Жанр: Триллер
Рука-хлыст (Рекс карвер 1)
..., умиротворяющий вечер. Над озером нависла низкая дымка, и очертания
горной гряды терялись га фоне черного, усыпанного звездами неба, которое
убаюкивало ленивую, уставшую луну. Я думал о герре Шпигеле, который лежал в
кустах, холодный и окоченевший, и о фрау Шпигель, которая отправилась в Бабино
Поле. Прежде чем что-то выяснится, пройдет какое-то время, а к этому моменту
Веритэ и я уже уедем из Югославии. Я не опасался, что проблемы возникнут слишком
скоро. Кэтрин была где-то далеко на "Комире", у нас с ней был контракт, и этот
контракт, как я надеялся, не прервется столь быстро, как тот, который я заключил со
Шпигелем.
Веритэ не спустилась к обеду. Она послала мне записку, чтобы я обедал один. Я
заказал омлет, половинку омара, полбутылки вина, а затем школьные учительницы,
сидевшие за соседним столом, настояли на том, чтобы я выпил кофе вместе с ними, и
все спрашивали, не заболела ли моя невеста. Я сказал: "Нет, она просто устала".
В десять моторная лодка перевезла нас на дальний берег острова, а оттуда мы
доехали на автобусе до Полача. Кроме нас из отеля уезжали еще человек шесть. В
Полаче работник отеля, который ехал с нами на автобусе, показал нам наш домик.
Мы поднялись вверх по каменным ступеням к расположенному на склоне холма,
прямо над причалом, маленькому домику. Администратор представил нас хозяйке и
отбыл.
Женщина провела нас через идеально чистую гостиную, уставленную отличной
лакированной мебелью, в большую спальню. Здесь нашему взору предстал еще один
новый мебельный гарнитур - широкая кровать, платяной шкаф, который, точно
отполированный утес, терялся во мраке высокого потолка, и два стула, покрытые для
сохранности матерчатыми чехлами. Занавесок на окнах не оказалось, но стекла были
прикрыты коричневой бумагой, пришпиленной скрепками. Напротив окна
располагался желтый умывальник с кувшином и светильник.
Вскоре выяснилось, что это единственная свободная спальня в доме и что
администрация отеля допустила ошибку, решив, что мы муж и жена. Я попытался
втолковать это хозяйке. Она же никак меня не понимала, думая, что мы недовольны
царапинкой или пятнышком на мебели. В конце концов, мне пришлось принести ей
извинения.
Веритэ, которая не произнесла ни слова с тех пор, как мы уехали из отеля, сказала:
- Это все не важно. Нам предстоит пробыть здесь всего несколько часов, и мы
ведь можем не раздеваться, верно?
- Да. Я улягусь на полу.
Она покачала головой:
- В кровати хватит места для двоих. - Потом направилась к кровати, сняла
пиджак, туфли и легла.
Я подошел к умывальнику, на котором стояла масляная лампа, и загасил ее.
Затем плюхнулся на кровать, и так мы лежали, отделенные футами двумя
нейтральной территории.
- Если я начну храпеть, просто толкните меня и скажите "тихо".
Веритэ ничего не ответила. Через пять минут я заснул.
Не знаю, сколько времени прошло до того момента, как я проснулся. Поначалу я
решил, что меня разбудило шуршание коричневой бумаги на окнах. Одно из окон
было слегка приоткрыто, и ночной сквозняк выбивал тихую дробь, играя бумагой.
Затем раздался шум с другой стороны кровати, и я понял, что это Веритэ
разбудила меня. Она издала звук - нечто среднее между рыданием и вздохом, - и
мне показалось, что она лежит там, в темноте, и в одиночку с чем-то борется. И когда
звук раздался снова, я, ни на минуту не задумавшись, взял ее за руку:
- Что случилось?
Она не ответила, но ее пальцы сжали мою руку так сильно, словно физический
контакт с другим человеком было единственным, в чем она отчаянно сейчас
нуждалась.
- Не думайте о Шпигеле.
- Дело не в Шпигеле.
Я чувствовал, что она заставляет себя говорить спокойно.
- Тогда в чем? Если хотите, расскажите.
- Не знаю.
