Жанр: Научная фантастика
Тирмен
...длится, царство стоит на ногах. Мы подставляем царству плечо.
- Убивая людей?
- Те, кому на роду написано жить, останутся жить. Хоть сто тирменов выйди на огневой
рубеж - промахнутся. Дистанция окажется чрезмерной, пистолет даст осечку, пуля уйдет в
"молоко". Не считай Великую Даму дурой. Те, кому на роду написано умереть, умрут. И для
этого тирмены не нужны. Но есть малая толика, крупица, горстка...
Дядя Петя двумя руками огладил короткий, совсем седой "ежик". Казалось, он схватился
за голову, недоумевая, как малая толика способна повлиять на великую бухгалтерию. Следя за
ним, Данька выпил залпом полстакана чая, не чувствуя вкуса и не обжигаясь.
Верить, не понимая, было жутко и сладко.
- Есть люди, с которыми не все ясно. Он может остаться жить, а может умереть. В Книге
Бытия на его строчку посадили кляксу. Капнули горячим чаем, и текст расплылся. Писарь был
пьян и допустил ошибку. Это люди случая. И Великая Дама шлет нас, тирменов: бросить на
чашку колеблющихся весов нашу пулю. Мы стреляем, и проверка начинается по новой: что да
как, почему да отчего...
- Мы - киллеры?
- Нет. Мы - тирмены. Тирмен не в силах стать киллером, убийцей по заказу. Мы
работаем на Великую Даму, и больше ни на кого. Некоторые пытались, но не смогли. Мой
первый учитель, Леонид Пантелкин, - старик говорил еле слышно, вынуждая собеседника
ловить каждое слово, - даже сделавшись уполномоченным ЧК, отказывался участвовать в
расстрелах. Но однажды сорвался. Как итог, он частично сошел с ума, утратил способности
тирмена, и его голову выставили в витрине магазина. Адмирал Канарис... Ну, ты его знаешь.
Пожалуй, лучший тирмен, какого я видел. Андрей Канари стал Адмиралом Канарисом после
того, как решил пострелять на свое усмотрение. Не беспокойся, Даниил: кроме как в "плюс
первом" или спасая свою жизнь, тебе стрелять не придется. А "плюс первый" ни один суд мира
не зачтет в обвинение.
- Но почему - убивая? Почему только - убивая?!
- Не считай Великую Даму дурой, - повторил старик, отставляя прочь стакан. Блики от
лампочки играли на тяжелом подстаканнике. - И не меряй всех рыцарей Ее на один манер.
Поехали, я тебя познакомлю кое с кем.
- Ага, - кивнул Данька, плохо представляя, с кем его будут знакомить.
Не с Великой же Дамой, в самом деле?
Дядя Петя молча вышел из тира, думая о чем-то своем.
6.
- 3-забыл! - Артур виновато вздохнул. - Ск-клероз, он же маразм. Хотел тебе
приличного чая п-принести. Мне секретарша красный к-китайский покупает...
- Не барствуй! - наставительно заметил старик. - С ногой что-то делать будешь?
Сколько можно хромать?!
Артур нахмурился:
- Валюха... Валентина, жена... Оп-перацию советует. Есть в М-москве
профессор-ортопед... А все ты, дядя Петя! Ты виноват!..
От удивления старик чуть не выронил железный чайничек. Грехов он числил за собой
немало, но в душманах служить не приходилось.
- Т-ты! - упрямо повторил Королек. - Как ты м-меня из т-тира выставлял, а? Дела на
руках н-не имею, чем-то с-серьезным заняться надо... Говорил? В с-спину выталкивал, п-пугал
дурдомом. Д-дело, дело.... В-вот и занимаюсь. Делом, блин!..
Петр Леонидович окинул взором исполнительного директора, враз потерявшего всякую
бодрость. То ли знакомые стены тира, куда Артур не заходил года полтора, повлияли, то ли
посерьезнее причина есть.
Причина с большими ушами.
- Чего от тебя Калинецкая хочет?
Сказал - и не обрадовался.
Артур скривился, взмахнул рукой:
- П-педер сухте!
Жилистый кулак впечатался в стол.
- Сука! С-сука! Сухте!..
