Жанр: Научная фантастика
Тирмен
...нька закрыл шкаф. Прежде чем идти в
прихожую, искать тапочки, зачем-то откинул штору. Глянул в окно, представляя, как по утрам
в это же окно смотрел проснувшийся дядя Петя.
- Вы уйдете наконец?! Нет, это просто безобразие...
Он не слушал. Он смотрел. И не мог отвести взгляд. Вон вход в стоматологический
кабинет "Иней". Желтая дверь, над ней - вывеска с радостным коренным зубом. Занавески на
окнах - чтоб не подглядывали снаружи за страданиями пациентов в кресле. Вот знакомая
беседка. Сейчас в ней пила пиво компания шумных студентов. Утром беседка дала приют
молодому тирмену, который зашел сюда с другой стороны, дворами, от улицы Гуданова.
А тирмен взял и завалил "целевой выезд".
Недострелил.
- ... на долю в наследстве надеетесь? Думаете, дед вам златые горы оставит? Тир на вас
перепишет?! Так вот, ничего вам не обломится. Слышите: ни-че-го! И не рассчитывайте. Я
наследник! Я!..
Очень хотелось плюнуть. Прямо в эту противную физиономию.
Еще больше хотелось застрелиться самому.
- Стервятник ты, а не наследник, - тихо сказал Данька, поворачиваясь к побелевшему
от ужаса, замолчавшему внуку. - Мародер. Мне твой дед такое наследство оставил, что тебе и
не снилось. И моли бога, чтоб не приснилось никогда.
"Главное, тапочки не забыть, - думал он, выходя в прихожую. - Главное, тапочки... "
6.
Голос в трубке напоминал очередь из столь нелюбимого Кондратьевым "MG-42".
Двадцать патронов в секунду, цинков с боеприпасами не натаскаешься. Трубка мобильника,
неловко сжатая ладонью левой руки, казалось, вот-вот раскалится, как ствол изделия фирмы
"Рейнметалл". Хоть бы одиночными лупил, все легче!
- Нет, - отрубил старик, дождавшись перерыва в обстреле. - Не надо. Приезжать не
надо. Вертолет не надо. Академика не надо.
Прав, прав был вечно живой (на "минус третьем") строгий товарищ Иловаев. Не тот
телефон, по которому звонят тебе. Увы, мобильник, оставленный предусмотрительной мадам
Кали, оказался именно "не тем". Первым телефонировал румяный Александр Семенович,
отставной вице-мэр, ныне замминистра коммунального хозяйства.
Что "вице", что "зам" - в вечных "шестерках" ходит!
Бывшего пионера Кондратьев сплавил быстро. Вдохновленный успешной импровизацией,
Петр Леонидович приступил к осуществлению давно задуманного - спуску во двор.
Поразмыслив, из всех возможных способов (пехом, брюхом, по-рачьи) выбрал все-таки лифт.
Мобильник зашелся очередной трелью ("В лу-у-унном сия-я-янии сне-е-ег
се-е-еребри-и-и-ится... "), как только Кондратьев, удовлетворенный достигнутыми успехами,
устроился на скамейке. Собрался порадоваться жизни - и грянуло.
Звонил Боря Зинченко, лидер Федеративной партии Украины.
"Борей" (не "Бобой" же!) бородатый стал по собственному настоятельному требованию.
"Ну, отец! Ну, не обижай! Ну, в натуре, ей-богу!". Петр Леонидович возражать не стал - в
отличие от затейки господина Зинченко с "карманной" партией, против которой высказался со
всей нелицеприятностью. Убедившись, что уговоры не действуют, предложил сменить
название на более точное: Федеративно-Пенитенциарная.
Зинченко обещал подумать, но от идеи не отказался. Кажется, слова старика о
президентстве угодили "в яблочко".
- Нет, - терпеливо повторил Кондратьев, держа трубку на раскрытой ладони, как
лягушку. - Не надо. Нет, "Лозовсталь" для моего внука покупать не надо. Бригаду
"скорпомощи" расстреливать не надо. Боря, не суетись! О Марусе Климовой своей лучше
подумай. Заносит бабу. Да, прямиком в Ассакру. Да, не сворачивая. Как поезд по тундре.
Что он услышит в ответ, старик знал заранее. Идею выкопать бренные останки госпожи
Блаватской и вывесить на столбе для всеобщего обозрения. Этот план бородатый разрабатывал
не первый год.
