Жанр: Социология и антропология
Социальная логика
...мящегося обратить на себя
хотение, разделяются на два класса в зависимости от того, что одни
стремятся к этому объекту, а другие его отталкивают, или от того, что
сила стремления к нему у одних бывает выше, а у других - ниже той
определенной степени желания, которая - правильно или непра
вильно - считается нормальным и законным уровнем. Таким образом,
у народов, как и у индивидов, можно различать характеристические
пороки или добродетели: невоздержанность или умеренность, трусость
или храбрость, скупость или щедрость, развращенность или цело
мудренность, или же пороки, противоположные или соответствующие
друг другу: скупость или расточительность, трусость или буйность.
С самого начала своей эволюции каждая этническая группа,
отдаваясь всецело тем обязательным занятиям, которые одинаковы или
почти одинаковы у всех первобытных народов, проявляет свою основную
наклонность, производит выбор между двумя ветвями основного
раздвоения и в избранном направлении определяет свой оригинальный,
только ей свойственный путь. Когда потребность в пище, питье и одежде
254 Глава четвертая
удовлетворена, то каждое племя пользуется ею при помощи тех же
самых приемов удовлетворения этой потребности как первой ступенью
для того, чтобы подняться по лестнице все более и более сложных и
утонченных ощущений благосостояния, комфорта, наслаждения, или для
того, чтобы возвыситься до порывов храбрости и патриотического
воодушевления, а потом и до рыцарского мистицизма и художественного
энтузиазма. Если оно ищет свое благо в направлении развития
индивидуализма, то может предпочесть оргии без комфорта или комфорт
без оргий, интенсивность грубых наслаждений или разнообразие
наслаждений утонченных, а если оно пошло по пути развития общест
венности, то может стремиться прежде всего к уважению и славе, к
семейной или индивидуальной чести, к значению, основанному на
могуществе или богатстве. Психологи заметили, что связи между идеями
у каждого из нас характеризуются определенной склонностью отдавать
предпочтение образам, получаемым из какого-нибудь одного источника:
зрительного, слухового или мускульного. Нет ли также и среди
коллективностей типов зрительных, мускульных и слуховых? Гальтон
думает, что они существуют, и имеет на то основание; страсть к
процессиям, к военным смотрам, к празднествам, проявляющимся,
видимо, для глаз, обнаруживает зрительный тип во Франции, например.
Отсюда проистекает характеристическое различие направлений эволюцяй
разных народов.
Вообще телеологическая разработка данных, получаемых в виде
инстинктивно сложившихся отраслей промышленности или приобре
тенных изобретений, подобно логической разработке, приводит как для
индивида, так и для общины к определенному числу видов деятельности,
которые всегда можно различить с большей или меньшей точностью.
Психологи дали нам много прекрасных исследований различия харак
теров среди людейR*; они рассматривали таким образом с субъективной
и индивидуальной точки зрения то, что нам надо было бы показать со
стороны объективной и социальной. Различие между расами в соци
альном и историческом смысле этого слова очень близко соответствует
различию характеров в том смысле, в каком оно понимается психолоЗлкояы
тобретеят 255
гамм. Под расами в этнологии следует понимать группы коллективных
наклонностей, исторически сложившихся под влиянием способных
размножаться уклонений от типа и случайных комбинаций, оказавшихся
успешными, точно так же как в психологии под характерами разумеют
группы индивидуальных наклонностей, соединившихся в силу случай
ностей браков в одном жизнеспособном индивидууме. Но характер и
действительное поведение человека, подобно силе и ее проявлению, суть
две различные вещи и, подобно типам характера, существуют и типы
поведения, которые также можно классифицировать. Подобным же
образом и бесчисленное множество исторических или доисторических
рас сводится или может быть сведено к нескольким основным типам,
но раса и цивилизация суть две различные вещи и существуют также
типы цивилизации, т. е. коллективного поведения и деятельности,
которые также надлежало бы классифицировать.
