Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...тве и
обоготворяемые, должны были вначале представлять собою идолов;
но эти идолы кончили тем, что стали служить, как оно и должно быть,
только для обозначения других идолов, превратившихся путем размно
жения в простые идеи. Но что бы ни думали об этих последних
предположениях, я полагаю, никто не станет оспаривать существования
большой доли истины в указанных выше аналогиях между теми великими
основными понятиями ума, которым логики дают имя категорий, и
великими основными установлениями социального строя, которым я
позволяю себе присвоить то же название.
Существуют еще и другие аналогии между умственной и социальной
жизнью, но уже не с точки зрения мысли главным образом, а с точки
зрения деятельности. Я уже сказал, что первыми условиями телеоло
гического индивидуального и социального согласия были Удовольствие
и Страдание, Добро и Зло, понимаемые как особого рода реальности
или полуреальности. Но, кроме того, новорожденный находит в себе
как средство индивидуальной деятельности инстинкты, т. е. наследст
венные привычки, которые также можно считать постепенно сфор
мировавшимися за все долгое прошлое племени или нации путем
последовательного выполнения обязанностей, т. е. удовлетворения
коллективных хотений с целью достигнуть Добра и уклониться от Зла.
l36 Глава вторая
Инстинкты и обычаи не представляют собою категорий, так как на
них никогда не смотрят как на внешние реальности,** но подобно
пространству или времени, подобно языку они представляют собою
извлечения из древних экспериментов и их координации, откуда
почерпаются ресурсы, необходимые для новых опытов. Подобно тому,
как только пространство, представляющее собою систему понятий, в
которые сложились первоначальные чувственные суждения, делает
возможным получение новых суждений, инстинкт или привычка,
представляющие собою систему средств, в которых резюмируются
миллионы целей, преследовавшихся еще в древности, необходимы для
возможности достижения новых целей. Подобно тому, как язык,
представляющий собой систему понятий, представляющих забытые
утверждения, необходим для составления новых предложений, обычай
или закон - система поступков, из которых каждый отдельно являлся
выполненным по обязанности приказанием господина, - необходим
для исполнения новых приказаний начальника. Действительно, обычаи,
нравы какого-либо народа являются медленно созидаемым творением
следовавших друг за другом правительств; право в этом смысле является
осадком политики. Первобытный народ, подчиняясь влиянию человека,
провозглашающего себя орудием бога и указывающего новое Добро,
к которому должно стремиться, или новое Зло, которого должно
избегать, приобретает таким образом общие привычки деятельности,
обычаи, которые изменяются только тогда, когда это влияние сменится
другим.*R Путем наслоения подобных старых привычек и переживаний
образуется Обряд, столь блистательно исследованный Спенсером, но
никогда не представлявший собою определенной формы правительства,
несмотря на все его усилия доказать это странное положение. Досто
верно лишь то, что Обряд всегда представлял собой убежище, в котором
сохранялись остатки прошлого деспотизма. Это преобразование ясно
заметно даже в течение тех нескольких веков, которые освещаются
w u
историей, вплоть до цивилизации нашего времени; мы видим, что
придворные обычаи, этикет и вежливость, иногда упрощаясь, но всегда
распространяясь все шире, переживают породившие их монархии, точно
так же, как кодекс-Наполеона пережил его самого или римское право
CogbuliblilSym 137
пережило Римскую империю. Прибавим, однако, что если кодекс
Наполеона или какого бы то ни было другого законодателя существует
продолжительное время, то только потому, что в конце концов в нем
было очень мало нововведений и он ограничивался лишь освящением
традиционных элементов. Законодательная деятельность, выражаю
щаяся в новых законах, прибавляемых ею под давлением политических
нужд к системе установившихся обычаев, т. е. к своду истинного
национального права, должна относиться к этой системе только как
введение неологизмов относится к основным ресурсам языка. Бывают
эпохи, когда чувство права омрачается по тем же причинам, по каким
это происходит с гением языка; тогда начинают в изобилии появляться
новые законы и новые слова. Проект закона следовало бы принимать
только после некоторого периода его освоения со средой; так именно
и поступает французская Академия, отнюдь не торопясь вносить в свой
словарь неологизмы. Затем существенно важно, чтобы всякое юриди
ческое нововведение, присоединяясь к общепризнанным принципам
права, принимало бы их окраску, подобно тому как должно нацио
нализироваться всякое иностранное слово, вводимое в какой-либо язык.