Оставалось с надеждой посмотреть на спасенную некогда Настасью Кински. Может,
образумишь? Женщина все-таки! Грустен был ответный взгляд киноактрисы. Если ты, тирмен,
спасовал, куда мне, слабой?
- Допустим, - кивнул Петр Леонидович, когда Артур иссяк. - Давай для ясности: я
эту... Кали на дух не переношу. Только прежде чем...
Хотел сказать: "Судить". Передумал.
- ... с дерьмом человека смешивать, встань на его точку зрения.
- К-кочку, - буркнул исполнительный директор.
- Пусть кочку. А вдруг соображалка лучше заработает? Значит, это Калинецкая тебя в
начальники вывела... Понятное дело, ей верные люди нужны. Борис Григорьевич болен,
сколько протянет - неведомо. Она - наследница, Черная Вдова. С кем работать прикажешь?
Кто у нее под рукой? Вовик и Тимур, братья-акробатья? А ты ей парк грудью прикроешь,
словно амбразуру. И через Союз ветеранов подсобишь, если что. Ты, как я понимаю, не спорил,
когда предложили? Согласился?
Плакала сегодня Калинецкая, за "Бобу" просила. В голос, по-бабьи, рыдала, чуть ли не в
ноги падала. Видно было: не врет ушастая. И в самом деле к горлу беда подступила. Старик
особо не расчувствовался, но помочь обещал. Вот только "Тойоту" Кали-безутешная зачем-то к
самому фонтану подогнала. Вдоль центральной аллеи, с ветерком.
Вроде как намекнула.
- С-согласился, - вздохнул Артур, скребя ногтем гладко выбритый подбородок. -
Почему бы и нет? П-помочь - ладно, рука руку моет, н-не нами придумано. Разберемся!
Только на хрена, дядя Петя, она под тебя к-клинья подбивает? Расскажи да расск-кажи: что и
зачем у в-вас в тире творится? К-как учимся, как целимся, что вместо м-мишеней видим. Вроде
как я ей Мальчиш К-кибальчиш, а ты, дядя Петя, военная т-тайна.
Старик даже чаем поперхнулся от удовольствия. Сравнил, однако!
- "Нет ли, Мальчиш, тайного хода из вашей страны во все другие страны, по которому
как у вас кликнут, так у нас откликаются... " Артур, извини, но мы с тобой друг друга в
дураках, кажется, не числим...
- Ха! - подхватил отставной сержант.
- Все, что ты в тире видел и слышал, узнать несложно. Вон у нашего вице-мэрчика
любимые друзья, и те в информации купаются... Денег у мадам Кали хватает, тиров в стране
много. С миру по нитке - голому петля. Узнала. И в какой банк она с этим знанием пойдет?
Не Королька старик спрашивал - самого себя. Насчет Артура он был спокоен. Горяч
парень, да непрост. Нужное скажет, лишнее придержит. А если сглупит, распустит язык... Еще
в Секторе статистики о подобном разговоры велись. Андрей Канари спрашивал, строгий
товарищ Иловаев ответ давал, а остальные к обсуждению подключались. И каждый раз
сходились на одном и том же. Легко прижать к ногтю мальчишку-ученика, взять за душу,
вытрясти рассказку про лица-мишени, про выстрел-удачу. А дальше? Первая линия обороны -
тирмен. Не даст учитель кадета в обиду, костьми ляжет.
... С костьми, правда, еще вопрос. По-разному кости ложатся.
Но это первая линия, отряд прикрытия. А что скажут умники, когда в гости пожалует
Великая Дама? Услышит смелый да резвый музычку в пустом июньском лесу, почует ветерок
от Ее вуали...
Выходи, кому по силам. Ратоборствуй!
Ну, допустим, найдется и среди тирменов паршивая овца. Предаст, продаст, выдаст по
глупости, растечется лужей по жаркой бабьей простыне. Что дальше? Изменнику в заветный
лес больше хода нет. Не пустят. Как не пускают Андрея Канари, продавшего тирменское
первородство за пешаварскую похлебку. Двадцать лет пайку расхлебывает...
Не войти и чужаку на "плюс первый", в Ее владения. Разве что в качестве мишени? -
листиком на дерево, шмелем над травой.
"Кто я? Я - твой друг... "
Вечная загадка тирмена: куда уходят те, кто отдал половинку жетона с четырьмя
буквочками-паучками? Не знали - до поры до времени, когда своим собственным жетоном
делиться придется. И Кондратьев не знал. Но предателям не завидовал.
