Жанр: Триллер
Домино
...нее окошечко. Тут явно заваривалась какая-то непонятная
каша. Причастен ли к ней один из этих проклятых кастратов - Тристано, вот так же
улизнувший под покровом ночи? Ах, да: следующее задание графа - во что бы то ни
стало этого самого Тристано изловить.
- Кто эта дама? - задал вопрос Андзоло, всем своим видом изображая, насколько
мал у него запас терпения.
- Эта дама? - повторил Беллони, быстро переводя взгляд с палаша на пистолет и
обратно и одновременно пятясь подальше от прилавка. - Не понимаю вас, добрейший
signore. Какая дама? Мужчина с визгливым женским голосом. Разве это была дама? Я не
знаю никакой дамы! Это был господин - молодой человек графа. Мне это известно
потому, что мой помощник, синьор Каметти...
- Мужчина? - Нахмурившись, Андзоло опустил пистолет. - Молодой человек
графа? Что за чертовщину ты мелешь, старый безмозглый болван?
- Вы желаете услышать от меня, для кого был куплен этот костюм? Понятия не
имею. Возможно, он покупал его для себя - да, именно так мне и подумалось. -
Обуреваемый страхом, Беллони трещал без умолку. Внезапно на него накатил
неудержимый позыв помочиться. - Да что говорить, эта братия склонна к подобным
штучкам, так ведь? Не зря о них говорят, правда? Сам я, по-видимому, вряд ли что-то
могу вам сообщить, но уверяю вас, синьор Каметти...
- Кто этот господин?
- Прицциелло, - выпалил торговец пронзительным старушечьим фальцетом. -
Это был кастрат, Прицциелло! Он купил костюм три дня назад - я шил для него по
особому заказу... подогнал как следует на мой собственный...
- Немыслимо! - Андзоло слушал прощальную арию Прицциелло из своей
крохотной спальни, сражаясь с бесчисленными, как ему казалось, рядами застежек,
крючков и пуговиц, скреплявших на донне Франческе остатки изодранного почти что в
клочья наряда Минервы. Солист-кастрат (Андзоло это запомнилось по предшествовавшим
ариям) носил черное домино - в точности такое, как и Тристане - Ты лжешь!
- Нет-нет-нет! - В приливе вдохновения Беллони кинулся доставать приходнорасходную
книгу. Он торопливо, с шумом перелистал несколько тяжелых страниц
величиною со стаксель, а потом развернул книгу на прилавке и трижды ткнул в
найденную запись указательным пальцем с отчаянным торжеством: - Вот!
Тома - вооруженный палашом кучер и единственный из трех посланцев графа, кто
умел разбирать буквы, мельком глянул, прищурившись, на запись, после чего подтвердил
правоту слов Беллони. Андзоло снова опустил пистолет, и лоб его избороздили глубокие
морщины. Итак, торговец не лгал. Не оставалось ничего другого, как вернуться на виллу и
задать парочку вопросов Прицциелло: уж он-то наверняка знал, кто именно прятался за
маской, и нетрудно будет вытянуть из него истину. Граф, должно быть, запутался в том,
что видел накануне: чему и удивляться, если он опрокинул себе в глотку чашу с пуншем,
полную до краев. Впрочем, следовало учесть и другое: оба кастрата были одеты в
домино...
- По-видимому, это был все-таки Прицциелло, - пробормотал Андзоло себе под
нос, - а не Тристано, кто...
- Ну конечно же, Прицциелло, - с ликующим видом перебил его Беллони. -
Маскировка полнейшая - до неузнаваемости! Да я бы и сам сроду не догадался!
- Не догадался о чем? - Андзоло нахмурился пуще прежнего.
- Что это был мужчина! - Беллони сиял от радости. - Просто идеал травести -
точь-в-точь дама, signore. Да нет, я бы в жизни не угадал! Этот маленький проныра мог бы
весь мир обвести вокруг пальца!
Брови Андзоло сошлись еще ближе и нависли над глазами, скрыв их полностью.
