Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...я какой-либо цели, причем
самую цель в первом случае очень легко вообразить, а во втором более
или менее трудно. Вот и все различие между ними. Мальчик, любящий
полакомиться, видит спелые виноградные кисти, свешивающиеся с
дерева: у него немедленно же зарождается мысль поесть этих плодов
и влезть для этого на дерево, и он тотчас же хочет лезть. Какой-нибудь
путешественник первый в Европе приходит к мысли, что консер
вированное американское мясо составило бы прекрасный и экономически
выгодный питательный продукт для рабочего класса, если бы его можно
было перевозить без порчи: он изобретает холодильник и при помощи
этого изобретения, сделанного им не без труда и имеющего временный
успех, ему удается, также не без затруднений, распространить в народе
желание покупать американское мясо. Можно сказать, что каждый час
деятельной жизни заставляет индивидуума для удовлетворения своих
мельчайших потребностей или беспрестанно зарождающихся прихотей
постоянно расходовать свою изобретательность в виде мелких,
относящихся к самому себе декретов и постановлений, вызываемых
никогда не повторяющимися затруднениями и напоминающих собою
бесконечно накопляющиеся Томы наших сборников законов или
неистощимый ряд наших патентов на изобретения. В этом отношении,
как видим, жизнь наций удивительно походит на жизнь индивидов; в
обеих является необходимым ужасающий по своим размерам расход
гения, счастливых патентованных или непатентованных идей, которые
сегодня зарождаются на поле битвы или на конгрессе дипломатов, заетра
на сцене, послезавтра на выставке, делают человека знаменитым и
производят на свет Тюрення или Ришелье, Корнеля или Стефенсона,
148 * Глава вторая * *
а не то так Боссюэта или Ньютона, теолога или ученого. В самом деле,
подобно тому, как неустойчивое я переходит от одной логической или
телеологической категории к другой, останавливаясь на локализации в
пространстве или на материализации, на локализации во времени или
на суждении о причинности, или же на достижении какой бы то ни
было цели, так и слава в своем прихотливом полете проходит через
все логические или телеологические категории социального мира и
останавливается попеременно то на великом реформаторе языка вроде
Гомера, то на великом реформаторе нравов или законов вроде Ликурга,
или на творце догматов вроде Лютера и на творце истин вроде Ньютона,
на распространителе новых принципов управления и социальной
организации вроде Руссо, - одним словом, на всяком, кто озарил
новым светом человеческий разум или кто увеличил число новых
полезностей, дал человеческому хотению новое могущество и поставил
ему новые цели, кем бы он ни был - оратором, законоведом, худож
ником, черпающим вдохновение в религии или в науке, государственным
человеком или полководцем, колонизатором или дельцом, двигающим
вперед промышленность. Однако в этом беспорядке есть некоторый
порядок. Наибольшей славой, например, бывает прежде всего слава
военная, стоящая далеко впереди славы художественной по тон же
причине, по какой интенсивное сознание избегнутой опасности или
стремления к добыче предшествует сознанию любви.
Кроме того, пользуются славой всегда нововведения, потому что
не следует смешивать со славой то глубокое уважение, какое внушают
народам их древние учреждения или древние идеи, пользовавшиеся
славой при своем зарождении и с течением времени сделавшиеся только
величественными вместе с монархами или первосвященниками, в
которых они воплощаются, если эти последние не выделяются никакими
личными деяниями. Это уважение, эта привязанность, едва замечаемая
теми, кто ее испытывает, родившаяся из подражания предкам,
с" u
представляет для лучезарной знаменитости, порожденной подражанием
современникам, то же самое, что твердая, но бессознательная вера,
приверженность индивида к понятиям и правилам, уже издавна
установившимся в нем, вначале очень сознательным, представляет для
Совиальаыйум 149
замечаний и решений, принимаемых им в каждый момент. Между этим
уважением и славой, между этой верой и сознанием существует та
разница, что уважение и вера представляют собой медленно создавшиеся
творения, орудиями создания которых служили слава и сознание, и что
эта вера и это уважение не могут прекратиться внезапно без смертельной
опасности для умственной и социальной жизни и остаются фактически
непрерывными вплоть до наступления безумия или смерти, тогда как
слава и сознание своего я подвержены затмению или временному
исчезновению даже в состоянии бодрствования, даже в эпоху цивили
зации**.
