Жанр: Научная фантастика
Тирмен
...я самоуверенному Ангелу:
- Спецразрешение для тирменов. Согласно постановлению Реввоенсовета Южного
фронта. Товарищ Фрунзе подписал. Понял, крылатый?
И, не став ждать ответа, зашагал прямо к солнцу.
- Привет, Гаврош!
- Я же тебя просил, дзядек! Хоть бы Вальжаном назвал!.. Старый народоволец Казимир
Сигизмундович Доленго-
Мокриевич, двоюродный дед, встречал Кондратьева под дорическими колоннами. Две
настоящие, еще две по бокам, из стены выступают. Выше - скала, выбеленная солнцем. За
спиной...
- Ай!
- Не свались! - Крепкая ладонь дзядека привычно сжала пальцы внука. - Обрыв, долго
падать. Ничего, сбоку есть лестница. Спустимся.
Петр Леонидович смежил веки - на единый миг, на крошечную долю отпущенного ему
Времени. Вот все и вернулось на круги свои. Дзядек рядом, солнце над головой, самое
страшное позади...
Открыл глаза, невесело пригладил седой "ежик". Размечтался, старый черт? И солнце
другое, и все прочее. Вместо холодной степи - каменное ущелье. Вместо дороги на Новую
Каховку - крутой, забитый людьми склон.
И дзядек иной.
Уже не старый, еще не молодой.
Ангел, который в буденновке, недаром поднял руку, не зря клялся именем Живущего во
веки веков, что Времени больше не будет. Не солгал, вестник.
Времени нет.
Но ведь он узнал дзядека - сразу, не думая! И его узнали. И солнце не мертвое - живое,
майское.
И самое страшное позади.
Закурить, что ли, по такому случаю? Вот и папиросы в кармане нашлись. "Казбек",
любимые. Черный всадник у белой горы...
- Не помнишь, сколько раз я стрелял? - Дзядек щелкнул зажигалкой, тоже закурил. Не
"Казбек", а старорежимные "Сальве" из большой картонной коробки. - Ну, тогда, в Новой
Каховке?
Петр Леонидович поднял голову, глянул на белые неровные камни. "Накопитель"...
Значит, такая ты, Иосафатова долина? На картине, висевшей на стене в 211-й, ты была другой,
непохожей.
... Вспышки выстрелов в чернильной темноте, громкая ругань, боль от удара. Перед тем
как выхватить "Кольт", дзядек успел толкнуть маленького Гавроша в спасительную ночь.
Патрульные не заметили...
- Не помню, дедушка Казимир. Зато помню, что всю жизнь мечтал сказать тебе
"спасибо"!
Широкая ладонь хлопнула по плечу.
- О чем ты, Гаврош? Это я всю жизнь... Несколько секунд там, и потом здесь, целую
вечность... Мечтал тебя предостеречь. Дрянь этот "Кольт", так и запомни! Первая пуля - в
цель, остальные - вверх, частым веером. Правильно в инструкции пишут: "Старайтесь попасть
первым же выстрелом. Иначе лучшее, что вы сможете предпринять, это запустить проклятой
железякой в противника". Только одного и достал, в Каховке... Перед тем как начать спуск по
узкой железной лестнице, Кондратьев вопросительно указал рукой на дорические колонны. Не
храм Юпитера Капитолийского, конечно...
- Гробница Иакова, - понял его дзядек. - Того самого, Исааковича. На самом деле -
хранилище истрепавшихся священных книг. Талмудическая макулатура! Здесь вообще -
сплошное мракобесие и обман народа.
Спорить с заслуженным народовольцем Петр Леонидович не стал. Шел по лестнице,
молчал, смотрел в белую дымку, что стлалась над обрывом.
- Иерусалим, - пояснил дзядек. - Не порти зрение, не разглядишь ни пса. Смог
почище лондонского, только белый.
Кондратьев вздохнул не без сожаления. Вечный Город он видел лишь на экране
телевизора. Думал съездить - да так и не собрался, лентяй.
На площадке, каменной, как и все здесь, но такой широкой, что автобус пускать впору,
они угодили в толпу. Шумную, разноязыкую, живую. Петр Леонидович вновь вспомнил
картину на "минус третьем". Тоги-туники, руки, воздетые ввысь, застывшие скульптурные
позы, истовые глаза...
