Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
... несогласие социальное. Для устранения
этой неурядицы представлялось только одно средство. Нужно было,
чтобы из этих противоречивых галлюцинаций, какие в большом числе
возбуждал у первобытных людей вид окружающей природы, выделились
одна или несколько таких, которые были свойственны какому-нибудь
замечательному человеку и которые оказались бы в конце концов
признанными всеми. Это происходило вследствие личного влияния этого
человека и подражательной доверчивости его близких. Предмет,
которому видение этого человека дало некоторого рода душу, перестает
быть таким же предметом, как всякий другой**; он становится фетишем,
особенным видом божества, в котором с самого начала легко распознать
124 Глава вторая
две стороны: сверхъестественную личность и сверхъестественное
могущество. Из установившегося таким образом единодушия в первый
раз появляется идея истины. Индивидуальная мысль остановилась на
анимизме, к которому привела ее идея силы, а социальная мысль
начинает с анимизма, который ею преобразовывается и приводит ее к
идее божества. В то же время из среды непостоянных и противоречивых
хотений первобытных людей выделяется одно более сильное или более
деспотическое хотение, хотение влиятельного человека, которому удалось
заставить добровольно повиноваться себе даже тех, кто тяготится этим
повиновением. Это объединение деятельностей впервые приводит к идее
Добра и Зла. Эти объекты коллективного хотения, резко отличающиеся
от удовольствия и страдания, предполагались существующими вне
общества, подобно тому, как удовольствие и страдание вне личного я.
Их помещают в посмертной жизни и воплощают в тех самых богах,
которых приходится отыскивать или избегать в пространствах за
пределами земли, куда все настойчивее и настойчивее относят их
местопребывание, и которые распадаются на два больших класса: бог"
добрые и боги злые.
Объяснимся точнее. Как первый зародыш умственного порядка
устанавливается в начинающем формироваться уме только действием
появившегося сознания своего я, точно так же и первым зародышем
социального строя в первобытном обществе служит появление началь
ника. Начальник - это социальное я, которому предстоит бесконечное
развитие и бесконечные преобразования. Но суждения, сводящие все
к субъективному я, являющиеся начальной основой ума, должны были
неизбежно привести к суждениям объективирующим, ибо объект
представляет собой гипотетическое умножение субъективного я, а
субъективное я есть не что иное, как первичный и основной объект;
подобным же образом возведение на трон одного человека и порабо
щение распростертой у его ног толпы фатально привели к обогот
ворению, так как боги представляют собой только возвеличение
властелина в воображении, а самый властелин не что иное, как первый
из богов. Объективирование производится по той же причине, по
которой прежде производилось субъективирование; появление богов
Cogbuliblai ум 125
так же необходимо, как и появление королей. Впрочем, если всмат
риваться внимательнее, то окажется, что идея божества уже заключается
в идее господина, как в идее нашего я уже заключается идея внешних
объектов. Король появляется вследствие того, что единственное средство
установить согласие в группе не связанных между собой людей
заключается в том, чтобы личность одного из них распространила свое
влияние на всех остальных действием обаятельного внушения. Тому,
чему верит начальник, верят все. Но чему может верить этот начальник,
как не своим собственным видениям, которые показывают ему
окружающую действительность заполненную душами, уже сделавшимися
божественными? Чего может он хотеть, как не удовлетворения своих
странных прихотей, вызванных этими видениями? Таким образом, самая
сущность королевской власти заключается в указании бога. Но король
умирает, тогда как его бог остается в живых, ибо нет никаких оснований
для того, чтобы сам его бог был смертен. Сверх того, после его смерти
возникала бы опасность социального разложения, если бы показалось
уничтоженным то волшебное я, которое до сих пор одушевляло эту
группу людей. Итак, оно должно считаться постоянным, бессмертным,
и его прежние мысли и хотения принимают характер неизменности и
священности, удваивающей их властительную силу. Ряд подобных
обоготворений, вместе с рядом верховных галлюцинаций, обогащает
мифологическое небо до такой степени, что это множество богов,
порожденных с целью установить порядок, в свою очередь порождает
хаос, сумбур противоречий, из которого медленно выходят при помощи
монотеистической концентрации. Не таким ли же образом изменя
ющееся, преходящее я создает вне себя атомы, считаемые неизменными
и бессмертными? Разве объективирование не является обоготворением
прошлого я, снова возникающего в памяти, сделавшегося бессмертным
и беспорядочно размножающегося во внешнем мире до тех пор, пока
разум - род монотеизма - не начинает разбираться в этом беспорядке
и не вносить в него единство? Наконец, чем могла быть, как не какимнибудь
объективированием, эта элементарная идея или элементарное
ощущение, которое, как я сказал, распространяется по всему мозгу и
превращается в я? Следовательно, я и не я, король и бог, должны
126 Глава вторая
были появиться в одно и то же время, несмотря на то что одно
представляет отражение другого; развиваются они также параллельно.