Как видим, было бы равно ошибочно думать, что неславное имеет
меньшее социальное значение, нежели то, что пользуется славой, или
что бессознательное играет психологически менее важную роль, нежели
сознание. Это справедливо только по отношению к такому неславному,
которое никогда не пользовалось славой, к такому бессознательному,
которое никогда не попадало в область света, исходящего из сознания
своего я. Но в таком случае самый незаметный человек, честно
занимающийся своим скромным ремеслом, может быть спокойным и
уважать самого себя, так как, начиная с воспитания, даваемого им своим
детям, или с празднования дня своей свадьбы и кончая такими деяниями,
как зажигание огня или работа плугом или за ткацким станком, во всей
его жизни нет ни одного поступка, который не явился бы практическим
приложением и выражением усвоенного им правила, формулы, приема,
идеи, некогда со славен впервые открывшейся миру и которая исчезла
бы из мира без него или без тех, кто поступает подобно ему. Слишком
большое число одновременно возникающих знаменитостей, открытий
и изобретений может потрясти спокойствие народа, подобно тому как
слишком большое число одновременных впечатлений, зрелищ или
волнений может свести человека с ума.
Но та скромная неизвестность, откуда появляется слава, составлена
не из одних только чисто консервативных элементов, точно так же,
как то бессознательное, из которого рождается сознание своего я,
составлено не из одних только воспоминаний. Современные психологи
знают, что, кроме этих элементов, ассоцмация идей, подымающихся
150 Глава вторая
до сознания, подготовляется постоянным брожением в среде образов,
следов, оставшихся в мозгу и беспрестанно ощупью сопоставляемых
друг с другом; подобно этой бессознательной работе мозга производится
и безостановочная работа тех бесчисленных полуизобретателей, которые,
оставаясь в неизвестности, подготовляют поле для деятельности гения.
Прибавим к этому еще, что какое-нибудь состояние нервной системы,
сделавшись сознательным, не меняет своего характера так же, как какоенибудь
изобретение не изменяется, сделавшись знаменитым, но это
состояние приобретает совсем иную энергию, не созданную, конечно,
заново, а только позаимствованную у тех нервных клеточек, на которые
оно распространилось, так же как изобретение, ставшее знаменитым,
делается могучей силой, образующейся из сложенных вместе сил тех
индивидуумов, которые пользуются этим изобретением. В то же время
состояние нервной системы, сделавшись сознательным, приобретает
такую ценность, какой у него не было до того, в силу особенного возрас
тания его способности ассоциироваться с другими состояниями, подобно
тому как изобретение, сделавшись знаменитым, приобретает такую
социальную ценность, какой оно раньше не обладало, в силу необы
чайного возрастания для него возможности вступить в комбинацию с
другими крупными идеями.
Разъясним новую аналогию, до сих пор только подразумевавшуюся.
Без сознания нет памяти, а без памяти нет сознания. Эти два термина
солидарны друг с другом. То, что сознается наиболее ясно, что наиболее
поражает или волнует, то при всех других одинаковых условиях, конечно,
и забывается менее всего; сознание не пробуждается без ясности
воспоминания. Точно так же без славы (или без большей или меньшей
известности) нет подражания, а без подражания нет славы. Одно не
бывает без другого. Впечатление, производимое какой-либо доктриной,
измеряется числом ее адептов; догмат или обряд, знание или научный
прием тем менее подвержены риску быть забытыми или выйти из
употребления, чем в большем числе экземпляров при всех прочих
одинаковых условиях, конечно, они запечатлелись в народном мозгу.