Мне показалось, что я протянул ей руку, ей, стоящей на другой стороне пропасти
одиночества.
- Иногда бывает лучше сказать, мне кажется. Может быть, вы никогда ничего
никому не рассказывали.
- Этот пистолет. Выстрел, и я увидела его там. Все снова приходит. Очень давно
я дала себе слово, что никогда не позволю этому вернуться снова. Но оно вернулось...
- Вы любили его?
- Да. О Господи, да. Но в этом никогда не было ничего хорошего. Нет, нет, это не
так. Иногда это было хорошо. Иногда я обманывала себя, говорила, что все хорошо и
будет так дальше.
Но это было не так. Нет ничего ужаснее - ненавидеть и любить одновременно.
Иногда я вообще не знала, какие чувства испытываю. Он привел в дом другую
женщину, и она оставалась там.
- Вам не нужно было рассказывать мне об этом. Я все про вас знаю.
- Вы были хорошим, добрым. Может быть, только это. Когда мне встречаются
такие люди, все возвращается. И сегодня внезапный звук выстрела. - Она
повернулась и вдруг повысила голос, который эхом отразился от стен комнаты:
- Я хочу забыть. Я не хочу больше быть одинокой. О Господи, почему это не
уйдет, не оставит меня?
Может быть, она придвинулась ко мне, а может, я к ней, а может, просто земля
накренилась в сострадании, но Веритэ оказалась в моих объятиях и прижалась ко мне.
Я мягко поцеловал ее в бровь, а потом она поцеловала меня, и я знал, что мы не
"целовались", как это принято говорить. Ее тело прижималось к моему и дрожало в
страстном желании обрести спокойствие и теплоту. Я крепко обнимал ее и нежно
говорил с ней, целовал, ругал прошлое, желая, чтобы оно оставило ее, и в то же время
зная, что говорить лживые слова утешения легко, но не нужно; Так я относился ко
всему этому, и я знал, что, когда наступит утро, она будет думать точно так же. Это
была ночь для призраков, ночь для отпущения всех грехов. Я обнимал Веритэ и
разговаривал с ней, и постепенно она перестала дрожать, успокоилась, и я
почувствовал на своей щеке ее слезы. Я обнимал ее до тех пор, пока она не уснула.
Мы были в Дубровнике примерно в половине восьмого утра.
На такси перевалили через холм и спустились вниз, к Порто-Плоче, где кончались
трамвайные линии и располагался офис турагентства "Атлант". Веритэ пошла
заказывать билеты на самолет, а сам я отправился в город, сказав, что хочу побриться
и, может быть, поесть напоследок устриц. Я обещал встретиться с ней в час в "Градска
кафе", чтобы выпить там кофе.
Я отправился в отель "Эксельсиор", расположенный неподалеку. Во время
плавания на пароходе я думал о хлысте, который видел в комнате мадам Вадарчи. Это,
несомненно, имело отношение к политике. Меня также заинтересовала ссылка
Лансинга на брошюру партия "И.". Я связался с Уилкинс и свалил на нее груз
проблем, попросив нанести визит издателям "Пятна позора" и переслать мне в отель в
Париже все, что она обнаружит.
Потом направился прямо в мастерскую Майкла Оглу, надеясь, что у него найдется
бритва, которой можно будет воспользоваться, и понимая, что времени на устриц уже
не остается.;
Глава 11
Мне удается выкрутиться
Это был небольшой домик, примыкающий к городской стене на севере города, где
начинались поля. Из широкого окна мастерской Оглу внизу виднелись крыши домов,
крытые красной черепицей, увитые виноградом и плющом балконы, выходящие на
море. Вся мастерская была завалена разными вещами. Картины, холсты, старые рамы,
плотницкий верстак, тоже весь чем-то заваленный, и длинный диван, из которого
кошка выдрала набивку, чтобы устроить гнездышко для котят: они родились в то утро.
Все восемь котят имели настолько разнообразную окраску, что Менделю тут было бы
над чем подумать.
Сам Оглу, пока я рассказывал ему о событиях в "Мелите", возился с кошкой и ее
отпрысками. Он кивал и время от времени произносил "да-да", глядя при этом на
кошку, лакавшую молоко из блюдечка. Но как только я закончил, поднялся со своего
места:
- Давайте посмотрим все это, - и одним махом он освободил от вещей
поверхность маленького стола.
