Жанр: Научная фантастика
Тирмен
... - и
скверное. Захворал секретный товарищ Иловаев, впервые с шипкинских времен. Так захворал,
что позвонил Петру Леонидовичу по секретному телефону. Поименовал по званию -
поручиком и попросил убедительно с рапортом не медлить, а, напротив, поспешить. Понял,
боровичок: не все ладно на Шипке.
На заседание бывшего генерала Иловайского доставили на "скорой помощи". С Канари не
вышло - пребывал бывший старшина в 15-й психбольнице, именуемой в народе Сабуровой
дачей. Прямо с улицы Сумской забрали, когда Андрей из личного оружия пытался открыть
огонь по назойливым мертвякам. Завсектора Василий Александрович внешне не изменился,
разве что высох, как мумия, дотронуться страшно. Глаз от бумаг не поднимал, на вопросы не
отвечал, внимал молча.
Выслушали. Разошлись. Боровичка-секретчика карета с красным крестом увезла. А через
два дня на дверях Сектора сезонной статистики появилась свежая сургучная печать.
С тех пор тирмен Кондратьев ни с кем из коллег не встречался, дружбы не заводил,
старых знакомых по стрелковому делу избегал. Предписание на очередную командировку
получал в конверте - неизвестно от кого, неизвестно как.
Тактика индивидуальных ячеек.
Шесть месяцев Петр Леонидович плохо спал по ночам. Но все утряслось: и с Рейганом, и
с Пугачевой, и с миром-подлодкой. Само собой или из-за рекордного выстрела старшины
Андрея Канари - спросить было некого.
Секретчик товарищ Иловаев до перемен не дожил - умер от инсульта после заседания
сектора. Его офицерский Георгий и коробку с медалями Петр Леонидович оставил у себя, чтоб
упырям-спекулянтам не достались. Гриб сушеный Василий Александрович, лишившись
должности, сгинул неведомо куда. Из города, говорят, уехал. А еще говорили, что прямиком на
личный доклад к Великой Даме направился. Псих Адмирал Канарис, отпущенный с Сабуровой
дачи, проводил долгие дни в городском парке, поближе к тиру. Пару раз зашел, на мишени
взглянул.
Заплакал.
Сегодня, теплым ясным утром, на шумной Сумской встретились все семеро, живые и
мертвые. По психу Канарису соскучились, позвать решили.
А может, дело не в Канарисе.
Дело, может, было в первой местной командировке нового тирмена, Архангельского
Даниила Романовича.
7.
Весна раскрашивала парк клейкой зеленкой. Почки лопнули еще в середине апреля,
деревья и кусты гордились молодой шевелюрой. Небо текло голубой слезой. Даже если чья-то
рука, похожая на куриную лапку, и писала сейчас на небе всякие гадости, подбивая итоговый
баланс, то слеза смывала и "исчислено", и "взвешено", и "измерено", вынуждая замотанных
бухгалтеров пересчитывать заново. А детвора внизу дудела в жалейки, гремела погремушками,
собиралась жить вечно и норовила удрать от бдительных мамаш в кусты.
Пролетарского писателя Горького заново выкрасили серебрянкой.
Возле непотопляемого кафе "Чебурашка" воздвигли ударный силомер - столб с
дерматиновой подушкой. Лупи, значит, со всей дури и хвастайся цифирками на электронном
табло. Естественно, сперва требовалось купить медный жетон и бросить в прорезь силомера.
Лупить задарма не разрешалось.
В киоске напротив разливали кеговое пиво в стаканы из пластика. Зеваки сдували пену,
прихлебывали и отпускали ехидные замечания в адрес силачей.
А по центральной аллее шел молодой тирмен - получать инструкции от выездного
куратора Кондратьева П. Л.
В тире дяди Пети не оказалось. Да и сама "нулевка", как они звали меж собой тир
верхний, общественный, была заперта на ключ, несмотря на рабочее время. Данька извлек
мобильник и позвонил на "минус первый". Там стоял автоматический определитель номера,
новый, навороченный: дядя Петя увидит, кто звонит, и снимет трубку. Клиентов на "минус
первом" нет, не заказывали, но старик вполне может возиться с оружием...
Телефон молчал.
Где искать выездного куратора?