Наконец, обширная слава невозможна в стране, лишенной много
численных и быстрых средств сообщения и сношения, где, другими
CaqhamiaalSy" 151
словами, подражание затруднено. Таким образом, подражание оказы
вается точно соответствующим памяти; в самом деле, оно представляет
собою социальную память, настолько же существенно важную для
всякого проявления деятельности, настолько же необходимую в каждое
мгновение общественной жизни, насколько существенно важна и
постоянна работа памяти в уме. Выскажемся еще точнее. Память так
же двойственна, как и наше я. Поскольку она повторяет и удерживает
в себе суждения, постольку она представляет собою собственно
воспоминание, понятие; поскольку же она повторяет и удерживает в
себе цели, решения, постольку она привычка, средство. Подобным же
образом подражание, как и слава, бывает двух родов: когда оно
заключается в повторении новой идеи, открытия, передаваемого из уст
в уста, тогда оно называется предубеждением, представляющим собою
социальное понятие; когда же оно заключается в повторении нового
приема деятельности, нового изобретения, тогда оно получает название
обычая. Но разве обычай не является социальной привычкой и разве
предубеждение не играет роли социального закрепителя открытий
(впрочем, более или менее истинных), подобно тому как воспоминание
является умственным закрепителем восприятий? Разве не единственно
только непрерывный ряд разнообразных знаменитостей всех степеней
и всех родов всегда питает и увеличивает вековое богатство предубеж
дений и обычаев точно так же, как только последовательный ряд
проявлений сознания снабжает и обогащает индивидуума привычками
и воспоминаниями?**
Или я сильно ошибаюсь, введенный в заблуждение - и притом
в заблуждение очень глубокое, - призраком аналогии, или история и
в самом деле понимается лучше благодаря указанной мною точке зрения.
Беспорядочность ее событий тогда перестает вызывать в нас изумление,
так как она только внешняя. До сих пор тщетно искали связь и закон
исторических событий, причины, вызвавшие странный порядок их
последовательности, в котором во что бы то ни стало хотели видеть
некоторое развитие. В действительности события следуют друг за
152 Глава то рая
другом, но при этом они не только не походят одно на другое, но и не
вызывают или, по крайней мере, не обусловливают необходимо друг
друга; они сталкиваются между собою гораздо в большей степени,
нежели объясняют друг друга, и каждое из них связывается истинно
логической связью не с предыдущим и не с последующим, а с целым
рядом или даже скорее с несколькими рядами правильных жизненных
или социальных повторении, верхней точкой пересечения которых
является данное событие. Они накладываются одно на другое, подобно
последовательным состояниям сознания в индивидуальном уме. Пусть
кто-нибудь попробует отмечать со всею возможной точностью и
подробностью последовательный ряд тех мелких зрительных, слуховых,
обонятельных ощущений, мелких проявлений деятельности мускулов и
пр., шаги, жесты, слова и т. д., из которых составляется какой-нибудь
его день, и пусть он затем попытается отыскать формулу этого ряда,
разгадать этот ребус! Ему это не удастся не лучше и не хуже, как не
удается историку установить законы истории, представляющей собою
ряд состояний национального сознания. Что же удивительного после
u "f
этого, что появление ощущении и внушении в хранилищах воспоминания
и привычки или появление открытий и изобретений в хранилищах
Традиции и Обычая оказывается случайным и беспорядочным! Важно
лишь то, что они там появляются, а затем они распределяются и
организуются в каждую из перечисленных выше отдельных категорий
индивидуальной и коллективной логики. Тут именно и находится
искомый исторический порядок - в собраниях того, что произведено
историей, в грамматиках, в кодексах, в теологиях или научных системах,
в способах управления, в промышленности или в искусствах, которыми
обладает данная цивилизация, но не в самой истории; подобным же
образом душевная гармония заключается во внутреннем, поистине
u u
удивительном распределении воспоминании, а отнюдь не в саман
деятельности нашего я, собиравшего их направо и налево.