Я положил на стол пакетик, переданный Лансингом, правда, в нем не было
цветного слайда. В своем рассказе Оглу я даже не упомянул ни о слайде, ни о словах
Лансинга. Пока я был просто сыщиком, каждый мой шаг был прост и понятен. Никто
ни в чем не доверял мне. Сейчас же я впервые был предоставлен самому себе, и моя
гордость, а может быть, некое чутье подсказало, что лучше придержать товар под
прилавком.
Оглу просматривал записки, и в какой-то момент выражение его худощавого
индейского лица стало вдруг мрачным и задумчивым. Это выражение я назвал бы
приятным. Оглу стал похож на вождя, размышляющего над знамениями. Он
просматривал записки, лицо его мрачнело все больше, и я думал, что он скажет: "Судя
по всему, дела идут паршиво, приятель".
Но вместо этого он спросил:
- Шпигель мертв? Точно?
- Точно. Веритэ должна взять билеты на самолет, на сегодня. Думаю, ей это
удастся.
- В Париж?
- Да. Вы сообщите им?
- Да. Хотите, чтобы я отправил этот материал?
- Нет. Я сам передам его.
- Никаких проблем. Я сфотографирую его.
- Но только не второй листок. Это лично для меня.
- Хорошо.
- А ВВК/2 - это номер Лансинга?
- Да.
- Он зашел слишком далеко. А что случилось в Которе?
- Я приехал туда, но на меня напал какой-то ублюдок. Отвез на пятьдесят миль и
бросил среди холмов.
- Шпигель?
- Возможно. Очевидно, с ним держит связь старик Бэлди.
У мадам Шпигель в транзисторе, должно быть, спрятан приемник. - Он подошел
к шкафу, достал оттуда фотоаппарат и мощную настольную лампу. - Негативы будут
отправлены в Париж, через день-два. Задерните шторы, пожалуйста.
Я подошел к окну и задернул тяжелые шторы. Из одной складки вылетел мотылек.
Когда я отошел от окна, мне в голову пришла одна мысль. Я склонился над кошачьим
гнездом, погладил кошку и умилился котятами.
Оглу возился с лампой и проверял фотоаппарат. Он работал тихо, умело,
чувствовалось, что он на "ты" с этими аксессуарами белой магии.
- Вряд ли им понравится произошедшее со Шпигелем, - сказал Оглу.
- Кому это - "им"?
- Его друзьям. У них простые бухгалтерские мозги. А счета должны быть в
балансе. Так что ждите визита. Или я, яйцо, учу курицу?
- Мне тоже пришла в голову эта мысль.
- Так. Придержите пальцами листок с текстом.
Я придержал записку и фотографию, лежащие под лампой, а в это время Оглу
усердно щелкал затвором.
- Как в эту историю вписывается Лотти Беманс? - спросил я.
- Понятия не имею. Я так же, как и вы, стою с краю.
- Вы способны и на большее.
- Ее последний адрес, о котором мы знаем, был в Муниче.
"ИОП Чалкокондили. А.". Я знаю - Иностранный отдел полиции на улице
Чалкокондили. Каждый, кто останавливается в Греции больше чем на месяц, должен
иметь удостоверение личности. Лансинг обратился туда и узнал, что ее удостоверение
просрочено.
Это было интересно, но не совсем то, что мне хотелось бы узнать. Оглу взял
записку и принялся изучать ее. Я подошел к окну.
Затем он бросил на меня долгий суровый взгляд и произнес:
- Это все, что передал вам Лансинг?
Я повернулся. Оглу, держа в руке записку, смотрел на меня в упор. Солнечный
свет брызнул ему в лицо, когда я раздвинул шторы.
- Абсолютно все.
- А какую историю рассказали вы вашему секретарю?
- Что подошел к "Комире" на лодке и кто-то сбросил мне это.
- И она вам поверила?
- Она меня не волнует. Вот Малакод может что-то заподозрить. Придется что-то
придумывать.
- Это будет нелегко.
- Придется поломать голову.