Данька настолько привык к неразделимости тира и старого тирмена, что оказался в
неудобном положении. Время загадочной командировки близится. Инструкции получить не у
кого. Домашний телефон Петра Леонидовича ему неизвестен, равно как и адрес. Никогда не
спрашивал, не звонил, не заезжал и не интересовался.
Сходить в дирекцию парка?
- Зд-дорово, Д-данила!
- Привет, Артур. Ты дядю Петю не видел?
- В-видел. Он в ателье уехал, брюки у портного з-забрать. Сказал, толстеет, отдал в
п-поясе расшить. Скоро обещался. Пошли об-бедать, чего тут торчать...
Оставив тир, Артур сильно изменился. В лучшую сторону, как на взгляд Даньки.
Во-первых, он стал меньше заикаться. Во-вторых, бросил пить и, как следствие, влипать в
неприятности. Раздобрел, обзавелся румянцем, даже намек на брюшко появился. Подумывал
жениться, но колебался в выборе: хотел, чтоб и красивая, и домовитая, а вместе не получалось.
Но Артур не терял надежды.
Солидный человек, тридцатник разменял, не шутка.
Даньке казалось, что с каждым годом разрыв в возрасте между ним и Артуром
сокращается. Словно он, Даниил Архангельский, взрослеет быстрее, чем отставной сержант,
догоняя ушедшего вперед лидера. Возьмем их первое знакомство: четырнадцатилетний
подросток, для которого гнев местного сявки - наибольший ужас на свете, и десантник,
прошедший ад войны, двадцати четырех лет от роду. Огромная, колоссальная разница.
Пропасть. И сейчас: тирмену - двадцать, бывшему сменщику - тридцать. Совсем другое
дело.
А что будет через пять, десять лет? Сравняемся?
Или с какого-то момента один из нас опять уйдет в отрыв?
Кто?!
- Д-давай, давай, я в "Рыцаре" столик взял... они жд-дут...
- Не толкайся, я иду...
- К-как знал, заказал на двоих... Армен Оганесович уехал в управление...
Идя мимо старенького кинотеатра, где больше не крутились фильмы, а мигали экранами
игральные автоматы, Артур жаловался на качалку "Счастливый слон". Купили за тыщу баксов,
а теперь от слона не отойди - ломается, з-зараза. И цепи на "лодках" менять пора, а в бюджете
не предусмотрено. И Вано, педер с-сухте, отлынивает. Раньше помогало битье наглой
вановской морды: настучишь в бубен, он месяц вкалывает. Сейчас настучишь - неделя в
лучшем случае.
Инфляция, что ли?
Артур с недавних пор заведовал отделом техобслуживания аттракционов. Под его
началом ходила бригада тертых, битых, в солярке вареных механиков. Смешно было видеть,
как эти пожилые дядьки безоговорочно признают первенство "афганца", матеря его за спиной в
три коромысла, но трудясь круглосуточно, без обеда и перекуров, если "змей ядовитый"
объявит аврал.
Парковое начальство молилось на нового завтеха.
- Ты чего в тир не заглядываешь? - спросил Данька, садясь за столик под навесом.
К ним спешил официант Руслан с подносом. Здесь делали чудесный шашлык из вырезки:
не кусочками, а цельный, длинный, прихваченный на углях шмат маринованного мяса в
глиняной, заранее подогретой миске. К шашлыку подавался лаваш, белый соус-мацони и
цицаки - острые перцы, засоленные в бочке с травками.
- Боюсь, - честно сказал Артур, прихлебывая клюквенный морс. Он почесал небритую
щеку и добавил, смешно морщась: - Тянет меня. Как алкаша к рюмке. Вот и боюсь сорваться.
Помнишь, ты меня просил приемчикам научить?
Данька помнил. В начале их знакомства он приставал к "афганцу", желая освоить
секретные приемы десанта и накидать по морде всяким Жирным. Но вскоре отстал: Артур не
желал учить пацана. Времени не было или просто лень - Данька так и не узнал.
- Я тогда драться боялся, даже в шутку. Даже приемчики показывая. Крыша летела. Из
ментовки не вылазил: сорвусь, и нон-стоп... Прошло. Вылечился. Теперь вот с тиром... Меня
когда дядя Петя подобрал, я психованный был. Стреляю по мишеням, а вижу врагов. И
радостно мне, что они падают, дохнут, а я живой, все у меня хорошо...
