Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...наоборот, логическое согласие достигается при помощи
несогласия телеологического, как бывает, например, когда нация,
желающая избегнуть противоречия со своими принципами, поступает
противно своим очевидным интересам, отказывается от союза с
еретическими державами или изгоняет трудолюбивых еретиков,
уносящих с собою благосостояние нескольких провинций. Народу часто
приходится выбирать между благами, проистекающими из возЗакояыизобретевия
183
растающего единомыслия умов, и благами, доставляемыми растущим
сотрудничеством хотений, и его выбор, как это и должно быть логически,
изменяется сообразно с мнением, составленным им об относительной
важности этих двух великих благ. Итак, под многими кажущимися
социальными нелогичностями скрывается реальная и глубокая логика
и - мог бы я в свою очередь заключить - тот, кто хочет объяснять
социальные факты без ее помощи, может сколько угодно собирать и
нагромождать друг на друга всевозможные истории диких и варварских
народов - он никогда не будет много смыслить в социологии**.
Уничтожение противоречий чаще всего является только их
перемещением, а последнее может происходить по двум противо
положным направлениям: 1) подстановка одного суммарного про
тиворечия, общего и широко захватывающего, но непостоянного и не
компактного, вместо многочисленных и постоянных индивидуальных
противоречий в деталях, или 2) обратная подстановка. Иначе говоря,
в первом случае индивидуальная логика приносится в жертву логике
социальной, а во втором последняя приносится в жертву первой. Что
же лучше? По-видимому, здесь должно отделить собственно логику
от телеологии и ответить, что пожертвование индивидуальной телес -
tf "f u
логнеи в пользу телеологии социальной действительно является
прогрессом, но нельзя сказать того же о пожертвовании индивидуальной
логикой в пользу логики социальной. Если бы мы уничтожили
постоянные национальные войска, то через некоторое время граждане
принуждены были бы сформировать местные милиции, или же при
отсутствии последних им пришлось бы не выходить на улицу невоо
руженными; уничтожили бы войны между отдельными государствами
только для того, чтобы заместить их частными войнами одного города
с другим или одного пригорода с другим, как в средние века. Если бы
разрушили укрепления пограничных городов, то вскоре города внутри
страны должны были бы возобновить свои старинные ограды. Это было
бы неоспоримым злом. Но когда разрушается какое-нибудь великое
национальное credo, какой-нибудь господствующий катехизис, то
i84 Глава четвертая
становится невозможной борьба между ним и другими культами и
уничтожается источник кровавых религиозных раздоров; несмотря на
то, что тотчас же начинают размножаться индивидуальные credo,
маленькие индивидуальные философии, борющиеся между собой, всетаки
даже в самых оживленных препирательствах, в самых резких
полемиках, порождаемых этими разногласиями, нельзя видеть экви
валента тем потокам крови, пролитие которых они устранили. Такая
победа индивидуальной логики над социальной бывает очень счастлива
с точки зрения социального спокойствия.*R Другие случаи труднее. Если
в стране распадаются существующие в ней различные корпорации,
синдикаты производителей или потребителей, то столкновения между
этими организациями прекращаются, но их замещает собой нескончаемая
сумятица мелких торговых сделок, представляющих собою то же самое,
но размененное на мелкую монету. Имеется ли здесь в конце концов
прогресс или упадок? Колебание в ответе вполне позволительно.
Как на исторический пример известного противоречия, плохо
разрешенного и долгое время вновь возрождавшегося, укажем на борьбу
духовной и светской власти по поводу инвеституры духовенства.