И Та, что стоит на гребне.
Кондратьев быстро огляделся, надеясь заметить если не тогу, то хотя бы фрак. Где там!
Восточный базар, демократически смешанный с херсонской "толкучкой" - и с приправой из
"Макдоналдса". Пижама была в этом вавилонском столпотворении родной, обычной. Взгляд
зацепился за синюю очень знакомую будку. Биотуалет. Н-да...
Ох, художники! Ох, классики!
- Давно ждем? - на всякий случай поинтересовался он, ныряя вслед за дзядеком в
тесный промежуток между шашлычной "Shish kebab Ali Bey" и киоском с табличкой "Currency
exchange". Дзядек вновь поймал его за руку, потащил куда-то вбок, в людскую толщу.
- Кто как, - кинул на ходу Казимир Сигизмундович. - Ты о чем, Гаврош? Благолепия
не хватает? Меньше попов слушай!
Пиджаки, рубашки, платья, памятные по Средней Азии халаты, кипы, тюбетейки, шляпы
всех видов и фасонов. Запах горящих дров, аппетитный дымок жареного мяса, дух лекарств -
резкий, тревожный. Кондратьев принюхался: корвалол. Точно, корвалол. И снова - люди,
люди, люди. Обычные, разные, похожие и непохожие.
Живые.
- Сюда! - Рука дзядека уверенно тянула дальше. Ага, кажется, тропа. Узкая, но пройти
можно, даже вдвоем.
- И куда теперь?
- Ориентирую по местности! - Дедушка Казимир остановился на тропе, повернувшись
спиной к обрыву, к белому туману, за которым прятался Иерусалим. - Прямо перед нами
Масличная гора, западный склон. Религиозные басни оставим для несознательных, равно как
антинаучные слухи про грядущее явление Высшего Существа именно в этом месте...
"Я соберу все народы, и приведу их в Долину Иосафата, и там произведу над ними суд...
" - подсказала память. Книга Иоиля. В Судный День по темным галереям, скрытым в толще
Масличной горы, мертвые всего мира сойдут в тесное ущелье у высохшего Кедрона. Господь
взойдет на вершину, гора раскроется, мириады усопших восстанут...
И свершится Суд.
Он, бывший тирмен Петр Леонидович Кондратьев, стоит в мертвой долине царя
Иоасафата.
- Гавро-о-ош! - Дзядек, всезнающий и всепонимающий, шагнул ближе, обнял за
плечи. - Пройдет, сейчас пройдет, по себе знаю... У лекарей такое зовется "шок". Слушай,
давай по кебабу съедим? У Али приличное заведение. Чисто, недорого. И винцо славное.
Петр Леонидович сглотнул. Кебаб, да под хорошее вино, лучше грузинское, красное...
Стоп! Пусть столь нелюбимые дзядеком попы ошиблись, напутали, солгали...
Но Смерть - не сказка! И то, что он здесь, - не ложь!..
- Удивляешься? - Дзядек улыбнулся, окинул взглядом кручу, нависшую над
головами. - Люди остаются людьми, Гаврош. Даже тут они верны своей природе. Человек -
потрясающее создание, если задуматься. В чем правы господа мракобесы, так это насчет
свободы воли. Воли у нас - никаким черпаком не вычерпать. А воля, да еще в сочетании со
свободой - смесь почище "греческого огня". С другой стороны, что непонятного? Попали
сюда, бухнулись на колени, постояли часок. Захотели кушать. Проснулось любопытство. Я,
например, сразу принялся определять вместимость долины и склона при максимальной
уплотненности. А после расчетов стал осваиваться. Как все.
Кондратьев подумал и кивнул. Насчет мракобесия судить рано, а вот подружка
Любопытство и впрямь живуча... Население Земли - шесть миллиардов с хвостом. Это
которые в данный момент по матушке-Земле ходят. Если на каждого выделить один
квадратный метр... Можно еще вероятность встречи подсчитать: с друзьями, с сослуживцами, с
особистом Карамышевым, с Леонидом Семеновичем Пантелкиным.
С Леной.
С мамой, с папой...
- Насчет Суда, скажу я тебе, Гаврош, ясности нет. Будет время, обсуди вопрос с
буддистами. Или с парсами. Кто ждет, кто кебабы жарит. А кто верит, что обойдется
как-нибудь. Мало ли, на чем наши Феи столкуются!