Поскольку мала или слаба связь между теми научными открытиями
или промышленными изобретениями, которые следуют непосредственно
друг за другом в данное время, постольку же во всякую эпоху
оказываются относительно связанными между собою группа старых
CoguamialaSy" 153
открытий, из которых состоит, например, геометрия или астрономия,
или даже физика и биология этой эпохи, и группа тех старых изобре
тений, которые составляют ее военное искусство, ее архитектуру, ее
музыку, так как время рассортировывает все те, пользовавшиеся в свое
время известностью и бывшие в моде нововведения, которые эта мода
присоединила к священному хору их предшественников; многие
вычеркиваются из списка как заключающие в себе скрытое противо
речие с большинством старых, и окончательное значение тех, которые
остаются, бывает далеко не пропорционально тому блеску, каким
сопровождалось их введение. Те, которые взаимно подтверждаются или
помогают друг другу, с течением времени сближаются между собою, а
чуждые друг другу расходятся и их истинная плодотворность, медленно
прояаляющаяся в виде знаний или сил, в форме истин или более или
менее драгоценных гарантий спокойствия, устанавливает среди них
известный иерархический порядок, временно неизменный, какой не было
никакой возможности предвидеть по различным размерам их первона
чального успеха.
Другими словами, логическое согласие проявляется не между
различными, последовательно пользовавшимися знаменитостью ново
введениями, а именно между различными продолжительными подра
жаниями, исходящими из каждого из этих нововведений, как из фокуса.
Надо заметить, что в силу непрекращающейся логической разработки
связь между ними становится теснее пропорционально их возрасту.
Действительно, в процессе этого социального нагромождения открытия
и изобретения, постепенно распространяясь и укореняясь, проходят через
фазисы, подобные тем, через какие проходят восприятия и действия в
аналогичном процессе их закрепления в глубине индивидуальной памяти;
первые, как и последние, распадаются на несколько слоев, которые,
как мне кажется, сводятся к трем. На поверхности находится довольно
малооднородный слой идей и привычек, приобретенных более или менее
недавно и образующих собою то, что называют мнениями или вкусами
народа или человека. Под ним лежит собрание убеждений и страстей,
разрабатывавшихся более продолжительное время и более тесно
связанных между собою, хотя, впрочем, они могут быть в противоречии
154 Глава вторая
с элементами верхнего слоя; это традиции и обычаи в обществе, ум и
сердце в индивидууме. Еще глубже находится та плотная ткань,
состоящая из почти несознаваемых и бесспорных принципов и побуж
дений, которая носит название духа и характера как по отношению к
нации, так и по отношению к индивидууму.
Однако если последовательный ряд состояний сознания или
исторических фактов не развертывается в логическом порядке, то значит
ли это, что и самая логика является им чуждой? Нет, ибо каждое
состояние сознания, взятое в отдельности, уже представляет собой
маленькую систему, является по меньшей мере подбором таких
впечатлений, которые среди всех имеющихся налицо оказываются
наиболее поучительными, наиболее соответствующими тому, что в этот
момент занимает мысль, и тщательным устранением всех тех впечат
лений, которые не соответствуют или противоречат первым, как это
ясно показал Гельмгольц относительно впечатлений зрительных. В
каждое мгновение нас осаждают и нам мешают зрительные ощущения,
подобные ощущению летающих мух, и если бы мы их всегда замечали,
если бы наше я включало их в число избранных, то они воспре
пятствовали бы суждению систематической локализации или объективирования
впечатлений рутины, которые одни только и замечаются
нами. Поэтому-то они и остаются незамеченными так же, как остается
"j u
незамеченным шум в ушах, который ввиду полной невозможности
локализировать и объективировать его не может войти в ту систему
внешних звуков, в какую мы всегда располагаем последние. Сколько
еще других внутренних образов так же проходят перед нашим сознанием,
не оставляя на нем даже заметной для нас тени! То же самое происходит
и с социальным сознанием, с знаменитостью, когда из тысячи остав
шихся неизвестными изобретений или открытий, среди которых
имеются, быть может, и очень серьезные, но все-таки не имеющие успеха
только потому, что они противоречат какому-нибудь устано
вившемуся верованию или мешают удовлетворению какого-нибудь
могущественного желания, делается знаменитым всегда только одно,
наиболее способное в настоящий момент укрепить и увеличить сумму
народной веры и спокойствия, - другими словами, лучше всех
СовиальяыЯум 155
удовлетворяющее любопытство публики и полнее всех осуществляющее
ее надежды или наиболее соответствующее ее мнениям и вкусам.