Именно здесь, во дворе неотложки, сбрызнутом золотым майским солнцем, тирмен
Кондратьев окончательно пришел в себя. Не просто очухался, сбросил, как казенный халат,
смертное оцепенение, но и ощутил странную удовлетворенность, граничащую с блаженством.
А он, дурак, куда-то спешил, сетовал на свою Даму! Помер бы, прошел расстрельным лесом -
и лишился бы этого дня, весеннего солнца, зеленой травы, бесплатного цирка мадам Кали.
Не поговорил бы с Данькой.
Всю жизнь тирмены думают о том, что ждет их там, после леса. А для него, Кондратьева,
там наступило здесь. И что? Совсем неплохо! Сижу, радуюсь теплому деньку. Прямо
Адмирал Канарис в горпарке. Еще бы папироску...
Петр Леонидович острым взглядом разведчика окинул окрестные скамейки в поисках
курцов. Увы, тщетно. Оставалось расширить зону поиска. Он поглядел вперед, на дорогу, где
время от времени проезжали кареты с красным крестом.
И обмер.
Запоздало вспомнилась народная мудрость: не поминай! Звеня медалями и орденами,
Адмирал Канарис шел...
Отставить! Звеня медалями и орденами, наверченными и нацепленными на белый халат,
Адмирал Канарис волной-цунами несся от ворот, ведущих на территорию неотложки.
"Пропеллер, громче песню пой, неся распластанные крылья... " Воздух свистел, земля гудела,
разбегался по сторонам перепуганный медицинский народ.
Как говорит горячий человек Шамиль Расулович: "Дорогие тосты продолжаются!"
Кондратьев протер глаза. Откуда?! "В последний бой, в заветный бой летит стальная
эскадрилья!" Он прикинул, не самое ли время креститься...
- Андрей!
Если призрак, фантом, видение - значит, рассыплется. Сгинет. Растечется белесым
туманом.
- Канари! Сто-о-ой!
Не сгинул. Не растекся. Не рассыпался даже.
- Петро!..
Грозно звякнули ордена-медали. Стальная эскадрилья в нелепом белом халате,
поворачивая на полной скорости, совершала боевой заход. Впервые Петр Леонидович понял со
всей ясностью, что семидесятилетний Адмирал Канарис, как ни крути, по возрасту годится ему
в сыновья.
- Товарищ старший лейтенант запаса! Прибыл согласно полученной повестки для
личного отчета. Докладает старшина Андрей Канари!..
Перекреститься все-таки стоило. На белом халате Адмирала рядом с привычным
иконостасом сверкал новеньким серебром знак "Почесний громадянин мicта", утвержденный
распоряжением мэра всего неделю назад...
"Может, и вправду?" - мелькнула совсем уже безумная мысль.
Серебряный знак - ладно. А вот появление молниеносного Канариса во дворе неотложки
- фантастика. Причем никакая не научная.
Год назад парк культуры и отдыха лишился своего Адмирала. Канарис слег: тихо, без слез
и жалоб. Не заболел, не на раннем осеннем льду поскользнулся - просто лег на кровать, чтобы
больше не вставать. Лежал, уставясь в белый потолок, шевелил бескровными губами.
Молчал.
Дальние родственники, давно и прочно освоившиеся в маленькой квартирке отставника,
пожали плечами и с легкой душой сдали старшину в хорошо знакомую ему 15-ю психбольницу.
С глаз долой - с жилплощади вон.
В последний момент Петр Леонидович сумел удержать Тимура с Вовиком - карательную
экспедицию, направленную хмурым господином Зинченко для восстановления статус-кво.
Андрей нуждался в уходе, в лекарствах, в помощи - во всем, чего не было в раздолбанной
"хрущевке".
Отдельная палата (Калинецкая лично выбрала, не поленилась), редкие визиты уцелевших
знакомых, коробка с цацками-орденами на тумбочке. Бывший тирмен Канари собирался в
прощальный полет. "Мы идем, ковыляя во мгле, мы ползем на последнем крыле... "
Кто-то без всяких шуток предложил установить бронзовую статую Адмирала, в военной
форме, при погонах и, само собой, при всех орденах, возле фонтана - в сердце парка, столь
любимого безумцем. Спорить не стали, даже Петр Леонидович промолчал.