Он пожал плечами. Затем вдруг улыбнулся, подошел к шкафу, спрятал туда свое
оборудование и извлек бутылку бренди и два стакана.
Мы выпили.
Я опустил стакан: в лицо мне смотрело дуло пистолета.
- Только не говорите, что держите его для того, чтобы защитить свою кошку.
Он улыбнулся, покачал головой и тихо сказал:
- Может быть, я и несправедлив к вам. Это не исключено.
Но я выполнял свою работу. Если бы вы работали на нас постоянно, я бы не стал
проверять вас.
- А что вы собираетесь предпринять?
- Хочу лишь убедиться, что вы не получили от Лансинга больше ничего.
- И что?
- Просто разденьтесь. Кошка не будет против. Догола.
Он повел дулом пистолета.
Я разделся. Сложил вещи в кучу на полу.
- Ботинки и носки. Снимите их тоже.
Я старался удержаться на одной ноге, разуваясь, а Оглу сказал:
- Мне кажется, вам нужно побриться.
Он оттолкнул меня от кучи одежды и, не отводя от меня взгляда, подошел к
верстаку, пошарил там рукой, затем бросил мне небольшой кожаный футляр. Я
поймал его и расстегнул "молнию". Внутри лежала бритва "Филишейв" на батарейках.
Я стал бриться, а он в это время ощупывал мою одежду. Пистолет лежал на полу,
подозрительно близко ко мне, и я мог бы схватить его, если бы вдруг захотел вести
свою игру. Но мне это было не нужно. Слайд был спрятан в другом месте.
Я брился, а Оглу, просмотрев одежду, подошел ко мне и развернул меня спиной. Я
чувствовал себя так, как будто меня выставили для продажи на рынке рабов. Вот
англосакс, в хорошем состоянии, здоровый, но честен лишь умеренно, поэтому не
может быть приставлен к гарему. Кошка, к соскам ее присосались котята, смотрела на
меня, но не делала попыток назначить цену.
Оглу закончил прощупывание повязки на моей руке:
- О'кей.
Я повернулся:
- Вот удовольствие.
Он пожал плечами:
- Мои извинения.
Я оделся. Мы выпили еще по стаканчику бренди и расстались друзьями.
Я прошел через комнату, на прощанье погладил кошку и котят, при этом
незаметно достал слайд, который спрятал под ними.
Уже у двери Оглу сказал:
- Ради Бога, не пытайтесь что-либо понять. Это дело слишком запутанное. И не
беспокойтесь насчет билетов на самолет.
Я позвоню и проверю, удалось ли Веритэ взять их. Если нет, просто приходите
сюда в два часа, они будут у меня.
Но Веритэ взяла билеты. В полдень мы были уже в Загребе, там пересели на
самолет "Эр-Франс" и к обеду были в Париже.
Веритэ заказала мне комнату в отеле "Кастильон". После обеда я отвез ее домой и
велел зайти ко мне утром. Когда я вернулся в отель, там меня уже ждал Казалис, но я
не удивился этому.
Эта сторона дела был организована безупречно.
- Если ты думаешь, что я опять пойду на ту квартиру, то ты сошел с ума.
Шпигель - труп, у Говарда Джонсона сломана рука. А они явно не против сравнять
счет. Здесь я чувствую себя в большей безопасности.
Он кивнул, а затем ответил:
- Решать тебе - до тех пор, пока здесь не появится Сатклифф, а он приедет
завтра.
- В котором часу?
- Днем. Я приду за тобой после ленча. - Он встал с постели, на которой сидел,
нахлобучил на голову шляпу и сухо спросил:
- Куда ты дел все, что привез? - Он мельком глянул на чемодан, стоявший на
табурете, и я понял, что Казалис подумал о нем.
- Я арендовал сейф в "Америкэн экспресс", и оставил там.
Для безопасности.
Он ушел, я позвонил Веритэ и велел ей никого не впускать к себе до завтрашнего
утра, пока не приду я. Сам же спокойно лег спать. Цветной слайд был на пути к
Уилкинс. Я отправил его вместе с подробными инструкциями, что с ним делать.
Срочной авиабандеролью.
