомнил, как при схожих
обстоятельствах сэр Эндимион и его приятели пригрели меня, отвергнутого капризным
полом. Подумав, что большей удачи, чем проигрыш этих пяти гиней, мне, пожалуй,
никогда не выпадало, я решил отметить это радостное открытие еще одной чаркой вина.
За винной палаткой я заметил, однако, продавца с бутылями минеральной воды и
вспомнил о своем долге перед беднягой Джеремаей.
Я прямиком направился туда, но по пути наткнулся на стайку молодых
джентльменов, обступивших еще одну палатку, где шла торговля влагой не столь
целительной. По выражению лиц я догадался, что они видели мое кокетство, слышали,
как я упоминал сэра Эндимиона, и теперь считают меня зазнайкой, который "нипочем не
согласится опрокинуть кружку с такими, как мы" (это произнес один из выпивох - я
расслышал ясно). Мгновение я помедлил, стоя среди них, а потом купил кружку
рингвудского пива и предложил выпить за здоровье короля.
Эта стратегия расположила джентльменов ко мне, после чего было провозглашено
еще немало тостов: кажется, за здоровье каждого члена королевской фамилии мы выпили
самое меньшее по разу. И только после того, как мы по третьему кругу излили таким
образом патриотические чувства и несчетное множество кружек было наполнено
рингвудским пивом и снова осушено, я вспомнил, что долг призывает меня к палатке с
водой. Но молодые люди уговорили меня помедлить возле их палатки, чтобы опробовать
еще два сорта столового пива, дорчестерское и марлборо, дабы решить спор о том, какое
из них лучше освежает. Я отнесся к своей роли арбитра очень ответственно и под конец
объявил своим фаворитом рингвудское, хотя, по правде сказать, нёбо мое к тому времени
до такой степени онемело, что для меня сделалась затруднительной не только дегустация,
но даже и обыкновенная речь. Вскоре возник еще один претендент на первенство -
калвертово пиво, но после тщательного опробования, в ходе которого немало струй
оцениваемого напитка выплеснулось на мой камзол, я все так же решительно высказался в
пользу рингвуда. Моих новых друзей это суждение удовлетворило, и в благодарность они
угостили меня на дорогу прощальной чаркой. Опрокинув ее, я пожал им руки и, - боюсь,
недостаточно твердой поступью - потащился к палатке с водой, где убедился, что
продавец только что ее закрыл.
- В Доме Увеселений будут продавать воду из помпы, - сказал один из моих
новых друзей, заметив мои затруднения. - Давайте, Джордж, еще глоток пива -
попробуйте-ка этот превосходный портер, - и мы все отправимся туда.
В Доме Увеселений я, вероятно, все же побывал, так как в моей памяти всплывает
очень четкая картина: посередине площадки для танцев сэр Джеймс Клаттербак целует
мисс Лонгпре в щеку, а она посылает мне улыбку с оттенком упрека. И если я когда-либо
видел создание красивей, чем мисс Лонгпре в ту минуту, то, значит, я слеп, как мистер
Натчбулл. Других воспоминаний о Доме Увеселений у меня не осталось, и воду я уж
точно не нашел. Вероятно, картина, увиденная на площадке Для танцев, подтолкнула меня
к поискам снадобья более забористого, чем минеральная вода, так как спустя несколько
часов я пробудился на дорожке, что пересекает поля за садом и ведет к Грейс-Инн-лейн.
Дом Увеселений был тих и неосвещен, сад и до-Рога опустели. Посетители, судя по
всему, давным-давно рассеялись, и я с ужасом сообразил, что многим из гуляк -
половине лондонского общества - пришлось переступить через мое распростертое тело,
пока я преспокойно храпел в пыли. Представляю, как хихикали и указывали на меня
пальцем те, кто узнал в этом недвижном теле красавчика с табакеркой и часовой
цепочкой! Как низко пала теперь моя репутация - о том я не решался и подумать. А что,
если меня видели Топпи и сэр Джеймс? И леди Сакарисса хихикала, прикрывая рот своей
тонкой белой ладонью, пока мисс Лонгпре посылала мне еще одну укоризненную
улыбку...