И вот...
- Докладываю обстановку, товарищ старший лейтенант запаса! Синий цвет в обычном
присутствии. Дорогие друзья! Безвременно ушедший от нас Петр Леонидович Кондратьев был
поистине сыном XX века. Цветовое наполнение нормальное, соответствует
среднестатистическому. Его детство пришлось на тяжелые годы Гражданской войны. Особые
скопления синего наблюдаются на выезде из больницы, в первую очередь у ворот. Воспитанник
легендарного педагога Макаренко, Петр Кондратьев выбрал скромную, но очень нужную
людям профессию бухгалтера...
Канарис рапортовал истово, от всей души. Соскучился, видать, по службе.
"Сын XX века" сглотнул. Да-а...
Выглядел Адмирал не в пример прежнему. Весел, бодр, герой героем. Если бы не седая
щетина, не грязный палец, торчащий из драного ботинка, хоть сейчас на парад.
- Вместе с тем наблюдаются необычные эффекты. В грозные годы войны Петр
Кондратьев добровольно ушел на фронт, встретившись с врагом. Во дворе больницы отчетливо
виден яркий синий след - мужская обувь приблизительно сорок второго размера. Вернувшись
с победой, Петр Леонидович отдавал все свои силы восстановлению народного хозяйства
страны. Синий след такой интенсивности прежде не наблюдался ни разу! Заботливый муж и
отец, верный товарищ, надежный работник...
Кондратьев здоровой шуйцей почесал седой "ежик". Привстал.
Пора включать десницу. Не хочет? Захочет!
- Охренел, старшина?
Удар не получился, но толчок вышел изрядный. Прямо в орденоносную грудь.
- А?!
Клацнули вставные челюсти. Канарис удивленно моргнул:
- ... Он всегда был примером... Здорово, Петро! Так ты живой? Молодец, не
поддавайся!.. Слушай, мне сегодня повестка пришла, прямо в палату. Выходит, не списали
еще? Гляди!..
Ко многому успел привыкнуть старик. Даже к бессильному, ставшему чужим, телу. А к
превращениям психа Канариса в Андрея Канари приспособиться не мог. Солнышко, зеленая
травка, очень хочется курить, Адмирал (или старшина, не поймешь!) роется в оттопыренном
кармане халата, достает пачку бумаг...
Кондратьев покосился не без опаски. Не там ли сочиненный неведомо кем некролог о
"верном товарище и надежном работнике"? Когда только успели?!
- Разрешите предъявить, товарищ старший лейтенант? Ну-с?
"Канари Андрею Ивановичу. Вам предписывается отправиться в местную командировку
сегодня... "
Все чин-чинарем. Только не слепым шрифтом на папиросной бумаге - кривые буквы
плясали "цыганочку" на листке, выдранном из блокнота. У старшины и в лучшие годы с
почерком был полный аврал.
"Место работы: больница № 4 (неотложка), круг 18-го троллейбуса... "
Адрес верный. Откуда только узнал, псих? Цель командировки: "личный отчет", как уже
было доложено "почетным гражданином города". Вместо подписи - веселый рисуночек:
сжатый кулак с торчащим большим пальцем, весьма похожий на кукиш. Татуировка не
вместилась, зато внизу красовалось знакомое:
SYMBOL 244 \f "Dor"фSYMBOL 250 \f "Dor"ъSYMBOL 238 \f "Dor"оSYMBOL 238 \f
"Dor"о
И понимай, как знаешь!
Посмотрел тирмен Кондратьев в радостные глаза психа Канариса. И внезапно захотел
обратно на "минус третий", в уютное помещение Г-211. Василий Александрович, Владислав
Владиславович, выручайте!
А как не выручили, то сгреб Адмирала одной левой - за ворот, поближе к горлу.
- Himmelherrgottnochmal! Колись, старшина, живо! Der Teufel soil den Kerl buserieren!..
Почему по-немецки, и сам не понял. Фронтовая привычка, видать.
Мигнул Канарис: раз, другой, третий. Губами слюнявыми плямкнул:
- Стравусы!
Разжались пальцы безотказной шуйцы. Не выдержал Петр Леонидович - застонал. Что у
них там, на Сабуровой даче, санитары в отпуске?
- Стравусы! - уверенно повторил псих, присаживаясь рядом на скамейку. - Лучше
всего "Гремми". Виноват, товарищ старший лейтенант, "Эмми"...