Казалось бы, для разрешения конфликта достаточно точно отличать в
епископе или священнике, которому пожалован церковный приход,
духовное лицо, зависевшее только от папы, и собственника прихода,
являвшегося в силу своей светской власти вассалом императора или
его вассалов. Однако для принятия этого различения, при всей его
простоте, потребовалось более ста лет; в действительности эта
двойственность личностей в одном и том же индивидууме является
фикцией, аналогичной тем, при помощи которых законоведы маскируют
непоследовательность в законах. Тем не менее она была санк
ционирована вормсским Конкордатом (1122 г.). Таким образом, если
бы был положен конец кровавым столкновениям и сражениям, то все
же остались бы существующими, быть может, даже умножились бы
те бесчисленные волнения, какие проистекали из столкновения в одном
и том же индивидууме двух различных, часто противоречивых властей,
одновременно заявляющих свои права на него. Единственным правиль
ным разрешением было бы или соединение обеих властей, светской и
Законы изобретеяя" 185
духовной, в лице папы, причем император превратился бы в его вассала,
как мечтали Григорий VII, Адриан IV и Иннокентий III, или соединение
их в лице императора, к чему втайне стремилась наиболее радикальная
фракция гибеллинов, или же, наконец, отказ духовенства от всех своих
светских владений или их секуляризация, как того хотел Арнольд
Брешианский*.
Из этих трех решений последнее одержало верх в большей части
Европы. Но немногого не хватало для того, чтобы не восторжествовало
первое, подобно тому, как в древней Японии и во всех азиатских
теократиях; второе установилось в России и в Англии времен Генриха
VIII, как и в Китае. Но многочисленность возможных исходов этой
подлинной драмы не представляется исключительной; это факт, очень
обыкновенный в истории. История представляет собой не одну почти
прямую дорогу, а целую сеть дорог, чрезвычайно извилистых и сплошь
усеянных перекрестками. Мы можем сделать еще более широкое
обобщение: социальное развитие ничем не отличается в этом отношении
от собственно истории, даже в самых, по-видимому, непрерывных и
спокойных его проявлениях, подобных эволюции языка, права, религии,
промышленности, правительственных форм, искусства, морали. На
каждом шагу дорога, лежащая перед прогрессом, расходится по двум
или по трем различным направлениям**, не всегда приводящим к одному
и тому же конечному пункту, подобно разветвлениям реки в ее устье,
но часто все более и более расходящимся, - конечно, только до
известных пределов, до которых простирается эластичность чело
веческой натуры. Иллюзия узкого, единолинейного эволюционизма,
которому, неизвестно каким образом, удалось заставить считать себя
единственно правоверным видом трансформизма, именно и состоит в
отрицании этой великой истины под предлогом детерминизма. Можно
сколько угодно быть детерминистом и трансформистом и в то же время
утверждать многочисленность возможных направлений развития и
случайностей прошлого во всякой области социальных фактов и даже
фактов природы. Для этого нет надобности предполагать вмешательство
свободной воли, свободной прихоти человека или божества, выби
рающего то, что ему нравится, среди всех этих идеальных направлений;
186 Глава четвертая
для этого достаточно верить в начальную разнородность и автономию
элементов мира, которые заключают в себе скрытые свойства, до их
реального проявления остающиеся неизвестными и непознаваемыми
даже для беспредельного ума, и которые, реализуя их по присущим им
законам и в момент, указанный этими же законами, вызывают из
глубины бытия на поверхность в область явлений нечто действительно
новое, что невозможно предвидеть заранее. Притом же, если даже
устранить эту гипотезу, то все же разделение необходимого и случай
ного**, необходимого детерминизма и случайного детерминизма в другом,
более ограниченном смысле, можно было бы обосновать на отно
сительной независимости отдельных правильных серий причинной
последовательности, правильность которых нарушается при встрече и
столкновении или переплетении их между собою, после чего получает
начало новая серия. В этом смысле можно также со всей справед
ливостью сказать, что случайное является источником или точкой исхода
необходимого и что нет такого последовательного развития, которому
не способствовали бы тысячи случайностей.