- Короче, Артур... Панику брось, отнесись спокойно. Спрашивает - отвечай. Как
именно отвечать, сам догадайся, не маленький. А насчет работы... Думай. Можешь, конечно,
все бросить, уехать куда-нибудь в Шепетовку, на стройке лопатой махать. Только учти, в
Шепетовке свои Зинченко с Калинецкой найдутся...
Хотел завернуть про умение рыть окопы (они же тайные ходы в другие страны) под огнем
противника, но не успел.
- 3-зохри м-моро!..
Опять кулаком по столу! Чуть стакан с чаем не свалился.
- Умный ты, дядя Петя, д-да? А если умный, с-скажи, как жить. Мне - жить! Валюха...
Валентина, жена м-моя... Калинецкая нас на Багамах свела, п-понимаешь? Не сама, через
подругу, в-вроде случайно. На днях узнал, донесли д-добрые люди... Номер этой т-твари нашел
- в Валюхиной мобиле. Валюха м-меня т-тоже про тир да про мишени мытарит: что да к-как?!
П-понял, дядя Петя? Шпионку в постель подложили! И что мне теперь д-делать? Стреляться? В
нее стрелять? С-скажи! Я ведь ее л-лю... Люб-блю!..
Петр Леонидович перевел взгляд с растерянной Настасьи Кински на Артура. Не на
исполнительного директора, Королька в дорогом кашемире. На другого - с фотографии.
Бравый сержант перед дембелем: веселый, довольный жизнью, панама сдвинута на ухо...
Сломали парня, душманы! Все, как ты, ушлый чекист Карамышев, объяснял: не через
деньги, значит, через бабу. П-педер сухте!
А если ушастая Кали за Даньку всерьез возьмется?
- Чего д-делать, посоветуй?! Ты не отворачивайся, д-дядя Петя, ты с-советуй!..
Отвернулся тирмен. Принялся нужные слова искать.
Только где их найти, нужные?
"Все равно погоришь, Кондратьев. И тому две причины есть... "
Петр Леонидович еще не знал, что скоро, не пройдет и пары часов, в тир явится Даниил,
который Не-Пророк. Явится не отвечать на вопросы, а задавать.
7.
- На трамвае доедем, - заявил Петр Леонидович в ответ на Данькину идею взять такси.
Спорить со стариком Данька не стал. Глупо размениваться на мелочи, когда речь идет о
вещах очень даже серьезных. Каждый ли день выясняешь, что ты, оказывается, особо
изощренный киллер? - что бы там дядя Петя ни рассказывал о Пантелкине и Канарисе... Мало
того, еще и удовольствие от процесса получаешь. Это уже маньяк какой-то выходит!
Он, Данька, - маньяк?! Да нет вроде... Или настоящие маньяки тоже себя нормальными
считают? А знакомые потом удивляются: "Никогда бы не подумали! Такой с виду приличный,
вежливый, а правозащитника Саблина из "Драгуновки" пристрелил... "
Дождавшись "зеленого человечка", они пересекли Сумскую и подошли к кругу
"пятерки". Трамвая не было. Петр Леонидович молчал, давая понять, что до прибытия на место
вступать в разговоры не намерен.
Данька набычился и отвернулся.
Реальный октябрь, в отличие от дождя на "плюс первом", радовал солнцем, прозрачной,
до стеклянного звона, голубизной неба. Шуршали под ногами, летя по сухому асфальту,
опавшие листья. Горькой ностальгией пахла осень, суля краткие теплые денечки "бабьего
лета". Погромыхивая на стыках рельсов, подкатил трамвай. Отчаянно зазвенев на заполошную
бабку с тележкой, сунувшуюся на рельсы, "пятерка" остановилась, распахнув двери. Наружу
повалила негустая толпа.
- Тут близко, - буркнул Петр Леонидович, забираясь в вагон. Данька последовал за
ним. Демонстративно сел не рядом, а через одно сиденье, благо свободных мест хватало.
Вспомнил о билетах. Когда он в последний раз ездил на трамвае? Где теперь берут билеты? У
водителя?
Эх, надо было грамоту из мэрии взять! - ехал бы бесплатно, как герой...