Губы Беллони дрогнули было в улыбке, но она мгновенно соскочила с его лица.
- Что? - промямлил он. - Что?!
Внезапно торговца осенило. Великий поставщик маскировок, свидетель
всевозможнейших видов обмана и укрывательства, он вдруг до конца осознал значение
произнесенных им слов.
- Пресвятая Богоматерь, - заплетающимся языком прошептал он, глядя, как
Андзоло, которому тоже стало все ясно, поднимает дуло пистолета. - Пречистая Дева
Мария, многомилостивая...
Тристано добрался до Венеции, когда совсем рассвело. Путь по покрытой рябью
водной поверхности от Фьюзины на материке до канала Каннареджо занял почти час.
Шел слабый дождь; верхушки колоколен и башен с часами окутывал туман. Тристано
должен был встретиться с английским лордом в palazzo по ту сторону Большого канала от
Санта Мария делла Салюте, однако по прибытии его известили, что лорд - очевидно,
беспутный малый - еще не вернулся с ночного празднества. Известно ли, сколь долго
можно ожидать его запоздалого появления? Хлопавший ресницами слуга в ответ только
покачал головой.
Когда дорожную кладь проволокли через затвор шлюза, Тристано в piano nobile*
[Бельэтаж (ит.).] с нетерпением стал дожидаться возвращения лорда. Ему принесли кофе,
спустя час-другой - вина. На закуску подали маринованные сардины, вымоченные в
низкосортном белом вине. Блюдо было отвратительное и вызывало тошноту: повар, с
ухмылкой пояснил слуга, сейчас на загородной вилле, и потому рыбу он приготовил сам.
Тристано мерил шагами portego из угла в угол. Пять раз он обращался с просьбой
заглянуть в спальню лорда - нет ли его там. Пять раз слуга приходил обратно с
неизменной ухмылкой. Нельзя ли узнать, по крайней мере, где именно лорд давал волю
своим прихотям? Слуга снова принялся вовсю моргать, и только после множества
настойчивых расспросов и готовых подсказок, дополненных неотразимым побудительным
средством в виде пяти серебряных цехинов, новоявленный Бригелла назвал знакомый
всем и каждому дом развлечений в Сан-Поло. Тристано поинтересовался, нельзя ли ему
направить в это... м-м-м... заведение записку? Нет, никак нельзя, последовал ответ: все
слуги до единого сейчас, вместе с поваром, на загородной вилле; отнести записку
попросту некому.
Уже далеко за полдень Тристано вызвал гондолу. Она повезла его через Сан-Марко
по зловонным, заштрихованным дождем проходам Рио-Сан-Моизе к Рио-Сан-Лука, до
Сан-Поло близ палаццо Коччина. Далее, в туго стянутой в поясе черной velada* [Накидка
(ит.).] с развевающимися полами, он прошел пешком к Фондамента делла Тетте. Ветер
рвал зонтик у него из рук, а дождь выбивал дробь по шелковому куполу.
Фондамента делла Тетте отнюдь не пустовала. Подметальщик улиц толкал пустую
тачку в лабиринт calli, разбегавшихся по сторонам; на мостовой, прислонившись к стене,
сидел старик с пустой чашкой для милостыни; неизвестно откуда взявшийся петушок
целеустремленно вышагивал в сторону Кампо-Сан-Поло. Тристано заторопился в
противоположном направлении, нырнув под сводчатый проход с замковым камнем в виде
нахмуренного лица. Он оказался в небольшом мощеном дворике, покрытие которого
блестело от влаги. Высокий palazzetto с нешироким фасадом, нависающим выступом и
свежевыкрашенным старинным деревянным портиком смотрел на тщательно ухоженный
огород с фонтаном возле самшитового дерева, ветви которого роняли дождевые капли.
Над портиком находился балкончик с витой чугунной решеткой, эркеры и легкий карниз,
также окрашенный. Юная девушка, загораживая себя шелковым зонтиком, похожим на
зонтик Тристано, спускала на веревке с балкона корзину, наполненную виноградом и
гранатами. Высоко над ней вздымалась конусообразная дымовая труба; пятно дыма
казалось в дождевой пелене намокшим тяжелым клочком шерсти.