- Страусы, - непонятно для кого перевел Кондратьев. - Эму. Австралийские.
От Канариса он был готов удрать даже в Австралию. "Там девки пляшут голые, там дамы
в соболях... " Или это не в Австралии? Зря от вертолета отказался. Предлагал Боря, добрая
душа!
- Стравусы! - с еще большей уверенностью констатировал псих. - Замкнутый цикл,
тыща товарных стравусей в год. Главное в них - мясо, но кожа, перья и эти... яйца. Взрослые
стравуса, старшой, ростом с тебя будут...
Канарис смерил оторопевшего Кондратьева внимательным взглядом:
- Точно с тебя, старшой. Метр девяносто, никак не меньше. И худые такие же. Перо на
шляпки бабские идет и на поплавки. Самое то, в магазинах рыбаки метлой метут...
- Шамилей, - уточнил Петр Леонидович, уже ни на что не надеясь.
Псих не слушал. Глаза горели, острым клювом вытянулся нос, из горла несся клекот.
- Забивают их, старшой, когда они и весом с тебя становятся. Ну, может, меньше, кило
сорок-пятьдесят. Полезного мяса маловато, конечно. Вдвое урезать надо, считай...
Старик поглядел в небо, где без забот веселилось майское солнце, и позавидовал стравусу.
Всего-то и требуется австралийцу "Эмми" - до полста килограммов дотянуть. А там забьют
без всякого тирмена, и свободен, как ветер в пустыне Виктория.
К Великой Даме воззвать, что ли? А еще говорят, не опаздывает!
- Я чего про стравусей этих, Петро? Отставка тебе положена, верно? Утром не попали,
днем дострелят.
Не хотел Кондратьев, а вздрогнул. Черт бы побрал тебя, Канари! Совсем дурак - или
прикидываешься?
- Вот и будем мы с тобой, старшой, два отставника на пенсионе. - Канарис
подмигнул. - Силы есть, башка варит, наградные опять же положены. И стрелять больше
неохота. Вот я, значит, про стравусей и вспомнил. Все разведал, повыяснял. Нет у нас в регионе
стравусей, только в зоопарке. И то хилые, некондиционные. Ближайших в Орловской области
разводят, в городе Новисиль. Концерн "Курочка Ряба". Назвались, идиоты! Хоть бы иначе
как-то...
- "Стравус Рябко".
Старик попытался встать, но предательница-нога скользнула по траве,
предательница-рука бессильно мазнула, не уцепив, по спинке скамейки. Нет, не упал - Канари
подхватить успел. Сжал ребра так, что в глазах потемнело.
Усадил обратно.
- Крепко тебя приложило, Петро! Знал бы, какого козла по твою душу присылали, лично
бы оформил. В три приема, чтоб полгода в параличе повалялся!
Петр Леонидович сцепил зубы. Серая папка, номер "12-а". "Неудачные стрельбы (19842008)".
- А ты, Андрей? Если бы повестка и вправду пришла? На меня - повестка? Если б ты
знал заранее?
- Повестка? - Старшина Канари достал из кармана филькину грамоту с кукишем,
ударил взглядом-прицелом. - На вопрос твой отвечу честно: хрен его ведает. Сам понимаешь,
амнистии по нашим делам не бывает. Только я бы в лес коньяку захватил. Хлебнули бы с тобой
напоследок, от души. И клянусь тебе чем хочешь - знал бы я заранее, так не промазал бы!..
Адресок безрукого, часом, не знаешь?
На миг Кондратьеву стало страшно. Андрей Канари, вынырнув из безумия, не шутил.
Пешавар, Anno Domini 1983, прицельный выстрел по движущейся цели, два километра триста
пятьдесят метров...
- Заткнись! Молчать, старшина! Давай лучше про этих твоих... "Гремми".
Глаза психа опять накрыла пелена. На губах заиграла блаженная улыбка.
- Стравусы... Цыпа-цыпа-цыпа!
Подпрыгнул, хлопнул руками по бедрам, колыхнул белым халатом.
Орденами-медалями зазвенел.
- Цыпа-цыпа-цыпа! Цыпа-цыпа!.. Все будет путем, старшой! Лишь бы мертвый тирмен
не пришел. А то настанут кранты всем по списку...
Он крутанул худой шеей, огляделся, наморщив нос.