Прежде, нежели идти дальше, я должен дать точное объяснение
относительно этого понятия возможного, о котором только что шла
речь и которое представляет основное значение, так как является
существенным, но слишком мало признаваемым основанием всякого
научного закона. Действительное может быть понимаемо только как
случай возможного. Как бы мы ни объясняли факты: при помощи ли
свойства, подобно Литтре, при помощи ли признаков, подобно Тэну,
при помощи ли общеупотребительных терминов, сил или способностей,
нам всегда придется допускать, что эти свойства, силы, способности,
признаки, взаимные отношения кстгорых между собою - изолированные
путем абстракции и обобщенные при помощи наших формул, -
называются законами, представляют собой источники не только реально
существующих, но и условно возможных явлений. Раз даны эти скрытые
основы, мы не можем утверждать действительную необходимость
явлений, представляющих собой результат их встречи, не утверждая в
Закояы тобретеят 187
то же время необходимости других явлений, которые могли бы
получиться, если бы произошли другие встречи, но которых, может
быть, никогда не было и не будет. Заметим, что именно в самом
принципе детерминизма, именно в этой идее необходимости, которая
на поверхностный взгляд кажется как бы исключающей возможность
того, чего нет, чего не было или не будет, - именно тут-то и почерпнет
право на утверждение идея возможности, т. е. обусловленной необ
ходимости и достоверности. Именно наблюдение связи между фактами,
указание на их одинаковое воспроизведение при одинаковых условиях
при существовании других, не наблюдавшихся условий. Именно потому,
что мы сказали: "факт А связан с фактом Д", мы делаем заключение:
"Если факт А будет воспроизведен позже или в другом месте, то и
факт В также воспроизведется"; это достоверно, хотя не достоверно
то, что факт А будет воспроизведен в другом месте или позже. Я считаю
эту достоверность неизмеримой интеллектуальной ценностью; разница
между законом эмпирическим, вроде закона Воде, и законом научным,
вроде закона Ньютона, состоит именно в том, что второй обладает
несметным скрытым содержанием и приложим даже к неосуществимому.
Светозарная и глубокая истинность закона притяжения вытекает из
того, что он применим не только ко всей совокупности планетных
притяжений и пертурбаций, которые действительно существуют, но и
ко всем тем, которые могли бы существовать во всей бесконечности
времени и пространства. Подобно тому, как существующее в данный
момент представляет собой бесконечно малую часть реального в
прошлом, настоящем и будущем, так и это реальное представляет собой
только бесконечно малую часть истинного.
Можно было бы сказать, что над жизнью и последовательным
сцеплением реальностей существует безмолвная жизнь, мирное
последовательное сцепление возможностей. Эта несметная толпа
обусловленных достоверностей, которым никогда не удастся увидеть
все различные, обусловливающие их элементы существующими
одновременно, делает шаг вперед к своему реальному осуществлению
каждый раз, когда появляется новый, входящий в это сложное
обусловливающее целое элемент, или удаляется от этой реализации
188 Глава четвертая
каждый раз, когда уничтожается один из таких уже существующих
элементов, и ничего нет беспокойнее судьбы этих теней, живущих в
царстве пустоты. Построение системы зародышей явлений было
химерой; построение системы связанных между собою возможностей
является неоспоримой истиной. Дети, каких имел бы данный мужчина,
если бы он женился на такой-то женщине, вместо того, чтобы жениться
на другой, представляют собой возможности первой степени, дети, каких
могли бы, в свою очередь, иметь эти последние от других реальных
или возможных женщин, являются возможностями второй степени
и т. д. Таким образом можно продолжать дедукцию без конца, так
как достоверно, что законы жизни были бы приложимы к этим гипоте
тическим детям тысячной или миллионной степени так же, как они
приложимы к нам. Идя в этом направлении, пришли бы к заключению,
что невозможное представляет собой возможность в бесконечной
степени. Другой пример: если бы сражение при Марафоне было
проиграно Мильтиадом, то Греция была бы завоевана; это завоевание
является возможностью первой степени. Вытеснение греческоЬ
цивилизации и греческого языка цивилизацией и языком персов,
представляющее собою гипотетическое последствие этого завоевания,
является возможностью второй степени и т. д. Наука может доставить
нам много примеров, более поучительных. После того, как Кеплер
формулировал свои три великих закона, открытие всемирного тяготения
сделалось возможностью первой степени; такси же возможностью стало
открытие электрического телеграфа после наблюдений Эрстедта и
исследований Ампера, или открытие часов после сделанного Галилеем
открытия изохронизма качаний маятника, или приложение алгебры к
геометрии в некоторый определенный момент параллельного развития
этих обеих наук. Строго говоря, открытие закона Ньютона и элект
рического телеграфа было возможно и до Кеплера или до Ампера, но
это была возможность низшего порядка*. Ампер и Кеплер перевели
из второй или третьей степени в первую возможность этих двух
* Математически (численно) следовало бы сказать высшего порядка. -
Примеч. иерее.