Раскашлявшись, Данька жестами показал, что ерунда, пройдет. Слишком острый
перец-цицак. В позвоночник будто вставили острый стальной стержень. Оказывается, и Артур
тоже? Только Данька теперь ждет дядю Петю с инструкциями, а бывший сменщик качели
чинит?!
- Потом, Данила, враги у меня кончились. Наверное, первый запал скис. Смотрю на
мишени, а там - никто, и звать - никак. Все равно гады, думаю. Я за них в Афгане кровью
умывался, друзей хоронил, а они тут по кабакам жировали... Стреляю, и душа поет. Вроде как
за товарищей мщу. С удовольствием стреляю. С кайфом. Вот и дострелялся: кончились никто,
начались свои. А мне без разницы: стреляю...
Обмакнув лаваш в мацони, Артур откусил кусочек.
Прожевал.
- Ты забудь, что я тебе говорю. Не бери в голову. Выслушай и забудь. А главное
запомни: может пригодиться. По врагам мы все палить мастера. Ради себя, ради своей жизни,
удачи, счастья, да по врагам - проще простого. Это нормально. Больше скажу: это правильно.
По незнакомым, безразличным - уже неправильно, но... Можно. Можно, и кончен разговор.
Значит, не чистоплюй ты, не белоручка. Есть в тебе здоровое гадство в разумных пределах.
Значит, работник. Человеку без здорового гадства одна дорога - в святые...
Данька вспомнил гонки на кроватях. Стал бы он стрелять дальше, если бы на следующий
день с мишени на него не посмотрела мама? Наверное, стал бы. С удовольствием, как Артур -
вряд ли, но не отказался бы. Не захотел бы дядю Петю расстраивать.
Значит, работник?
Если без удовольствия, но делаешь, что надо...
- А по своим стрелять нельзя. Ни при каких обстоятельствах. Иначе ты отморозок,
нелюдь. Бешеный спусковой крючок. Вот тут я и дал маху...
Ты дал маху, молча ответил Данька. А я, отказавшись стрелять по своим, выбил десятку.
И спустился на "минус первый". Здоровое гадство в разумных пределах, но не отморозок и не
нелюдь. Достойная кандидатура. Интересно, что я сделал для того, чтобы позже спуститься на
"минус второй"? Не пошел в армию? Остался здесь?
Что я сделаю, чтобы спуститься еще ниже?
Где я ошибусь?
Мысли получались взрослые, чужие, непривычные. К счастью, оборвав цепь этой
карусели, цепь, которую завтех Артур и хотел бы починить, да лишь разладил вдребезги, в
кармане зазвонил мобильник.
- Да! - На экранчике было написано "подавление номера", и Данька не знал, кто ему
звонит. - Я слушаю!
- Даниил? - спросил хорошо знакомый голос Петра Леонидовича. - Подойди к тиру, я
тебя жду.
- Шашлык доесть успею?
Пауза. Видимо, дядя Петя смотрел на часы и прикидывал.
- Успеешь. Не задерживайся.
Вставая после обеда, Данька сообразил, что за время их разговора про тир Артур не
заикался. Вообще.
Из динамиков магнитолы на стойке бара пел Высоцкий. Песня про того, который не
стрелял. Про войну песня.
8.
"Эх, пушки, пушки грохотали, стрелял наш пулемет!.. "
Если бы наш! Лейтенант Кондратьев втянул воздух, словно коньяк выпил, смакуя,
мелкими глоточками. Поморщился, вытер пот со лба, глянул на солнце. Полдень скоро. Не
успел оглянуться, а день на переломе... "Стрелял наш пулемет... " Чьи вирши, какого
пролетарского классика? Привязалась песня, не отгонишь. И не надо, ритм подходящий.
Ну и гадость этот ваш "MG-42", даром что единый и 7, 92-миллиметровый!
Был грех - не любил разведчик Кондратьев немецкие пулеметы. И "MG-34" не жаловал,
и "сорок второй", даром что модернизированный, а про остальные даже говорить отказывался.