- Не пришел, не пришел!.. Нет! Пришел, пришел! Синий след, старшой! Видал,
синющий какой? Синий тума-а-ан! Мертвый тирмен, мертвый!..
Петр Леонидович перевел дух. Хвала Даме! Лучше псих Канарис со своим мертвым
тирменом, чем Андрей Канари, живой тирмен без промаха и упрека. А непредсказуемый
Адмирал уже уходил - отплывал противолодочным зигзагом, но не к остановке, а в глубь
больничного городка, ведя эскадру по узкому фарватеру между скалами-корпусами.
- Мертвый тирмен, мертвый тирмен под окном шатается, Мертвый тирмен, мертвый
тирмен девкам очень нравится!
Подпрыгнул. Отдал честь ополоумевшей медсестре.
Исчез.
Петр Леонидович с силой провел ладонью по лицу. Фу ты! И что теперь делать?
Смеяться? Плакать? Песни хором петь?! У проходящего мимо дворника удалось стрельнуть
сигарету. Старик жадно затянулся, откинулся на спинку скамейки, без особого интереса
покосился в сторону троллейбусной остановки.
И увидел Даниила.
7.
Глубоко затягиваясь, старик смотрел, как молодой тирмен приближается к нему:
медленнее, еще медленнее, совсем медленно, словно бежал туда-сюда пешком, и ноги в финале
забега налились свинцом. Пух от тополей, которых здесь не было, закручивался вокруг туфель,
словно тирмен шел по зиме, которой здесь тоже не было.
Данька поставил кулек с пижамой и тапочками на скамью.
- Вы все знали? - тихо спросил он, не найдя ничего лучшего и не сумев отмолчаться. -
Вы все знали заранее, да?
Петр Леонидович дернул ртом: то ли улыбнуться хотел, то ли ответить.
- Нет, - наконец сказал он, справившись с предательскими губами. - Ты меня с кем-то
перепутал. Я не всеведущ. Догадывался? Да, пожалуй. Знал заранее? Нет. Я узнал это от тебя.
Полтора часа назад.
Он говорил короткими, рублеными фразами.
Будто монетки, одну за другой, кидал из руки в руку.
- И что дальше, дядя Петя?
- Ничего. Рутина. Явишься, куда надо. И отстреляешь все мишени. Без промаха.
- Я не буду стрелять. По своим стрелять нельзя.
- Будешь. Давай без истерик. Я прожил долгую жизнь. Мне пора. Не промахивайся,
Даниил. Собаке хвост по частям не рубят. Дай уйти легко и счастливо. Я устал.
- Я не буду стрелять.
- Не морочь мне голову, маленький братец. - Спокойный голос старика стал чуточку
насмешлив. Дядя Петя заговорил менее внятно, но теперь у него получалось вязать из
слов-монет более длинные мониста. - Я растил тирмена, а не кисейную барышню. Сделаешь
- гуляй. Месяц отпуска получишь. А может, и все полтора. После моих похорон разрешаю на
недельку уйти в запой. Помогает. Но на похороны явись трезвый. Знаешь, какие мне устроят
похороны? По первому разряду! Шесть лошадей, как шесть львов, две колесницы с венками...
сам Миньковский придет отпевать покойного...
Он что-то цитировал, наслаждаясь рассказом о грядущих похоронах.
Данька не знал, что именно.
- Это Бабель, Исаак Эммануилович, - ответил дядя Петя на незаданный вопрос. -
Настоящая фамилия, как это ни смешно, Бобель. Расстрелян двадцать седьмого января 1940
года. Я тогда в Коврове работал, на бывшем заводе Мадсена. У Бабеля смертельно раненный
телефонист говорит исключительно правильную вещь: "Я вот что... кончусь... Понятно?
Патрон на меня надо стратить". Ты прочитай, Даниил, много нужного поймешь...
Мимо прошла санитарка, с одобрением кивнув на ходу. Дед поучает внука, рассказывая о
писателе: доходчиво, зачитывая вслух любимые места. Внук слушает, не перебивая. Должно
быть, запоминает. Редкая картина по нашим временам.
Идиллия.
"Я не буду стрелять", - хотел в третий раз повторить Данька. Но вместо этого спросил
совсем другое:
- Как мне жить дальше, дядя Петя? Как жить с этим?