Запевы изобретения 189
познаний астрономического и физического. Заметим, какое значение
приписывают выдающиеся ученые этому переходу и даже точному времени
этого события. По торжественному указанию самого Кеплера именно в
1618 г. принцип Ньютона становится зрелым и могущим проявиться. В
тот день, когда один ученый настоящего столетия отметил характерные
линии, видимые в световом спектре паров натрия, астрономия и оптика
созрели для того плодотворного сопоставления их, которое было названо
спектроскопией, для этого чудесного откровения внутреннего строения
небесных тел. Таким образом, каждая наука представляет прони
цательному критику, изучающему ее историю, подобно Опосту Канту,
Курно, Литгре, особый момент зрелости для зарождения каждого из ее
открытий. Этот момент зрелости и есть тот момент, когда произошел
переход, о котором я только что говорил. Таким образом, каждый раз,
когда какая-нибудь реальность, в особенности какое-нибудь открытие
или изобретение, оказывается заглушенной или встречает помеху для
своего осуществления, то вместе с нею всегда уничтожается и сопровож
дающая ее свита возможностей; но точно так же каждым раз, когда такая
реальность рождается, она подвигает на шаг вперед свою свиту возмож
ностей. Итак, можно сказать, что возможность подвигается вперед к
осуществлению или отодвигается от него дальше и вообще находится в
движении еще до этого осуществления.
Отсюда вытекает одна важная истина: всякое развитие состоит из
последовательного ряда неудач, претерпеваемых или всеми различными
зародышами, которым это развитие не дает развиться, или же самим
развивающимся существом, которое жертвует одной из своих скрытых
способностей для каждой ступени реализации, для каждой степени
специализации самого себя. Сколько зародышей, беспрестанно прино
симых в жертву, приходится на один спасенный зародыш, согласно
предположению панспермии! А борьба за существование и подбор!
Несомненно, что недоразвившиеся зародыши представляют подавляющее
большинство в этом мире. Но даже и те, которые находятся в привилеги
рованном положении, являются жертвами: они необходимо должны
уродовать себя собственными руками для того, чтобы подвинуться на
шаг вперед*. Не представляет ли этот закон неудач, необходимо
WO Глава четвертая
сопровождающих всякое развитие, соображения, весьма способного сде
лать а priori неправдоподобным единолинейное направление эволюции?
Что справедливо относительно эволюции вообще, справедливо и
в отдельности относительно эволюции обществ, а в каждом из них
относительно эволюции лингвистической, религиозной, политической,
экономической, эстетической, моральной, из совокупности которых и
состоит эволюция общества. Столько же имеется здесь более или менее
логически последовательных рядов изобретений, более или менее
логически сгруппированных и соединенных между собою, и было бы
одинаково ошибочно думать, что эти изобретения следуют друг за другом
без всякого порядка или тго они подчинены одному неизменному порядку
или хотя бы даже одному нормальному порядку. Если мы хотим понять
существующие изобретения и найти управляющие ими законы, то
прежде всего следует никогда не упускать из виду бесконечное поле
возможных изобретений. В действительности, в начале существования
различных социальных групп это поле было особым образом сужено
вследствие тирании основных, настоятельных потребностей организма,
приблизительно одинаковых повсюду, удовлетворить которые необ
ходимо было прежде всего и которые принуждали человеческий гений
работать в одном и том же направлении с очень слабыми уклонениями.