Я не предполагаю браться за эту задачу и ограничусь указанием,
что важно здесь, чтобы эта классификация опиралась не на раз
граничение средств, употребляемых для достижения целей, а на
разграничение самих этих целей. Цель, поставленная под давлением
природных и наследственных побуждений характера, является отно
сительно постоянным элементом цивилизации, тем, что в ней есть
наиболее глубокого и жизненного; средство, доставляемое изменчивыми
условиями ума и познания, является ее переменным и кратковременным
элементом. Этого замечания достаточно, чтобы указать настоящее место
спенсеровскому разделению обществ на промышленные и военные.
Основной недостаток этого разделения заключается в том, что оно
относится только к средствам, пущенным в дело для достижения
социальной цели, какова бы последняя ни была. Это не значит, чтобы
в качестве исключения воина для воины или производство для
производства не могли явиться верховным импульсом какого-нибудь
общества; но это болезненные уклонения, и ни то, ни другое не
заслуживают того, чтобы их приводить в качестве примера. Вообще
воюют или работают, только имея в виду удовлетворить одно или
несколько стремлений, и каков бы ни был идеал общества - наслаж9-юа?
256 Глава четвертая
Денис, честолюбие или даже наука, - для его достижения оно может
прибегнуть к работе или к войне. Между народами есть преданные
наслаждению, трудолюбивые, а другие воинственные. Среди народов
гордых и самолюбивых есть и такие, которые при помощи лихорадочной
деятельности и промышленности стремятся удовлетворить свое
национальное честолюбие; есть и другие - и это наиболее обыкно
венный случай, - которые удовлетворяют его страстью к войнам.
Некоторые народы, проникнутые нравственными и религиозными
стремлениями, по существу своему миролюбивы и только с сожалением
пускают в дело оружие; другие же в интересах своего религиозного
или морального прозелитизма проявляют настоящий военный фанатизм,
или, лучше сказать, надо заметить, что одно и то же общество, оставаясь
все время верным своему стремлению по одному и тому же направлению,
бывает поочередно воюющим или работающим, воинственным или
промышленным. Египет, обыкновенно мистический и промышленный,
становился время от времени, как например при Рамэесах, воинственным
и завоевательным, нисколько не теряя при этом своего миспорыма; ислам,
теперь миролюбивый, был когда-то глубоко воинственным. Афиняне,
нация по преимуществу эстетическая, долгое время любили войну, так
сказать, с художественной точки зрения; позднее, все так же оставаясь
художниками, они, к сожалению, слишком возлюбили мир во что бы то
ни стало. Никогда не существовало нации, более торговой и в настоящее
время более миролюбивой, нежели Голландия; в XVII веке не было нации
более воинственной. Но для чего увеличивать число примеров?
ВТОРАЯ ЧАСТЬ
*
ПРИМЕНЕНИЕ ПРИНЦИПОВ
ГЛАВА ПЯТАЯ
Язык.
Я не имею в виду последовательно прилагать вышеизложенные
принципы к детальному рассмотрению различных, отдельно друг от
друга изучаемых сторон соцяальной жизни. Кроме того, что такой труд
превышает мои силы, может быть, и читатель будет доволен, если я
не буду слишком злоупотреблять его силами. Поэтому я ограничусь
тем, что приведу в следующих главах очерк нескольких отдельных
приложений вышеизложенных идей. В другой моей работеR* я старался
проверить их с юридической точки зрения и здесь не стану возвращаться
к этой стороне дела. Я буду останавливаться более или менее подолгу
только на их экономической, эстетической и моральной или, скорее,
чувственной проверке и сделаю это в отдельных исследованиях, не
ограничиваясь, впрочем, одним, строго определенным методом. Но
прежде попытаемся с такой же свободой подвергнуть их проверке при
помощи фактов лингвистического, а затем религиозного порядков.
Сожалею, что я не лингвист и, не будучи им, должен просить
извинения, что осмелился затрагивать тайны науки, еще не вышедшей
из периода брожения и столь же проблематичной и смутной в своих
общих понятиях, сколько разработанной и точной в своих сложных
деталях. Но с другой стороны, как трактовать о логике общества, не
говоря ничего о языке, в котором она воплощается? Я тем более не
могу этого сделать, что мой взгляд на социологию с особенною
легкостью применяется к объяснению языка, его образования и его
превращенийRR. Итак, если эту книгу будет читать филолог, то он будет
иметь право посмеяться над каким-нибудь плохо выбранным примером,
но с тем условием, чтобы он его исправил; тогда, я уверен, ему будет
гораздо легче, чем мне самому, защитить мои положения.