Тристано дождался, пока девушка поднимет груз. Цвет ее лица был таким нежным и
девственным, что она походила скорее на певицу или музыкантшу в одном из самых
известных городских ospedali* [Приют (ит.).] - Пьета, Мендиканти или Инкурабиль,
нежели на обитательницу не менее пресловутого городского борделя. Тристано знал,
впрочем, что между двумя учреждениями существовала самая тесная связь: многие юные
выпускницы приютов обретали приют под иным кровом, чем и объяснялась присущая
некогда венецианским куртизанкам редкая утонченность. Большинство этих созданий
начинало жизнь (как, например, Маддалена) подкидышами на ступенях лечебницы или
церкви, но столь низкое происхождение ни о чем не говорило, поскольку такие
найденыши нередко являлись отпрысками в высшей степени благородных семейств, кои
- вполне оправданно - соблюдали строжайшую экономию по части наследников. В
результате подобной практики только один сын, обыкновенно самый младший, вступал в
брак, тогда как его братья лишались возможности расплодиться - и тем самым
раздробить древний род и столетиями накопленное фамильное состояние. Разве мало
великих семейств погубило себя посредством беспутных порождений чресл собственных
сынов? Однако для этих сыновей оставаться холостыми вовсе не означало сохранять
целомудрие: они скрашивали скорбное домашнее одиночество услугами любовниц,
которые пользовались большим спросом и время от времени, следуя природному ходу
вещей, одаривали их младенцами. Законнорожденность этих нежелательных подношений,
ввиду тех правил, по которым они и явились в мир, никогда не признавалась, и потому
они препровождались в ospedali. По достижении требуемого возраста девушки
становились или музыкантшами, или же любовницами нового поколения вынужденных
холостяков, а порой совмещали в себе и то и другое. Едва девушка подняла корзину
наверх и скрылась из виду, Тристано постучал в дверь этого внушающего доверие дома:
на его зов явилась служанка, которая проворно пригласила свою хозяйку. Миловидная
девица была одета с большой пышностью: на ней красовалось расшитое золотом платье с
низким decolletage и широко раздутые юбки, отделанные кружевом. На искусно
подрумяненной щеке, возле больших подведенных глаз чернела мушка.
- Signora, - нерешительно проговорил Тристано, с поклоном снимая шляпу.
Девица скороговоркой бросила какую-то фразу служанке, которая тотчас исчезла.
Ох, уж эти венецианцы! Тристано едва улавливал смысл ими сказанного: сплошь
шепелявят, глотают гласные, комкают слоги, пропускают слова - ничего не разобрать.
Он почувствовал, что краснеет.
- Signora, - повторил он, внезапно ощутив в себе силу родного, необработанного
крестьянского наречия. Тристано владел голосом, возможно, лучшим из тех, что когдалибо
слышались в храмах и театрах Венеции, однако у Флориана и в других кафе
завсегдатаи высмеивали его якобы вульгарную речь и неправильное произношение. Пел
он как ангел, а говорил, казалось его собеседникам, будто козопас.
Однако девица, не выказав и тени насмешки, приветливо улыбнулась и потупила
глаза.
- Не бойтесь, - произнесла она чуточку медленней, и звучание ее слов походило
на текучий плеск фонтана у дверей. - Я знаю, зачем вы пришли, signore.
Итак, этот юный английский лорд ожидает его здесь. Впору только диву даваться,
хотя не исключено, что его светлость использует публичный дом наподобие своего клуба
в Лондоне, куда ему доставляются газеты и письма, трубка из табачной лавки и одежда от
портного. Насколько же все-таки цивилизованы эти англичане! - усмехнулся про себя
Тристано. Девица впустила Тристано в дом, отняла зонтик, с которого вода стекала
ручьем, и поместила его в корзину у двери, наполненную до краев - силы небесные! -
доброй полудюжиной столь же мокрых зонтиков. Выходит, ни дождь, ни неурочный час,
ни время года не оказывали ни малейшего влияния на негоции хозяйки. Хозяйка подвела
Тристано к основанию несоразмерно величественной лестницы, достаточно широкой для
целой процессии. В комнатке слева Тристано увидел молодую девицу в дезабилье,
которая обесцвечивала свои длинные волосы зловонной серно-свинцовой мазью с
квасцами. В другой комнатке две девицы, одетые более строго, упражнялись на скрипках;
третья, сидевшая рядом, читала книгу.