Отсюда почти неизбежное тогда появление некоторых открытий,
подобных горшечному ремеслу, открытию огня, умению строить хижины,
сшивать шкуры животных или умению ткать, и почти невозможность
каких-либо стремлений к роскоши. Тем не менее всегда, даже в самом
начале, оставалось некоторое место для проявления социальных
особенностей, и эта область увеличивалась по мере того, как удов
летворение непосредственных органических потребностей давало больше
места потребностям более искусственным, т. е. более социальным по
существу, зарождению которых сами изобретатели способствовали
больше, нежели внешние обстоятельства или расы. Стремление к
далеким морским путешествиям, например, не имеющее в себе ничего
первобытного, сделалось интенсивным в среде приморских народов
Заковы изобретедяя 191
только после изобретения кораблей с килем и очень интенсивным только
после изобретения компаса; одного только соседства с морем было мало
для воспроизведения последнего; тго же касается первых, то совершенно
ясно, что этому судостроению должны были предшествовать сухопутные
плотничьи сооружения, более легкие, которые также ничем не связаны
с морем. Наконец, самая простая попытка плавания в выдолбленном
стволе дерева могла произойти только после того, как были сфабри
кованы металлические или кремниевые инструменты, пригодные для
обработки дерева, а это изобретение не имеет в себе ничего специально
морского.
Одно открытие всегда носит в себе другие открытия, но неизвестно
появятся ли из него последние, а если появятся, то когда и в каком
порядке. Открытие буссоли носило в себе открытие Америки и Океании
в том смысле, что фактически невозможное без магнитной стрелки
нахождение этого континента или этих архипелагов становится более
или менее вероятным после ее открытия: очень мало вероятным через
промежуток времени в 50 лет, немного более вероятным через
промежуток в 2 или 3 столетия и очень вероятным или даже вполне
достоверным через 1000 лет. Во всяком случае ясно видно, что из этих
двух открытий первое должно было предшествовать второму. Но
Флорида могла стать известной безразлично раньше или позже
Бразилии, а Новая Каледония раньше или позже Новой Голландии.
Открытие письма, очевидно, должно было предшествовать открытию
книгопечатания; открытие арабских цифр было необходимо раньше
успехов наших математиков. Прежде же всего, открытие члено
раздельной речи является условием sine qua поп для всяких других
открытий. Несомненно, появление научных открытий подчинено
известному порядку, который указал в общих чертах Споет Кант, а
Курно подтвердил и развил более подробно, и который можно было
бы поставить как социологический принцип наряду с биологическим
принципом последовательной зависимости признаков. Но чтобы там
ни говорил Курно, разве открытие кровообращения не могло бы быть
сделано как до, так и после открытия истинного характера дыхания и
пищеварения?
*-юн
)92 Глава четвертая
Понимать эволюцию в каком бы то ни было разряде фактов как
один последовательный ряд фазисов, зависящих исключительно друг от
друга, как бесконечно повторяющийся без значительных вариаций цикл,
было бы совершенно равносильно тому, если бы допускали возможность
движений только по одному единственному направлению в пространстве,
и свели бы таким образом последнее к одному измерению. Движение
представляет собой только символическое изображение эволюции. Мы
не можем понимать последнюю менее широко, нежели первое. Мы видим
бесконечное поле Пространства-Времени открытым для бесконечного
разнообразия, для чудесного множества форм движений, причем эта
кажущаяся свобода нисколько не мешает их строгому разграничению,
точному приложению законов механики, суммарным понятием и общей
приложимостью которых, так сказать, является Пространство-Время,
и, стало быть, мы должны а priori сказать - и это, по-видимому, вполне
оправдывается наблюдением над фактами, - что законы логики, этой
внутренней механики, открывают не менее широкий выход для неисчер
паемого разнообразия эволюций жизненных, психологических или
соцяальных. Существует логика жизненная (представляющаяся нам чаще
всего с своей телеологической стороны), совершенно так же, как есть
логика умственная и социальная. Значит, если Пространство-Время
является суммарной приложимостью механики, то с таким же правом
можно сказать, что Жизнь, род пространства, в котороы происходит
всякое биологическое развитие, представляет собою суммарную приложимость
жизненной логики, а Ум - род пространства, в котором
происходит всякое психологическое и социальное развитие, - есть
суммарная приложимость индивидуальной и социальной логики. Таковы
три основные среды, из ксторых только у первой ель в нашей способноеT
ощущения соответствующая ей форма, но это, однако, не значит, что
две другие менее реальны. Электричество не менее реально, нежели свет,
хотя у него и нет, подобно второму, своей специальной ноты в гамме
наших чувств.