Не сходился он во мнениях с друзьями из фронтовой разведки, и с командирами спорил, и у
подчиненных понимания не находил. Одни комиссары, переименованные в замполитов, не
могли скрыть радость. Слушайте, мол, товарища лейтенанта, ветерана-орденоносца, учитесь,
низкопоклонство не разводите. Наше советское оружие лучшее в мире!
После лба и до пулемета очередь дошла, с протиркой. Хоть и немец, хоть и дрек-машина,
а все-таки друг-товарищ. Временный, конечно. До вечера досидим, первой звезды дождемся...
"Эх, пушки, пушки... "
Тропа была пуста. Пушки молчали. Собственно, не пушки - гаубицы "М1А1". Легкие,
но доставучие, заразы! Не иначе вместе с десантом скинули. Облегченный вариант, лафет
"эмка-8", пневматика. Чуть всю группу с грузом не накрыли, сволочи разборные. Пронесло!
Вовремя вспомнил кто-то умный из десантников, что снаряд не на того человека упасть может.
Накроет груз, ради которого весь сыр-бор - и прощай, медаль Конгресса!
На это у Кондратьева весь расчет и был. Гаубицами не достанут, а против пулемета, пусть
немецкого, особо не попляшешь. Тропа по ущелью ползет, на подъем, место пристрелянное, а
патронов - четыре цинка. И в обход не пройти, проверено. Welcome, dear American friends!
Встретили на Эльбе, встретим в Рудных горах. Жаль, Совинформбюро не расскажет.
Сейчас полезут, союзнички? Или перекур устроили, "Верблюда" смалят?
- Петя...
Кондратьев резко обернулся. Кажется, Лена очнулась.
- Петя, ты сбрил усы? Сбрей, а то мыши заведутся! Лена еще не умерла. Лежала тихо,
иногда стонала. Когда
открывала глаза - пыталась шутить. Их любимая шутка, про усы.
Операцию готовили в страшной спешке. Такое Кондратьев видел не в первый раз. С
угрозами тоже свыкся. Как важная заброска, так начальство звереть начинает. Только что
вместе трофейный французский коньяк давили, а теперь и в глазах огонь, и в горле хрип. "В
плен тебя не возьмут, лейтенант, не надейся. Ни на что не надейся. Вернешься без груза-в
разведотдел не заходи, сразу в трибунал сворачивай. А погибнешь - на том свете сыщем!"
Наслушался! Разве что штатский удивил, Иван Иванович, который из Москвы. Ему бы
шуметь, пужать Колымой с Нарымом, папкой с личным делом трясти. Так нет же, в сторонку
отозвал, улыбочку состроил. "Пушкина читали, товарищ Кондратьев? Я - ваша золотая рыбка,
учтите. Вернетесь с грузом, просите, чего душа пожелает!.. "
Хрен с тобой, золотая рыбка! Попросим, не забудем!..
- Воды дать, Лена?
- Нет, Петя, спасибо. Не надо, ничего не надо...
Лену накрыло прошлым вечером. Не повезло, хоть плачь! За скалой пряталась, а все-таки
достали осколки. Та рана, что на бедре, очень скверная. Вторая, на спине... Нет, лучше не
думать. Потом, все потом.
- Больно, Петя. Очень больно...
- Сейчас!..
Он потянулся к сумке, где были кучей свалены лекарства. Жаль, одни трофейные. Поди
разберись, что от какой напасти. У "эсэсов" есть в аптечке шприц с болеутоляющим. Эх,
заранее не проверил! Своего не брали, даже белье надели немецкое, а об оружии и говорить не
приходилось. На рыжем камуфляже - черные петлицы с рунами, манжеты с вышитыми
надписями. "Horst Wessel", 18-я панцергренадерская. Из Словакии трофей, там этих "весселей"
и взяли к ногтю.
Мерзко помирать, когда войне - капут. А в чужой форме стократ противней! Только
разведку не спрашивают. Окружат, "hands up!" крикнут, а ты за кольцо гранаты дергай - и
"Вахту на Рейне" ори во все горло, для пущей достоверности. "Es braust ein Ruf wie Donnerhall
wie Schwertgeklirr und Wogenprall!.. "
"Груз" того стоит. Двое физиков-ядерщиков. Считай, из-под носа увели у американского
десанта! Good bye, my friends, guten Nacht!
