Жанр: Триллер
Рука-хлыст (Рекс карвер 1)
..., что, когда выпадала свободная минутка, я не упускал случая
посидеть на кухне мистера Мелда за парой стаканов "Гинесса" и номером "Ньюс оф зе
уорлд". Веритэ была оправдана французскими присяжными в Лиможе, и это
действительно было весьма справедливо.
Что касается Малакода, то он занимался международными банками,
судоходством, учредил два музейных фонда, благотворительные фонды и научные
стипендии, словом, подобные сведения можно найти и относительно таких людей, как
Ротшильд, Гулбенкиан, Форд, Наффилд и прочие. Малакод еврей, родился в Гамбурге,
не женат. В лондонской "Тайме" от шестнадцатого февраля сорок седьмого года было
напечатано краткое сообщение, в котором объявлялось о новом научном фонде
Малакода, а на второй странице газеты за то же число была небольшая статья,
имевшая отношение, как мне показалось, не только к Малакоду.
Перечитав все это, я приготовил себе еще одну большую порцию коктейля, чтобы
основательно выпить за Уилкинс и ее трудолюбие. Когда же я решил выпить за
здоровье Веритэ Латур-Мезмин, в стакане почти ничего не осталось. Ледяными
девицами не рождаются.
Я появился в "Георге V" сразу после шести. В баре мне составил компанию
крупный и очень общительный американец, который рассказывал длинную историю о
своем друге. Я все ждал, когда же он доберется до сути, но этого так и не случилось.
Выпив вторую порцию мартини, я потерял к нему интерес. И когда это произошло, я
увидел, что в бар входит Ричард Мэнстон.
Выглядел он шикарно, но я быстро понял, что он не будет разговаривать здесь со
мной. Он вошел в бар, сел в трех ярдах от меня и заказал себе виски с содовой. На нем
был фрак, к которому были приколоты орденские планки. В глазу монокль, а волосы
окрашены в приятный светлый тон. Мэнстон выглядел настолько безупречно, что я
буквально ощутил, что мой воротничок уже не очень свежий. Он посмотрел на меня,
на американца, сидящего рядом, и на стену позади нас, а в это время бармен,
обслуживающий его, произнес:
- Рад вас видеть, сэр Альфред.
Я повернулся к нему спиной и сделал вид, что очень занят беседой с американцем.
Минут через пять Мэнстон ушел. Когда он проходил мимо, я ждал, что он
прикоснется ко мне, но было это или нет, точно сказать так и не смог. Он вышел из
бара, а я опустил руку в карман куртки. Я еще не встречал человека, который делал бы
подобные трюки лучше, если не считать одного, но он давно сидел в Пакхосте и его
талант загнил.
Я терпел болтовню американца еще минут десять, а затем тоже ушел из бара.
Оказавшись в главном вестибюле отеля, я поднял руки к лицу, прикуривая сигарету и
наблюдая в зеркале за всем, что происходит сзади. По направлению к главному выходу
шли миссис Вадарчи и Кэтрин, одетая по высшему разряду, в сопровождении сэра
Альфреда. Я смотрел на них, и, конечно, мне даже и в голову не пришло брать такси и
ехать к мосту Сольферино. Девушка не собиралась останавливаться на мосту даже на
две минуты; она была в платье из голубого шифона и лисьих мехах, украшенных
чересчур большими, немного вульгарными бриллиантами, а ее глаза застилала
фиолетовая дымка, которая, как я предположил, предназначалась сэру Альфреду. Но я
не испытал чувства ревности, потому что знал, что она проведет время с Мэнстоном.
Я зашел в мужской туалет и развернул конвертик, который Мэнстон опустил в
карман моей куртки. В нем оказался ключ от номера в этом отеле, сигарета и письмо,
в котором говорилось:
"С возвращением, старик. Осмотри комнату 101. Можешь не церемониться.
Закури сигарету и оставь окурок. Мы можем встретиться снова, но ты меня не
знаешь - не важно почему.
Ничего не бери. Это не кража. Повторяю - это не кража.
Счастливого пути. Ради.".
