Жанр: Научная фантастика
Тирмен
...нее было не общаться вообще. И даже лишний
раз не смотреть в их сторону.
У стахановца Вана и полиглота Абдулло имелась своя бухгалтерия: приходорасходные
книги, заполняемые аккуратными китайскими иероглифами. В услугах выпускника
Харьковского финансового института никто не нуждался. Петр в очередной раз махнул рукой
- и стал любоваться выраставшей на горизонте громадой гор, начиная скучать.
Скука кончилась в Дараут-Кургане. Большую часть товаров распродали, купленное
упаковали, но самое трудное только начиналось. В маленькой дымной кибитке, освещенной
лишь огоньками глиняных светильников-карачираков, знатный стахановец товарищ Ван
впервые устроил совещание. На грязную кошму, застилавшую пол, легла карта. Впрочем,
Кондратьев и без карты знал: их путь лежит в глушь Сарыкола, к высокогорному кишлаку
Кичик-Улар.
- Здесь! - Палец полиглота Абдулло ткнул в центр карты. - Дорога трудная, придется
идти по оврингам. Они старые, ненадежные...
Кондратьев вздрогнул. Овринг - дорога над пропастью. Бр-р-р!
- Дикие места, - понял его белый таджик. - Узел гор Гармо, сердце Памира. Даже
местные не любят туда ходить. Говорят, за каждым камнем встретишь не джинна, так альбеста.
А то и самого арваха. Темный народ!
Видавший виды товарищ Абдулло скорбно покачал головой, осуждая народные суеверия.
- Джиннов мы можем не бояться, Петр Леонидович. Но начинается осень. Надо спешить.
Товарищ Ван, до этого важно молчавший, дернул бороденкой и выговорил длинную
китайскую фразу.
- Да! - кивнул в ответ Абдулло. - Мы с товарищами посовещались, и появилось общее
мнение. Вы - хороший человек, Петр Леонидович. А хорошим людям полагается доля в
прибылях. В Кичик-Уларе можно купить не одни лишь меха.
Молодой бухгалтер сдержал усмешку. О чем-то подобном он давно догадывался.
- Gold, - на приличном английском уточнил ударник социалистической торговли
Ван. - Gold dust and nuggets. But not only, mister Kondratyeff...
Петр подумал, что "Lee-Enfield" он вытребовал у товарища Кадыркулова определенно не
зря.
Предсказание полиглота Абдулло сбылось с лихвой. Дорога к Кичик-Улару оказалась не
просто трудной - трудной до невероятия. По крайней мере, для молодого бухгалтера, ранее
наблюдавшего ледяные шапки гор только издали. Кондратьев был не прочь и в будущем видеть
большое исключительно на расстоянии, но Судьба, прежде снисходительная, взялась за него
всерьез.
Ехать пришлось не на лошадях, а на кутасах. Тех самых, о которых так сокрушался
секретарь райкома. Это оказались обыкновенные яки. Однако первая попытка воссесть на
рогача чуть не закончилась для Кондратьева скверно. Кутас, носивший недвусмысленную
кличку "Джинн", взревел, оскалил желтые зубы и пустился вскачь. Поладили с немалым
трудом, благодаря кусочкам дефицитного в этих местах сахара.
А потом начался лед. Лед - и овринги, настилы из кусков дерева и камней, вставленные в
щели отвесных скал. От холода спасали теплый зимний халат, взятый в Дараут-Кургане, и
огромная мохнатая шапка. От страха высоты спасения не было. По оврингам шли врозь: люди
отдельно, мычавшие кутасы - следом. Внизу, под ногами, что-то шумело, но заглянуть туда
Петр не решился. Вскоре молодой бухгалтер понял: жуткая дорога для его спутников - дело
привычное. Льды, снега, пропасти, засады на перевалах... Опасно, но такова жизнь. Повезет, не
повезет... Кысмет!
Мене, мене, текел, упарсин...
После одного из переходов по оврингу Петр опробовал винтовку - подстрелил на ужин
горную индейку. Выстрел вызвал одобрительное: "Якши, урус!" Спутники оценили меткость:
стрелять довелось в сумерках, навскидку. По-киргизски индейка звалась "улар", как и
загадочный кишлак, куда они держали путь.
Дня через три Кондратьев начал привыкать - к холоду, ночевкам на камнях, тропинкам
над бездной. Но Судьба была наготове. Вечером, после очередного перехода, высланный на
разведку киргиз-погонщик вернулся быстро, белый от страха. Долго молчал, глотал мокрый
снег, затем с трудом выдавил: "Арвах, о-о-о-о!"
Про арваха Петр слыхал. Осталось уточнить насчет "О-о-о-о!". С последним вышла
заминка. Товарищ Абдулло расспрашивал погонщика, уточнял, мрачнея на глазах. Переводить
не спешил. Наконец повернулся к Кондратьеву, скривился, словно лимон жевал:
- Лавина. Нет дорога. Овринг - йок! Совсем нет. Арвах! О-о-о-о!
Петр отметил неверно употребленный падеж вкупе с туземным "йок". Кажется, полиглот
и впрямь расстроился.
Вскоре расстроились и остальные. Было от чего!