Шприц наконец нашелся. Кондратьев отбросил сумку, повернулся. Глаза Лены были
закрыты, губы еле заметно дрожали. Дышит, еще дышит...
Раненых оставлять нельзя. И потому, что закон разведки, - и потому, что нельзя. А
убитых можно. Не вообще (тоже закон разведки!), а именно в данном конкретном случае. Пусть
американцы разбираются с трупами в эсэсовском камуфляже, дивясь, отчего под мышкой нет
татуировок-номеров.
С татуировками не успели. И слава богу! Ходи с этой пакостью всю жизнь, в каждой бане
объясняйся.
Пять трупов бросили. Пятеро живых увели физиков. Лейтенант, сержант-радист и пулемет
"MG-42" остались у входа в ущелье. Рудные горы, война, считай, кончилась. У Лены беда с
ногой и позвоночником.
Кондратьев поймал себя на суетном желании сгрызть сухарь - тоже немецкий, из
аккуратной упаковки, из шелестящей фольги. Последний раз ели два дня назад, потом наскоро
проглотили банку консервов на троих...
Пулемет рыкнул без команды и напоминания. Высокая фигура в светлой каске
отшатнулась назад, к скале, прижимая "Гаранд" к груди. Извини, союзник!
И началось. "MG-42" взревел от обиды, выплюнул длинную очередь. Двадцать патронов в
секунду, никаких цинков не хватит. За то и не любил Кондратьев изделие фирмы "Рейнметалл".
Прожорливый, шумный - и недолговечный, до первой серьезной встряски. А еще ствол
греется, менять его в бою - себе дороже. Чистый нацист, в общем. Свои машинки еще хуже?
Конечно, хуже! Меньше надо было конструкторов стрелять, товарищ Верховный
Главнокомандующий! Вот и пришлось брать на вооружение "ДС-39", мечту саботажника. А
какие проекты на конкурс 1939 года предлагались! Чудо!
Ну, где они теперь?
Там, на другом краю тропинки, за дело взялись всерьез. У них свой командир есть, и
трибунал, поди, имеется. И дяди в штатском из города Вашингтона приезжают. Ударили из
десятка стволов, горласто рявкнула "Bazooka". Запасливые, сволочи!
От пуль спасала скала, от осколков - везение. Везучий ты, лейтенант Кондратьев!
За то и любили.
Он стрелял короткими очередями - пять-семь патронов, не больше. Для "MG-42", фрица
пленного, оптимально. Если бы ствол так не грелся! "Zum Rhein, zum Rhein zum deutschen
Rhein!"
- Джерри, джерри! Хальт, них шиссен! Криг капут, джерри! Капитулирен, капитулирен!
Реймс, криг капут!..
Отлипая от пулемета, лейтенант удивился. Неужто перерыв? Плохо у них с немецким и по
форме, и по смыслу. Для нас война не кончилась. Мало ли что в Реймсе подписали?
- Нет-нет, Петя, я встану. Полежу только. Еще чуть-чуть...
Лена старалась говорить твердо, отделяя слово от слова. Получалось, только очень уж
тихо. И глаза - их не спрячешь.
- Они еще там?
Тропа пуста, лишь чьи-то ботинки торчат из-за скалы. Не повезло американу! Кондратьев
взглянул на часы: трофейные, с гравировкой.
- Там, Лена. Перекур у них! Ничего, скоро вечер, патроны в наличии. Продержимся.
Главное, группа на перевале. Получилось, вышел фарт!
И на это расчет имелся. Рудные горы низкие, не Памир, не Кавказ. Но и здесь скал
хватает. Вроде лабиринта: вход, выход, посредине каменюки вприсядку пляшут. Удачно мы
меж двух вершин вписались: не обойти. Вот через этот лабиринт группа и проскользнула,
вместе с двуногим грузом. Дело за малым - настырных союзников у входа задержать.
Лена улыбнулась. Дрогнули белые губы.
- Не сбривай усы, Петя! Всем нравится, а мне... Мне тоже нравится. Не жди, пока умру,
сейчас уходи. А у меня пистолет есть. И гранат связка.
Лейтенант кивнул, немного подумал. Наклонился к девушке, расстегнул кобуру на ее
ремне. Вынул "Вальтер", отбросил в сторону, подальше.
Звякнуло.