Идея божества овладевает человеком с этого времени, и только
при этом условии дисциплинированные мысли и хотения, находящиеся
под властью общего внушения, продолжающегося и усложняющегося
с течением времени, выходят из состояния анархии, начинают приходить
в порядок и медленным шагом, но веси массой подвигаются вперед по
пути к грядущему прогрессу. Вся совокупность истинных идей,
положений, пользующихся привилегией единодушной веры, неизбежно
представляется при начале жизни обществ как завет предков,
u w
передаваемый из уст в уста, от поколения к поколению, и исходящий
от нескольких вдохновленных богами людей откровения. Откровение
в форме ли гаданий и снов, предвещающих будущее, или в виде
священных книг, рассказывающих прошлое и сотворение мира,
считалось и должно было считаться тогда источником всякой истины,
так что, раз существуют сокровища догматов, полученных откровением
предсказаний и сведений, считающихся божественными, то вопрос об
истинности какого бы то ни было положения сводится к вопросу,
согласно ли оно с этими пророчествами или с этими догматами? Для
греков правильное истолкование каждого ответа Пифии считалось делом
чрезвычайно важным. Не только omnis potestas, но и alums veritas
считались исходящими а Deo. По той же причине первичный источник
всякой власти должно отыскивать не в общей пользе, столь трудно
поддающейся точному определению и столь спорной, не в общей воле,
столь слепой, но в Приказании или Запрещении, установленном Богом,
истолкователем воли которого становится человек, по предположению
являющийся уполномоченным божественной Власти. Эти посланники
богов являются таковыми или в силу божественной крови, текущей в
их жилах, или, позже, в силу освящения избранием, которое, исходя
от доброго бога, неуклонно передается из рода в род. Истина и власть
вначале представляются такими вещами, которые могут передаваться
от одного лица другому и сохраняться неизменно при всяких преобра
зованиях, но не могут зарождаться самопроизвольно. Еще в средние
века человек считал, что не только известная сумма знаний, но и
CoqsamibiilSjrm 127
известная сумма власти переходит из рук в руки, оставаясь всегда
одинаковой и неизменной и двигаясь по указанному ей направлению,
следуя традиционным, единственно законным способам передачи, и ее
источником является Бог, враг которого - Дьявол, Добро, с которым
враждует Зло.
Заметим, что воззрение на истину как на нечто полученное
откровением, делает в конце концов необходимым существование
духовенства, т. е. корпорации, поучающей по преимуществу и считаю
щейся непогрешимой в лице ее главы или во всей своей совокупности,
и что из понимания добра, как того, чего хочет Бог, вытекает
необходимость династии или знати, сословия в основе своей господст
вующего, считающегося уполномоченным исполнителем божественных
повелений.
Итак, все исходит от богов и все восходит к ним же; в них
заключается обязательный и простой ответ на все проблемы физики и
космогонии, на все упреки совести. Они поддерживают мир и управляют
им; вот почему они являются подлежащими во всех сколько-нибудь
возвышенных суждениях, тогда как материальные тела продолжают
оставаться подлежащим всех суждений более низкого порядка.