Очаровательная спутница Тристано поманила последнюю пальцем; та отложила
книгу - по-видимому, греческий перевод Ветхого Завета, что должно было
подразумевать как ученость, так и набожность, присущие читательнице, - тщательно
пометив страницу закладкой. Выйдя в коридор, она торопливо сделала реверанс.
- Простите, signora. - (Но хозяйка дома уже исчезла за тяжелой завесой.) -
Прошу прощения, signorina, - обратился Тристано к юной образованной особе. - Тут,
очевидно, произошло какое-то недоразумение.
Однако особа ухватила его за руку и рывками - дерг, дерг - потянула вверх по
широкой лестнице. Тристано, старавшийся не отстать, то и дело спотыкался. Наверху
коридор расходился на две стороны. Они свернули налево, в настоящий лабиринт, минуя
пышноцветные комнаты, декорированные бахромчатыми тканями с вышивкой, которые
свисали со стен громадными складками; всюду висели картины в тяжелых рамах, пол
покрывали толстые ковры; виднелись карнизы, отделанные тонким листовым золотом;
везде блестела лаком мебель, а вазы своими формами повторяли очертания девических
тел. И вот они в крохотной спальне с шафрановыми стенами, где нет ничего, кроме
кровати с множеством китайских украшений, застеленной необъятным стеганым одеялом.
- Вы не так меня поняли, - прошептал Тристано, убедившись, что знакомого
лорда с трубкой во рту за чтением английских газет он здесь явно не застанет. Но в этот
миг упала складка занавеса, а спутница Тристано тесно прижалась к его животу.
- Позвать горничную, чтобы она помогла мне раздеться?
- Нет. Прошу вас...
- Если угодно, можете за мной понаблюдать. А захотите помочь...
- Нет-нет, не надо...
Но она уже распускала корсаж, а накидка, словно сама собой, соскользнула с ее
плеч. Глазам Тристано (из-за давления корсета снизу) предстали обнажившиеся груди с
удивительной приметой - созвездием родинок в форме буквы W, Кассиопеей.
Изумленный Тристано со страхом вперил взгляд в эту надпись на теле. В голове у
него промелькнуло: "Теперь все твои тайны раскрыты..."
На половине пути через Кампо-Сан-Поло Тристано осознал, что за ним наблюдают
- возможно, даже преследуют.
Дождь прекратился; солнце успело вынырнуть из пелены туч, чтобы потонуть за
постройками Каннареджо, которые отбросили на сатро чудовищно удлиненные тени. И
вот здесь, в сгущавшейся тени церкви Сан-Поло - ряженая фигура: центурион.
Тристано повернул назад и, шагая обратно к палаццо Маффетти-Тьеполо, окликнул
гондольера, занятого у моста охотой на москитов.
- Пожалуйста, поскорее! - прибавил Тристано, назвав палаццо, где ожидалось
появление забывчивого лорда.
Он забрался внутрь, спрятал под полой velada ослабевшие и дрожавшие колени, и
гондола, раскачиваясь с боку на бок и порой ныряя носом, двинулась вниз по Рио-деллаМадонетта.
Центурион исчез из виду. Дальше - в просторные воды Большого Канала, где
навстречу попались лишь несколько лихтеров с рыбным уловом и бочонками масла.