Вопрос с билетами решился просто: в вагоне обнаружилась женщина-кондуктор. Петр
Леонидович предъявил ей какое-то удостоверение (пенсионное? ветеранское?), а Данька
получил сдачу с мятой гривны и белый огрызок билета. Белый, значит, билет. Номер на огрызке
делился на три. Такие номера папа называл счастливыми, но Данька не верил в приметы.
Двери закрылись, трамвай, коротко звякнув, тронулся с места и покатил по маршруту.
Мимо плыли дома, заборы, облетающие деревья, машины, бигборды с предвыборной
агитацией... "Бигморды", как язвил дядя Лева. Еще один поворот. Движется назад громада
студенческого общежития "Гигант"...
- Вставай. Приехали.
"Iнститут медичної радiологiї iм. СП. Григор'єва" - прочел Данька на табличке, черной с
золочеными буквами, украшавшей вход в большое серое здание.
Первое, что бросилось в глаза в холле института, - огромная жизнерадостная надпись:
"БУФЕТ". Видимо, врачи и пациенты без буфета себе жизни не мыслили. Петр Леонидович
уверенно направился к дежурной - пожилой даме в белом халате, сидящей за столиком в углу.
- Здравствуйте. Поплавский Виталий Павлович на работе?
Ага, на работе, подумал Данька с непонятным злорадством. Воскресенье сегодня.
Выходной. Спит твой Поплавский и сопит в две дырки. Зря мы трамвай гоняли.
Дежурная принялась деловито листать толстый потрепанный журнал.
- Второй этаж, двадцать третий кабинет. Вон в ту дверь, - она указала в глубь холла, -
и по лестнице наверх.
- Благодарю, я в курсе.
Старик, не оглядываясь, направился к указанной двери.
Данька топал следом, чувствуя себя полным идиотом. Что они забыли в институте
радиологии? Чем может помочь доктор Поплавский ему, тирмену Архангельскому?
Или радиологией от шизофрении лечат?!
Узкая лестница. Синие перила с шишечками. Крашенная белилами дверь с матовым
стеклом посередке, ведущая на второй этаж. Накатывают запахи больницы: хлорка, лекарства,
нездоровое тело, постный борщ, вчерашняя котлета. Навстречу по коридору ковыляет человек в
полосатой пижаме, похожий на лагерника из кинохроники. Не старый еще, но изможденный, с
серым лицом, серыми глазами, серой мышастой щетиной на щеках.
Человек скользнул по посетителям тусклым взглядом и прошел мимо.
Двадцать третий кабинет был заперт. На стук дяди Пети никто не отозвался. Из дальнего
конца коридора, видимо, с лестничной площадки, доносились голоса и веселый женский смех.
Смех казался здесь, в институте, неуместным. Явственно тянуло сигаретным дымом.
Медсестры на перекур вышли? Может, неведомый Поплавский курит с ними?
- Обождем. Явится, никуда не денется.
Старик как в воду глядел. Не прошло и трех минут, как хлопнула дверь в конце коридора.
Врач в халате - не белом, а бледно-зеленом - и высоком колпаке двинулся к гостям быстрым
шагом.
- Добрый день, Петр Леонидович. Вы ко мне?
- Здравствуйте, Виталий Павлович. К вам.
- Заходите. Сейчас открою.
На Даньку врач бросил цепкий, оценивающий взгляд, что-то для себя понял и ничего не
сказал. Вряд ли он узнал молодого тирмена. А вот Данька узнал его сразу. Разве можно забыть
лицо, являющееся отчетливым воплощением буквы "Ы"? Даже если ты видел это лицо всего
один раз, в тире у дяди Пети?
За восемь лет "Ы" не особо изменился.
По крайней мере, лицо его по-прежнему выражало все ту же букву русского алфавита.
Кабинет оказался маленьким: письменный стол со стопками медицинских карточек, три
стула, вешалка в углу, застекленный шкаф. Четыре горшка с кактусами на подоконнике. Один
из кактусов, темно-зеленый, с короткими острыми иглами, несмотря на осень, собрался цвести.
На его верхушке набухал мясистый лиловый бутон, похожий на кукиш.
- Знакомьтесь: Поплавский Виталий Павлович. Хороший диагност. Архангельский
Даниил Романович, мой сменщик.