Феи... Да, дзядек, я помню твою сказку. Фея Небес - и Вечная Спутница. И напутствие
помню. На окраине Каховки, словно чуя беду, ты заставил меня выучить адрес: Петроград, 12-я
Василеостровская линия...
По синему небу бежали стада легких курчавых облаков. Это здесь. В осенней степи в небе
летели серебристые острые стрелы.
- А может, все проще, дзядек? Ничего этого нет. Есть больница, палата, подушка под
головой. Я умираю, кровь заливает мозг. И перед финалом вижу то, о чем часто думал: тебя,
Иосафатову долину, людей в ожидании суда и приговора. Может, жизнь - электрическая
лампочка? Сейчас меня погасят, потом выкрутят из гнезда, выбросят, забудут?
- Может, и так...
Губы дзядека сжались, строгое, лишенное возраста лицо помолодело. Ярко вспыхнули
глаза - синие, как здешнее небо.
- Я бежал с каторги, из "Колесухи", самого страшного места во всей Сибири. Весна,
мокрый снег по колено, а впереди - река, широкая, чуть ли не в полверсты. Моста нет, лодки
нет, ледоход. За спиной - погоня. Стоял я, смотрел на реку и думал: может, перейду, может,
льдиной накроет. Потом вспомнил, что практика - критерий истины. Решил проверить.
- И как?
Дзядек ответил не сразу. Перевел взгляд вверх, но не на небо - на скальный гребень.
Туда, где на картине ждала Фея Земли, Вечная Спутница.
- Меня арестовали на другом берегу, Гаврош. Но реку я перешел. Ищешь ответ? Он там,
наверху. Пошли!
Петр Кондратьев расправил плечи, поднес к лицу правую ладонь, пошевелил пальцами.
Слушаешься, паршивка? Вот и славно! Бой ведут не до последнего патрона. Бой просто ведут
- до последнего. Пусть исчисляют, взвешивают и делят.
А мы пойдем наверх.
Там - расстрельный лес, там - наша Дама. Там тот, кто заменит тирмена Кондратьева.
Там - мой друг.
Бой должен быть закончен. Победой, триумфом, поражением...
Не важно.
Пот заливал глаза. В висках злыми толчками билась кровь. Камни норовили выскочить
из-под ног. Склон казался бесконечным, рос, становился круче, выше...
Выше, выше, выше...
Мысли исчезли. Пропал страх. Лишь чей-то Голос, мерный, равнодушный, красиво и
четко выговаривал полузабытые слова:
"Я соберу все народы и приведу их в долину Иосафата и там произведу над ними суд за
народ Мой и за наследие Мое... "
Не было сил оглянуться, остановиться, перевести дух. Вверх, все время вверх - мимо
мертвых камней, мимо мертвых могил.
Выше, выше...
"И о народе Моем они бросали жребий и отдавали отрока и продавали отроковицу за
вино, и пили. И что вы Мне, Тир и Сидон, и все округи Филистимские? Хотите ли воздать Мне
возмездие? хотите ли воздать Мне?"
Склон, долина Кедрона, вершина, надежды, отчаяние... Что все это перед силой и
властью? Сердце отказывалось биться, ногти царапали камень, перед глазами стлалась
темно-багровая муть. Но Кондратьев шел.
Выше...
Пока откуда-то - издалека, с края оставшегося за спиной мира - не донеслось давнее,
забытое:
"А все равно не по-твоему выйдет! Слышишь меня? Слышишь? Не по-твоему!.. "
Тирмен Кондратьев остановился, вытер пот с лица. Усмехнулся, до боли кривя сухие,
растрескавшиеся губы. Ах, Ленька Фартовый, лихая голова! И сразу стало легче. И сил
прибавилось.
Выше!
Уже на самом гребне, на опушке знакомого леса, Петр Кондратьев обернулся.
Белесая мгла исчезла, сгинула, как не бывало.
Иерусалим...
Легкий ветерок играл с тополиным пухом. Ярко светило майское солнце. Лес был весел и
шумлив. Лес-подросток еще не повзрослел, не хлебнул горькой июньской гари. Тропинка
стлалась под ноги, словно ковровая дорожка для почетного гостя.
Можно не спешить. Можно не медлить. Можно не бояться.
Можно просто идти.