Итак, в окончательном выводе, над несколькими толстыми слоями
воспоминаний и привычек, прочно установившихся, классифицированных
и расположенных в систему, - воспоминаний, т. е. прежних восприятий,
превратившихся в понятия, и привычек, т. е. прежних целей, превра
тившихся в средства, - над этой грудой остатков суждении и хотении
прошлого наше теперешнее я скитается туда и сюда подобно блуж
дающему огоньку - наше я, т. е. непрерывное присоединение новых
восприятий, новых целей, которые вскоре подвергнутся аналогичным
же превращениям. Такова умственная жизнь индивида. Совершенно
подобна ей и жизнь социальная. Над громадными тысячевековыми
скоплениями перемешанных, комбинированных, координированных
традиций и обычаев - традиций, т. е. прежних открытий, распрост
ранившихся в массах, сделавшихся безымянными предубеждениями,
соединившихся отдельными группами, образующими языки, религии,
науки, - и обычаев, т. е. прежних изобретений, также сделавшихся
общею принадлежностью, ставших всем известными приемами и
способами деятельности, гармонически сгруппированных в форме нравов,
промышленности, способов управления, искусств, - над всеми этими
чудесными дарами, завещанными глубокой древностью, неустанно
движется какая-то сверкающая, отливающая разными цветами точка,
путь которой носит название истории; эта точка представляет собой
успех или славу настоящего дня, так сказать, изменчивый фокус ретины
социального глаза, последовательно останавливающегося на всех новых
открытиях и изобретениях, - одним словом, на всех новых начинаниях,
которым суждено распространиться подобным образом в массах.
Если я не ошибаюсь, то здесь представляется одна из самых полных
и явственных аналогий, которая может с большим удобством заменить
собою постоянно повторяемое, но столь искусственное и натянутое
сравнение обществ с организмами. Общество походит и, по мере того,
как оно цивилизуется, стремится все более и более походить не на
организм, а скорее на тот своеобразный орган, который называется
мозгом; вот почему социальная наука, как и психология, является только
156 Глава вторая *
прикладной логикой. Общество вообще представляет собой или с
каждым днем приближается к тому, чтобы представлять только большой
собирательный мозг, в котором отдельные маленькие индивидуальные
мозги являются клеточками. Мы видим, как легко и сам собою
обнаруживается с этой точки зрения социальный эквивалент нашего
я, тщетно отыскиваемый современными социологами, слишком много
занимающимися биологией и, может быть, слишком мало психологией.
Мы видим также, что наше сопоставление позволяет приписать
человеческому верованию свойственное ему первенствующее значение
в обществах, тогда как уже вышедшее из моды сравнение Спенсера
позволяет видеть здесь только комбинацию желаний и обнаруживает
свою несостоятельность своим очевидным непониманием религиозной
стороны народов. Мне, может быть, возразят, и я с этим соглашусь,
что мозг предполагает тело, которым он питается. У всякого общества
есть также в зависимости от него и к его услугам группа существ или
предметов, которые оно присваивает себе и приспособляет к своим
потребностям и которые, будучи раз выработаны им, становятся как
бы его внутренностями и его членами. Эти предметы не составляют
части самого общества или, пожалуй, они имеют в весьма слабой степени
такой характер в среде рабовладельческих народов и наций, где раб
вместе с коровой и собакой способствует пропитанию и защите
свободного человека. В таких обществах каста рабов, а иногда и каста
плебеев, может быть названа с некоторой справедливостью желудком
патрициев. Но там, где рабство исчезло, теория общества-организма
потеряла последнюю тень правдоподобности. Если там и есть какойнибудь
организм или нечто похожее на него, то это совсем не
общество - это все то целое, которое слагается из общества, с одной
стороны, и с другой - его обработанной территории с проходящими
по ней дорогами и каналами, с ее подчиненной человеку флорой и
фауной, с ее домашними животными и растениями, с ее подчиненными
человеку физическими силами, которые питают, одевают, излечивают,
перевозят и переносят, служат всюду и везде населению городов и полей
без всякой, строго говоря, взаимности услуг, хотя и получают взамен
скупые и корыстные заботы. Эти подчиненные человеку земля и природа
CobsubblaSym 157
играют по отношению к культивирующей их нации точно такую же
роль, какую играют органы тела относительно мозга существа высшего
порядка, которое живет для того, чтобы мыслить, а не мыслить для
того, чтобы жить, и которое расходует или употребляет свою физио
w
ческую силу исключительно в интересах своей силы интеллектуальной.