Вскоре показалась погребальная гондола - громадный катафалк, задрапированный в
черное и украшенный неестественно яркими венками, посреди которых возвышалась
небольшая статуя Богоматери. Четыре одетых в траур гондольера безмолвно окунали
весла в воду; на носу судна стояла закутанная в вуаль вдова - недвижная, как и
Пречистая Дева у нее за спиной. Тристано перекрестился на манер донны Франчески,
вздрогнув при мысли о белом безгласном теле, простертом внутри со сложенными на
груди руками.
Он вгляделся в собственное лицо, отраженное в лакированной боковой стенке
гондолы.
Покачавшись на волне, поднятой похоронной баркой, гондольер пустил свою лодку
мимо неровных полумесяцев палаццо, что стояли по берегам канала. Ряды полукруглых
окон были по большей части неосвещены, их перевернутые очерки дрожали в воде. В этот
час суток казалось, будто некая сила взяла красующиеся в воздухе фасады и бесшумно
опрокинула их в подземную тьму - в другой, куда более мрачный мир теней и
отражений. В ненарушимой тишине слышались только всплески и бульканье воды на
веслах и вокруг корпуса лодки - шевеление беспокойно спящего зверя.
Скоро гондола поравнялась с дворцом Провенцале. Ряд окон над дверью,
выходившей на канал, отбрасывал на воду свет. Вернулся граф? Тристано вытянул шею,
вглядываясь, в попытке поразмыслить, наметить план, но ему это не удавалось. Дама в
Сан-Поло, в том доме: что, если граф?.. Что, если она?.. Он ничего не знал, кроме одного:
надо поскорей добраться до английского лорда.
Гондольер за веслом что-то недовольно пробормотал. Волны разбили отраженные в
них золотые прямоугольники окон графского обиталища на множество золотых цехинов и
крошечных сверкающих серпов. Тристано почудилось, будто изнутри донесся чей-то
голос, потом его эхо. Воистину это город, полный отзвуков и отражений, эха и зеркал,
подумал он; место, где преобладает "иллюзия", о которой говорил граф, - окутывающая
видимый мир, подменяющая его собой, словно сценическая декорация; весь город похож
на одну из антикварных диковин графа, на оптический трюк, достигнутый с помощью
зеркал и потайных устройств. Словно под блестящей поверхностью канала, под приливом
и лунным светом рябил иной, перевернутый мир, наполовину видимый, наполовину
воображаемый и непроницаемо-мрачный.
Когда лодка миновала изгиб канала, над неровной линией палаццо в Дорсодуро
взгляду открылись золотые купола и парные колокольни церкви Санта-Мария-деллаСалюте,
а за каналом, над палаццо Дукале, разлитое по небу розоватое свечение. Вдали
высился густой, слабо колеблемый лес голых мачт; редкие желтые паруса на горизонте
напоминали вывешенное для просушки белье.
- Поворот! - вдруг скомандовал Тристано. - Налево. Так. Живее, живее!
На темнеющей поверхности канала, близ входа с воды в палаццо английского лорда,
он различил три гондолы, которые с разных сторон подплывали к fondamenta; их висячие
фонари освещали пассажиров - все они были одеты в красные ливреи.
- Но, signore! - запротестовал гондольер, уже запыхавшийся от усилий, которых
требовала от него заданная Тристано гонка.
- Живее!
Ворча, гондольер направил лодку - казалось, со скоростью улитки - в устье Риодель-Сантиссимо.
Там он совершенно перестал грести, предоставив лодке медленно
скользить вперед, покачиваясь на волне. Оглянувшись через правое плечо, он
невозмутимо, дружеским тоном проговорил:
- Все это, право, ни к чему, signore. - Он выпрямился и нацелил лодку к
небольшому причалу. - Думаю, что граф хотел просто...
Не успел он закончить фразу, как Тристано прыгнул в сторону fondamenta, подняв
тучу брызг и разодрав колени под чулками об острые камешки мостовой. Гондольер с
руганью выбрался на берег, едва только нос лодки ударился о пропитанные дегтем сваи.
Коренастый, плотного телосложения, он не смог, однако, угнаться за Тристано, который,
постукивая каблуками, быстро вырвался вперед.