Действительно, понятие о божестве играет ту же роль в социальном
уме, какую понятие о материи и силе играет в уме индивидуальном, и
деизм так же существенно необходим для первого, как реализм для
второго. С безусловной и наивной верой, внушаемой религиозными
мифами отдаленных времен, ничего нельзя сравнить лучше глубокой
веры зарождающейся мысли в реальность внешнего мира. Сомневаться
в существовании богов, даже во времена Гомера, было бы равносильно
тому, как если бы современный десятилетний ребенок попытался
подвергнуть сомнению существование тел; такой вид скептицизма
наступает очень медленно, встречается очень редко и очень мало
заразителен. Если нерелигиозность и атеизм делают, по-видимому, с
развитием цивилизации больше успехов, нежели субъективный идеализм
с развитием индивидуальной мысли, то эта разница только кажущаяся;
атеисты встречаются редко и всегда являются людьми, наиболее
склонными к боготворению; они обожествляют то, что называют
s-loll
128 Глава вторая
материей и что превратилось в Олимп всех всемирно-действующих сил,
иногда они обожествляют человеческий гений в наиболее блестящих
формах его проявления. Только перейдя к научному догматизму, люди
выходят из-под влияния религиозного догматизма, но и тогда сохраняют
на себе его неизгладимый неизбежный отпечаток*R. Самой непреобо
римой потребностью умов, соединенных в одну группу, всегда является
установление догматов, подобно тому как непреоборимой потребностью
ума изолированного, поставленного лицом к лицу с природой, т. е. лицом
к лицу с сумбуром своих собственных беспорядочных впечатлений,
всегда является объективирование. За религией должно признать ту
заслугу, что она в социальном отношении представляет или представляла
такое же основное условие логического согласия, каким является
объективирование по отношению к индивидууму. Только таким образом
и можно объяснить себе признанную теперь самыми выдающимися
мифологами** всеобщность существования религиозных верований у
всех народов. Если бы религия была порождением страха, то ее
присутствие у самых храбрых племен и общин было бы загадкой; если
бы она была последствием обмана, то пришлось бы отрицать сущест
вование там и сям проницательных народов. Если бы она представляла
собою плод деспотизма, то могли бы мы увидеть ее процветающей среди
самых свободных народов? Но все затруднения рассеются, если
предположим, что она является порождением разума, способности
координировать и систематизировать, и притом одним из первых
порождений этой способности точно так же, как и идея о существе и
первопричине.
Все заставляет нас думать, что в первобытных обществах мифоло
гическое творчество отличалось положительною невоздержаностью и
породило чрезвычайное изобилие богов, из которых каждый в отдель
ности способствовал социальному согласию, но все вместе своим
излишне большим числом, своей беспрестанной борьбою друг с другом
вели обратно к анархии. Необходимо было провести дороги в этом
лесу, расчистить эти кустарники. По счастью, одновременно с религиями
нарождаются языки, и я даже думаю, рождаются из религий, хотя и
оказывают впоследствии большие услуги развитию последних. Отвергая
Сооиальяыйум l29
уже, впрочем, устаревшее положение Макса Мюллера относительно
мифологий, которые он считает как бы болезнями, сопровождающими
рост языков, я охотно готов был бы думать, что слово представляет
собою логическое последствие расцвета и наследственной передачи
мифов. В самом деле, говорить - значит, в сущности, олицетворять,
божественным образом одушевлять всякую вещь, свойство или действие,
которые становятся существующими сами по себе и одаренными
волшебным могуществом; мне кажется, что этот лингвистический
анимизм, вместо того чтобы служить ему образцом, странным образом
отражает в себе, особенно в наречиях только зарождающихся, анимизм
мифологический, в котором берут начало самые благородные культы.