Хороший диагност вежливо наклонил голову, пожимая Даньке руку. Ладонь у "Ы"
оказалась упругая, пружинящая, словно отлитая из жесткой резины.
- Прошу вас оценить, Виталий Павлович. И ты, Даниил, смотри. Смотри внимательно.
Доктор еще раз кивнул Даньке: мол, давай вместе! - и взял у дяди Пети протянутую
фотографию. Данька заглянул ему через плечо, благо рост позволял: он был на голову выше
Поплавского.
В руке "Ы" держал фотографию Зинченко. Аккуратно, кончиками двух пальцев за
нижний правый уголок. Борис Григорьевич на снимке - в дорогом темно-синем костюме, при
галстуке - широко улыбался, протягивая руку кому-то невидимому, не попавшему в кадр.
Задний план был смазан, определить, где сделана фотография, не представлялось возможным.
Зато сам бородатый олигарх на снимке выглядел четко и рельефно, как живой.
"Зачем Петр Леонидович дал ему фото Зинченко? Борис Григорьевич заболел? И
Поплавский будет ставить диагноз по фотографии? Зарядит снимок своей энергией, как
экстрасенс? Ерунда какая-то... "
В следующий момент Данька ощутил, что доктор не просто рассматривает снимок. Он сам
не знал, откуда возникло предчувствие чуда. Лица "Ы" Данька сейчас не видел, а в позе
Поплавского ничего не изменилось. Тем не менее в воздухе кабинета тихо зашелестела
глянцевая листва "плюс первого". Все окаменело, застыло, взгляд прикипел к одной точке:
золотой заколке с бриллиантом на галстуке Зинченко. Бриллиант сверкал, слепил глаза. По
сравнению с его сиянием все вокруг казалось мутным и нерезким. Словно фотография
поблекла, превращаясь из цветной - в черно-белую, с грязными потеками по краям.
Вскоре исчезло все, кроме заколки. Она медленно уплывала в безвидную серую мглу.
Данька не мог оторваться от золотого балласта, уходя следом, на дно. Он не сопротивлялся:
рядом доктор.
Доктор знает, что делает.
Вокруг заколки вновь начали проступать контуры человеческого тела. Борис Григорьевич
больше не стоял, улыбаясь, не тянул руку для приветствия. Он лежал... на кровати? Да, на
больничной кровати. Ясно различалась никелированная спинка, натянутое до подбородка
одеяло в крахмальном пододеяльнике, который топорщился острыми складками. Лицо у
Зинченко - восковая маска в обрамлении бороды. Но глаза - живые, внимательные, совсем не
такие, как у больного, встретившегося им в коридоре института.
Доктор медлил, ожидая.
У изголовья - капельница на высоком штативе, под одеяло уходит тонкий прозрачный
шланг. Рядом - тумбочка, на ней - граненый стакан с водой, раскрытые упаковки лекарств.
Еще в палате было окно. И за окном - лес.
Тот самый.
В лесу стояла осень. Облетали клены и дубы, шуршал ковер из палых листьев; просветлев,
стал прозрачным подлесок... Очень похоже на лесопарк где-нибудь за Мемориалом. Странно, в
лесу "плюс первого" Данька никогда не видел грибов. Или просто не искал специально? Издали
донесся перестук барабанчиков: тук-тук, ты-ли-тут? Раз далеко, значит, время есть.
Полным-полно времени.
Данька перестал глазеть в окно. Его заинтересовала фактура стен в палате. Поначалу
казалось: обычная побелка, с едва заметной желтизной, словно старая бумага. Кое-где в
трещинках. Нет, не побелка: кожа. Может, олигархам такие палаты и положены - со стенами,
обтянутыми человеческой кожей?
А синеватые трещинки - и не трещинки вовсе.
Татуировки.
Обвитый змеей кинжал, восьмиконечная звезда, трехгранный штык, руки в кандалах
сжимают крест, лучи белой короны косо отходят в стороны. Мишени, подсказало снайперское
чутье тирмена. Но Данька ведь не собирается стрелять, правда? Он здесь не за этим!
Тяжесть оружия оттянула правую руку.
Что за странная штуковина?! Такой пистолет он видел в историческом кино: тяжеленная
дура-шестистволка с кремневым замком и рукояткой, удобной в лучшем случае для тролля.