Я должен сделать одно важное замечание относительно вышеиз
ложенного. В наших глазах, как можно видеть, между Правом и
Обязанностью нет того отношения симметричного взаимного рас
положения, какое в них хотели отыскать по образцу отношения между
Должен и Имеет коммерсантов. Это противоположение можно
поддерживать только в том случае, если встать на исключительную и
ограниченную точку зрения, с которой слово "право" рассматривается
в том далеко не самом широком его значении, в каком оно означает
право требовать от кого-либо, обязанного сделать или дать вам какуюлибо
вещь. Но то действительное, жизненное право, каким понимает
его человек первобытного периода, то право, которым он дорожил и
не перестает дорожить вплоть до времени упадка, за которое народ
или племя готово умереть, к которому он чувствует какую-то непрек
лонную любовь, напоминающую патриотизм или чувство чести, - это
право представляет собой нечто совершенно другое. Оно заключается
в совокупности привычек к деятельности, ограниченной известными
138 Глава вторая
пределами, но эти пределы ощущаются уже не как преграды, а как
опоры. Посмотрим, как рождается какое бы то ни было право. Нет
ничего проще этого. Какой-нибудь закон, вызванный всегда полити
ческими интересами, устанавливается правителем или вотируется
собранием. Этот закон устанавливает, например, неотчуждаемость
имущества, полученного женщиной в приданое. Сначала ему повинунтея
по обязанности, он ощущается как стеснительное запрещение или как
запрещение, не требующееся и неожиданное; его можно почитать только
в силу воспоминания о той власти, которая его установила. Итак, этот
закон представляет двоякий характер: 1) он является более или менее
тягостным или неожиданным и 2) он представляет собой хотение,
внешнее для лиц, с ним сообразующихся. Но если он держится
продолжительное время, то, по мере того как поколения следуют за
поколениями, он теряет обе эти особенности: ему начинают повиноваться
по привычке, по желанию, и в то же время тот, кто его выполняет,
осваивается с ним, делает его своим, потому что получил его от своих
предков как фамильное имущество, как национальное родовое имение;
тогда-то этот закон начинает ощущаться как право, т. е. как гарантия,
а не как приказание. Вот почему галла-романские и другие народы,
привыкшие к законодательству Римской империи, которое было, однако,
первоначально навязано им силой, видели в том законодательстве после
падения империи залог своих самых драгоценных вольностей, свою
лучшую гарантию против произвола властителей-варваров, которым они
повиновались только с ропотом; позже они опять освоились с новыми
феодальными обычаями, сложившимися после этого вторичного их
покорения, и начали считать их также за привилегии. Но для началь
ников-варваров, позволявших латинскому населению следовать законам
времен империи (по крайней мере, поскольку эти законы не противо
речили прямо новому порядку вещей), какое значение представляет
Corpus juris или даже Breviarium Alaricum - вестготская компиляция
римских текстов? Для них это были попросту средства управления.
Каждый из этих законов во время его издания являлся выражением
стремления к той или другой временной цели; теперь же, сделавшись
СоорамяыЯум 139
привычкой, он стал простым средством для того, чтобы сделать
возможным достижение новых целей.
Итак, право представляет собою только старинную обязанность,
сделавшуюся необходимой точкой опоры для новой обязанности, сначала
стеснительное проявление внешней силы, постепенно делающейся силой
внутренней и вспомогательной, - цель, превратившаяся в средство.
Право представляет собою осадок обязанности; обязанность, какой ее
понимали и выполняли на практике бесчисленные поколения, пред
ставляет собой реку, а право - осевший из нее ил. Поэтому мы и
видим, например, что всякому прогрессу монархической власти во
Франции (т. е. всякому расширению обязанности повиноваться королю)
соответствует такой же прогресс монархического права и всякому
расширению папской власти в средние века соответствует расширение
канонического права.