Сержант-радист глядела прямо над собой, в пустое небо.
- Connais-tu, comme moi, la douleur savoureuse
Et de toi fais-tu dire: "Oh! l'homme singulier!"
- J'allais mourir. C'etait dans mon bme amoureuse
Desir mkle d'horreur, un mal particulier...
- Прекрати! - тихо попросил Кондратьев. - Не поминай, не надо!
А в голове отозвалось дальним эхом. "Познал ли ты, как я, блаженное страданье и сам в
чудачестве сравнился ли со мной?" Перед войной прикупил сборник, успел перелистать. Шарль
Бодлер, "Цветы Зла". "Я думал умереть. И ужас, и желанье, как редкостный недуг, росли в
душе больной... "
Не послушалась Лена. Всегда славилась непокорством. И в группу напросилась, лично к
начальству ходила. Кондратьев не хотел брать девушку. Войне конец, пусть хоть она уцелеет.
- Angoisse et vif espoir, sans humeur factieuse.
Plus allait se vidant le fatal sablier,
Plus ma torture etait bpre et delicieuse;
Tout mon coeur s'arrachait au monde familier.
"В тоскливом чаянье, без бунта, без дерзанья, чем тек быстрей песок в клепсидре роковой,
тем злее было мне и тягостней терзанье... " - откликнулась послушная память. Кондратьев
оглянулся и ничего не увидел. Одни скалы вокруг, чтоб им провалиться до оливинового пояса!
Но он знал: рядом, совсем рядом Та, которую звала Лена, дочь репрессированного командарма.
Детдом, война, смерть - все, что ей досталось на этом свете. "... И сердцем рвался я покинуть
мир родной... "
- Не надо, - повторил он. - Ты будешь жить! Мы оба выживем. Война кончилась,
уедем куда-нибудь в Ташкент!..
Лена не ответила, зажмурившись. Только губы до сих пор шевелились. Лейтенант не
услышал, скорее угадал:
- Я жаждал, как дитя, скорей увидеть пьесу,
И ненавидел я мешавшую завесу,
Но наконец возник студеной правды мрак...
Сержант-радист не верила в бога. И бессмертие души не признавала. Как-то сказала, что
человек - вроде электрической лампочки. Испортилась - выбросили. А то, что свет в
пространстве фотонами блуждает, не утешение.
Хотел Кондратьев возразить и не смог. О чем расскажешь? О фотографиях среди летней
листвы? "И мирно умер я, объят зарей холодной. И больше ничего? Да как же это так?
Поднялся занавес, а я все ждал бесплодно... J'etais mort sans surprise, et la terrible aurore
m'enveloppait... ".
Он лег к пулемету.
9.
К Данькиной повестке Петр Леонидович отнесся спокойно, чтоб не сказать, равнодушно.
Прочитал, топорща усы, как читают для проформы хорошо знакомый текст, скомкал в руке и
сунул в карман пиджака.
- Рутина. Что, тирмен, съездим, отработаем усиленный паек?
Глядя на улыбающегося дядю Петю, Данька задним числом обругал себя за
расшатавшиеся нервы. Недопустимая вещь для стрелка. Ну, послали в командировку. Сделаем,
что надо, и вернемся. Давно пора было. А то все грамотами отделывались...
Два года назад, когда его зарплата стала вызывать у отца подозрительную радость, а у
матери - радостные подозрения и оба начали приставать с вопросами, как в парковом тире
можно заработать такие приличные деньги, не влезая в криминал, он, в свою очередь, спросил у
Петра Леонидовича: как объяснить родителям высокие ставки? А заодно и полезные
знакомства, редкие визитки, особые телефоны в записной книжке мобильника...
Решение оказалось самым простым. Через неделю Даньке передали пакет, где лежала
грамота от мэрии на его имя. В деревянной рамочке под стеклом: герб города, золотое
фольгирование, подпись мэра... Все чин-чинарем. В грамоте Даниилу Архангельскому
выражалась благодарность за помощь в проведении стрелкового турнира "23-е августа",
посвященного годовщине освобождения города от немецко-фашистских захватчиков. Кажется,
по предъявлении такой грамоты разрешалось даже бесплатно ездить в трамваях и троллейбусах.