Хорошо!
Петр Кондратьев шел расстрельным лесом и улыбался. Исчислено, взвешено... Ну и
пусть! Лена не права, люди - не электрические лампочки. Воля и свобода заковыристей любой
математики. "Я жаждал, как дитя, скорей увидеть пьесу, и ненавидел я мешавшую завесу... "
Ну, где там ваша завеса? Поглядим, что за ней!
Завесы не было. С холма, с опушки дубовой рощицы ясно виднелась сцена-поляна и
стекляшка-звезда на постаменте-пне. Актер тоже оказался на месте, где положено, вздернут
властной рукой на зеленую ветку. Пьеро в белом балахоне с длинными рукавами. На круглой
голове - лиловый берет с помпоном. Под глазом - черная слеза, уголок рта горестно изогнут.
Напротив куклы ждал тот, кто пришел на смену.
Тирмен Петр Леонидович Кондратьев замер, чтобы не мешать стрелять своему другу.
Тирмен Даниил Романович Архангельский взял пистолет обеими руками и прицелился.
9.
"Я не промахнусь".
... стекляшка-звезда лежала на пне как раз под Пьеро, швыряясь в куклу солнечными
зайчиками. Словно желтый кролик-беглец вернулся, на обратном пути превратившись в крысу,
и сейчас сидел на пеньке, подпрыгивая, не в силах дождаться, пока добыча сама свалится ему в
зубы.
В конце концов, кто сказал, что все цели должны быть одинаковы?
Данька нащупал ритм барабанчиков и усилием воли изгнал его из головы. Отрешился от
флейты и волынки. Выровнял дыхание. Палец на спусковом крючке жил сам по себе,
подчиняясь даже не взгляду и беззвучной команде - тайным приказам свыше. Такие
поступают не пойми откуда, в конверте, с адресом, написанным от руки, и вкладышем,
отпечатанным на раздолбанной машинке. А вместо подписи - сжатый кулак с оттопыренным
большим пальцем. Поднят этот палец вверх, продлевая счет, или опущен вниз, подводя итог, -
неважно. Потому что царство стоит. Даже если на костяшках остальных пальцев синеет
татуировка, разгадать которую не способны все мудрецы мира, кроме тебя.
SYMBOL 244 \f "Dor"фSYMBOL 250 \f "Dor"ъSYMBOL 238 \f "Dor"оSYMBOL 238 \f
"Dor"о
Исчислено.
Мишень надвинулась, вырастая великаном.
Исчислено.
Ствол лег на биссектрису огня.
Взвешено.
Дышите, сказал доктор. А теперь не дышите.
Разделено.
Выстрел перебил шпагат, и кукла упала на пенек, прямо на стекляшку. Данька точно знал,
что от него требовалось именно это: шпагат рвется чуть выше смешного помпона, и кукла
падает, роняя берет, на гаснущую звезду. Чутье тирмена не обманешь. Все, шестая - есть. Ты
сделал свое дело, тирмен. Еще немного, и ты сможешь удалиться без помех.
Дядя Петя не стал задерживаться.
Он всю жизнь приходил вовремя.
Старик шел от холма, со стороны дубовой рощицы, за которой приплясывали от
нетерпения барабанчики. Казалось, от оркестра отделился инструмент: высокий, худой,
угловатый - и решил опередить товарищей, первым добравшись до коды.
Пешком.
Старик был одет не в больничный халат из байки и не в домашнюю пижаму - легкую, в
клеточку. Для последней встречи он выбрал парусиновый костюм, туфли, где вместо шнурков
была натянута шляпная резинка, и знаменитую кеп-ку-"аэродром". Таким Данька увидел его
при первом знакомстве, в "нулевке", когда прятался там от Жирного с кодлой. Только кулька с
семечками недоставало.
На "плюс первом" семечки не полагались.
- Молоток, - сказал дядя Петя, приблизившись. Точно так же, четырнадцать лет назад,
он похвалил испуганного мальчишку, который сбил из "воздушки" чудесную мишень: монетку
с четверкой царственных букв. - Спасибо. Отстрелялся на высшем уровне.
Данька молчал.
Он не знал, что говорить.
- На, держи.