Сигарета была короткой, и прямо над фильтром я прочел:
"Белград-фильтр". Я знал, что это ужасные сигареты. Я разорвал письмо и спустил
его в туалет. Прочти и тут же порви. Несколько минут спустя я уже поднимался в
лифте, размышляя над тем, чем мне придется заняться. А еще над словами: где бы я ни
встретил Мэнстона, я его не знаю. А также - не брать ничего. Я усмехнулся. И снова
- не поддавайся искушению. Но я, перестал улыбаться, когда осознал, что Мэнстон
- многие другие - да, но только не он, - никогда не говорил мне ничего подобного.
А это значило, что я увяз глубоко, очень глубоко. Внезапно я испытал ностальгическое
чувство по "Гинессу" и селедке с кухни миссис Мелд.
Номер сто первый выглядел столь же скромно и просто, как и любая квартира за
пятьдесят гиней в день: маленькая прихожая, гостиная, и по обеим сторонам от нее -
спальни, каждая со своей ванной. Я начал со спальни миссис Вадарчи. Очевидно, она
была одной из самых неопрятных женщин в мире. Ее вещи валялись где попало. Я
осмотрел все. В наряды из ее гардероба можно было бы одеть половину
исполнительниц женских ролей в "Моей прекрасной леди", а драгоценностей хватило
бы на то, чтобы устроить отличную выставку в витрине роскошного ювелирного
магазина. У меня возникло искушение прихватить побольше этих дорогих побрякушек
и немедленно уйти в отставку. Впоследствии я несколько раз жалел о том, что не
сделал этого. Единственное, что привлекло мое внимание (никаких бумаг, которые
могли бы вызвать интерес, я не нашел), - это длинный футляр из мягкой кожи. Он
лежал на дне чемодана, наполовину заполненного потрепанным старым бельем,
которое, должно быть, носилось еще с начала века. В футляре лежал хлыст. У него
была золотая рукоятка, с обоих концов отделанная тремя обручами из слоновой кости.
Сама же ручка, судя по всему, была сделана из закаленной стали; ее покрывала
красноватая сафьяновая кожа, увитая по спирали золотым прямоугольным
орнаментом. Ремень был четырех футов в длину.
Хлыст отнюдь не выглядел игрушечным, и, когда я пару раз взмахнул им, он с
оглушительным свистом рассек воздух.
Осмотр гостиной не дал ничего. Несколько газет и журналов. На столике стояли
бутылки, огромная коробка шоколадных конфет с ликером, настоящим, как я выяснил.
Я угостился виски с содовой, выкурил половину сигареты, а окурок бросил в
пепельницу. Сигарета оказалась не такой противной, как я ожидал.
Спальня Кэтрин выглядела опрятной, все вещи лежали на своих местах. Они не
отличались особым разнообразием, но обращалась она с ними очень аккуратно,
одежда выглажена и сложена, а туфли стоят на подставке. На кровати лежала короткая
ночная рубашка светло-зеленого цвета, легкая и воздушная, как меренга. В дорожном
несессере, который я заметил на столе, хранился ее паспорт Федеративной
Республики Германии. Имя оказалось настоящим - Кэтрин Хельга Саксманн.
Пролистав странички, где обычно ставится виза, я обнаружил большой штамп
югославской визы. Кэтрин получила ее накануне в парижском посольстве. "Vazi tri
meseca od dana izdavanja" - действительна в течение трех месяцев со дня получения.
В несессере также лежали два билета на самолет до Дубровника через Загреб, на
завтра, бланк югославского агентства туризма и путешествий "Атлант", с бронью на
двоих в отеле "Аргентина" в Дубровнике. Я скинул несессер и его содержимое на пол,
но поднимать не стал.
Через пять минут я уже сворачивал с проспекта Георга Пятого на Елисейские
Поля, зашел там в кафе, купил газету, увидел, что одна из моих лошадей заняла в
Лонкампе неплохое месте, а затем позвонил Веритэ Латур-Мезмен и спросил, не
пообедает ли она со мной. Она ответила, что только что вымыла голову, собирается
поужинать у себя дома и будет очень рада, если я составлю ей компанию.