Я зашел к Веритэ рано утром и позавтракал с ней. Не знаю - то ли потому, что
она вернулась в Париж, была поблизости от своего начальства и вновь обрела старые
привычки, то ли потому, что она решила, будто то, что происходило в "Мелите" и
ночью в Полаче, лишило ее защиты и нужно заново укрепить ее, так или иначе,
держалась она хотя и приветливо, но холодно и слегка надменно.
Она угостила меня беконом и яичницей, не глазуньей, а также великолепным кофе
из Коны, который на этот раз не нужно было выцеживать из оловянной цедилки.
- Ты передала материал Малакоду?
Она кивнула:
- Прошлой ночью.
- Позвони Малакоду и скажи, что мне нужно с ним встретиться сегодня вечером
в шесть. Потом мы пойдем обедать и танцевать в "Лидо" на Елисейские Поля: за
пятьдесят четыре франка можно натанцеваться до упаду и выпить полбутылки
шампанского. Видишь, как я хочу быть добрым и хорошим?!
Она пристально посмотрела на меня, а затем очень тихо сказала:
- Ты и так очень добрый и хороший. Я бы не хотела, чтобы ты стал другим.
Веритэ встала и подошла к телефону. Она дозвонилась не сразу, а когда ей это
удалось, разговор пошел на немецком.
Положив трубку, Веритэ повернулась ко мне:
- Герр Малакод согласен. Он встретится с тобой в половине шестого. Я подвезу
тебя.
- Туда же?
- Нет. - Ее голос звучал не очень-то приветливо.
- Ты что-то не то съела?
- Герр Малакод не дурак, - сказала Веритэ.
- Я и не думал так никогда. И уж точно в отношении денег.
- Эти записи были сделаны британским агентом.
- Да что ты?
- Как ты объяснишь это герру Малакоду?
- Карвер везунчик. Так уж случилось. "
Я подошел к Веритэ; она же держалась по-прежнему холодно. Я положил ей на
плечи руки, наклонился и по-братски поцеловал в щеку.
Уилкинс позвонила мне через полчаса после того, как я вернулся в отель. Пять
минут ушло на нудные вопросы: меняю ли я регулярно носки, не отросли ли мои
волосы и почему я сказал, что заплатил за электричество, а на самом деле не заплатил.
После чего она наконец перешла к делу. Уилкинс посмотрела слайд на офисном
проекторе и час возилась с различными справочниками. Она нашла нужную
информацию в нескольких местах и, должен признаться, хорошо выполнила свою
работу. Думаю, она просто не умела иначе. Венцом ее трудов стала страничка со
следующими заметками:
"Общие положения:
Фотография сделана весной. Лиственницы на заднем фоне только что начали
зеленеть. Растущие у стены горечавка, маленькие крокусы и первоцвет в фут
высотой. По тени можно заключить, что это раннее утро или поздний вечер.
Человек:
Возраст - около пятидесяти. Пять футов десять дюймов.
Глаза карие. Одежда как на рабочем из Франции, Швейцарии и Австрии. Курит
трубку с каплевидным основанием и большой чашечкой - немецкого или австрийского
типа. Подошва - правый ботинок, осанка - возможно, слегка хромает.
Ниша в стене:
Маленький придорожный алтарь или гробница. Фигурка - резьба по дереву,
Мадонна с младенцем. Деталей не разглядеть, но возможно, это работа местного
умельца (Бавария?).
Местонахождение:
Где-то в Германии, Швейцарии, Австрии. Район Савойи.
На заднем плане видны горные вершины, некоторые покрыты снегом".
Прежде чем положить трубку, я сказал:
- Я сообщу вам, если изменится адрес. Что у нас нового?
- Пришла кое-какая работа. Я поручила ее Фиску.
- Хорошо. - Фиск - бывший полицейский, который не раз помогал мне. - Это
все?
- Нет. В конце месяца домой в отпуск приезжает Гарвальд.
Я улыбнулся. Гарвальд - это ее друг, тот, что летает в районе Суэцкого канала.
Когда он приедет, Уилкинс будет для меня потеряна. И даже приказ короля не
остановит ее.
- Не волнуйтесь. Если я задержусь, закройте контору и отдайте ключ Фиску.