- С чем? Поставь мою фотографию на тумбочку и живи себе на здоровье. Однажды
поймешь: девять из десяти старых пердунов с радостью поменялись бы со мной местами. Или
даже десять из десяти, как на стрельбах у снайпера. Врач посмотрел мои анализы, узнал,
сколько мне лет, и чуть в обморок не брякнулся... Ей-богу, дай ему волю, он бы меня
заспиртовал, для студентов. Не промахивайся больше, Даниил, и все будет в порядке.
- Нет. Я о другом. Ты догадывался, но узнал только сейчас. А мне жить с этим знанием
дальше. Ты ведь хотел, чтобы я взял ученика?
К скамейке приблизился кот: серый полосатый разбойник. Урча, кот начал тереться о
Данькины джинсы, оставляя на них клочковатую шерсть. На дворе тепло, вот, значит, линяем
помаленьку. Нет ли у вас тефтельки, принесенной больному? Лучше домашней, куриной, но
сойдет и полуфабрикат из кулинарии. У больных плохой аппетит, а у меня хороший. Так что
насчет тефтельки?
Петр Леонидович наклонился и почесал кота за ухом.
- Ах ты, бандит... Не повезло тебе, у нас ничего нет. И тебе не повезло, Даниил.
Случается. Она, конечно, тебя любит, но от ошибок никто не застрахован. Пока ты ездил, я все
думал... Здесь какая-то накладка. Сбой в разнарядке. Канцелярские крючки напутали. По мою
душу должны были прислать другого тирмена. Ты же не рассчитываешь, что мы с тобой одни
на планете? Мы даже в этом городе не одни...
Он докурил сигарету и щелчком отправил окурок в урну. Без промаха.
- Окажись я на твоем месте...
Сейчас дядя Петя говорил с Данькой, как равный с равным, невзирая на колоссальную
разницу в годах и опыте. Данька многое бы отдал, лишь бы никогда не участвовать в этом
разговоре двух тирменов, вне времени и пространства.
- Мне тоже было бы трудно, Даниил. Очень трудно. Я бы винил себя во всех смертных
грехах, клялся никогда не прикасаться к оружию...
- Я не клялся, - уныло сказал Данька. - Еще не клялся.
- И не надо. Мы не одни в городе, а это не первая ошибка за века. Были тирмены,
которые знали то, что знаем мы с тобой. Кто-то спивался. Кто-то бросал. Кто-то продолжал
работу. Рутина. Великая Дама любит нас, и если наказывает, то правом выбора. Все остальное
- не наказание. Здесь, в больнице, лучше понимаешь разные вещи.
Старик попробовал подмигнуть и не смог.
- Мне на Памире один арвах байку рассказал. Богач-китаец попросил монаха написать
ему благожелательную... ну, открытку, что ли? Монах написал: "Дед умер, отец умер, сын
умер". А когда богач стал ругаться, удивился: "Разве вы предпочитаете, чтобы это происходило
в обратном порядке?!" Все в порядке, Даниил. Все хорошо. Возьми ученика. Обязательно. Это
не стрелок, который однажды придет за тобой. Это твой друг. Сейчас ты думаешь, что я
успокаиваю тебя, а я говорю правду. Кто ты, Даниил, Суд Божий?
- Кто я? - переспросил Данька. И положил ладонь поверх рукава больничного
халата. - Я - твой друг, дядя Петя. Я не промахнусь.
Уходя со двора в корпус, тирмен Кондратьев в дверях оглянулся.
Тирмен Архангельский по-прежнему сидел на скамейке, глядя строго перед собой. Одним
глазом: правым. Чтобы завершить стрельбы после первой неудачи, тирмену не нужен второй
конверт с напоминанием.
Ну что ж, подумал старик, пересекая холл больницы. Будем надеяться, у нас есть время
подняться на лифте, войти в палату и лечь на кровать. Не хотелось бы, чтобы прямо в лифте...
"Я - твой друг. Я не промахнусь".
8.
Сначала кашлянул - вежливо, негромко. Затем долго выбирал между "эй!" и "ау!".
- Эй!
"Ау" - несерьезно как-то, тем паче для экстренного выхода. А если учесть, что выход не
просто экстренный, но еще и последний...
Кондратьев хмыкнул и поспешил исправиться. Не последний, а итоговый. Победный.
Можно сказать, триумфальный.