Я вышел из кафе и начал искать такси, и тут ко мне подошел Казалис и попросил
огоньку. На нем был голубой комбинезон и накладные усы.
- О Господи, - сказал я, - к чему эта экипировка? Даже Говард Джонсон узнал
бы тебя.
- Мне предстоит другая работа. Неужели тебе не нравится?
- По-моему, единственное, чего тебе не хватает, - это пары деревянных
башмаков.
Я дал ему прикурить. Выдохнув облако дыма, он сказал:
- Спасибо, "мамаша Джамбо". У меня для тебя сообщение, взял в отеле
"Флорида". А у тебя, возможно, есть что-то для меня.
Он стоял сбоку от меня, и со стороны нельзя было точно сказать, разговаривает он
со мной или нет. Быстрым движением руки я передал ему листок, на котором записал
результаты своего визита в сто первый номер, не забыв упомянуть и о хлысте, а он
сунул мне в руку конверт и тотчас испарился, словно джинн.
Я вскрыл конверт, сидя в такси. Там была записка от Кэтрин, и, читая текст, я
удивлялся, зачем так надрывался час назад.
"Прости, милый. Не могу прийти на Сольферино. Большой скучный обед в
посольстве. Завтра лечу в Дубровник. Там есть мост? Люблю. К.".
Почему Кэтрин так уверена в том, что я отправлюсь за ней куда бы она ни
поехала? Но она была в этом уверена, к тому же готова была предоставить мне ту
информацию, за которую мне платили деньги. Любопытно.
Кажется, я впервые обедал с женщиной, которая застрелила своего мужа. Это
обстоятельство позволило мне по-новому взглянуть на Веритэ. По-моему, она
выглядела отлично. Ее лицо казалось прекрасным произведением скульптора:
независимо от того, под каким углом падал свет, возникала привлекающая глаз игра
света и тени. Большие темно-карие глаза обрамлены длинными ресницами, темные
брови казались столь совершенными, что возникало желание вытянуть руку и
провести по ним, проверяя, не нарисованы ли они. С момента нашего знакомства
Веритэ еще ни разу не улыбнулась, но мне подумалось, что ее улыбка стоит
ожиданий.
Квартира казалась опрятной, но безликой, а кухня и вовсе походила на аптеку.
Веритэ прекрасно готовила. Мы отведали тонкие ломтики телятины, запеченные в
швейцарском сыре и прикрытые сверху анчоусами, и распили бутылку "Мерсолта",
причем Веритэ пила очень мало.
- Миссис Вадарчи и Кэтрин, - сказал я, - завтра летят в Дубровник, где
остановятся в отеле "Аргентина". Нам нужно тоже лететь, но другим рейсом. Если
необходимо, даже на день позже. Вы сможете взять билеты?
- Конечно.
Она аккуратно, мастерски очистила грушу, ни разу не капнув.
- Скажите герру Малакоду, что я обыскал номер Вадарчи в отеле "Георг V". И не
нашел ничего интересного, если, конечно, его не интересует одежда времен короля
Эдуарда, за исключением хлыста.
- Хлыста? - переспросила Веритэ без всякого удивления и разрезала грушу
пополам. - Пожалуйста, возьмите кусочек. Я не хочу есть одна. - Она положила
половинку груши на мою тарелку. - Разве была необходимость вламываться в номер?
- Иначе я бы не узнал, что они уезжают. К тому же "вламываться" -
неподходящее слово. Я позаимствовал ключ.
- Вы очень опытны.
По ее тону я не понял, был ли это вопрос или же комплимент. Я взял грушу, и ее
сок, как и следовало ожидать, потек у меня по подбородку. Веритэ подняла мою
салфетку, которая упала на пол. Внезапно я понял, почему мы оказались в разных
лагерях. Она относилась ко мне как к маленькому мальчику: очищала фрукты, следила
за тем, чтобы я не испачкался, подливала вино. Что-то подсказало мне, что благодаря
этому она чувствовала себя со мной в безопасности. И это была женщина, которая
выстрелила в своего мужа три раза, не промахнувшись, а затем спокойно позвонила в
полицию!
- Да уж.., приходится.