Я могу понимать первобытное слово только как особого рода звуковой
фетиш, самопроизвольно зародившийся под влиянием обожествления
предметов природы и наиболее поразительных человеческих поступков,
число которых увеличивалось по мере того, как религиозное изумление
или смущение начинало относиться к новым предметам и новым деяниям,
переставая быть связанным с прежними. Итак, всякий корень в языке
есть не что иное, как идол, все еще употребляемый и сохраняемый**,
а язык - не что иное, как вековой остаток доисторического фетишизма,
наивных, последовательно угасавших религий, в некотором роде пепел
древних священных огней. Язык первобытного времени должен был
представлять собою осадок мифологии по той же причине, по какой
язык позднейших времен представлял собою, как мы знаем, осадок
нравов, законов, знаний, исторических событий. Нет сомнения, что очень
редкой в первобытные времена привилегией иметь название могли
обладать только явления, казавшиеся изумительными всем членам
племени и притом считавшиеся таковыми вследствие того, что было
направлено на них кем-нибудь внимание всех**. Отсюда вытекает ряд
филологических обоготворений, объясняющих форму фразы, которая
является существенно олицетворяющей во всех наречиях**.
Но каково бы ни было его происхождение, благодаря языку
устанавливается порядок - и порядок относительно удивительно
стройный - в том сумоуре противоречивых видении и галлюцинации,
которые смущают ум первобытного человека. Когда у каждого из этих
130 Глава вторая
видений (явлений) есть соответствующее ему слово, тогда они все
оказываются, так сказать, локализированными, поставленными на
определенное место в основных отделах словаря и грамматики и, если
они все еще противоречат одно другому, то по крайней мере их уже не
смешивают друг с другом и их противоречие получает возможность
проявиться и привести к уничтожению тон или другой части из них.
Кроме того, суждения об обозначении, заключающиеся в выражении
каких бы то ни было идей, никогда не противоречат друг другу, по
крайней мере, когда говорят правильно; часто, наоборот, они под
тверждают друг друга подобно суждениям о геометрическом или
хронологическом расположении, относящимся к каким-нибудь ощу
щениям. Язык представляет собой заранее данную социальному человеку
логическую аранжировку, подобную тому, как пространство и время
даны человеку, взятому индивидуально. Если новорожденный вступает
в действительную психологическую жизнь только с того момента, когда
его ощущения начинают отливаться в форму, образуемую пространством
и временем, то дитя вступает в жизнь социальную только с того момента,
когда оно начинает говорить. Наконец, в силу того, что они говорят
одинаково, люди в конце концов начинают и думать почти одинаково.
Каждое слово выражает понятие, т. е. произвольное перекраивание
действительности, которое вызвано влиянием общества и само по себе
никогда не возникло бы в уме ребенка, но, с другой стороны, последний,
предоставленный самому себе, приобрел бы много таких понятий,
зарождению которых мешает его переполнение зачатками социальных
идей, - я хочу сказать, словами. У маленьких детей** ясно заметна
эта наклонность к образованию таких общих идей, которым не
соответствует никакое слово. Таким образом форма преобразует
сущность; единство греческого языка и презрительное невежество греков
по отношению к чужеземным наречиям имело некоторое значение для
гармоничности греческой мысли. Нет сомнения, что, как уже не раз
замечали, метафизика греческих философов внушена им могущественным
влиянием их языка гораздо больше, нежели наблюдениями над природой.
Итак, язык представляет собою, так сказать, социальное прост
ранство идей. Сравнение это показалось бы более верным или более
замечательным, если бы социальная эволюция, приведшая к образаСодиалляыйу"
131
нацию языков, уже имела бы время достигнуть своих пределов подобно
тому, как достигла своих та умственная эволюция, которая произвела
идею пространства. Это замечание приложимо также ко многим другим,
сравниваемым между собою категориям. Социальные категории всегда
менее точны, менее определенны, менее абсолютны, нежели соот
ветствующие умственные, индивидуальные категории по той простой
причине, что общество еще очень молодо, а как умственный индиви
дуум - очень старо. Каков будет предел лингвистических преоб
разований? Конечно, через несколько веков установится единый
всемирный язык, который будет отличаться своим в высшей степени
рацмональным характером. Ведь и пространство, как понимает его теперь
человеческий разум, пространство - интеллектуальная категория,
стоящая выше координируемых ею ощущений, без сомнения, также
сформировалось только с течением времени; ему предшествовали в
умственном сумраке низших животных многочисленные пространства,
соответствовавшие различным ощущениям: пространство осязательное,
пространство зрительное, пространство звуковое - все соединенные
вместе, но еще не слитые воедино. Простое, чисто геометрическое
пространство представляет собой всеобщий рациональный язык, подобно
тому, как мы считали бы совершенно логичным все, что было бы
грамматично, если бы существовал только один известный нам язык.