Баланс отвратительный, стволы заметно перевешивают, приходится напрягать кисть, чтобы они
не уходили вниз. Заряжали дуру дымным порохом: засыпали в каждый ствол, забивали пыж,
пулю, еще один пыж...
Но в восьмиконечную звезду он бы наверняка не промазал, даже из антикварной
шестистволки. А если попасть в кинжал, обвитый змеей, клинок со звоном перевернется, как в
"нулевке", и останется висеть, качаясь, острием вниз. Со штыком сложнее: узкий, зараза. Руки
с крестом? - вряд ли. Корону точно не выбьем - она крошечная, и в неудобном месте, под
потолком.
Данька осторожно убрал палец со спуска. Опустил оружие стволами в пол - от греха
подальше. Словно отвечая, рядом шевельнулся доктор. "Ы" шагнул к кровати больного, где
Даньке почудилась еще одна фигура.
Игра теней? Призрак?
Галлюцинация?
Женщина - или то, что казалось женщиной, - стояла сбоку от кровати. Не в ногах и не в
головах, примерно посередине. Ну, может быть, чуточку ближе к изголовью. Данька заметил
начерченный на полу бледный полукруг с черточками-делениями - отметки оптического
прицела или шкала прибора. Зыбкая фигура расположилась напротив деления в центре
"шкалы".
Или это свет так падает? Точно, свет из окна! И занавеска колышется.
"Ы" аккуратно обошел то место, где свет и тень играли в свои странные игры. Встал в
изголовье кровати, крепко взявшись руками за никелированную спинку. Доктор напрягся,
словно штангист перед рывком, и потащил кровать на себя. На лбу "Ы" вздулись жилы, лицо
под колпаком налилось кровью.
Оглушительный скрежет, и все закончилось.
- Шанс есть, - страдая одышкой, сообщил Поплавский, вернув фотографию дяде
Пете. - Не обольщайтесь, ситуация спорная. Я бы рекомендовал обратиться к профессору
Осторженко. Сейчас я запишу вам телефон. Осторженко Геннадий Лукич. Если коллеги станут
говорить, что он шарлатан, не обращайте внимания. Вот, пожалуйста. Пусть ваш знакомый
скажет, что от меня, и его примут.
"Ага, попробовал бы этот профессор не принять Зинченко!" - подумал Данька. Но
обругал сам себя за глупость. Доктора, оказывается, разные бывают. Очень разные.
- Спасибо, Виталий Павлович.
- Не за что, Петр Леонидович. Рад был вас видеть. Если что - заходите.
- Уж лучше вы к нам! - отшутился старик.
- Куда теперь? - мрачно поинтересовался Данька, когда они вновь оказались на улице.
- В военкомат, - ответил Петр Леонидович.
8.
- Все равно погоришь, Кондратьев. И тому две причины есть...
Лейтенант Карамышев подышал на чисто вымытое бритвенное лезвие, полюбовался
блеском золингеновской стали.
- Умеют, гады! Фирма "Бартман"... Надо же, и не слыхал прежде! Пусть высохнет,
жалко вытирать.
Бритва была трофейной, взятой у пленного немца три дня назад. С помощью этой бритвы
энкавэдист его и допрашивал, прежде чем отправить фашистскую душу по назначению.
В одиночку - никто, включая Кондратьева, смотреть на такое не решился.
Лейтенант от души плеснул в лицо одеколоном "Le Male" - тоже взятым в бою, но
французским. Так сказать, дважды трофей.
- Ух-х-х!.. Ты бы побрился, товарищ техник-интендант! Кипятку еще целых полкотелка.
А то бойцы боевой дух потеряют при виде небритой морды твоего лица.
Кондратьев провел ладонью по щеке. Надо бы...
Потеряют дух - где искать станешь?
На прошлой неделе их маленькую колонну впервые попытались перехватить на лесной
просеке. Грамотно, по всем правилам: завал впереди, пулеметы с двух сторон. А заодно, для
пущей верности - полсотни противопехотных мин.
Повезло - в последний момент остановились. Карамышев словно почуял, уперся,
уговорил выслать разведку. Тогда и поняли, что происходит. Не случайная часть, не
тыловики-обозники - райтерштурм СС из кавалерийской бригады Фегелейна. Эсэсовцы из
самых бешеных - "Тотенкопф", охрана концлагерей.