Что язык представляет собой явление подражания, это, кажется,
совершенно неоспоримо; его распространение сверху вниз, от высшего
к низшему, как в среде нации, так и вне ее, его способ приобретать
260 Глава пятая ***
иностранные слова в силу моды и их ассимилирование при помощи
обычая, заразительность акцента, тирания его обычаев - все это
достаточно показывает его в высшей степени подражательный ха
рактерR*. Подражательным же является он прежде всего еще и в другом
смысле, так как он состоит из слов, представляющих собою ассоциации
зрительных, слуховых и двигательных образов, т. е. воспоминаний и
привычек, и из фраз, представляющих собою сцепления идей, т. е.
сложных образов. Но что же такое воспоминания и привычки, как не
многократные формы подражания самому себе? Более возвышенною
формой того же самого вида подражания является аналогичное
отмеченное филологами на каждой странице их работ стремление,
побуждающее каждого человека воспроизводить те склонения, спря
жения, окончания, грамматические обороты, к которым он больше всего
привык, и приводящее, в конце концов, к тому, что носит название
упрощения грамматики и тго вполне совместимо с ее усложнением путем
последовательного обогащения новыми вкладами. Но тут уже можно
видеть преобладающее значение логики в филологии. В самом деле,
труды Подана в особенности показали нам*, что всякая ассоциация
образов или идей вследствие сходства, контраста или смежности в
пространстве или во времени, всегда представляет собою систе
матическую ассоциацию, сложившуюся под верховным управлением
преследуемой цели. Изучение языка много способствует выяснению
этого основного тезиса и в то же время его проверке и пополнению,
так как, когда мы говорим, слова не приходят к нам длинной цепью,
одно за другим, без причины, только в силу рутины, а являются перед
нами такими или иными, смотря по тому, какую цель имеем в виду:
убедить, устрашить, оскорбить, заставить повиноваться, а также - и
даже главным образом, - смотря по тому, какое суждение составили
мы себе и сообразно с тем верованием, какое нас одушевляет или, иногда,
какое мы симулируем.
Кроме того, когда мы говорим или слушаем, всегда только одно
из многих значений каждого слова и один из многих образов, соеди
няемых с последним, кажутся нам соответствующим цели и самой идее
данной фразы. Что же касается слуховых, зрительных и двигательных
Язык 261
образов, из сочетания которых составляется слово, то относительно
них не только правильно будет сказать, как это было замечено, что
пропорция между одними и другими чрезвычайно сильно варьирует,
смотря по тому, принадлежит ли говорящий или слушающий к "типу
зрительному, слуховому или двигательному", но я еще позволю себе
прибавить, что эта пропорция меняется от одного момента к другому
даже у одного и того же индивида, смотря по характеру преобладающей
в нем идеи или стремления. Если дело идет об описании пейзажа, то
индивидуум, принадлежащий к наиболее резко выраженному слуховому
типу, будет думать о словах гораздо больше со стороны их картинности,
нежели музыкальности.