Тем не менее верно то, что понятие о пространстве заключает в себе
необъяснимые странности, как, например, его три измерения, в которых
сказывается его происхождение из ощущений.
Теперь будем продолжать нашу аналогию, обратив внимание на
неограниченный характер тех комбинаций, для каких может быть
пригоден язык. Подобно тому, как пространство неистощимо богато
всегда новыми формами, т. е. бесконечным разнообразием накопляю
щихся суждений о местоположении, точно так же и язык неистощимо
богат фразами и речами, т. е. суждениями об обозначении, комби
нированными различным образом. Но отсюда проистекает также и
способность вызывать иллюзии, присущая, по-видимому, как языку,
так и пространству, которая столь долго заставляла самых замечательных
людей и еще теперь заставляет столь многих талантливых людей
132 Глава вторая
приходить к убеждению, что сущностью и квинтэссенцией всякой вещи
является способность быть выраженной в словах или способность быть
разложенной на формы и на движения; эта двойная иллюзия древних,
чтобы не сказать современников, предоставляет грамматике и геометрии
честь заключать в себе целиком всю науку, вне которой ничто не
заслуживает названия истины, кроме, разве, физики и теологии. Это
значило бессознательно утверждать, что после божеств и тел - но
еще более явственно, чем они, - язык и пространство представляют
собой реальности по преимуществу. Можно заметить, что этот античный
предрассудок пережил самого себя в афоризме Кондильяка, который
в разгар XVIII века провозгласил, что "наука представляет собой только
хорошо обработанный язык". В настоящее время мы несколько
освободились от нашей первоначальной наивности по отношению к
языку, но далеко не в такой степени, в какой думаем. Что же касается
пространства, то, несмотря на наши недавние умозрения относительно
пространства многих измерений, наши примитивные наивные понятия,
кажется, неизлечимы**.
Но я сравнивал язык не только с пространством, но и со временем.
Действительно, в каждом языке существует основная двойственность:
u w
двойственность знаков, выражающих сущности или свойства, и знаков,
выражающих действия. Для образования фразы необходима комбинация
этих обеих явственно различных, но нераздельных между собою сторон,
точно так же, как для образования движения, из которого проистекает
всякая норма, необходима комбинация пространства и времени, равным
образом различных и нераздельных между собою. В психологии можно
задавать себе вопрос, предшествовала ли идея времени и вызвала ли
ее идея пространства или обратно; совершенно аналогичный вопрос
рассматривается лингвистами, когда они спрашивают себя, названия
или глаголы представляют собою корни, из которых, по их мнению,
вырос весь богатый расцвет языков, принадлежащих к одному семейству.
В семье индоевропейских языков этими корнями являются глаголы и
такой их характер свидетельствует, по мнению Сайса*, о превосходстве
арийских рас, об их духе "деятельном, сознательном, стремящемся
подчинить себе внешнюю природу" и, стало быть, черпающим в
CogbuliblaSy" 133
сознании своей собственной деятельности, проявляемой в данное время,
объяснение предметов внешнего мира. Но, по словам этого выдающегося
филолога, было бы заблуждением думать, что то же самое и во всех
других языках. Полинезийские наречия, говорит он, как и семитские
языки, "приводят нас к корням именным, точно так же ясно, как
арийские языки приводят нас к корням глагольным. Семитский глагол
предполагает в прошедшем название точно так же, как арийское название
предполагает в прошедшем глагол. Там, следовательно, основу речи
составляет понятие об объекте; это интуиция, в которой субъект
игнорирует самого себя или, лучше сказать, растворяется в объекте;
деятельность субъекта и проявление его воли упускаются из виду". Итак,
лингвисты, ограничившиеся изучением индоевропейских языков,
склонны неправильно думать, что корни всех языков глагольные, по
той самой причине, быть может, по какой психологи, принужденные
ограничиваться изучением только человеческой психологии и не имеющие
возможности снизойти в психологию животных, по крайней мере
проникнуть в нее глубоко, путем внутреннего наблюдения, склонны
думать, что идея времени, как и идея силы, является у нас раньше
других. Не представляется ли, наоборот, вероятным, что у животных
(а у низших животных даже наверное) локализация в пространстве
уже совершенно отчетлива тогда, когда локализация во времени едва
только начинает обрисовываться, и не следует ли думать, что они
материализуют объекты своих ощущений раньше, нежели начинают их
одушевлять?