Нет ничего более противоречащего духу дарвинизма, если в него
вдуматься, нежели гипотеза только одного возможного генеалогического
дерева видов. Только с точки зрения предустановленности системы
Заходы изобретевт * 193
органических преобразований, как понимает ее Негели, можно считать
первый живой зародыш в эпоху возникновений жизни, заключающим
в себе весь строй грядущих видов, притом только один этот строй,
подобно тому, как в человеческом зародыше в скрытом состоянии
заключается целиком будущий взрослый человек и притом исклю
чительно один этот человек. Дарвин без прямого указания, но самым
решительным образом опровергает такое представление, так как
преобразования видов он объясняет чисто внешними причинами,
давлением изменяющихся условий, которое принуждает организм
постоянно все снова и снова приспособляться к этим условиям путем
естественного подбора вместе с органическим соответствием частей
(имманентная логика жизни), проявляющих свое действие над бесчис
ленными самопроизвольными вариацяями. Но если бы даже согласились
с Негели, что трансформизм видов обусловливается прежде всего
внутренними причинами, то следует ли согласиться с ним и относительно
единства программы жизни, осуществляемой по частям, кусок за куском,
подобно плану архитектора? Нет, это даже было бы невозможно;
Вейсман в возражение Негели указывает на тот основной факт, что
каждый вид оказывается целиком, до самых мельчайших подробностей
организации, удивительным образом приспособленным к тем обстоя
тельствам, среди которых ему приходится существовать, и если бы в
силу требований, предъявляемых заранее установленным неизменным
планом, он мог и должен был появиться в определенный момент и в
определенном месте вечности, то эта предустановленная гармония была
бы величайшим чудом. Но тем не менее Вейсман, по моему мнению,
заблуждается, считая поэтому обязательным сохранить верность чисто
внешним причинам дарвинистского эволюционизма. Тут возможна еще
третья гипотеза, состоящая в том, что, допуская внутреннюю причину
органического развития, предоставляют влиянию внешних обстоятельств
"f w
направление этой скрытой силы в сторону тех или других возможных,
условно необходимых видов, какие носит в себе вид, существующий в
данный момент, и большая часть которых заранее осуждена на
недоразвитие. Я охотно сравнил бы, хотя бы только в виде метафоры,
затрату жизненного обновления, органической приспособляемости,
194 Глава четвертая
которая расходуется при появлении нового вида, с затратой гениальных
изобретений, какая происходит в наших обществах, когда в этом
начинает чувствоваться потребность. Изобретение и приспособление -
это одно и то же. Ничто не напоминает нам в такой степени ново
изобретенную машину, как заново созданный жизнью орган**.
Во всяком случае достоверно то, что мы можем понять появление
изобретения, только обратив внимание одновременно как на внутреннюю
причину, на умственную работу гения, так и на причины внешние. Это
значит, что должно различать законы изобретения логические и
внелогические, подобно тому, как я это сделал в другом сочинении по
отношению к подражанию. Что такое, в самом деле, гений, как не ум,
поскольку он является замечательно изобретательным? А самый ум
разве не представляет собой, как мы уже говорили, среду, в которой
возникают все возможные логические (или нелогические) комбинации?
Обратимся сначала к причинам внешним.
Они бывают двух родов: жизненные и социальные. Жизненные -
это те, которые путем целого ряда счастливых встреч между собою
произвели самый гений, эту высшую случайность**. Социальными
причинами являются все те религиозные, экономические, политические,
эстетические, лингвистические и другие влияния, которые зарождаются
в силу подражательного заражения, происходящего сообразно законам
подражания, и которые, соединяя в гениальном уме различные элементы
будущего изобретения, направляют к последнему усилия гения и
р
...Закладка в соц.сетях
