Жанр: Научная фантастика
Тирмен
...ся. Молча смотрел действующий
тирмен Кондратьев на бывшего тирмена Канари.
Разбираться? Надо. А как?
Час назад известный всему городу псих Адмирал Канарис сиганул под маршрутку. Спасло
лишь то, что псих решил свести счеты с жизнью на светофоре, установленном перед главным
входом в парк. Маршрутка как раз тормозила на красный свет. Обошлось, не пустил красный
свет Адмирала в дальнее плавание. Пиджак по шву треснул, щека пострадала. Три утерянные
медальки вкупе с одной туфлей - не в счет.
Возле адмирала, поверженного на асфальт, первым оказался мент Фроленко. А вскорости
и "хомячки" подоспели.
- Что же ты, Андрей?
Канарис словно ждал вопроса. А может, и впрямь ждал.
- Позвали! - Он заерзал, всхлипнул, грязным рукавом утер лицо. - Позвали меня,
старшой. Все наши: Иловаев, Васыль Лександрыч, Пашка с Федором, твой Семен. И ты звал!
Ты, старшой, посередке стоял: в форме офицерской, как на фотографии...
Глаза безумца горели черным огнем. Текла слюна по небритому подбородку.
- Вы на тротуаре ждали... У входа, где раньше арка была. И меня звали. Не словами,
душой звали. Я и пошел, старшой. Если зовут, если все вместе... Значит, надо! Понимаешь?
Старик не стал спорить. Кивнул, соглашаясь с Адмиралом. Если зовут, значит, надо.
Строгий гражданин Иловаев, затем Василий Александрович, завсектора сезонной статистики,
Паша, Федор, Сеня Клименко, он сам. И отставной старшина Андрей Канари.
Великолепная семерка опять вместе.
- Я чего бегом бежал, старшой? Сколько лет никого не встречал, а тут все наши, как на
параде. Обидно даже. Мертвяк на мертвяке, не пройти, не протолкнуться, синька вокруг, будто
в химчистке. А наших нет. Наконец-то увидел, сподобился. Наверное, Она разрешила
напоследок...
И снова не стал возражать Кондратьев. Должно быть, так и случилось. Спешил экс-тирмен
Канари в родной парк, орденами-медалями звенел, ясному солнышку радовался, мертвецов
надоедливых сторонился.
И увидел.
Пожалуй, и вправду позвали Адмирала. Мене, мене, текел...
- В дурдом психа! - рассудил Вовик, дослушав. - Или типа на мыловарню, чтоб под
ногами не путался. У нас в райцентре таких уродов...
Покосился на амбала пес-боксер Тимур. И двинул в ухо - крепко, от всей души.
Где конец, которым заканчивается начало?
Эта невинная присказка сильно раздражала Петра Леонидовича. Если вспоминалась
слишком уж не вовремя, он мысленно отправлял ее автора, как говорится, "меж двух пуль".
Первая, пристрелочная, свистнула-прожужжала над ухом: "Ж-ж-жди!". Сейчас будет вторая,
неслышная, окончательная. Решай, умник: где начало, где конец?
Но безымянный остроумец прав: все в жизни имеет свой маркер.
Начало закончилось рассказом Канари об американском снайпере. В тот неожиданно
холодный вечер октября 1983 года они - редкий случай! - собрались вместе. Семеро
Сукиных Сыновей, сектор "Драй Эс". Канари не первый день, что называется, маялся. При
встречах жаловался на какую-то ерунду, впервые злился на нехватку денег; однажды, чего
давно не случалось, зашел к Петру Леонидовичу на работу. Кондратьева не застал, а с Сеней
Клименко, тогдашним сменщиком, откровенничать не захотел. Посидел минут двадцать,
ушел... На следующий день забежал еще раз. Кондратьев спустился с Андреем на "минус
первый", и они стреляли часа три, пока рука не устала. Петр Леонидович хотел спросить, что у
бывшего старшины не так. Не спросил, воздержался.
А на следующий день тот и без вопросов сказал.
Семеро Сукиных Сыновей заварили чайку. Минута - благостнее не бывает. И тут,
значит, встал Канари...