На краю Кампо-Сан-Маурицио Тристано повернул направо и помчался на восток, к
площади Святого Марка: верхушка расположенной там колокольни купалась в
предзакатном сумрачно-оранжевом свете. У церкви Сан-Фантин он замедлил бег, увидев,
как три гондолы, одна за другой, пробираются вверх по чернильно-темной Рио-СанМоизе,
напротив театра, где он пел на Святой неделе три месяца тому назад. За спиной
слышалось, как приближаются крики гондольера. В груди у него горело, слюна пересохла,
и он свернул в лабиринт узких calli: окна там были завешены или закрыты плотными
ставнями. Груду строений венчали скошенные дымоходы или свернутые набок флюгера.
Окна чернели пустотой, иные были забиты досками.
Спустя минуту-другую Тристано остановился в растерянности, прислушался. От его
разгоряченного лба валил пар. Колокольни больше не было видно. Двое-трое прохожих
мельком всмотрелись ему в лицо. Где-то жалобно мяукала невидимая кошка. Потом шум
стал усиливаться: до слуха доносились шаги, чьи-то оклики. Вплотную прижимаясь к
стенам, он повернул обратно по собственному следу, обогнув театр Сан-Моизе сзади, и
вскоре выбрался на небольшую, наполовину затопленную fondamenta, которая
открывалась на просторную bacino* [Водоем (ит.).]. Позади, ближе к palazzo лорда,
показались две бегущие фигуры, к которым присоединился теперь широкоплечий
гондольер, возобновивший свои вопли.
Тристано зашлепал по воде в противоположную сторону; он едва успел спрятаться
между красными и серыми гранитными колоннами, обозначавшими вход на Пьяццетту
(высокий прилив залил ее поверхность), как со стороны громадной площади показались
трое преследователей, которые без труда продвигались по тонкому слою воды. Граф с
двумя приближенными, на поясе у которых болтались длинные шпаги в ножнах,
приближались неспешно, не прилагая усилий, словно часик до того просидели за чашкой
кофе в кафе под аркадой. Чуть поодаль широкими шагами за ними следовал центурион. А
точнее, Шипио: шлем с забралом отсутствовал, и он, с кривой улыбкой на физиономии,
замыкал процессию.
Тристано вновь завертелся на месте, пробежался по испещренной лужами
fondamenta, а потом, не раздумывая, перепрыгнул через причальные столбы прямо в воду,
где его поглотили холодные, соленые, пузырящиеся волны. Сразу же вынырнув на
поверхность, он ударился макушкой о гладкий корпус гондолы. Протянутая без
малейшего промедления рука с кружевной манжетой ухватила Тристано за воротник
velada, а пара других рук помогла втащить его через борт внутрь судна. Тристано
плюхнулся на пол наподобие утреннего улова, вытянутого сетью из лагуны, задыхаясь и
отфыркиваясь. Мокрая одежда не давала ему пошевелиться. Подняв взгляд, он увидел
склоненное перед собой лицо; его внимательно рассматривали глаза, причудливей
которых он в жизни не встречал: один был карий, другой - зеленый.
- Синьор Тристано, - послышался незнакомый голос. - Позвольте мне
представиться. - Голос был грубым и звучал гулко, будто заржавленный меч точили о
стены бездонной пещеры. - Меня зовут лорд У***. - Он протянул Тристано руку в
кружевной гофрированной манжете и хрипло расхохотался - Отлично! Отлично! Итак,
вы все-таки едете с нами в Англию!
Глава 25
Их путешествие длилось три недели. Три недели в каретах, в безрессорных caleches*
[Коляски (фр.).], в битком набитых дилижансах, в coche-d'eau* [Грузовое пассажирское
судно (фр.).], которую тянули вдоль берега Роны волы; в швыряемом бурей пакетботе, в
почтовой карете, в портшезе, верхом на лошадях, на мулах; а подчас, если другого
транспорта не находилось, и на своих двоих. Дороги, реки, горы, тропинки для мулов;
ночлег в auberges* [Постоялые дворы (фр.).] на окраине крохотной деревушки, боязливо
примостившейся между увенчанными снегом пиками, или в случайном шато, где лорда
У*** знали и делились, без особой, правда, охоты, кларетом и постелью.