Она направилась на кухню, чтобы принести кофе.
- Что приходится? - бросила она через плечо.
- Использовать свой метод добывания информации.
- Ах это.
Она прошла на кухню и вернулась с подносом, на котором стояли две чашки,
лежали ситечки, с их помощью после пятнадцати минут взбалтывания вы получали
слабенькую коричневатую жижу. И как будто в нашей беседе не было перерыва, я
сказал:
- И приходится быть осмотрительным.
- Осмотрительным?
- Да.
Она протянула мне открытую пачку сигарет, и когда я взял одну, в ее руке
появилась зажигалка.
- Я полагаю, вы навели справки о герре Малакоде?
- Да, узнал, что мог. Его кредиты весьма высоки.
Она не улыбнулась.
- Он очень хороший человек. Ну а обо мне?
- Что?
- Обо мне вы наводили справки? Это было бы логично с вашей стороны.
- Нет, конечно, - соврал я.
Она зажгла сигарету и без всяких эмоций произнесла:
- Очень мило, что вы лжете. В этом нет необходимости, но я ценю.
Я не знал, что на это ответить, и принялся постукивать по своему ситечку, а она
сказала:
- Не стоит так делать.
Опять маленький мальчик, доставляющий беспокойство.
- Во время туристического сезона, - произнес я, продолжая постукивать, - вы
можете услышать, как англичане делают это в любом уголке Франции.
Но она не улыбнулась моей шутке. Кажется, в тот момент я дал себе слово, что
если в последующие пять дней не увижу ее улыбки, то пожертвую десять фунтов
какой-нибудь благотворительной организации.
- Хотите ликеру? - спросила Веритэ.
- Нет, спасибо.
- А виски с содовой?
- Ну, пожалуй.
Она встала и направилась к буфету. Стоя спиной ко мне, Веритэ спросила:
- У вас есть оружие?
Было нелегко следовать за ходом ее мысли.
- Да.
- Будет лучше, если вы отдадите мне пистолет до того, как мы сядем на самолет.
Мне пронести его через таможню намного легче, чем вам.
- Если вы настаиваете.
А сам подумал о том, что женщине ее комплекции довольно трудно спрятать
пистолет в поясе так, чтобы его не заметили.
Я чуть было не сказал это вслух, но вспомнил, что улыбки ее все равно не увижу. Я
начинал чувствовать себя как-то неуверенно. И эта неуверенность окрепла, когда я
прощался с ней.
Я протянул руку и вежливо поблагодарил Веритэ за ужин и удовольствие, которое
получил от пребывания в ее компании.
И снова почувствовал себя примерным мальчиком в вельветовых панталонах и
воротничке на тесемках. Она взяла мою руку, у нее оказались длинные холодные
пальцы, и сказала:
- Очень рада, мистер Карвер, но мне кажется, я должна кое-что прояснить.
- Было бы очень любезно с вашей стороны прояснить хоть что-то впервые за
столько дней, - ответил я.
- Мне кажется, - сказала она бесстрастно, - что вы - хороший человек.
Естественно, мы много будем видеться друг с другом, но мне хотелось бы, чтобы вы
знали, - я не позволю вам затащить меня в постель.
Это меня разозлило:
- А в подобном разъяснении есть необходимость?
- Во всяком случае, раньше была.
Я спустился по лестнице, чувствуя себя как пес, которому дали под зад еще до
того, как он попросился в дом.
Когда я сходил с тротуара, чтобы перейти улицу, машина, мчавшаяся по другой
стороне, вдруг изменила направление и, сверкнув фарами, пошла прямо на меня. Я
отпрыгнул обратно на тротуар, и машина промчалась всего лишь в шести дюймах от
меня. Проехав ярдов десять, она остановилась, из нее вылез. человек и пошел мне
навстречу. Я поспешил уйти, но тут услышал его громкий и неестественно веселый
голос:
- Прости, малыш, но эта старая развалина временами ведет себя по-идиотски -
как бекас, которому подстрелили крыло.
Надеюсь, я тебя не задел? Господи, да ведь я мог убить тебя!