- Карлос Катхок, слыхали? Или Касхок - там "th" посередине. Сержант морской
пехоты, снайпер-инструктор. Вьетнам, район Ду Фо, январь 1967 года. Прицельный выстрел по
движущейся цели, два километра двести пятьдесят метров. "Райфл" Браунинга в снайперском
варианте, обычный, серийный. Сшиб вьетнамского велосипедиста, точно в голову.
Абсолютный рекорд!
Не важно даже, что сказал. Главное - как. Тогда бы Кондратьеву и забеспокоиться. А он
и внимания не обратил. Ну, рекорд, бывает. Или вранье заокеанское. Американы во Вьетнаме
умылись и сказки сочинять принялись - почище барона Мюнхгаузена. Тот тоже рекордами
знаменит.
Так и ответил. Пашка-белорус, ученик Андрея, даже засмеялся.
Канари смолчал. А на следующий день уехал.
Потом, много позже, когда закончилось и начало, и конец, и все прочее, когда из семерых
остались двое, Петр Леонидович пытался узнать, расспросить. Не отставного старшину Канари
спрашивал - Адмирала Канариса, городского психа. А психа как расспросишь? Психи - они
хитрые, лишнего не скажут. Канарис жалобно моргал, бормотал чушь, плакал...
Кондратьев этого спектакля не выдержал. Взял психа Канариса за локоть, встряхнул для
порядка, обождал, пока присмиреет. И закрыл глаза. Один глаз - левый, словно собрался
выстрелить. В июньском лесу гостям делать нечего. Только если с тобой ученик - или та,
которую Канари звал Великой Дамой.
Мишени не в счет.
Псих Канарис - еще не мишень, уже не тирмен. Но все-таки получилось. Жаркий
июньский лес стоял без движения; зеленые, чуть подернутые желтизной листья замерли в
ожидании ветерка.
Фотографии? Нет, просто листва.
Андрей Канари был рядом. Не в обычном шутовском рванье с чужими орденами - ладно
пригнанная шинель без погон, офицерская фуражка, щегольские сапоги надраены до огненного
блеска.
- Как ты мог, Андрей?
Спросил - и пожалел. Если псих, не поймет. Если нет - отвечать не станет. И конец
началу, без всякого продолжения.
Старшина долго медлил с ответом, смотрел в лесную глушь. Наконец бросил с неохотой,
не повернув головы к собеседнику:
- Не из-за денег, старшой, не думай. Мне вначале про долг впаривали, про партийную
совесть, про империализм. На дурочку не взяли, я все-таки тирмен. А взяли на "слабо", как
мальчишку. Карлос Катхок, будь он неладен! Сержант, вояка, как и я, понимаешь? И оружие
предложили знакомое: "Браунинг". И дистанция на сто метров больше. Даже условия один в
один: жара под пятьдесят, пот в три ручья. Только не в Ду Фо надо стрелять - в Пешаваре.
Лучший выстрел в мире, старшой. Вот ведь покупка, а?
Ничего не ответил Кондратьев. Что здесь ответишь? Слишком поздно Канари стал
тирменом, слишком много успел пережить-передумать. Вот и взяли на "слабо". На желание
стать первым.
- Думал, старшой, обойдется. Деньги пустяковые, командировочные. И не
бандюгу-авторитета валить хотел, как нынешние горе-киллеры, - врага, настоящего. Два
километра триста пятьдесят метров, движущаяся мишень!
Больше молчать не получилось. Не для Канари сказал Петр Леонидович, для себя:
- Легенда есть такая - про рикошет. Если тирмен деньгами, или славой, или другой
земной безделицей соблазнится, пожадничает, его пули рикошетом пойдут: по родичам,
знакомым, друзьям, по нему самому. Не слыхал, Андрюша? Мой первый учитель, Пантелкин
Леонид Семенович, на мелочи погорел. Как тирменом стал, ушел с оперативной работы, чтобы
кровью не мараться. Не хотел, а обмарался. Сослуживца, питерского чекиста, уложил из-за
пачки червонцев. И все!..