В первый вечер две кареты поджидали его светлость в locandd* [Трактир (ит.).] за
Фузиной. Наутро, с куда большей, чем накануне, пунктуальностью, лорд отправился в
путь с тремя слугами - и в сопровождении Тристано - ровно в шесть. С целью
предотвратить мстительные козни графа Тристано должен был одеться в наряд, который
странным образом стал ему привычен: наложив на лицо густой макияж, он облачился в
шелковую mantua* [Мантуанское платье (ит.).] и отделанные кружевом нижние юбки -
и отвечал на приветствия похотливых джентльменов в doganas* [Таможни (ит.).]
писклявым голоском, застенчиво хлопая ресницами. Лорда У***, выдумавшего такое
одеяние, весьма забавлял этот маскарад, и за ужином на табльдоте он постоянно
втолковывал попутчикам-англичанам, как он гордится своей скромной любовницейкатоличкой.
Действительно, лорд, сохранявший непостижимую веселость на протяжении многих
перипетий путешествия, был особенно воодушевлен в самом его начале. Как только
покончили с погрузкой, он картинно сунул в наружный карман пару огромных
пистолетов, объявив о своем намерении пустить их в ход в случае бандитского нападения.
Еще до полудня должным порядком явились три представителя названного цеха, - и
лорд, верный данному слову, прострелил висок каждому. Пока ручейки крови стекали в
сухую рытвину, лорд отпраздновал победу парой-другой глотков из серебряной фляжки,
которая всегда кстати оказывалась у него под рукой. Глядя в разные по цвету глаза этого
диковинного англичанина, сверкавшие торжеством при виде крови и радостью от
выпивки, Тристано задался вопросом: а не сменил ли он, часом, одного покровителянегодяя
на другого, ничем не лучше?
Вскоре, однако, его охватили тревоги иного свойства. К исходу второго дня (когда
Тристано вновь получил, наконец, в собственность свои короткие штаны и velada,
избавившись тем самым от потока непристойных замечаний лорда) наша тесная компания
достигла подножия Альп и начала опасное восхождение на неуютные и безлюдные
горные пики Савойи. Повозка Тристано трижды переворачивалась, вываливая его на
крутую горную тропу. Он сломал трость, продавил верхнюю крышку табакерки и
раскрошил зуб. При третьем, самом рискованном падении отскочила застежка у одного из
его чемоданов - и все предметы одежды раскидало по мутной поверхности илистой
канавы. К тому же оказалось поврежденным колесо, починка которого задержала
путников на двенадцать часов.
Через два дня погода ухудшилась: проезд сделался невозможным, пришлось
пересесть на лошадей. Скоро лошадей сменили мулы, а в итоге - собратья по разуму:
савоярские носильщики с плетеными корзинами, подвешенными на длинных шестах.
Воздух был разреженным и холодным. Тристано получил меховую шапочку, которую
натянул себе на глаза. Появились горные козлы, лизавшие соль с поверхности скал.
Дорогу перебежал серый волк, с вызовом сверкнув желтыми глазами; его отпугнул только
оглушительный выстрел из большого пистолета лорда У***. Чем выше взбирались
путники, тем более чахлым становился сосновый лес, а луга со стадами овец и немногими
скученными деревушками сменились серыми ликами отвесных скал. То и дело с них
срывались камни и летели в теснины и глубокие провалы. Один из носильщиков-савояров
также сорвался вниз, подпрыгивая и выделывая в воздухе пируэты до тех пор, пока его
тело, вместе с последним воплем, не поглотила бездонная пропасть. Бывало, что целыми
часами подряд жизнь зависела от одного-единственного шага, верного или неверного.
Дважды носильщики Тристано балансировали на краю крутого обрыва: когда им
удавалось восстановить равновесие, он судорожно дергался в корзине, моля о Божьей
милости. Сколько раз он раскаивалс
...Закладка в соц.сетях