Происхождение обязанности в обществе можно сравнить с
происхождением хотения в сознании. Хотение заменяет антагонизм
желаний их иерархической субординацией, направляя их к одной цели;
обязанность уничтожает антагонизм хотений, направляя их к одному
идеалу. Рибо описал нам болезни хотения; нельзя ли нам сравнить их
с теми периодами дряхлости народов, которые характеризуются
параличом или извращением способности к самопожертвованию? Разве
глубокий эгоизм, полное отсутствие патриотизма не представляет собой
настоящую социальную абулию?
Точно так же и то, что можно назвать болезнями привычки, т. е.
двигательная атаксия, отсутствие координации в движениях мускулов,
остановка в течении того потока машинальной деятельности, который
приводит во вращение колесо хотения, - не является ли все это
эквивалентом тех революционных кризисов, которые перевертывают
вверх дном все народные нравы и обычаи, делают невозможной
деятельность правительства и приводят к анархии?
Резюмируя сказанное, мы видим, что в своих вековых усилиях
ощупью привести к равновесию заключающиеся в нем верования и
желания общество оказалось пришедшим к фикциям или к созданию
общих объектов, соответствующих объектам, уже созданным или
!40 Глава вторая
воображаемым индивидуальным умом для установления гармонии среди
его бессвязных впечатлений и побуждений. Одна и та же задача привела
к аналогичным решениям - в этом нет ничего удивительного. Но разве
задача логики индивидуальной и логики социальной оканчивается на
том, что каждая в отдельности осуществила условия своего внутреннего
согласия? Нет, остается устранить еще одно основное несогласие,
которое чувствуется с каждым днем все сильнее и сильнее, по мере
того как прогрессирующая цивилизация все больше выдвигает на свет
всякие противоречия. Остается еще, как мы сказали, сделать так, чтобы
обе логики превратились в одну, чтобы между слившимися воедино
категориями тон и другой существовала не аналогия только, а полное
тождество. В этом и состоит несознаваемая, но глубоко важная цель
всех ученых, работающих над изгнанием из народных верований
божественных существ и словесных сущностей, реализма теологического
и реализма филологического (иначе говоря, метафизического)** над
тем, чтобы распространить новый символ веры, в котором все
объясняется при помощи химических субстанций и физических сил, при
помощи форм или движений в пространстве и изменений времени.
Такова также и никем не замечаемая цель утилитаристов, усили
вающихся свести идеи добра и зла к идее суммы удовольствий и
страданий и уничтожить обязанность, сводя ее к личным интересам, к
разумному хотению; к той же цели стремятся и революционеры, мечтая
об обществе, которое, не обладая никакими национальными, чтимыми
обычаями, подвигалось бы вперед только в силу взаимодействия
свободно сложившихся индивидуальных привычек.
Но кто не видит химерического характера этих последних иллюзий?
Национальная жизнь всегда будет требовать от индивидуума пожер
твования самыми дорогими ему привычками в пользу общей дасцмплины,
пожертвования его частными выгодами для интересов общественных.
Стало быть, согласие обеих телеологий, индивидуальной и социальной,
может установиться только путем взаимных уступок. То же следует
сказать и о согласии обеих логик. Не трудно было показать, что эти
материи и силы, которыми наши ученые объясняют все, представляют
собой старых богов под новыми именами; от Магометова Аллаха не
Cogsamiblaiy" 141
так далеко до спенсеровского Непознаваемого. Непознаваемое есть
Непознаваемое, и Спенсер его пророк. Точно так же не трудно
заметить, что эти наши ученые объясняют Вселенную не при помощи
одних только форм и движений, но прежде всего при помощи формул:
их законы не были бы ничем, если бы не были фразами: эти законы
нуждаются в каком-нибудь языке, чтобы быть установленными, чтобы
быть чем-нибудь, а без языка они не были решительно ничем. Итак,
невозможно уничтожить социальную логику в логике индивидуальной.
Их двойственность неустранима, но они подобны кривой и ее асим
птоте, которые идут бесконечно, приближаясь друг к другу.