- Все... - дальним эхом откликнулся Канари. - Слыхал, старшой. И про то, что
мертвых видеть станешь, и про синий свет. Думал, байки. Я ведь атеист, ни в бога, ни в черта не
верил. Заставили поверить, силой. Там, в Пешаваре, я винтовку опустил и все до последней
копеечки понял. Главного, жаль, не сообразил: нельзя было возвращаться. Лег бы под скалой,
ствол в рот... Тирмен с тирменом - ближе чем братья. Вот я, должно быть, рикошетом наших
и положил, когда вернулся... Другой родни, сам знаешь, у меня нет. И прощения тоже нет,
товарищ старший лейтенант. Только знай: в трибунале мне тоже будет что сказать в
оправдание. Что в 83-м начиналось, помнишь?! А мне большие дяди в Москве на ухо шепнули:
выстрел твой равновесие восстановит. И ведь получилось, правда? Выходит, одних убил, а
других спас?
Кондратьев пожал плечами и открыл глаза. Гуляй, звени орденами, Адмирал Канарис! Не
передо мной тебе оправдываться.
5.
- Ой, Даня пришел, как хорошо, Лерочка, к тебе Даня пришел, он цветочки принес и
шоколадку, тебе шоколадку можно, а цветочки в вазу, Даня, ты надевай тапочки, проходи,
Лерочка кашляет второй день, на дворе теплынь, а она кашляет, я борщику наварила, хочешь
борщику, на улице солнышко...
Леркина бабушка Анна Михайловна, для своих - баба Нюта, была просто добрая фея из
сказки: чудесная и спасительная. Но молчать не умела категорически. Все фразы бабы Нюты
продлевались в бесконечность - точек она не признавала.
- Спасибо, Анна Михайловна. Я дома пообедал.
- Какая я тебе Михална, я тебе, Данечка, баба Нюта, а борщика я насыплю, мужик
должен кушать от пуза, солнышко-то на улице...
- Ба, отстань от гостя! - скомандовал из глубин квартиры знакомый, чуть хриплый
голос. - Ты его насмерть заговоришь!
И кашель: громкий, надсадный.
Войдя в комнату, Данька увидел Валерию Мохович, мечту Конана-варвара, сидящей на
расстеленной кровати по-турецки. Или по-японски: он вечно путал, где сидят на пятках, а где
скрещивают ноги. Впрочем, замечательные Леркины ноги были укрыты одеялом. Все
остальное, что открывалось глазу - даже мохнатый шарф, кутавший горло, - с точки зрения
Даниила Архангельского, заслуживало всяческих похвал и призов на конкурсах красоты.
Все, кроме старой знакомой Дарьи Тютюнец, вертевшейся на стуле.
- Привет, Валерия. Привет, Дарья...
- Даша уже уходит, - правильно поняла Лерка выражение лица гостя. С назойливой
Тютюнец она давным-давно не церемонилась. - Ей пора. Ей вообще-то второй час пора...
- Ага, мне к доктору, - подтвердила Дарья: толстая, веселая, в необъятном сарафане с
рюшами. Беременность ей шла. - Вот начну прямо здесь рожать, не обрадуетесь. Сейчас, я
только причиндалы соберу...
Причиндалами она именовала монеты - профессиональные сокровища, которыми часто
хвасталась подругам. Ну и клиентам, святое дело. Сразу после школы Дашка выскочила замуж
за приятеля своего отца, крупного деятеля мелкой партии. Деятель пылинки сдувал с молодой
жены, потакал любым ее капризам и возил на съезды, где знакомил с нужными людьми - а
главное, с семьями нужных людей.
Потому что Дарья Тютюнец работала нумизмалетиком.
Монетчиком-экстрасенсом.
"Лечит народ бабками, - зло пошутила однажды Лерка, будучи в дурном настроении. -
И от бабок за компанию... "
Профессия нарисовалась не сразу. Сначала Дарья закончила курсы народных целителей
при Академии нетрадиционной медицины, получила сертификат мастера ци-гун и магистра
астрологии, погрузилась в загадочный "Фиолетовый луч", выяснив цепь перерождений отсюда
до древнекитайской поэтессы Вэнь Цзюнь, освоила бесконтактную иглотерапию и наконец
пришла к целебной нумизмалетике.
В ее коллекции имелись пропитанные супераурой хитрые денежки, ношение которых
облегчало будущие роды и спасало от облысения. Если подержать за щекой серебряный
царский пятачок, спадала зубная боль. Пражская крона со щербатым краешком, заряженная
Дарьей, способствовала выведению камней из почек. Самодельный штемпель, которым гасили
марки - канадский доллар, посаженный на деревянную ручку, - пользовал от импотенции и
простатита. Успеху в бизнесе способствовала драхма из Херсонеса.