Второй пришла грамота от университета МВД, за подписью проректора,
генерала-лейтенанта Карамышева. Руководство университета благодарило работника
городского тира № 6 Архангельского Д. Р. за техническую помощь в проведении зачетов по
стрельбе из табельного оружия.
Третьей грамотой разродилась областная администрация. За благоустройство стрельбищ в
районе Печенежского водохранилища. После этого Данька перестал считать грамоты (общество
охотников, федерация пейнтбола, штаб резервистов на учениях сил территориальной
обороны... ), а родители перестали задавать лишние вопросы. Сын - крупный специалист по
стрелковому делу. Все нуждаются в его консультациях. В очередь становятся. Ну и платят, не
скупясь: это само собой разумеется.
Стыдно маме сказать, что сегодня у сына - первая настоящая командировка.
Идею пройтись пешком дядя Петя отверг. Спросил зачем-то, читал ли молодой тирмен
"Графа Монте-Кристо". Нет, устройство винтовки Флобера, она же "монтекристо", нас не
интересует. И фильм с Жаном Маре, а потом с Виктором Авиловым, и еще сериал с Жераром
Депардье тоже не в счет. Как с книгой? - переплет, страницы, буквы... Выяснив, что книги
"обалдуй" не читал, старик с укоризной насупил густые брови и побрел нога за ногу к
остановке троллейбуса.
Данька плелся следом, в уме давая клятву: вместе с Библией купить полное собрание
сочинений Дюма и прочесть от корки до корки.
- А нам с собой ничего брать не надо?
- Ничего. Руки на месте, голова на плечах. Хватит. Говорю ж: рутина...
На полупустой "двойке" они доехали до метро "Университет" за пять минут. Дальше
все-таки прошлись пешком. Веселый маршрут, весенний: от парка до сада, от памятника до
монумента. От пролетарского писателя Горького до народного поэта-кобзаря Шевченко.
Впрочем, если рядом с пролетарским писателем гуляли большей частью молодые мамочки с
детишками, то к подножию кобзаря возлагали цветы пожилые дядьки в "вышиванках", с
вислыми, ниже подбородка, усами. Вокруг дядек танцевали не менее пожилые девушки с
лентами. Ага, еще два казака в шароварах.
Что здесь забыли два крупных специалиста по стрелковому делу, Данька не знал.
Казаков отстреливать будем, что ли?
- Манизер, - сказал дядя Петя.
Данька опять не понял, чувствуя себя преступным идиотом.
-"Маузер"?
- Манизер, бестолковщина. Матвей Манизер, скульптор. Создал этот памятник. Заодно
снял ряд посмертных масок с великих людей: от Александра Блока до Иосифа Сталина. Считал
посмертную маску наилучшим материалом для скульптора.
И без паузы, внезапно, с пугающей обыденностью:
- Сектор чуешь?
Сперва Данька хотел ответить, что не знает такого скульптора, как Сектор. Пошутить,
значит. Но шутка застряла в горле. Потому что он действительно почуял сектор. Словно перед
стрельбой, когда ты заранее прикидываешь дистанцию и убойные возможности своего оружия,
автомат это, пистолет или винтовка, и если винтовка, то какая именно...
Ну да, вот же оно.
Полукружие сектора захватывало часть сада: в глубину примерно до фонтана на
центральной аллее. Диаметр, служащий основанием этому знобящему полукругу, тянулся по
улице Сумской, от подвальной "Пирожковой" до сквера Победы с "Зеркальной струей".
- Ага...
- Запоминай. Сектор отслеживай сразу. Если ошибешься, потом не исправишь. Он
бывает разный, имей в виду. Все зависит от дистанции. Скажем, тридцать-сорок метров для
служебного короткоствола или "тэтэшки" - и до полутора километров для "McMillan-М93".
Считай, поймал сектор - узнал, что в руках: журавль или синица. Так, теперь ищем удобное
место.
- А какое место - удобное?
Дядя Петя посмотрел на парня с одобрением.
- Молоток. Соображаешь. Удобное место - это такой хитрый уголок, где ты в идеале у
всех на виду и никого при этом не интересуешь. Даже если минут пять будешь молчать, сидеть
без движения и не отвечать на вопросы.
Памятник Шевченко, на взгляд Даньк
...Закладка в соц.сетях