Передавайте привет Гарвальду. Скажите ему, что пора из вас наконец сделать
настоящую женщину.
На другом конце фыркнули и повесили трубку.
Я поднялся из-за столика, стоящего у окна, за которым я сидел во время разговора,
и пошел в ванную. Закрыв за собой дверь, я увидел Говарда Джонсона, сидящего на
крышке унитаза. Он курил сигарету и ухмылялся, правда, совершенно беззлобно.
- И сколько времени ты уже здесь?
- Вот глупый вопрос.
Я подошел к умывальнику и, не спуская с Джонсона глаз, пустил воду, чтобы
помыть руки.
- Как рука?
- Перелома не было, сильное растяжение. А сейчас она почти как новая.
Интересно поговорил со своей Уилкинс?
- Да. Ее жених возвращается. Это значит, мне на время придется закрыть
контору. - Я быстро помыл руки, шагнул к вешалке для полотенец и взял одно. Я
ничего не мог поделать - у телефона лежали мои записки по поводу слайда. Я также
ничем не мог помочь себе, потому что в левой руке Джонсон держал сигарету, а в
правой - пистолет.
- Ну как, помылся, малыш? - спросил он.
- Конечно. - Я бросил полотенце на вешалку, и оно комком упало на пол.
- Хорошо, - сказал он. - Впрочем, не стоит волноваться.
Они еще не пришли к окончательному решению относительно Шпигеля. Мои
инструкции ограничены.
- Я должен быть благодарен за эти маленькие уступки.
- Вот правильно. - Он шагнул ко мне. - Повернись.
Я повернулся. Вам ничего не удастся сделать против десяти пуль, если вы,
например, сидите в узкой лодке. Он ударил меня по затылку, и я погас, точно
высоковольтная лампочка, испустившая дух.
Методы Борджиа
Казалис провел меня через черный вход дома тридцать пять по улице Фобур-СентОноре
и оставил одного в чердачной комнате, где недавно переклеивали обои. В
комнате стояли два сосновых стула, все в пятнах от побелки, которой красили
потолок. Таких, как я, не пускали через главный вход. Значит, у этого места была
дурная репутация. Но все же я делал успехи.
В последний раз через задний вход меня проводили в посольство - дом,
расположенный на той же улице, только под номером 37.
Я сидел и смотрел, как паук обматывает клейкой нитью муху, попавшую в
паутину, словно он только что придумал новый способ изготовления шаров для
гольфа. Я выкурил одну сигарету, и тут пришел Мэнстон. На нем был пиджак для
утренних визитов и полосатые брюки, а также светло-серый галстук и булавка с
жемчужиной. Он казался раздраженным. Его волосы сохранили светлую краску.
Выглядел он великолепно.
Мэнстон подмигнул мне и спросил:
- Что ты можешь сказать о югославских винах?
- Не так уж много. А где Сатклифф?
- Мы держим его подальше от тебя: беспокоимся за его давление.
Я кивнул:
- Может, тебе будет интересно узнать, что Говард Джонсон нанес мне визит в
отеле?
- И что он забрал?
- Ничего.
На самом деле он смылся с моими записями по поводу слайда, которые
надиктовала мне Уилкинс. Но у меня хорошая память.
Мэнстон посмотрел на меня долгим взглядом, постукивая сигаретой о крышку
золотого портсигара.
Затем понимающе произнес:
- Ну конечно. И что же ты хочешь?
- Меня нанял Малакод, чтобы я следил за миссис Вадарчи и Кэтрин Саксманн. В
то же время я работаю и на вас, делая то же самое. А у меня создалось впечатление,
что я охочусь за призраками.
Мэнстон усмехнулся:
- Мы все этим занимаемся. Гоняемся за призраками.
- В таком случае я отказываюсь от работы.
- Ты отказываешься работать на нас и на Малакода или только на нас?
- На вас. Если вам нужна самая обычная слежка, возьмите какого-нибудь парня
попроще. А я уже вырос из этого, к тому же у меня слишком высокий коэффициент
интеллекта.
- Ты мне симпатичен. И я испытываю те же чувства, что и ты.
- Но на более высоком уровне. Либо я вам нужен, либо нет.