Старина Говард Джонсон выбросил вперед обе руки, намереваясь врезать мне. Я с
благодарностью ухватился за его запястье и предплечье, перебросил Говарда через
плечо и вмазал его прямо в стену. Он всхрапнул, словно пьяный, а я обшарил его
карманы, но не нашел ничего интересного, если не считать пачку сигарет "Белградфильтр".
Затем подошел к машине. В ней никого не было, поэтому я сел. Таким
образом мне удалось сберечь значительную сумму, которую я потратил бы, если бы от
Порте-де-ла-Вилетте, где жила Веритэ, поехал на такси. Я припарковался в сотне
ярдов от своего дома, выбросил ключи в канаву и проколол все четыре колеса.
Пухленькая проститутка, дежурившая на улице, с интересом наблюдала за моими
действиями.
- Vous vous amusez, no? "Забавляетесь, да? (фр )" - спросила она.
- Да, - ответил я.
Когда я повернулся, чтобы уйти, она сказала:
- Bien. Maintenant, nous allons nous amuser beaucoup plus? "Хорошо Может,
теперь позабавимся как следует? (фр )".
- Нет.
Я отправился к себе, прихватив с собой единственную вещь, которая вызвала у
меня интерес. Это была книжка в мягкой обложке, на английском, опубликованная в
Лондоне "Юнити букс лимитед", издательством, о котором мне не доводилось
слышать. Это был перевод с немецкого, так было написано на форзаце, и называлась
она "Пятно позора: исследование европейских национальных неврозов". Судя по
названию, эту книжку приятно было почитать на ночь, но я взял ее не поэтому и не
думаю, что именно этим она привлекла Говарда Джонсона. Мой взгляд приковало имя
автора: профессор Карл Вадарчи. Не профессор ли Вадарчи написал статью на ту же
тему, которая была напечатана в "Тайме" от шестнадцатого февраля сорок седьмого
года?
Глава 7
Устрицы с Оглу
Веритэ не смогла взять билеты на завтрашний рейс. Мы отправились через день,
утром, на самолете "каравелла". На Веритэ был классический дорожный костюм
синего цвета, в руках - чемодан. В деловитости мадам Латур-Мезмин нисколько не
уступала Уилкинс. Сдала багаж и присматривала за мной спокойно, но твердо. Мне
начало казаться, что ее единственное отношение ко мне - это нереализовавшийся
материнский инстинкт.
Мы сели на соседние кресла, и, когда самолет взлетел, она передала мне свежие
газеты и английское издание "Современного руководства Федора - Югославия" с
иллюстрациями и картами, чтобы я не скучал во время перелета. Я понял, что не стоит
и пытаться немножко пофлиртовать со стюардессами "Эрфранс". Веритэ скажет мне,
что я еще слишком мал для таких вещей.
Я читал газеты, оставив руководство на потом, надеясь, что его читать будет
полегче, чем "Пятно позора" профессора Вадарчи.
Полдня накануне я потратил на сборку мозаичной картинки-головоломки. Я начал
с периферийных фрагментов, чтобы потом уже заняться центральной частью. Многих
фрагментов не нашел. "Белград-фильтр" - этому фрагменту картины было легко
подыскать соответствующее место. Они хотели, чтобы это выглядело так, как будто в
номере Вадарчи побывал Говард Джонсон. Сэр Альфред и обед Кэтрин в посольстве
- еще легче, хотя это и стоило мне оплаты телефонного разговора с Уилкинс. Одного
из советников британского посольства в Париже звали сэр Альфред Коддон. Я
предположил, что его тихо куда-то отослали, а, когда понадобилось его участие,
вместо него выступил Мэнстон. Зачем? Ответа на этот вопрос у меня не было, но я все
же рискнул и расположил этот фрагмент картинки в самом центре. С профессором
Вадарчи оказалось намного сложнее. Уилкинс не сумела найти о нем никаких
сведений. Поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как продолжать идти по
следу. Заработок мой был хорош и всегда существовала возможность увеличить его
еще больше.