Сравнивали телеграфную сеть с нервной, а сеть железных дорог с
кровеносной системами! Но нервы, нервные нити, кровеносные сосуды
составляют часть организма, а разве железные телеграфные проволоки
и рельсы и цепи вагонов составляют часть общества? Пусть нам покажут
народы, у которых вместо наших металлических проводников элект
рические цепи из одного города в другой составляются из люден,
держащихся за руки и стоящих по направлению этой линии, где вместо
наших поездов с пассажирами и товарами люди тянутся из города в
город длинными, непрерывными, переплетающимися между собой
процессиями!
Если бы общества представляли собой организмы, то социальный
прогресс сопровождался бы не только возрастанием дифференциации,
но и возрастанием неравенства; демократическая тенденция к равенству
во всяком обществе, достигшем известного уровня цивилизации, стала
бы необъяснимой и могла бы истолковываться только как симптом
соцмального упадка. Между тем очевидно, что этта постепенное уравнение
и прогрессивное уподобление различных классов друг другу в языке,
костюме, нравах, образовании, воспитании укрепляет истинную
u u
социальную связь между людьми одной и тон же страны, тогда как
там, где, в виде исключения расстояние и различие между классами
увеличивается, регрессирует и цивилизация. Но с точки зрения нашей
аналогии это становится понятным. В самом деле, хотя мозг и стоит
выше всех других органов, но он отличается от них относительной
однородностью своего состава и тем, что, несмотря на его извилины,
несмотря на более или менее точное размещение его различных функций
в каждой доле, все его бесчисленные элементы сходны между собою,
как это доказывается быстротой и легкостью постоянного обмена
сообщений между ними и их способностью, по-видимому, взаимно
замещать друг друга**. Отметим также исключительное положение мозга.
158 Глава вторая * *
в теле. Все остальные органы употребляют все усилия на то, чтобы
питать его. У животных, умерших от голода, общее исхудание достигает
крайних пределов, но "вес мозга, - говорит Рише, - заметно не
уменьшается". Таково же и человечество среди порабощенной природы.
Только общества животных, пчел и муравьев, например, до
некоторой степени более всего заслуживают названия социальных
организмов, так как только там отдельный индивидуум, движимый
инстинктом, побуждающим его жертвовать собою на пользу всего
общества, играет роль простого органа или простой клеточки и
иерархическая субординация различных функций является там полной.
Тело там так же построено из индивидов, как и голова. В некоторой
степени сходны с ними древние общины, где господствует рабство. Но
по мере того, как общества цивилизуются, они, по-видимому, дез
организуются и их следует сравнивать не с организмом и даже не с.
отдельным органом, а с некоторого рода высшим психологическим
механизмом; в самом деле, в них все более развивается эгоизм и
изменчивая связь всего целого все менее и менее поддерживается духом
самопожертвования, особенно самопожертвования бессознательного, и
все более и более (но никогда не исключительно) зависит от равновесия
или солидарности между симпатизирующими друг другу эгоизмами,
подобно тому как цельность солнечной системы поддерживается
равновесием и солидарностью молекулярных притяжений.
Во время войны современные нации в виде исключения также
приобретают довольно ясно выраженный характер организма. Солдат
дает себя убить за свой полк, полк жертвует собою для армии, армия
жертвует собой для спасения страны, т. е. для торжества политической
мысли, задуманной тем человеком или тон группой люден, которые в
настоящий момент воплощают в себе государство. Тогда строго приме
няется к делу закон возмездия, предполагающий тождественными между
собою солдат одной и той же армии, граждан одной и той же нации
и считающий всех ответственными за каждого из них. Попробуйте
тогда заняться рассмотрением эквивалентности и взаимности пож
...Закладка в соц.сетях