Постанывая, я поднялся на ноги и минуту-другую помедлил, прежде чем решиться
на пробный шаг. Потом пустился к дороге, мерно покачиваясь, словно в лодке с угрями на
волнах прилива. Рингвудского и калвертова прилива - угрюмо заметил я про себя. Какой
же я дурень, что так надрался! По самым скромным подсчетам (ими я занялся на
следующее утро), я влил в себя одиннадцать пинт пива, не говоря уже о бессчетных
чарках вина. Мне чудился голос моего отца, сторонника воздержания, взывавший из
могилы: "Во врата уст, Джордж, ты впустил врага, который похитил твой разум!"
Тут содержимое моего желудка начало бурлить и крутиться, как козье молоко в
маслобойке у моей матери, и я излил его в кустик боярышника. Эта мера пошла мне на
пользу, но, когда я выпрямился и взглянул на луну - белая и здоровенная, она висела
низко над Хайгейтом, - у меня ужасно заболели глаза. Зародившись, тупая боль импульс
за импульсом побежала наружу и вскоре захватила всю поверхность моего бедного черепа
- оба его полушария. Когда я, жалея себя, поднес руку ко лбу, мне стало ясно, что мой
парик отсутствует. И только оплакав эту потерю (ибо она была безвозвратна, как я
убедился, окинув взглядом грязь позади себя), я понял, что исчезли также кафтан,
кошелек, часовая цепочка, табакерка, трость и даже башмаки с золотыми пряжками.
Меня ограбили, сообразил я, падая обратно в грязь. Ограбили! Открытие меня
ужаснуло. Выходит, злодейские замыслы Браунригга и О'Лири я сорвал лишь затем,
чтобы ограбление произошло на день позже, у Панкрасского источника, в присутствии
самых уважаемых граждан и лучших из Достойных Особ. Ну да, подумал я, такие места
наверняка кишат злоумышленниками!
Несколько минут я громко рыдал, уперев голову в кулаки, потом еще раз шумно
изверг в живую изгородь груз, тяготивший мои внутренности. Поскулив еще немного, я
отер недостойные мужчины слезы и отдал дань природе в молодых зарослях
можжевельника. К дороге я добирался шагом все еще нетвердым (очередное неприятное
открытие: один из моих чулок был прорван в нескольких местах большим пальцем). В
целях безопасности я решил пуститься в обратный путь не по пешеходной тропе, а вдоль
дороги, но, когда почувствовал под ногами острые камни, сообразил, что взять у меня уже
нечего и разбойников можно не бояться. Утешение, как вы понимаете, довольно
сомнительное.
Я пересек реку по мосту Бэттл и оказался на Конститьюшн-Роу, откуда был виден
слева кирпичный завод с огромными горами золы и мусора, а впереди, в отдалении -
пирамидальная крыша Приюта Для найденышей, и тут меня настиг фаэтон, запряженный
двумя белыми лошадьми. Когда карета на полном ходу поравнялась со мной, кучер, по
распоряжению одного из пассажиров, придержал, а потом остановил лошадей. Через окно
на меня смотрело как будто бы знакомое лицо.
- Сдается мне, молодой человек, - произнес Джентльмен, заметивший мое
плачевное состояние, - сдается мне, с вами приключилась какая-то неприятность.
- На меня напали грабители, - отозвался я, даже не пытаясь говорить бодрым
голосом. Я не счел нужным выложить всю правду, хотя, конечно же, моему собеседнику
ударил в нос пивной перегар, да и камзол мой, пощаженный грабителями, нес на себе,
боюсь, следы хлынувшего обратно пива. - Сцапали парик, часы, кошелек, трость... -
Перечисляя свои потери, я едва не расплакался снова.
Джентльмен сочувственно покачал головой, и рядом показался еще один пассажир,
также на удивление мне знакомый. Увидев меня, он быстро спрятал голову и велел кучеру
ехать дальше.