Короче, от клиентов отбою не было.
- Иду, спешу, бегу, - приговаривала Дарья, сгребая казну с одеяла в сумочку: такую же
бокастую, объемистую, как и хозяйка. - Ах вы мои хорошие, ах славные!.. Леруня, ты
выздоравливай, я тебе гривенничек, который от ангины, оставлю...
Из-за Дарьиного плеча Лерка скорчила гримасу: копуха, чтоб ее! И показала Даньке
лечебный гривенничек, который от ангины. Зажатая между двумя тонкими пальцами, большим
и указательным, монетка выглядела смешно.
Тусклый, еще советский гривенник.
С дырочкой. Наверное, шнурок продевать.
- Дай посмотреть, - сказал Данька, чувствуя, что сердце обрывается вниз с девятого
этажа.
- Лови!
Он поймал десять копеек на лету. Уставился, словно на привидение: крошечное,
никелевое. С дыркой. Этот гривенник, выскочив из-за подкладки чертиком из табакерки,
преследует его семь лет. Нелепый, смешной, бесценный гривенник. На ощупь - ничего
особенного. С виду - полная ерунда.
- Ой, я ошиблась!
Дарья ловко отобрала у него монетку. Бросила в сумочку, к остальным, взамен извлекла
точно такой же гривенник, но без дырки, и отдала Лерке.
- К горлышку прикладывай. Вот тут, сбоку, и тут...
- Где взяла?
Вопрос прозвучал грубо, но Тютюнец на Даньку не обиделась. Наверное, привыкла с
клиентами.
- У цыганки купила. Между прочим, за большие баксы. Лерунь, я ускакала...
Она враскачку, колыхаясь ладьей, вылилась в коридор. Там гостью сразу начала
провожать баба Нюта: длинный, всеобъемлющий монолог потек по квартире киселем.
- Ты меня поцелуешь? - деловито спросила Лерка, подставляя щеку. - Или инфекции
боишься? Не трусь, я не зараза...
Данька с удовольствием чмокнул ее в прохладную щеку, потом - в губы, увлекся было,
но мечта Конана-варвара решительно пресекла лишние поползновения.
- Нечего к болящим мосты клеить! Садись, давай свой курсак.
В прошлом году они побывали в одной постели, и все получилось наилучшим образом. В
частности, Данька узнал, что свадьбу намечено играть после окончания обоими институтов, не
раньше. И не надейся, значит. Если решишь погулять на стороне - гуляй, дело молодое. Будет
что вспомнить семейными вечерами. Но без последствий. Данька спросил, какие последствия
случаются у мужчин, узнал в подробностях и решил следовать Леркиным советам.
Он привык подчиняться Валерии Мохович и делал это с радостью.
Она научила его завязывать галстук двумя способами и носить шляпу. Она вылавливала в
его речи слова-паразиты и безжалостно, пользуясь ядовитой насмешкой как дустом,
искореняла. Благодаря ей на полочке в ванной обосновались гель для душа, пена для бритья с
авокадо, хороший бритвенный станок и туалетная вода "Gianfranco Ferre". Мама была от нее
без ума - от Лерки, естественно, а не от туалетной воды.
Эх, да что там!
- Данила, ты кто по гороскопу? - басом заорала из коридора Дарья Тютюнец.
- Стрелец, - машинально ответил он.
Ответа не последовало. Лишь хлопнула, закрываясь, входная дверь.
Плотней укутав ноги одеялом, Лерка изучала распечатанную им курсовую. Текст
курсовой Данька стянул из Интернета, а мечта Конана обещала проверить "запятушки". К
сожалению, интернет-рефераты, особенно на спортивные темы, грамотностью не отличались.
- Тема, - вслух прочитала Лерка. - "Объективные и субъективные условия техники
выполнения меткого выстрела". М-да... "Определение средней точки попадания (СТП) и
внесение поправок в прицел". Обалдеть... Литература: Кинль В. А., "Пуливая стрельба", 1989
год. "Пулевая" через "е" пишется, даже для спортсменов. Корх А. Я., "Стрелковый спорт и
методика преподавания", 1986-й... Раритеты. Как раз Чернобыль долбанул. Даниил, не скучай,
я пока наискосок гляну...