Социальное сознание
До сих пор мы видели, что общество в своих усилиях разрешить
стоящую перед ним логическую задачу равновесия воспроизводит в
увеличенном виде те же самые остроумные и оригинальные решения,
какие придумали индивидуальным умом, занимавшимся разрешением
аналогичной задачи. Но если всмотреться ближе, то нам начнет казаться,
что мы замечаем важное различие в обеих сравниваемых между собою
логиках. Оно, впрочем, только внешнее, как увидим это дальше. Но
как бы то ни было, рассмотрим его. Установить отрицательное и
положительное согласие между объективными суждениями о принад
лежности и причинности или даже между суждениями-намерениями,
надеждами, с одной стороны, и опасениями, с другой, которые теснятся
и сталкиваются в людской сумятице, - не значит еще сделать все;
остается еще или даже, лучше сказать, следовало бы начать с того,
чтобы примирить между собою - что далеко не так легко -
субъективные суждения самолюбий, тщеславий и гордостей; эта
трудность, для которой, на первый взгляд, нет подобной ей в индивиду
альной логике, составляет самый страшный подводный камень в логике
социальной.
Естественно, что самолюбия находятся в столкновениях, в проти
воречиях между собой, так как каждый из нас уже рождается с очень
сильной склонностью считать себя выше других. Как устранить это
*42 Глава вторая
противоречие? Как разместить соединившиеся в общество индивиду
альности таким образом, чтобы их взаимные стремления пользоваться
подпои ворон в свои достоинства и полным доверием к своим талантам
получали возможно лучшее удовлетворение, т. е. чтобы эти количества
веры и доверия, прочно объединенные, давали при сложении наи
большую алгебраическую сумму? Эта трудная проблема разрешается
в новейшей исторической эпохе при помощи вежливости, но такое
решение неполно и поверхностно. Вежливость представляет собой, повидимому,
самое удобное средство для того, чтобы разместить
самолюбия, по возможности смягчая их давление друг на друга или
делая их столкновение по возможности менее сильным. Она прежде
всего состоит в том, чтобы сделать гордости невидимыми или неося
заемыми друг для друга, пуская в ход множество взаимно льстивых и
лживых уверений.
Итак, вежливость имеет для самолюбий в известной мере и в
известных отношениях то же значение, которое имеет право для
интересов. Интересы рождаются враждебными, противоречивыми; право
разграничивает их и, заменяя их собою, в силу этой замены делает их
внешним образом примиримыми. Когда индивидуум начинает заботиться
главным образом о своих правах, тогда мир становится возможным,
потому что эти права заставляют его забыть о безграничности его
природных желаний и притязаний; заботиться о своих правах - значит
самому хлопотать об ограничении своих выгод. Точно так же, когда
цивилизованный человек - или даже варвар или дикарь, так как и
дикарь по-своему вежлив, - начинает гордиться тем, что кажется
хорошо воспитанным, т. е. умеющим щадить гордость другого и
скрывать свою, защищая ее таким путем, тогда становится возможной
городская или даже, в сущности говоря, социальная жизнь; тогда же
начинают и наслаждаться удовольствием, доставляемым обходи
тельностью.