Вместо жетона Петр Леонидович снял с шеи и протянул тирмену пятачок. Пять раз
расстрелянный пятачок, с орлом и короной. Прежде чем взять монету и сломать пополам,
Данька сунул левую руку - в правой он до сих пор держал "Беретту" - себе за пазуху, под
рубашку. Пальцы обжег зимний холод металла. На его собственной шее, подвешен на тонком
шпагате, висел гривенник с дыркой. Старый, еще советский гривенник - но, разумеется, не
старше царского пятака.
Забрав у дяди Пети именной пятачок, Данька без труда разломил монету, словно это была
домашняя выпечка, вроде маминых "хрустиков".
- Всех благ, - улыбнулся старик, принимая обратно свою половину. Словно прощался
до завтра, стоя у запертого на ночь тира. - Удачи, Даниил. Не горюй. Шесть лошадей, как
шесть львов, две колесницы с венками... И всегда помни, кто ты есть.
Он лихо подкрутил кончики маршальских усов
- Я помню, - кивнул Данька. - Я - твой друг.
Он стоял и смотрел, как старик уходит прочь. В зелень и жару, в фотографии,
прикидывающиеся листьями, в листья, похожие на фотоснимки. В косые лучи солнца меж
стволами, в барабанчики, флейту и волынку. Музыка придвинулась близко, вплотную, дяде
Пете не понадобилось и трех десятков шагов, чтобы раствориться в опасном ритме,
доброжелательном дыхании и тоскливом вое.
Поглотив старика, музыка ускорила шаг.
Музыка шла к последнему человеку, задержавшемуся сверх меры в лесу "плюс первого".
Шла растворить или изгнать. "Ты-ли-тут?" - удивлялись барабанчики, обступая со всех
сторон. Мы здесь, братец, мы рядом. Если хочешь, дождись, подтверждала флейта, но потом не
жалуйся. Мы тебя любим, соглашалась волынка, заполняя лес насморочным гудением и не
оставляя места никому, кроме музыки. Тук-тук. Мы идем и любим, и хотим, чтобы ты успел.
Убирайся, тирмен, тирмен!
Пошел вон!
Оставаться было трудно, почти невозможно. Данька держался из последних сил,
вцепившись в лес "плюс первого", будто лист в ветку - черенком, зубами, когтями, цепким
взглядом снайпера. В висках бил колокол (ты-ли-тут?.. ). Сердце булькало нотами
обморочной мелодии (если хочешь, дождись... ). Кости ныли трубами, растущими из
мохнатого мешка (мы тебя любим... ). "В теменной доле, - шептал в ухо суеверный
толстяк-врач, брюзгливо поджимая губы, - расположен центр "схемы тела". Поражение этого
центра при инсульте нарушает представление больного о пространственных соотношениях и
размерах своего тела. Может появиться ощущение лишней конечности, неузнавание
собственных пальцев... "
Может, соглашался Данька, огромный, как лес.
Может, соглашался лес, крохотный, как Данька.
Может, соглашалась лишняя конечность - "Беретта 9000S".
Еще как может.
Ага, говорили собственные пальцы, делаясь чужими и синея татуировкой, от которой
рушились царства.
... ах, тирмен, тирмен!..
Тишина оказалась тяжелее музыки. Захлебнулись барабанчики, дыхание оставило флейту,
превратив в обычную полую трубку с бессмысленным рядом клапанов. Волынка сдулась,
опала, сделавшись похожа на дохлого осьминога. Ветер покинул листву, сполз по стволам в
траву и замер. В этой неподъемной, оглушающей тишине кто-то подошел со спины и встал за
Данькой.
Гривенник на шее впитал эхо чужих шагов, превратясь в мельничный жернов. Надо было
больше отжиматься от пола, как советовал дядя Петя, и "работать" утюг.
Сейчас бы не горбился под весом гривенника.
- Что ты здесь делаешь, тирмен, тирмен? - спросили из-за спины.
- Стреляю, - ответил Данька.
Он смотрел строго перед собой: деревья, холм, дубовая рощица, где недавно скрылся дядя
Петя. Шесть лошадей, как шесть львов, две колесницы с венками... Шесть мишеней: пять
пятаков и грустный маленький Пьеро...
- Стреляешь? Это хорошо. Но почему ты не уходишь?
- Сейчас уйду. Я хотел дождаться.
- Дождаться? Хотел? - рассмеялись за спиной. - Кто же ты такой, тирмен, тирмен?