Если бы действительно существовали законы единолинейной
эволюции, неизменного направления ее течения, не только опреде
ляющие, но и дающие единое, повсюду тождественное предопределение
человеческих деяний, то следовало бы ожидать их открытия скорее
всего в лингвистике. Не здесь ли, в силу того, что большие числа
устраняют влияние случайного, бесконечное множество языков и
диалектов, мертвых и живых, а в каждом наречии бесконечное
множество слов, повторений слов всеми, кто говорил их в течение сотен
веков, бесконечное множество вариаций и комбинаций слов, - должно
было бы привести в результате к самому полному компенсированию
мимолетных колебаний, к выделению из их среды самых точных общих
законов, общих сходств последовательных фазисов во всех человеческих
языках? Такая надежда, в самом деле, существовала довольно долго,
но прогресс, этот поразительный прогресс филологических изысканий,
заставил ее рассеяться. Между различными языками можно усмотреть
только следующие сходства. Ц Сходства, которые проистекают от
общего происхождения от одного и того же родоначального языка; такие
сходства бывают подражательного характера, а потому они очень
многочисленны; но если они дают возможность объединить в одну
группу: здесь - различные арийские языки, там - различные се
митские, далее - составить много других групп, то, с другой стороны,
они позволяют найти только незначительные совпадения между
различными такими группами, кроме сходств, к которым переходим
262 Глава пятая
сейчас. 2) Сходства, производимые частыми позаимствованиями слов
и выражений между двумя соседними или отдаленными друг от друга
наречиями, которые приводились в плодотворное соприкосновение при
помощи путешественников, военнопленных, эмигрантов. Каждый день
открывают самые неожиданные и самые неправдоподобные а priori
сходства этого рода. 3) Остаются еще сходства не подражательные,
которые могли бы представить, с одной стороны, грамматическая
структура разнородных языков, а с другой - ряд одинаковых фазисов
последовательного развития, какими, например, считались и даже теперь
продолжают считаться выдающимися лингвистами фазисы одно
сложности, агглютинации, флексий, а некоторые прибавляют еще и фазис
аналитизма. Но истина заключается в том, что у каждого языка есть
свой дух, свои оригинальные особенности, которые он проявляет
как в последовательной преемственности своих состояний, так и в форме
этих состояний в каждое мгновение. Если в них, как увидим дальше,
и скрываются сходства, то только такие, которые должны получиться
как результат требований логики в приложении к определенным
потребностям человеческого организма, совершенно одинаковым для
всех рас, и к определенным данным ощущений, совершенно одинаковым,
каков бы ни был человеческий ум. В конце концов, если обратимся к
деталям, то увидим только массу несходств между грамматиками, почти
столь же многочисленных, как и несходства между словарями, а если
сравним перемены, которым подвергались те языки, прошедшее которых
нам известно, то будем поражены их разнообразием. 4) Можно было
бы, однако, предположить, что эволюции языков, направляющиеся по
различным путям, идут к одной общей цели, к одному, приблизительно
одинаковому для всех окончательному состоянию, на котором остано
вится их развитие, подобно рекам одного и того же бассейна, впадающим
в один и тот же залив. К несчастью, насколько нам известно, такого
вопроса не рассматривалось, хотя эта гипотеза несомненно заслуживает
рассмотрения. Это одинаковое тяготение в одну сторону представляется
а priori не менее правдоподобным, нежели пользующееся еще таким
доверием тяготение всех религиозных эволюций к нашему монотеизму,
всех эволюций семьи к нашей моногамии, всех эволюций в области
Язык 263
политики к нашей демократии или всех эволюций в области юридической
к тому, что мы называем естественным правом; уж, наверное, оно
гораздо правдоподобнее параллельного направления всех эволюций в
каждой из этих областей. Но как бы то ни было, здесь не место
приступать к исследованию этото предположения, - достаточно указать
на него только мимоходом, чтобы заметили, что оно до сих пор ни на
чем не обосновано.
Из указанных четырех видов сходства только третий заслуживает
того, чтобы на нем остановиться. Достоверно, что все наречия, даже
и неродственные между собою, можно распределить на несколько
явственно различных категорий, носящих названия односложности,
агглютинации, флексирования, а также, быть может, сюда относится
и аналитизм. Но что дает нам право думать, что эти категории, из
u u
которых по крайней мере три первые одновременно существовали с
самой глубокой древности, как это с сожалением признал Лефевр,
представляют собой последовательные фазисы, через которые проходил
всякий язык, дошедший до конца своей эволюции? Разве мы найдем
агглютинизм в прошлом языков флексирующих, как бы далеко ни
заходили в глубь этого прошлого? Совсем нет. Найдем ли мы
односложность, восходя к началу жизни языков агглютинирующих?