- Эй! Да где вы все?
Триумфа не получалось. Ни радостной толпы, ни стройных легионных рядов, ни
Капитолия с жертвенником Юпитеру Всеблагому, Отцу богов. Нет даже знакомого часового в
конвойной форме образца 1923-го. Где ты, Вологда?
"Минус третий", правда, в наличии. Бетон слева, бетон справа, тусклый свет
зарешеченных ламп. Гуляй, тирмен, однова живем!
Петр Леонидович демонстративно пожал плечами и не спеша направился вперед, по
туннелю. Обидно все-таки. Хоть бы для порядка спросили пропуск! Запустят, разини,
японо-чешского шпиона прямиком в секретную Г-211-ю...
От серого бетона несло сыростью. Под ногами противно хлюпнула лужа. Как и в первый
раз, захотелось вернуться. Жаль, что не во двор - в палату, на койку с застиранной простыней.
Ничего, мы согласны и в палату. Майская теплынь, легкие тучки на небе, свежий ветерок из
открытого окна... Чем не место для встречи с Дамой?
И в пижаму успел переодеться. Легкая, в клеточку - чем не фрак?
... Худой, костистый старик в пижаме застыл под лучами яркого, живого солнца, сжимая
в левой руке непочатый кулек с семечками. Черными жареными "пузанками", похожими на
насекомых. Глаза закрыты, левый уголок рта чуть приподнят...
Кондратьев брезгливо дернул плечом, куда умудрилась попасть наглая тяжелая капля.
Отогнал незваное видение. Какая гадость, этот ваш "минус третий"! Когда в лес пустите, черт
вас всех побери?
И увидел стену.
Ровные ряды кирпича: красного, щербатого. Известка осыпалась, превратилась в жидкую
грязь. Давно клали - не год назад, не век. Был туннель - нет туннеля. Тупик! Не гулять тебе
подземельем, тирмен, тирмен! Отгулял свое.
Становись к стенке.
Петр Леонидович для верности тронул влажный кирпич ладонью, отступил назад. Ага!
Поперек стены - стрела синей краски. Слева направо указует. А под стрелой надпись, тоже
краской, но глянцево-зеленой, словно листья в расстрельном лесу:
"Накопитель Страшного Суда".
Кто-то постарался - вписал перед словом "Страшного" маленькое "не". Мелом. Ниже,
опять мелом, была накорябана иная стрела, в противоположную сторону, и резюме:
"Страшного - туда".
Оставалось выбрать между "Суда", который направо, и "туда", который налево. Только
выбирать, считай, не из чего. "Туда" - бетон в дырках-вмятинах.
Ниже, на полу - гильзы стреляные кучей.
А там, где "Суда" - отворенная дверь. Из-за двери - свет. Не электрический,
солнечный. Так о чем нам думать? Знаем мы ваши "налево". Насмотрелись!
Петр Леонидович решительно шагнул направо.
За дверью, как он и думал, оказалась комната. Точнее, если верить курносой Вологде,
помещение. Стол, стулья, сейф; в дальнем углу - вертлюги с папками.
Пусто.
Напротив входа - еще одна дверь. Распахнутая настежь. Оттуда солнце и светило.
- Эй! - крикнул Петр Леонидович больше для порядка. Подошел к двери, за которой
его ждало солнце, на всякий случай оглянулся. На стене, рядом с вертлюгами, висел плакат.
Бумага древняя, желтая. И рисунок не спутаешь. РОСТА? Оно, родное.
Привет из жизни маленького Пьеро.
С желтой бумаги на гостя победительно взирал огненно-красный Ангел в буденновке.
Из-за распростертых крыльев выглядывал ствол мосинской винтовки с примкнутым штыком.
"Эй, пролетарий! Вышел Декрет:
Больше для контры Времени нет!
Но если сказал Революции "да",
Время с тобою будет всегда!"
Чуть ниже, мелким шрифтом: "Сдача ручных, настольных, настенных, песочных и
водяных часов обязательна для каждого гражданина РСФСР".
Кондратьев поднял руку, поглядел на левое запястье. Вот она, верная "Победа" - на
"вечном" ремешке из коричневой кожи. Тикает! В 1950-м купил, на новогоднюю премию, а
работает надежнее любых швейцарских.
Так что, сдавать?
Петр Леонидович усмехнулс
...Закладка в соц.сетях