- Роберт, - запротестовал первый пассажир, - мы должны пожалеть молодого
джентльмена. Жалость, как утверждает месье Руссо, это первое из человеческих чувств,
благословенное качество, которое лежит в основе всякой цивилизации. Зерцало, при
помощи которого мы видим самих себя в лице другого человека.
Это нравоучение не встретило отклика: Роберт с еще большим нажимом повторил то
же распоряжение, назвав меня при этом разбойником или бродягой. Внезапно мне пришло
на ум, что Робертом звали того наглого прощелыгу, который поколотил меня на
Мэрибоун-стрит. Пытаясь сообразить, тот ли это Роберт, я вспомнил имя второго
джентльмена: это был мистер Ларкинс, один из моих партнеров за карточным столом. Он
вновь приказал кучеру остановиться, и тот предпочел повиноваться ему, а не Роберту.
- Пожалуйста, - любезно улыбнулся мистер Ларкинс, - не хотите ли проехаться
вместе с двумя незнакомцами? Ваше плачевное положение должно бы вызвать отклик в
любом сердце. Простите Роберта, - (тот явно был с ним не согласен и, когда я втиснулся
внутрь, отшатнулся и уставился в окошко), - мы с ним посетили Хэмпстедский источник
и теперь он очень торопится домой.
- С вами я как раз знаком, мистер Ларкинс - Я устроился на подушке рядом с
мистером Ларкинсом, и переполненный фаэтон помчался с прежней скоростью. - Мы
были партнерами по висту.
Мистер Ларкинс заверил, что рад встрече со мной "даже при данных прискорбных
обстоятельствах", и до самого прибытия в Хеймаркет мы весьма приятно беседовали (я
рассказывал о том, как устроился подмастерьем к сэру Эндимиону).
- Здесь нам придется вас покинуть, - проговорил мистер Ларкинс, - потому что
наша поездка еще не окончена. - В ответ на мою благодарность он, добрая душа, только
коротко взмахнул своей белой перчаткой, прочертив в окошке дугу. - Едва ли ктонибудь
поступил бы иначе. Сочувствие - вот что отличает нас от диких зверей.
Роберт на протяжении всей поездки оставался удивительно недвижим. Ни на ГрейсИнн-лейн,
ни на Хай-Холборн или Сент-Мартинз-лейн он не произнес ни слова, хотя мне
казалось, что время от времени они с мистером Ларкинсом сообщаются друг с другом при
помощи толчков локтями - свидетельство какого-то загадочного конфликта. Роберт, в
дополнение к этому, неотрывно глядел в окно, прикрывая лицо то треуголкой (кокетливо
украшенной point d'Espagne), то рукой (в лайковой перчатке обжигающе белого цвета). Он
словно бы сознательно мешал (и действительно помешал) мне определить, видел ли я его
раньше. Меня обидело это пренебрежение politesse* [Учтивость (фр.).], вполне согласное
с его прежними манерами и столь же вызывающее, однако из благодарности мистеру
Ларкинсу за гостеприимство я промолчат. Только на Хеймаркет, где по усыпанным
соломой плитам ступать было не так больно, я задумался о том, кем был этот Роберт.
Может, думал я, это не кто иной, как мистер Браунригг или мистер О'Лири: после того,
что я пережил, меня ничуть не удивил бы мошенник, который одевается в шелка и в
обществе подлинного джентльмена путешествует к Хэмпстедскому источнику.
- Я сейчас совершенно здоров, - рассказывал я леди Боклер, - но вот мой слуга, к
сожалению, подхватил жестокую простуду, что меня, как вы понимаете, очень тревожит.
- Печально это слышать.
Так интересовали леди Боклер подробности, касавшиеся моего здоровья, так заботил
мой новый парик (купленный утром в кредит у мистера Шарпа и весьма неловко
сидевший на моей больной голове), что я задался вопросом, не прознала ли она о моих
позорных похождениях у Панкрасского источника. Быть может, по всему городу ходят
обо мне слухи? Быть может, ее просветил кто-нибудь из знакомых или - не дай Бог! -
она сама там присутствовала. При этой мысли я вспыхнул, однако румянец был
истолкован как признак бодрости и убедил, по всей видимости, миледи, что я не так уж
плох. Вновь приняв условленную позу, она продолжила свой рассказ.