Другой вопрос сравнительной мифологии, близкий к двум преды
дущим, заключается в том, какому из двух встречающихся у всех
народов общих видов божеств - боги, взятые из окружающей природы
или обоготворенные предки, - принадлежит первенство по времени
появления. Я охотно назвал бы по аналогии с корнями филологическими,
корнями мифологическими те, относящиеся к глубокой древности
элементарные понятия о божестве, какие оказываются одинаковыми
во всех группах религий под внешним разнообразием легендарных
приставок и изменений, которыми снабдило их в обилии благочестивое
воображение. Должно заметить, что по этому вопросу мифологи, по
134 * Глава вторая *
примеру филологов, распадаются на два лагеря: одни, занимавшиеся
главным образом или исключительно изучением религий высшего
порядка, склонны видеть в самых натуралистических мифах как
первичный элемент обожание духов предков, первобытный спиритуализм
или анимизм, из которого позже берет начало великий фетишизм
естественных сил, обоготворение солнца, ветров, рек. Другие, более
занимавшиеся изучением религий низшего порядка, считают культ
w u
дикарей, относящийся к душам их предков, только следствием другого
более раннего или даже еще существующего культа какого-нибудь
маленького фетиша, не имеющего в себе ничего духовного: дерева,
камня, источника. Необходимо строго различать солнечные мифы,
смотря по тому, того или другого они происхождения. Для греков солнце
являлось преобразованием человека-бога, Аполлона, а для древних
перуанцев Инка предстаалял собою воплощение солнца, т. е. как раз
наоборот.
Впрочем, тем или другим путем конечный результат всегда полу
чается один и тот же: как всякий ум в конце концов приобретает идею
пространства и идею времени, как во всякой религии в конце концов
оказываются натуралистические мифы (или космогонические легенды)
и люди, превращенные в богов, точно так же и всякий язык содержит
в своем словаре и названия, и глаголы.
Можно заметить очень большую аналогию между тем разрывом,
какой, начиная с первого ощущения, вызвало отделение понятия
Материи-Силы от понятия Пространства-Времени, и тем разрывом,
какой, начиная с первобытного фетишизма или анимизма, вызвало
отделение развития религий от развития языков. Пространство и Время
представляют собою каталоги знаков, в которых нуждается индивидуум
и которые он носит с собою, пользуясь ими, чтобы ориентироваться
среди своих многочисленных ощущении и изменчивых состоянии путем
такого рода точного их обозначения.** Язык подобным же образом
представляет собою каталог знаков, в которых нуждается индивидуум,
чтобы заставить своих сотоварищей услышать себя, чтобы ориен
тироваться самому и позволить ориентироваться этим сотоварищам
среди их не связанных между собою идей и хотений. В начале
COQSUbBlilSyM i35
умственной жизни, когда, согласно гипотезе, существовали только
ощущения, конечно, необходимо было, чтобы ощущались самые
местности; но эти ощущения, объективируемые притом же, как и все
остальные, и также считаемые за нечто реально существующее, должны
были приобретать все более и более исключительный характер признаков
всякого рода других ощущений. Различная продолжительность,
различные моменты могли точно так же в начале сознаваться только,
будучи воображаемы, как какое бы то ни было явление, но эти образы
должны были приобретать все более и более специальное и наконец
единственное свойство служить признаками для всяких других образов,
для всяких других воспоминаний о деятельности. Подобным же образом
и слова, как все внешние предметы, замечаемые в общес
...Закладка в соц.сетях