Но вежливость, позволяющая отдельным гордостям уживаться
вместе, не заставляет их смешиваться; притом же она способна
суммировать - даже наружно - только умеренные дозы веры и
уверенности в себе. Если эти дозы становятся слишком велики, если
Cobaambliliym 143
гордость и самомнение начинают быстро разрастаться в еще недавно
скромных сердцах, тогда прощай изящные и приятные формы городской
жизни! Гордость и самомнение в начале должны были иметь огромные
размеры. Я не говорю, главным образом, об индивидуальной гордости,
потому что первоначально индивиды мало рассчитывают на самих себя;
с" u
но зато коллективные гордости членов каждом семьи, каждом деревни
поразительно велики и в высшей степени противоречивы. Каждая
социальная группа ценит себя до смехотворности высоко и относится
с презрением к соседу. Это глубокое противоречие между суждениями
местных самолюбий является во всякой первобытной стране, быть
может, самым большим препятствием к установлению такого социаль
ного строя, который положил бы конец этому взаимному презрению и
вытекающим из него бесконечным ссорам. Как устранить эту анти
номию? Вежливости тут делать нечего. Стало быть, с самого начала
потребовалось, а по правде говоря, и до сих пор не перестает быть
необходимым другое решение, более глубокое и более полное, хотя бы
даже только для того, чтобы сделать возможным первое решение. Это
другое решение было доставлено явлением Славы. Слава - это
непомерная гордость одного лица, усугубленная удивлением при
сваивающих ее себе других лиц, гордость которых в силу самого это
факта подымается или стремится подняться до уровня первой. Удивление
представляет собою наслаждение или страдание; оно является наслаж
дением, т. е. увеличением веры в себя, когда его объекту может
предшествовать притяжательное местоимение "oil; в этом случае оно
является распространением неизвестного я на некоторое я, пользую
щееся славой и присваиваемое себе первым; оно является уничтожением
границ первого я. Таковы чудо и преимущество ассоциации. Славная,
сильная и уважаемая власть, на которую обращены взоры всех, является
единственным возможным средством примирить борющиеся между
собою индивидуальные или коллективные самолюбия. В этом отно
шении, как и во всех других, феодальная раздробленность уступила
место новейшей ассимиляции и слиянию только благодаря блеску
королевской власти. Когда толпа любуется своим вождем или когда
армия восхищается своим генералом, она любуется сама собою,
144 Глава вторая
усваивает себе то высокое мнение, какое этот человек получает о самом
себе и которое сияет в виде гордости своим происхождением или своим
гением на лице Людовика XIV или Кромвеля, Александра или
Сципиона, или даже какого-нибудь народного вождя. Это единодушное
восхищение питает эту гордость, хотя последняя чаще всего является
начальным источником этого восхищения. То и другое растут и
ослабевают параллельно. Посмотрите, например, как одновременно все
более и более разрастаются гордая самоуверенность Наполеона и
энтузиазм его солдат в течение периода его торжества, вследствие чего
расходуется могучая сила веры; затем, когда начинается ряд поражений,
посмотрите, как все печальнее и печальнее становится Великая армия,
как она теряет веру и как сам Наполеон начинает сомневаться в своей
звезде**.
Можно видеть, что при Людовике XIV по счастливой случайности
утонченная вежливость, которая показалась бы даже смешной в
настоящее время, соединялась с самой блестящей монархической славой,
вызывая замечательную интенсивность национальной гордости в то же
самое время, как уровень потока веры и национального сознания
поднялся выше всяких ожидании под влиянием таких условии, как
очищение вполне созревшего языка и урегулирование права, рост
религиозного единства и королевской власти. Такие стечения обстоя
тельств совсем не представляют собою случайных исключений; они
являются в большей или меньшей степени в каждую великую исто
рическую эпоху, в эпоху Перикла, как и Августа, при Фердинанде и
Изабелле, как и при Солимане. Заметим мимоходом, что эта тенденция
основных условий логического согласования одновременно достигать
своего наибольшего расцвета достаточно обнаруживает общность их
происхождения и их тесное родство между собою. Но здесь я хочу
главным образом указать то, что изощрение или расцвет вежливости
обыкновенно наступает после того, как кто-либо приобретет прочно
установившуюся громкую славу подобно тому, как появляется новая
растительность у подножья горы, поднявшейся из недр земли. Веж
ливость представляет собою разменную монету удивления и лести; она
является их обоюдной формой, в которой они входят во всеобщее
__ CobaubblilS ум __ 145
употребление, подобно тому, как слава является их источником и
единоличной формой. Слава должна была предшествовать вежливости
и только она одна еще поддерживает последнюю подобно тому, как
рабство предшествовало промышленному труду и обмену услуг и как
покровительство сильной власти необходимо для процветания про
мышленности. Но мы можем правильно понять капитальную важность
социального явления славы, только сравнивая ее с ее истинным
индивидуальным эквивалентом, с психологическим явлением сознания.