- На чем я остановилась? Ах да. Когда прошло первое представление Тристано, а
также выступления в Королевской капелле и в Театро делле Даме, никто уже не
сомневался, что он оправдал надежды...
Глава 15
И все же синьор Пьоцци долго - едва ли не чересчур долго - выжидал, ибо боялся,
как бы не повторилась история с Кончетто. Но теперь... все было предельно ясно.
Да, все было ясно с вхождением Тристано в разряд Черных Накидок, musici*
[Музыканты, певцы (ит.).], этого таинственного из таинственных братства.
И вот дождливым утром на исходе Страстной недели мальчика привезли в
небольшой городок в Папской области, вблизи пограничной полосы. На этот раз он
передвигался не в карете с монограммой синьора Пьоцци, с недавних пор доставлявшей
его в Театро-Сан-Бартоломео, в Королевскую капеллу или куда он еще пожелает, а
почтовой коляской, и останавливался в заштатных гостиницах и на почтовых станциях,
где от вшей и грязи его спасали только прихваченные с собой, по совету опытных людей,
постельное белье и столовые приборы. Его немало удивило неожиданное проявление
скупердяйства со стороны маэстро, а равно и наказ не рядиться в яркие накидки и штаны
и не вытаскивать на свет божий треуголки с перьями и часы на цепочках - щедрые дары
прекрасных дам из верхних театральных лож. Он объяснил бы эти предписания тем, что
маэстро опасается разбойников, если б их не сопровождала еще одна, совсем уже
странная, директива: наносить на лицо пудру и грим и облачаться, как юная девица, в
юбки, мантуанское платье и кружевные накидки.
Было постановлено, что ему надлежит прикидываться в пути новобрачной супругой
Гаэтано (его единственного сопроводителя в этой поездке); юный поэт, либреттист
последних опер синьора Пьоцци, исполнял одновременно - с не столь очевидным
успехом - обязанности повара в conservatorio, а нынче и вовсе сомнительную роль юного
влюбленного мужа. Гаэтано был робким парнишкой с беспокойными карими глазами,
реденькими бакенбардами и стремительной, с заиканием, речью, дарившей figlioli немало
веселых минут. На изрытых колеями дорогах между почтовыми станциями он подолгу
молчал, словно бы не желая прельщать Тристано, а скорее - смущаясь присутствием
женщины, пусть даже фальшивой.
Тем не менее, как все мужчины, он очень скоро поставил юную жену на место.
Однажды вечером он запретил Тристано ужинать за табльдотом: новобрачной следовало
сидеть в комнате, отведенной для нее и супруга, подальше от любопытных глаз конюхов,
погонщиков мулов, форейторов, горничных и усталых пассажиров, путешествовавших
дилижансом. Все, что касалось их поездки, решал также Гаэтано. В своей одежде он
прятал оба паспорта и кожаный кошелек: первые то и дело приходилось показывать, а из
второго выуживать содержимое - сольди, скуди, лиры, карлини, дукаты, следуя через
бесконечный ряд таможен, мостов, паромов и шлагбаумов, где непременно взимались
сборы за въезд в другое государство или на другой берег реки, которую они уже
пересекали два часа назад за ту же плату. Причем траты оказывались непредвиденно
высокими. Большинство таможенных служащих объясняли, что совесть не позволяет им
брать за отказ от осмотра кареты меньше чем, скажем, пять сольди. Особо чувствительной
моралью отличался страж на въезде в Папскую область: ничтоже сумняшеся, он
затребовал с путешественников за вольную ни много ни мало десять сольди и римскую
крону вдобавок. Гаэтано никогда не отказывался от этой целебной для совести
таможенников процедуры и, развязав кошелек, совал в протянутые руки затребованную
сумму, сколь бы несообразной она ни была. Тристано терялся в догадках по поводу его
сговорчивости: в карете не было никаких ценностей, кроме постельного белья и
небольшого количества столового серебра.