Данька подошел к окну, откинул гардину. С высоты двор казался игрушечным. Соседи
выгуливали собак: больших, мелких, породистых и дворняжек. Он прищурил левый глаз,
словно целясь в мраморного дога, аристократа и лентяя, но быстро одернул себя: прекрати!
Стыдно целиться в живое просто так, для забавы.
На перилах балконов ворковали голуби.
Он повернулся, собираясь пройтись по комнате, и взгляд случайно упал на Леркины
бумаги, грудой лежавшие на столе. Данька не собирался ничего читать. Он и не смог бы,
потому что большинство текстов было на английском и немецком - но четыре буквы (цифры?
знака?!), жирно распечатанные на верхнем листке...
Сердце оборвалось опять, как с дырчатым гривенником.
SYMBOL 244 \f "Dor"фSYMBOL 250 \f "Dor"ъSYMBOL 238 \f "Dor"оSYMBOL 238 \f
"Dor"о
В кармане зашевелилась повестка. Извещение, уведомление, служебная записка, дурацкая
шутка - как бы она ни называлась в тайной канцелярии, где бумага была выписана, Даньке
хотелось называть ее повесткой. Командировка, время, место, выездной куратор Кондратьев П.
Л.
Рассказать о повестке Лерке?
В бумаге ничего не говорилось о необходимости хранить тайну. Но чутье подсказывало:
болтать не стоит.
- Что это?
- Где? - Закашлявшись, Лерка обернулась через плечо и проследила за его пальцем. -
А-а... Мене, мене, текел, упарсин. Иврит.
- Ты еще и иврит изучаешь?
- Приходится. Ты чего такой бледный? Не выспался?
- Все нормально. А что значит: мене, мене... Как там дальше?
- Текел, упарсин. Даниил, ты у меня совсем дикий. Сейчас надо Библию знать или хотя
бы притворяться, что знаешь. Иначе заклюют. Тем паче что речь идет о твоем тезке. Только ты
у меня дурачок, а тезка - умница и пророк.
В ближайшие десять минут Данька узнал много нового. О своем тезке, пророке Данииле,
процветавшем "на реках вавилонских", где, как заявила Лерка, "сидели мы и плакали".
Одноименный с тирменом пророк ел лишь дозволенную свыше пищу, без роковых последствий
тусовался во рву с голодными львами, боролся с идолами и толковал сны царей. В частности,
царю Валтасару во время большой пьянки явилась рука на стене, начертив эти самые "мене,
мене, текел, упарсин". А царские мудрецы читали-читали, и без толку. Пришлось бежать за
Даниилом, который пророк, чтоб растолковал.
- Ну?
- Ну и растолковал. Царя в итоге ночью зарезали, царство его развалилось и досталось
персам. Полный хеппи-энд.
- А тезка?
- А тезка и при персах не лоханулся. Слушай, это длинная история, давай потом...
- Так чего они значат, твои "мене-мене"? Мани-мани?
- Примерно. Мене первый раз значит меру длины, второй - меру площади. Текел, он же
шекель, он же сикль - мера объема. Перес - мера веса.
- Какой перец? Ты же сказала: упарсин!
- Не перец, а перес! А упарсин - это вместе с предлогом. "У" - предлог, вроде нашего
"и"... Дань, ты меня заколебал. В общепринятом варианте это значит: исчислено, исчислено,
взвешено и разделено.
- В смысле?
- В смысле, аудиторская проверка закончена. Кранты фирме, сливайте воду.
Это Данька понял.
- А почему мудрецы не смогли растолковать? Они же царские?
- По кочану! Тупые были, хуже тебя! Неграмотные! - Лерка посмотрела на красного
как рак гостя и сменила гнев на милость: - Ладно, не злись... Есть версия, что там, на стене,
аббревиатура была. По первой букве от каждого слова. Да что ты пальцем водишь, они справа
налево писали! И не на иврите, а на арамейском. Мудрецы не догадались, что это типа
аббревиатура, а Даниил-пророк догадался. Умник был, не в тир ходил, а в синагогу! - или куда
там он ходил, в Вавилоне...