Я посмотрел на Веритэ. Она сидела с закрытыми глазами и, судя по всему,
дремала. Я погрузился в Фодора и начал с длинной главы под названием "Словарь
туриста", расположенной в конце, которая целиком была посвящена любопытным
парням, которые интересуются отелями, магазинами, ресторанами, гаражами и везде
задают вопросы. Мне понравился диалог в ресторане: "Официант! Я бы хотел заказать
закуску, обед. Меню, пожалуйста. Благодарю. Суп. Хлеб. Закуску. Ветчину. Омлет с
ветчиной. (Господи, ну и аппетит, а еще - фрукты, сыр, рыба, яйца.) Накройте мне на
террасе. Где я могу помыть руки? Пиво.
Газированная вода. Кофе по-турецки". Бедный, бедный официант.
Веритэ открыла глаза.
- Где мы остановимся? - поинтересовался я.
- В "Империале". Этот отель ближе других к "Аргентине".
- Хорошо. Надеюсь, у меня soba prema mom?
- Что-что?
- Если я произнес правильно, то это означает "комната с видом на море".
Но увы, она не улыбнулась. Я принялся за раздел, посвященный национальным
кушаньям, и вскоре заметил, что начинаю увязать в огромном количестве блюд из
тушеной баранины, представленных под разными названиями.
В загребском аэропорту мы пересели на "DC-3", принадлежащий югославским
авиалиниям; всю дорогу до Сплита пытался заставить себя заснуть и поэтому не видел
известняковые горы, проносившиеся внизу.
У меня действительно оказалась комната с видом на море, хотя, когда мы прибыли
в отель, было уже слишком темно.
Чтобы прийти в себя после двадцатимильного путешествия по тряским дорогам, я
плюхнулся на кровать и протянул руку к телефону. Мне ответили по-английски, и я
велел принести большую порцию виски. Потом позвонил в "Аргентину" и спросил
Кэтрин Саксманн. Там сказали, что утром она выехала из отеля.
Я взял выпивку и направился к соседней двери, ведущей в комнату Веритэ,
постучал и был впущен. Она сидела в халате и с голыми ногами, обутыми в красивые
туфли. Впрочем, я старательно отводил глаза.
Я поднял стакан:
- Хотите, закажу и для вас?
- Нет, спасибо.
- Они выехали из отеля сегодня утром.
Она кивнула и склонилась над чемоданом, чтобы достать несессер.
- Знаю. Я позвонила в "Аргентину" как только вошла в номер.
- В таком случае я мог бы сэкономить несколько динаров.
И что теперь?
Да, я действительно спрашивал: что теперь делать. Мне не хотелось корчить из
себя главного.
- В этой стране большинство туристов путешествуют с помощью агентств:
"Атлант" или, например, "Путник". И все они открыты допоздна. Я отправлюсь в
город, попробую что-нибудь узнать. Вот только переоденусь.
- Как только вы переоденетесь, вы поужинаете со мной - причем на террасе.
Вадарчи подождет до утра.
- Но не будет ли это...
- Это приказ, - сказал я. - Потом улыбнулся и выпил за ее здоровье. Я снова
принялся верховодить.
Мы ужинали на высокой террасе с видом на море. Справа от нас сиял вечерними
огнями Дубровник. Воздух был теплым, а вода флюоресцировала. Остальные
постояльцы, в большинстве, кажется, немцы, выглядели загорелыми, упитанными и
самоуверенными. Профессору Вадарчи было бы что написать о них в своем "Пятне
позора".
Не знаю точно, что именно мы ели, но пили вино под названием "Грк" и
распробовали его как следует. Веритэ выглядела великолепно. Хотел бы я знать,
почему, черт возьми, ее муж так скверно обращался с ней. Несколько раз я чувствовал,
как она вытесняет Кэтрин из моего сознания. Но я упорно возвращал Кэтрин на место.
У меня за спиной играл небольшой оркестрик, и немцы, чтобы утрясти пищу и
освободить место для новой, время от времени вставали и принимались танцевать.
- Как, черт побери, вам удалось перевезти в чемодане такое великолепное платье
и не помять его? Все, что лежало в моем чемодане, выглядит как собачья подстилка.
Веритэ почти улыбнулась, и я заметил, что она немного расслабилась.