Тоже нет. Мы видим только, что языки аналитические происходят от
языков флексирующих или, лучше сказать, видим, что новолатинекие
языки - единственные, в которых аналитический характер ясно
проявляется, - вместе с английским языком, приобретшим такой
характер от этих последних**, происходят от латинского языка. Этот
единственный пример именно в силу своей изолированности теряет
всякое значение. Если потеря склонений и замена их предлогами в ущерб
краткости речи должна считаться прогрессом**, то это преобразование
должно было бы с течением цивилизации совершиться и в других
разветвлениях арийского семейства - в немецком и особенно в
польском языке, а также в греческом, между тем как в новогреческом
языке нет даже следов такого изменения, и удивительно, что понадо
бился, наоборот, социальный регресс, вызванный вторжением варваров,
для того, чтобы такое изменение произошло в выродившихся отростках
264 Глава пятая
старого латинского ствола. Как ни разрослась и ни цивилизовалась
Германия, но ее язык остается флексирующим; другое, еще более
поразительное явление - это Китай, упорно в течение миллионов лет
остающийся верным моносиллабическому строению своего языка,
который, однако, развивался, но всегда сообразно своему собственному
типу и которого было достаточно для удовлетворения потребностей
пятисот миллионов люден, достигших такого высокого уровня в своей
самобытной культуре. Нам говорят, правда, что языки коптский и
берберский являются промежуточными между агглютинирующими и
флексирующими, и отсюда выводят заключение, что они находятся в
процессе перехода от первых к последним. Но следует признать, что
этот переход совершается медленно, так как приходится согласиться,
что они остаются в этом самом состоянии "со времен Фараонов", и
неизвестно, каковы они были до этой эпохи. Если они сначала шли
вперед, то почему же они потом остановились и стоят на месте в течение
стольких веков? Разве может что-нибудь менее этого служить
доказательством необходимости такого движения? Во всяком случае,
весьма возможно, что один и тот же язык в излучениях своего развития
последовательно пользовался всеми основными приемами словесного
выражения: моносиллабизмом, агглютинизмом, флексиями и анали
тизмом; но если бы даже это и было доказано, то оставалось бы
доказать, что это всеобщее стремление и что движение в обратном
порядке невозможно. До тех пор, пока этот необратимый и неu
о
преодолимый порядок остается в высшей степени сомнительным, до
тех пор, как мне кажется, всего проще и естественнее смотреть на эти
основные приемы, о которых идет речь, как на различные возможные
решения, какие логически допускает лингвистическая проблема и из
которых то или другое или какая-нибудь комбинация одного с другими,
неизбежно должны представиться для мысли, ищущей своего словесного
проявления. Отсюда проистекают самопроизвольные совпадения,
встречающиеся в этом отношении в неродственных между собою языках.
Существуют ли языки, которые всегда были бы аналитического
характера, как бы мы далеко ни восходили в их прошлое? Я этого не
знаю. Но если бы это и было доказано, то в этом не было бы ничего
Язык 265
удивительного, если припомнить, что мы говорили о первобытной
художественной разработке языка. Язык начал с того, что был
произведением искусства, быть может, единственным произведением
искусства первобытных людей, - и стремится превратиться в простое
орудие. Это вполне соответствует тому превращению цели в средство,
которое мы провозгласили законом. Переход же от склонения к
употреблению предлогов способствует проявлению этой наклонности
сделать языки все менее и менее эстетичными и все более и более
утилитарными, так как аналитизм представляет собою удобный и ясный
способ выражения, но не обладает живописностью и красотою. Итак,
необратимость перехода, о котором идет речь, была бы очень понятной
с нашей точки зрения.
Все же очень маловероятно, чтобы никогда не происходило
противоположное превращение. Без всякого сомнения, санскритские,
греческие, немецкие, латинские и другие склонения и спряжения не
образовались сами собою; они получились путем сокращения двух слов
в одно; следовательно, им предшествовало состояние некоторым образом
аналитическое, из которого они получились путем синтеза. В самом
деле, разве возникновение таких случаев в древних языках труднее
понять, нежели столько случаев сокращения двух слов в одно, примеры
которых доставляют нам наши аналитические языки в изобилии и
которые иногда как будто стремятся возвратить их к синтетическому
состоянию далекого прошлого? То сокращаются в одно слово сущест
вительное с членом (soar lui в валашском языке вместо а 1ш soar), то
местоимение с союзом (пена вместо in ёНа, niece вместо con me, an
вместо а 1е),то,наконец,название или глагол с местоимением (padre пю
вместо padre min, amalo вместо amar lo и т. д.). Эти формы повсюду,
где они образовались, основательно считаются более изящными и столь
же ясными, как и те несокращенные формы, из которых они получились.