Ага, думал Данька. Как из меня слова-паразиты вытравлять, так каленым железом. А как
сама, так для филолога-переводчика и с "типа" сойдет, и с "кочаном". Дядя Петя называет это
"двойной моралью". Ладно, запомним.
Позже, ожидая, пока Лерка закончит с "запятушками", он дал себе слово: купить в
книжном магазине Библию, найти главу про тезку и внимательно прочитать.
На всякий случай.
А то не поймешь какие-то четыре буквы, и нате вам: царя зарезали, царство развалили,
фирме кранты...
6.
Странное началось весной 1983-го. Слух прошел, что гибнут тирмены. От пустяка, от
нелепицы. Дорогу в неположенном месте перешел, консервами просроченными закусил, из
собственного окна выпал.
Донецк, Махачкала, давний знакомец - Ташкент...
Слухи, конечно, сами не ходят. На то в секторе строгий гражданин Иловаев имелся.
Завсектора Василий Александрович, чистый гриб сушеный с виду, на бумажках сидел:
командировки выписывал, с курьером отсылал. А Иловаев Владислав Владиславович был, по
разумению Кондратьева, чем-то вроде секретчика-особиста. Целиком из секретов состоял,
словно спецархив. Бодрый пенсионер, тоже гриб, но ядреный боровичок. С виду еле-еле
шестьдесят, по документам - восемьдесят три, а если верить сплетням, так Иловаев - бывший
генерал Иловайский - еще Шипку защищал.
Паша-белорус, парень любопытный, не выдержал однажды - спросил напрямик. Не
признался боровичок Иловаев, на деда, кавалера Георгиевского, сослался. С него, мол, за
Шипку и спрос.
Кто поверил, кто не очень.
Иловаев вести и приносил. Спокойно рассказывал, невозмутимо. На Шипке, мол,
товарищи, и не такое видели. Перед Германской тоже на тирменов мор напал. И ничего, не
перевернулся мир. Перед Крымской войной было и, говорят, перед тем, как царя-Освободителя
бомбой приголубили.
Не нами исчислено, не нами взвешено. Мене, мене...
Чур мене, товарищи!
Никто не спорил с секретчиком-генералом. И Кондратьев не спорил. Только не нравился
ему расклад. Брежнев, бабник бровастый, помер, с Андроповым беда, из клиники кремлевской
носу не кажет, "Боинги" падают, Рейган в каждой речи "звездные войны" обещает. Еще и
Пугачева с дурацкой песней "Эй, вы там, наверху!". Намекает, что ли? А с тирменами полный
форс-мажор. Если их берут к ногтю по всей науке, значит, это кому-нибудь нужно? Раздрай в
системе, вибрация, скоро швы лопаться начнут, как на подводной лодке.
На последней общей встрече, перед отъездом Канари, Петр Леонидович поделился
сомнениями с коллегами. Жаль, слушать не стали. Василий Александрович, гриб сушеный,
очочки от бумаг оторвал, чаю отхлебнул со смаком. Ангела с чашей еще не видел, Петя?
Увидишь, сигнализируй, я как раз списки двенадцати колен оформляю. Тебя в Гадово или в
Вениаминово?
Посмеялись.
Андрей Канари смеялся громче прочих, а потом взял и тихонько уехал - бить рекорд,
превращаться в Адмирала Кана-риса.
Первым погиб его ученик Федор Мелеш. Совсем мальчишка, шестнадцать накануне
исполнилось. Они еще удивлялись, почему он в сектор не заглянул, торт "Киевский" не принес.
Погоревали по Федору, но особо не насторожились. Бедовый был парень, с характером. Вот и
нарвался. Провожал девушку с Северной Салтовки, налетел на пьяную шпану...
Канари на похороны ученика не пришел. Тогда и удивились: не по-людски оно как-то.
Повозмущались, сидя за поминальным столом. Петр Леонидович молчал. Чепуха вспоминалась.
В 41-м прикатил в их корпус, 11-й механизированный, чин московский с большими звездами в
петлицах - уму-разуму перед грядущими боями учить. Среди прочего отметил элемент
паникерства. Некоторые командиры, не веря уставу, предлагают вместо индивидуальных ячеек
рыть траншеи, как в Германскую. А того не понимают, отсталые, что схема ячеек лучшими
советскими математиками вычислена, согласно передовой теории вероятности. Потому и
потери при артобстреле и бомбежке будут на порядок меньшими, чем в феодально-буржуазных
траншеях.