Кто ты, чтобы не стрелять, а ждать?
Данька улыбнулся.
- Кто я? Я - твой друг.
Ствол "Беретты" на вкус оказался слаще леденца. Выстрела он не услышал.
ЭПИЛОГ
Так не бывает. Не может быть. "Я тебе когда-нибудь врал?"
Не врал, дядя Петя. Никогда. Но так не бывает. Не может быть. Я, например, не могу
быть. Не должен. Потому что барабанчики, и смех за спиной, и вкус ствола во рту. Мертвый
тирмен, я не могу быть.
"Ты - есть".
Вот он - я, тирмен, тирмен...
"... и понял, что он в раю".
Он шевельнул рукой, нащупав что-то шерстистое, приятное на ощупь. Под рукой
замурлыкали. В ладонь ткнулась голова, намекая, что неплохо бы почесать макушку и потом
еще за ухом. Кот, угнездившись на коленях, урчал, как трактор. Ну, нет тефтельки. Случается.
Тут, считай, ни у кого нет тефтельки, кроме поварихи Милочки. Зато не гонят, сбрасывая на
землю с воплем про "линючую скотину". И дают возможность хорошенько утоптать лежбище,
после чего так славно свернуться клубком и задремать.
Мало кто умел сидеть без движения, давая коту пристанище, как этот чудесный молодой
человек без тефтельки.
Так не бывает. Значит, мы останемся там, где бывает небывалое.
"Ты уже остался".
Там?
"Тут".
"Ты-ли-тут?" - эхом спросили знакомые барабанчики.
Ему показалось, что он сошел с ума. Май, тополиный пух, косые лучи солнца секут
листву, ничуть не похожую на фотографические снимки. Мимо, с интересом глянув на рослого
симпатичного парня, идет стройненькая врачиха в кокетливо приталенном халатике. Цокают
каблучки с металлическими набойками: "Тут-тут, ты-ли-тут... " И никаких барабанчиков.
Померещилось.
- С вами все в порядке?
- Да. Извините, мне надо жене позвонить...
Обиженная в лучших чувствах, врачиха проследовала дальше, к пандусу для "скорых".
Оттуда ей махал рукой плечистый шофер в джинсовом комбинезоне, похожий на Карлсона,
регулярно посещающего зал тренажеров.
Врачиха не знала, что идет через львиный ров.
"И поднят был Даниил изо рва, и никакого повреждения не оказалось на нем... "
Он аккуратно переложил кота с коленей на скамейку. Гладил до тех пор, пока кот не
перестал возмущаться насилием и не заснул опять. Потом достал мобильник и набрал номер.
- Привет. Ты не дома? А где? У Дарьи? Да, я на работе. Хорошо, я куплю бананов. Ага, и
хлеба. Слушай, почему у нас вечно нет хлеба? Кто его ест в таких количествах? Ладно, не
обращай внимания, я просто устал. Да, я тебя тоже люблю. Пока.
Насчет усталости он соврал. Никакой усталости не ощущалось. Тело было легким и
звонким, как новенький гривенник, только что вышедший из-под пресса. Хотелось катиться,
звеня и подпрыгивая, по дорожке, мощенной фигурной плиткой. Ничего не затекло от долгого
сидения - напротив, мышцы наполняла упругая сила, а запахи, доносившиеся от цветущих
кустов, сладко кружили голову. Это сирень. А это черемуха. А это вроде бы жасмин.
Раньше он никогда их не различал. Да и не очень-то, честно говоря, задумывался: жасмин
там, черемуха... Лерка чай с жасмином пьет, и ладно. Словно последний выстрел из "Беретты"
снес напрочь какую-то глухую заслонку, открыв путь свежему воздуху.
Господи, как же они пахнут!
Дыша полной грудью, молодой человек двинулся прочь из больничного двора.
- Додик! - закричала за его спиной женщина в накрахмаленном чепчике, похожем на
снежную корону, до половины высунувшись из окна третьего этажа. - Давид Рувимович!
Подымитесь в реанимацию! Скорее! Додик, вы такого еще не видели...
В голосе женщины звучал гибельный восторг, как сказал бы писатель Бабель, он же
Бобель, он же Баб-Эль, чей дед был раввином-расстригой и отчаянным атеистом.
Снизу, от центрального входа, поспешно гася окурок, уже торопился толстый доктор с
мясистым носом и брюзгливо поджатыми губами.