Итак, надо сожалеть об утрате древнего склонения, затопленного
волнами варварства. Разве в других отраслях социологии не считаются
также прогрессивными те сокращения, которые соответствуют сокра
щениям лингвистическим: мифологическое сокращение, называемое
синкретизмом, юридическое сокращение, производимое слиянием
266 Глава пятая
различных обычаев в единый обычай и т. д.? Разве было бы прогрессом
в литературе возвращение к перифразам и околичностям школы Делили?
Заменить форму amaveram формою javais акпё, или & dome формою
de 1а maison именно и значит вернуть к многословию и околичностям.
Неверно даже и то, что употребление глагола avoir в качестве вспомо
гательного является изобретением, принадлежащим той слабой твор
ческой силе, какая присуща романским языкам. Диец сообщает, что
уже Цицерон иногда говорил ЬаЬео perspectum, habeo cognitum в смысле
perspexi и cognovi. Но ввиду редкости эта перифраза придавала только
больше изящества тому месту, где она находилась, в силу своего
контраста с обыкновенной формой. После же того, как откинули пос
леднюю, обратились к первой только как к выходу из еще худшего
положения. Предположите, что наши пути сообщения уничтожены, в
силу ли небрежности содержания или вследствие какой-нибудь катас
трофы с нашей цивилизацией, разрушенной динамитом; мало-помалу
они стали бы заменяться целой сетью узких извилистых тропинок,
значительно удлиняющих все пути. Именно это и восхваляется нам в
лингвистике в подкрепление этого, будто бы последовательного и
необратимого порядка сменяющих друг друга четырех главных филоло
гических типов.
Но если сравнение грамматик, словарей и эволюций языков не
устанавливает ни одного из тех произвольных сходств, какие желательно
было в них видеть, то, с другой стороны, это сравнение делает
очевидными все те сходства, которые вытекают из логической не
обходимости. Как собрания звуков словари различных семейств языков
глубоко отличаются друг от друга, и нет оснований разыскивать,
существует ли некоторый, очень скудный и весьма гадательный основной
запас звукоподражаний, который мог бы служить всеобщим первичным
ферментом, возбудившим это голосовое брожение; но они сходны друг
с другом как собрания значений, заключающих в себе одни и те же
элементарные понятия, извлеченные из тождественных восприятий. Еще
глубже сходство между всеми грамматиками в том отношении, что для
указания различия между основными частями суждения - подлежащим,
связкой и сказуемым, они то воплощают их в различные слова -
Язык 267
существительное, глагол и прилагательное, то поочередно присваивают
одному и тому же слову смысл наименования, глагола или при
лагательного. Сходны они также и в том отношении, что у них есть
особые обозначения для указания противоположности между утвер
дительным и отрицательным верованием, между положительным и
отрицательным желанием. Точно так же у всех их есть особые знаки
для вопроса и сомнения, для приказания, просьбы, угрозы, запрещения.
Заметим, в какой мере эти наивные и в то же время сложные
трактаты народной логики - я разумею грамматики - оправдывают
наш способ понимания логики вообще, пополняя указанные выше
пробелы в писаниях логиков и уменьшая преувеличенное ими значение
подразделений. Во всех языках, и особенно в цивилизованных, мы
находим изобилие многочисленных тонких оттенков выражений,
основательно считающихся очень важными для разграничения различных
степеней той энергии, с какой что-либо отрицают или утверждают,
приказывают или запрещают, желают или отвергают. Следует удив
ляться находчивости, обнаруживаемой в точном установлении тысяч
этих оттенков различными способами, помощью бесконечного множества
форм повелительного, сомнительного, сослагательного, желательного
(1е dubitatif) наклонений. Диец в своей "Грамматике романских языков"
посвящает целую довольно большую главу свойственному им "методу
отрицания", из которой можно видеть, в каком обилии тонких и
искусных приемов проявилась их изобрета
...Закладка в соц.сетях