"Боевой группой Интенданта" занялись всерьез.
Теперь шли ночами: отстреливаясь, огрызаясь, меняя маршрут каждые пять часов.
Помогало не слишком - и без того редкая колонна окруженцев 11-го мехкорпуса растаяла
наполовину. Фронт был близко, но гирьки на весах подруги-Судьбы опускались ниже, ниже,
ниже...
Мене, мене, текел, упарсин.
Техник-интендант 1-го ранга без всякой охоты вынул из футляра собственную бритву,
покосился на лезвие. Наточить - или мучиться? А может, у Карамышева отобрать, чтоб не
задавался?
- Брейся, брейся! - понял его смекалистый энкавэдист, пряча золингеновское чудо в
кожаный футляр с дырой на месте вырванной свастики. - Свою не дам, даже не мечтай. У тебя
какая?
- Кондратовская, - вздохнул Кондратьев.
Бритву он купил в колонии. Хотелось выглядеть старше, скорее повзрослеть. И вообще,
полезная вещь - бритва. Револьвер в город не всегда возьмешь.
- Чего? - Карамышев моргнул, изумляясь. - Собственного завода? Контра ты,
командир, я тебе скажу!
Петр не выдержал, рассмеялся.
- Кондратовская, лейтенант. Не Кондратьев - Кондратов. Завод в Ваче, на Оке. Между
прочим, его бритвы на Парижской всемирной взяли "золото". Золингенов обставили вчистую.
- Конспирируй, конспирируй. - Энкавэдист натянул гимнастерку, улегся на траву,
поудобнее закинул руки за голову. - Все равно вас, вражин, повяжут. Пальцы в дверь, полчаса
на протокол - и пятьдесят восьмая через десять и одиннадцать. "Эх, по тундре, по железной
дороге... " Хорошо!
- Опричник ты, - лениво откликнулся Петр, берясь за котелок. - Думаешь, вас, псов
бешеных, в живых оставят? Был Ягода, нет Ягоды, был Ежов - где теперь? Пальчики из
дверей вынимает - или уже известкой присыпали?
Странное дело, но в эти страшные дни, когда жить приходилось от боя до боя, от перехода
до перехода, Петр Кондратьев впервые за много лет почувствовал себя абсолютно свободным.
Бояться было нечего и некого. Непривычное чувство пьянило, кружило голову.
Кажется, Карамышев его понимал. Во всяком случае, обижаться и не думал.
- Правильно рассуждаешь, командир. Опричник и есть. Гойда, гойда, да сгинут враги
государевы! Мы - контроль, а контролирующую систему следует чистить чаще, чем все
остальные. До белых костей! Это математика, Кондратьев. Не понял? Заговор и борьба с ним -
вроде математического уравнения. Почему любой заговор в конце концов погорит? Две
причины есть - внешняя и внутренняя. Внешняя - неизбежное увеличение контактов с
"чужими". Заговорщики должны что-то делать, верно? Значит, контролирующая система рано
или поздно сумеет отследить, сложить камешек к камешку, понять закономерность. Доступно
объясняю?
Отвечать Петр не решился: кондратовская сталь скользила по щеке. Даже кивать было
опасно.
- Чем заговор дольше существует, тем контакты гуще. Вражины, конечно, если не
полные идиоты, тоже свою систему чистят. Кого подальше усылают, кого - в омут головой,
кого нам сдают. Только у контроля возможностей больше. Порядок бьет хаос!
- Ты еще скажи: вечное соревнование брони и снаряда, - хмыкнул техник-интендант
1-го ранга, отнимая бритву от кожи.
- Точно! - обрадовался энкавэдист. - Соображаешь, гражданин враг народа. Значит,
контролю надо ждать и факты отслеживать. Рисунок обозначится, и все. Как говорят
американские буржуи, с этим можно идти в банк.
- И пальцы в дверь, - закончил Кондратьев, ополаскивая лицо горячей водой. -
Одеколон дашь, Скуратов-Вельский?
Лейтенант был прав, но не до конца. "Система", опекавшая бывшего бухгалтера, ныне
никем не назначенного командира боевой группы, тоже была своего рода контролем. Опричник
угадал иное: смысл работы "системы" именно в непредсказуемости.
Хаос - против порядка.
А если хаос сумеют
...Закладка в соц.сетях