Не оборачиваясь на суету медиков, молодой человек застегнул ветровку и вышел за
ворота.
"... и понял, что он в раю".
VII.
Таксисты скучали в ожидании клиентов. К большому сожалению, сегодня посетители
неотложки либо приезжали на собственных машинах, либо предпочитали ждать троллейбус. А
соглашаться ехать куда-нибудь рядом, скажем, в начало Алексеевки, за жалкий червонец было
ниже достоинства королей баранки. Лучше стоять на долгом приколе, лениво перебрасываясь
репликами с соседями, приканчивая пачку "Monte-Carlo" и слушая радио.
Больше всего это напоминало сидячую забастовку. Знакомого блондина Данька
заприметил еще от ворот. Блондин развалился на сиденье, высунув ноги наружу, в открытую
дверцу, и читал рекламный дайджест, который бесплатно засовывают в почтовые ящики. Его
радио орало громче всех, потому что там пел Высоцкий. Ровно через два месяца исполнялось
двадцать восемь лет со дня смерти артиста, и многие станции начали готовиться заранее.
Очередной всплеск популярности, возникший после выхода на экраны римейка "Бегства
мистера Мак-Кинли" с полным комплектом ранее выброшенных цензурой песен, обещал
увеличение количества радиослушателей.
- А ну-ка бей-ка, кому не лень!
Вам жизнь - копейка, а мне - мишень.
Который в фетрах, давай на спор:
Я - на сто метров, а ты - в упор...
Передумав брать такси, Данька обогнул машину блондина и двинулся пешком вверх, к
улице Деревянко. Направо и налево от него кипели стройки. В прошлом году жителей здешних
"халабуд" наконец отселили, предоставив новые квартиры на Северной Салтовке. Теперь здесь
возводились элитные многоэтажки, маня желающих рекламой подземного гаража, охраняемой
территории и автономного энергообеспечения.
Интересы больницы, страдающей от постоянного грохота, учитывались мало.
Позади, толкаясь в спину, затихал хриплый голос:
- Не та раскладка, но я не трус.
Итак, десятка - бубновый туз!
Ведь ты же на спор стрелял в упор,
Но я ведь снайпер, а ты - тапер...
"Песня про снайпера, который через пятнадцать лет после войны спился и сидит в
ресторане". Дядя Петя, случалось, когда скучал в каморке, включал старенький магнитофон и
крутил кассету Высоцкого, всегда одну и ту же.
Названия песен, указанные на вкладыше, Данька выучил наизусть.
Возле остановки маршрутного микроавтобуса, у выхода со двора жилого дома, стояли
двое. Мужчина и женщина, возраста Данькиных родителей. Мужчина виновато улыбался,
словно только что пришел издалека, не вовремя, невпопад, и сейчас не знал, что сказать по
этому поводу. Женщина обеими руками держала его за щеки - бережно, с робостью, как
держат хрупкую, однажды сломавшуюся и потом склеенную ценность - и вглядывалась в
лицо, надеясь высмотреть там ответ на вопрос, известный только ей.
Оба молчали.
Для них не существовало ничего, кроме возвращения и немого вопроса.
Стоя в автобусе и держась за ременную петлю, Данька всю дорогу вспоминал эту
странную пару. Представлял себя с Леркой на их месте. Интересно, что должно произойти,
чтобы мечта Конана-варвара вот так смотрела на него? Да, в сущности, ничего особенного:
вернется мечта от надоедливой Дарьи Тютюнец, спросит, купил ли муж хлеб и бананы, начнет
счастливо ворчать, что вечно он лезет, а у нее живот, который надо беречь...
На углу он взял батон "Слобожанский" и гроздь бананов.
Вдоль всей улицы мальчишки жгли тополиный пух. Костры сопровождали Даньку от угла
до дома, где жили родители, сменяв с доплатой две двухкомнатные малогабаритки на одну
четырехкомнатную - большую, с парой санузлов, в том же самом подъезде, на последнем
этаже. Мама сейчас на работе, отец тоже...
Пройдя под аркой, он свернул во двор, намереваясь срезать дорогу.
Во дворе профессор Линько выгуливал Джека.
Гуляя без поводка, пес тем не менее никуда не отходил от хозяина
Закладка в соц.сетях