- Да не п-посуду я прячу, а т-тебя, - буркнул наконец Гаэтано. Этот ответ
Тристано не удовлетворил, но угрюмый поэт отказался объясниться подробнее.
Миновав два десятка почтовых станций, проведя две ночи в грязных гостиницах,
оставив бешеные деньги на таможнях, ученики синьора Пьоцци добрались до места
назначения - маленького городишки среди холмов, покрытых заплатами виноградников.
Прибыв в дом доктора по фамилии Монтичелли, Тристано получил указание распаковать
свой маленький, избежавший в дороге досмотра чемоданчик в комнате, где пахло
плесенью и куда чуть позже сам Монтичелли принес обед. Эту неаппетитную трапезу
(сухой хлеб, жидкий суп и несколько ломтей соленой свинины) Тристано пришлось
вкушать одному в помещении, мало отличном от гостиничных: скудная обстановка
включала в себя соломенный матрас, колченогий стул и гипсовый крест, криво висевший
на гвозде. Так же неприметна была и внешность самого Монтичелли: похожий на старого,
отощавшего от нужды аиста, он был с головы до пят одет в черное; на длинном, опухшем
от вечного насморка носу криво сидела пара очков. Он был аистом еще и безгласным, и
вытянуть из него удалось не больше, чем из Гаэтано, который, впрочем, исчез, забыв на
время о своей фальшивой супруге.
На следующее утро Тристано пробудили колокола соседней церкви, вызванивавшие
ангелюс. Прочитав молитвы, он получил новую кормежку: еще более зачерствевший хлеб
и вновь суп, жиже вчерашнего.
Как ни удивительно, убожество трапезы было уравновешено щедрой порцией
красного вина. Тристано пытался объяснить, что прежде, за исключением причастия, ему
не приходилось...
- Пей! - приказал Монтичелли.
Тристано повиновался, доктор тут же снова наполнил стакан.
- Пей.
Вторым кубком вина нежданные роскошества не ограничились: в комнате появилась
эмалированная лохань на звериных лапах и служанка начала чайник за чайником лить
туда горячую воду. Монтичелли наполнил еще один стакан и длинным пальцем указал на
лохань, наполненную стараниями девушки почти до краев.
- Полезай, - распорядился он, раскупорил пузырек и плеснул в воду какое-то
благовоние. Очки его запотели, влага выступила и на круглом окошке у него за спиной.
Тристано поспешно разделся и залез в лохань, приняв попутно из рук доктора третий
стакан, куда Монтичелли добавил несколько капель коричневого сиропа из еще одного
пузырька, отчего вино потемнело.
- Пей, - повторил он.
Вода была горячей, но Тристано не осмелился возразить и погрузился по шею,
одновременно пробуя вино, которое горчило куда больше, чем две предыдущие порции.
- Расслабься. - Монтичелли проговорил это уже не так резко, отвернулся к
столику и начал там что-то перекладывать.
Как ни странно, Тристано ничего не стоило исполнить и это требование: вода уже не
казалась такой горячей, а питье - таким горьким. Он закрыл глаза и припомнил, как
хлюпала сернистая вода в горячих купальнях вблизи их деревни, когда он принимал
ванны вместе со своим отцом, - в точности так же, под самым подбородком. Да, да, это
было так давно, что стало казаться сном...
От вина голова у него закружилась. Как сквозь туман, он различил склонившегося
над ним Монтичелли, слабо почувствовал, как рука доктора надавила ему на шею, под
ухом... а затем он, должно быть, заснул в умиротворяющем жидком тепле.
Свет. Голоса.
Когда Тристано пробудился, - сколько дней прошло, он понятия не имел, - его
взгляд наткнулся на очки и насупленные брови Монтичелли, которого он не сразу узнал.
- Ну как, он п-проснулся? - наконец прозвучал вопрос. Это был голос Гаэтано.
- Да, да, - сердито рявкнул Монтичелли. - А теперь оставь-ка нас лучше вдвоем.
Ступай обратно к своим шлю
...Закладка в соц.сетях