В начале общественной жизни начальник представляет собой социальное
я. Действительно, на заре социальной жизни начальник монополизирует
всю славу в свою пользу. Но позже бывает уже иначе. Слава
распространяется, распределяется между известным числом заме
чательных людей, которые, каждый в своей сфере, бывают постольку
начальниками, поскольку они славны. Сознание представляет собою
сияние, исходящее из моего я, - оно делает то, что всякое внутреннее
состояние становится моим, а слава представляет собой сияние,
исходящее от господина, - она именно и является тем, что дает
человеку характер господства. Это сравнение, которое несправедливо
может показаться странным или поверхностным, освещает особо каждый
из этих двух терминов при помощи другого. Ум, как нам известно,
представляет собрание маленьких душ, участвующих в одной и той же
нервной системе и стремящихся каждая в отдельности к первенству, -
совместную работу бесчисленного количества различных мелких нервных
состояний, которые, зародившись, вероятно, каждое отдельно в какомнибудь
определенном элементе мозга, все стремятся очень быстро
распространиться от элемента к элементу, стремятся взаимно задушить,
подчинить или, скорее, убедить друг друга. Из этой сумятицы,
вследствие самой этой борьбы, беспрестанно выделяется какая-нибудь
более или менее узкая группа впечатлений, более или менее торжест
вующих, т. е. сознаваемых, а из этой группы с различной степенью
явственности всегда выделяется одно из этих впечатлений, поочередно
то зрительное, то слуховое, то осязательное, то мускульное, то продукт
воображения, являющееся выдающим пунктом этого вечно вол
нующегося я. Это впечатление и в различной степени все остальные
146 Глава вторая
впечатления, входящие в эту группу избранных, привлекают к участию
в своем привилегированном положении и породившие их клеточки на
все время, пока длится в мозгу их торжество; а так как ясное и светлое
сознание является удовольствием, чувствуется как внутренняя гармония,
то можно думать, что это высокое положение не столько завоевывается
силой, сколько получается путем, так сказать, единогласного избрания:
можно предположить, что я является в некотором роде полюсом, куда
на мгновение направляются все честолюбия и все эгоизмы отдельных
клеток, приблизительно наподобие того, как слава является социальной
поляризацией в одном полюсе всех индивидуальных надежд и гордостей.
Несомненно по крайней мере то, что все многочисленные и весьма
разнородные состояния ума принимают вид единства, появляясь в
сознании, присоединяясь в действительности или только по-видимому
к я, к этому действительному или возможному фокусу ума; несомненно
также, что заслуги самых разнородных родов у нации, достигнув
знаменитости, кажутся перемешавшимися в одной общей реальности
высшего порядка. Таким образом, сознание является, в сущносT говоря,
первой категорией индивидуальной логики, из которой проистекают все
остальные категории, а слава, доводящая до галлюцинации, цель, к
которой устремлены взоры всех, является первой категорией логики
социальной, также служащей источником всех остальных категории.
Ничто, например, не было обожествлено, что не было бы славно; к
обоготворению необходимо идти по пути славы; ничто не было
объективировано, материализировано, что не было бы прочувствовано;
только сознание ведет к восприятию.
Аналогия останется в силе, если мы будем рассматривать проис
хождение и роль этих двух великих факторов более детально. Сознание
является двухсторонней реальностью. Что может быть сознаваемо? Или
новое ясное верование или новое сильное желание, - другими словами,
или восприятие или хотение. Слава подобным же образом присо
единяется к двум соответствующим проявлениям социальной жизни.
Что бывает славным в самом широком значении этого слова? Или
теоретическое нововведение, новое знание, благоприятно принятое, или
нововведение практическое, новое указание, которому послушно
CoopumlaS ум * tW
повинуются, - другими словами, или открытие или изобретение,
вызывающее подражание (если немного расширить, как это и следует
с философской точки зрения, значение терминов "открытие" и
"изобретение"). Можно было бы доказать, что восприятия в психологии
являются эквивалентом открытий в социологии; точно так же можно
было бы сказать, что хотения эквиваленты изобретениям. Хотение
представляет собою не что иное, как очень легкое самосознание, тогда
как изобретение представляет, вообще говоря, довольно трудное
сознание средства, пригодного для достижени
...Закладка в соц.сетях