Дурак был гость московский - или трус, повторяющий дурацкие мысли. Только за
столом поминальным Кондратьеву все ячейки эти вспоминались. Они сейчас в "Драй Эс"
словно в траншее. Локоть к локтю, все на виду, все вместе. Бодро, весело, хорошо...
Вскоре погибли еще двое - Паша-белорус, второй ученик Канари, и Сеня Клименко,
сменщик Петра Леонидовича. Хороший парень, хоть на Даньку ничем не походил.
Неразговорчивый, серьезный не по годам, совестливый. Перед тем как первый раз в лицо чужое
пулю послать, три дня думал, решиться не мог. Когда же вместо мишени кого-то из друзей
увидел, "тулку" отложил, на каблуках развернулся - и к выходу, не оглядываясь.
Стрелок от бога. Двадцать парню стукнуло, к первой местной командировке готовили.
Паша и Сеня были друзьями - неразлейвода. Каждый выходной то по грибы, то на
рыбалку. Сели утром в красный "Москвич" - у Пашиного отца взяли без спросу, - выехали
на объездную дорогу и навернулись с моста в реку. Не разлей, значит, вода.
Мене, мене, текел...
Канари исчез. Искали - найти не могли. Его командировки Василий Александрович
переадресовал Кондратьеву. Наставительно добавил, блеснув очками: вот для чего в городе
двое действующих тирменов! Ты думал, Петя, двое - многовато? Как видишь, в самый раз.
Секретный товарищ Иловаев, железный боровик, согласился, важно кивнул. Мол, на
Шипке все спокойно, понял?
Кондратьев озлился, да так, что не остановишь без вреда для собственного здоровья.
Вспомнил, как в разведке служил, кепку на нос надвинул - и пошел искать Канари. Отыскал,
понятно. На третий день, в вытрезвителе, в поселке Восточном. Нашел и не узнал. Еще не псих
Канарис, но уже не тирмен, король стрелков. Ни то ни се в полном изумлении.
Взял Кондратьев гуляку за грудки, встряхнул нежно, от души. Расспросил, словно
"языка" из панцергренадеров. Половины не понял, но и того, что понял, хватило с лихвой.
Тогда и сел Петр Леонидович писать рапорт, аккурат после празднования нового, 1984 года. До
начальства - как до архангела Гавриила, а на похороны друзей ходить надоело. И с
собственными похоронами он был согласен обождать. Пусть не век, как обещано, пусть пару
пятилеток, но мы не торопимся.
Про метафизику предпочел не распространяться. Правило разведки: факты гони,
мудрствования при себе оставляй. Не было ясности у Петра Леонидовича ни с
миром-подлодкой, готовым пойти ко дну с разодранными сварными швами, ни с тем, в чем
конкретно грешен Андрей Канари. Писал он сугубо о практике, о том, что нельзя тирменов
ударной возгонкой готовить, пусть даже из стрелков-гениев, наподобие бывшего старшины.
Если не учить с зеленой молодости, не вести за руку от дистанции к дистанции, от мишени к
мишени, недалеко и до форсмажора.
Есть ли пуля-рикошет, разящая тирменов, нет ли ее, но беда точно есть.
И о секторе сезонной статистики написал. Люди от природы друг к другу жмутся, только
не для тирменов такая дружба-фройндшафт. Каждый с фронта защищен, а с флангов открыт. От
своей судьбы-пули не спасешься. Значит, по ячейкам разбиться надо, по связкам
"учитель-ученик". Как в авиации, где Канари служил: от тактики роя перейти к полетам
парами. Ведущий, ведомый - и никого вокруг, кроме мишеней.
Ложились строчки на финскую бумагу, купленную ради такого случая. Казалось тирмену:
не один он в комнате. Стоит рядом со столом давняя знакомая, нищенка из "бывших" со
Среднего проспекта. Не в лохмотьях драных - в строгом черном платье под горло. На
похороны, что ли, собралась? Стоит, на бумагу поглядывает.
Или ты всех умней, тирмен, тирмен?
Писал рапорт Кондратьев. А пока писал, невиданное диво случилось. Невиданное
...Закладка в соц.сетях