Мэнстон улыбнулся:
- Как я мудро поступил, держа Сатклиффа подальше. Он просто не понимает
таких, как ты. Даже после стольких лет работы.
- Ну а ты-то сам?
- Мне кажется, понимаю.
- И что же за этим последует? - поинтересовался я.
Он долго изучал гравировку, украшающую золотой портсигар, а затем произнес:
- Это дело относится к категории "очень секретно". Давай так, ты задаешь
вопросы, а я буду решать, на какой из них отвечать.
Я зажег сигарету и посмотрел на паука, который все еще возился с мухой. Теперь я
точно знал, что она чувствует.
Я решил ткнуть в середину, а затем попытаться дойти до того или иного конца.
- Старый Бэлди, кок на "Комире"?
- Он из Западной Германии, работает на компанию Шпигеля.
- Компания Шпигеля и вы охотитесь за одним и тем же?
- Да.
- А почему не в сотрудничестве?
Он состроил гримасу:
- Мы бы сотрудничали, имей наше руководство хоть каплю здравого смысла. Но
это качество редко встречается у работников госдепартамента. Никакого доверия.
Профессиональная гордость. Мы все хотим добраться до цели первыми и своими
силами. Малакод озабочен тем же.
- Игра ведется против частных лиц?
- Отчасти.
- А они действуют по политическим соображениям?
- Возможно.
- Это всего лишь упаковка. А что внутри? Исчезнувший Гойя?
Он изобразил на лице полуулыбку, а затем сказал:
- Думаю, ты бы назвал это произведением искусства.
- Значит, точка, - заключил я. - Ну хорошо, если эта дверь заперта, попытайся
рассказать мне что-нибудь о том парне с "Комиры", типичном Зигфриде. Недурной
игрок в гольф, насколько я понял. И неплохо работает кулаками.
- Он также отлично дерется на рапирах и саблях. В теннисе - уровень
Уимблдона, в плавании - Олимпийских игр, к тому же имеет два оксфордских
диплома первой степени, но ты бы не смог выследить его ни под одним именем. И
никогда не позволяй ему загнать тебя в угол. Он убьет тебя со смехом и прочтет
заупокойную проповедь на том языке, на каком пожелаешь, включая санскрит.
- Дальше. Стебелсон?
- Несерьезная фигура. Он, возможно, надеется в конце концов перехитрить
Малакода, если повезет. Да ты сам, наверное, догадался об этом?
- Мои дурацкие мозги предполагали нечто подобное. Кэтрин?
- Возможно, она хочет того же. Но она быстро меняет свои привязанности. Мне
кажется, она ждет момента, когда сможет решить, на кого поставить. Пока что она
делает ставку на тебя.
- Я скажу тебе, что она делает. Я всего лишь следил за ней по бумажкам, по
клочкам бумаги, которые она оставляла, пересекая пол-Европы. И я удивлен, что она
не дала мне возможности последовать за ней в Венецию, если, конечно, именно туда
направилась "Комира".
- Нет, она не бросила тебя. Она хочет, чтобы ты продолжал свое дело. - Он
порылся в кармане и извлек оттуда телеграммный бланк.
"В Венеции много мостов. Милый. К."
Телеграмма была послана на мой старый адрес в Париже - отель "Флорида".
- Издалека стреляла. Могла бы и промахнуться.
- Еще одна телеграмма ждала тебя в аэропорту. С тем же содержанием. Ты
просто не заметил своего имени на доске объявлений. И не думай, что она рискнет
бросить своих новых друзей. Это холодная сталь в шелковой обертке.
- Хорошо сказано. Стальная сердцевина, а вокруг нее двадцать годичных колец.
- Примерно в этом возрасте я перестал читать триллеры.
- Так что же ты хочешь от меня? Чтобы я продолжал работу на основе той
скудной информации, которую ты мне бросил?
- У тебя два выбора. И не думаю, что тебе понравится хоть один из них. - Он
снова достал свой портсигар и принялся постукивать по нему большим пальцем.
Я знал эту его привычку. Он, как никогда, был близок к демонстрации каких-то
эмоций.
- Ну, выкладывай.
Мэнстон посмотрел на меня в упор,
...Закладка в соц.сетях