Мы вели обычную беседу. Да, прежде она бывала в Дубровнике. Герр Малакод
много путешествовал. Остров, отделенный от берега каналом, называется Локра. Нет,
она не говорит по-хорватски. Да, она всегда пьет вино с водой. Я постарался узнать
про нее чуть побольше, когда мы принялись за сладкое под названием что-то вроде
"струклжи" - орехи и сливы закатывают в сырные шарики, после чего варят (об этом
я уже позже узнал из Федора). Меня не удивило то, что Веритэ набросилась на них.
Мне и раньше доводилось встречать стройных девушек, которые обладали волчьим
аппетитом, что никак не отражалось на их фигурах. Нет, она не знает, почему герра
Малакода так интересует мадам Вадарчи. Нет, она ничего не знает о мадам Вадарчи. А
о профессоре Вадарчи? Нет.
Мне показалось, она ответила не сразу - ничего не слышала и о профессоре
Вадарчи.
Веритэ прикончила последний сырный шарик и встала.
- Hocete li da igrate? - спросил я.
Она взглянула на меня, и одна ее бровь прелестно взлетела верх.
- Это звучит так, - продолжил я, - как будто я спрашиваю вас, не страдаете ли
вы несварением желудка. Но на самом деле, если верить Фодору, это значит - не
потанцуете ли со мной?
Вот тут она наконец улыбнулась по-настоящему, и про себя я подумал, что парень,
по вине которого ее улыбка появлялась столь редко, заслужил три пули в живот. Я
обошел вокруг столика и отодвинул ее кресло, а она взглянула на меня и сказала:
- А я уж было пожалела, что дала вам эту книгу.
- Вам ни о чем не нужно жалеть.
Я не был вполне уверен в том, что именно хотел сказать этой фразой, но это меня
не волновало, потому что она уже была в моих объятиях, и мы уже двигались прочь от
стола.
Веритэ танцевала отлично. Не то чтобы очень энергично, как сказал бы Дино, но
ее никак нельзя было отнести к разряду картонных кукол.
На следующее утро мы взяли такси и поехали в Дубровник.
К тому времени Веритэ вернулась в свое обычное состояние: вновь стала
деловитой и холодной, но я знал, что буду лицезреть ее улыбку не чаще одного-двух
раз в день. Она оставила меня и отправилась в поход по турагентствам, пообещав, что
в два часа придет в портовое кафе.
Меня не очень интересуют достопримечательности. Дайте мне пляж с
множеством женских загорелых ног, а сами можете сколько угодно глазеть на фасады
в стиле барокко. Я никогда не любил бродить возле городских стен или до боли
выкручивать шею, разглядывая кафедральные соборы. Иногда я вдруг воображал,
будто мне это интересно, но уже через пятнадцать минут обнаруживал, что думаю о
холодном пиве и коротеньких юбочках. А сейчас я даже и пробовать не стал.
В верхней части города, неподалеку от фонтана Онофрио (пятнадцатый век,
спроектирован неаполитанцем Онофрио де ля Кава - по Фодору), я нашел бар, в
котором подавали устриц: единственная холодная пещерка на всей улице. Занавеси из
бусинок, пара столиков и адриатические устрицы по четыре шиллинга за дюжину. Я
начал с двух дюжин и полбутылки сухого белого вина "Вугава", которое оказалось
гораздо лучше, чем "Грк". Я сидел возле двери, наслаждаясь собственным обществом,
пока в бар не вошел толстый тип и не уселся рядом.
А затем, подмигнув, взял одну из моих устриц. Я ждал, когда он скажет то, что
должен был сказать.
- Хороши, правда, "мамаша Джамбо"?
- Если у тебя ко мне долгое дело, я закажу еще.
- Позволь мне. - Он заказал еще одну дюжину. - Они вырастают на мертвых,
затопленных деревьях, лежащих на дне, потому что обычная морская постелька им не
очень подходит.
Немногие об этом знают, но здешние устрицы куда лучше, чем португальские.
Маленькие, но очень вкусные. Впрочем, путешественники они плохие. Хорош
...Поділитися у соцмережах