Арвах жил на ближайшей горе. Много их, арвахов, духов предков, но этот - особенный.
Очень сильный, очень страшный. Злой! Одну дорогу лавиной завалил, овринг обрушил. Плохо!
Вторая дорога есть, только она к пещере арваха ведет. Ждет арвах, погубить их хочет.
Совсем-совсем плохо!
О-о-о-о!
Петр убедился: и в самом деле плохо. Погонщики взбунтовались - никто не хотел идти в
логово злого духа. Когда на следующее утро было предложено разведать путь, желающих не
нашлось. Напрасно товарищ Абдулло кричал, напрасно товарищ Ван хмурил брови.
Караванщики сбились в кучу, смотрели злобно, кое-кто взялся за оружие.
Бухгалтер Кондратьев прищурился, глянул на сверкающий белым огнем пик, закрывший
полнеба. С минуту подумал.
И вызвался в разведку.
Идти оказалось неожиданно легко. Тропа - в два кутаса шириной, под ногами скрипел
прочный наст, над головой горело яркое горное солнце. Плечо приятно оттягивал ремень
винтовки. В арвахов Петр не слишком верил, к тому же рад был погулять час-другой в
удалении от "киперятифа". Как объяснил товарищ Абдулло, путь вокруг горы всем хорош и
удобен, если бы не пугающая близость к жуткому арваху. Полиглот не без горести
присовокупил, что здешний темный народ платит духу регулярную дань - припасами, золотом
и девственницами. Сам белый таджик считал дань глупостью и вредным суеверием, но смотрел
при этом странно.
Все остальные, включая стахановца Вана, не говорили ничего. Отворачивались.
Пройдя пару километров, Кондратьев готов был согласиться с товарищем Абдулло
относительно суеверий. Но после очередного поворота заметил прямо на тропе сугроб. Подойдя
ближе, он убедился, что "сугроб" - слово в данном случае неточное.
Тонны снега намертво перекрыли тропу. И, кажется, недавно.
Слева - скала, справа - пропасть. Наверху... Петр закинул голову и зажмурился от
невыносимого сияния вечных льдов. Вершина располагалась рядом. Он глубоко вдохнул
разреженный воздух и замер. Блеск померк, затуманился, вскипел серой пеной. В уши ударил
низкий утробный гул.
Испугаться он не успел. Разум молчал, отказываясь верить, но кто-то, чужой и трезвый,
уже выдал резюме. В последние дни Кондратьев видел такое не раз. Маленький обвал,
перекрывший тропу, - аванс. За ним основная выплата - лавина.
Арвах не шутил.
Снежная кипень густела, надвигалась широкой полосой, гул перешел в хриплый рев. Не
уйти, не спрятаться. Петр огляделся, скользнул взглядом по бездонной пропасти.
Все? Исчислено, взвешено...
"Ты знаешь, кто я? Я - твой друг... "
Острый контур вершины расплылся, грохот мчавшейся смерти превратился в тихий
шелест. Все исчезло - кроме пустыни. Белой, белой пустыни... Холодный песок обжигал ноги,
ледяной стужей веяло от далеких барханов. Мертво и чисто горело над головой незакатное
солнце. Июньский лес будет позже, после войны, а сейчас, на Памире: пустыня.
Петр Кондратьев не удивился. Удивление, как и страх, осталось далеко, на узкой
тропинке, в двух шагах от грохочущей смерти. Он улыбнулся: невесело, уголками губ.
Экстренный выход - убежище тирмена, последняя надежда. Петр бывал здесь, с изнанки:
спасался, когда его хотели зарезать в колонии, потом - еще дважды, в ситуациях, не
допускавших иного решения. Учитель - не Пантелкин, а второй, бритый - кое-что объяснил
малолетке, хотя не до конца.
Ярко светило беспощадное солнце.
Тихо шумел песок.
Невидимая, прогуливалась рядом та, кого он еще не называл Великой Дамой.
Кондратьев, ученик тирмена, взялся за ремень бесполезного чуда -
"одиннадцатизарядки" "Lee-Enfield". И увидел мишень. Одну-единственную, у самого
горизонта. Черное пятнышко, еле заметное в белом сиянии, порхало над кромкой песков.
Маленькая точечка, бесформенная, почти безвидная.
Шанс напомнить о себе.
Винтовка в руках показалась неожиданно легкой. Затвор, магазин... Петр мотнул головой,
отгоняя проснувшийся страх, закусил губу и, оценив расстояние, поставил планку прицела на
"600". Нащупал стволом мишень. Он не знал, что это - птица? бабочка? бумажный
самолетик?! - но не сомневался: если попадет, его услышат.
Спуск нажимал медленно, еле касаясь, боясь рывка.
Отдача ударила в плечо.
"Ты знаешь, кто я?.. "
... Петр стер снег с лица, оторвал спину от скалы. Он понимал, что жив, что случилось
чудо. Лавина прошла мимо, задев лишь краешком. Ледяная вершина светила белым огнем,
обнажились острые камни тропинки, завал исчез без следа...
Кондратьев не радовался. Перед глазами горело солнце - мертвое солнце пустыни.
- Могу я осведомиться, в каком вы звании?
Петр с трудом повернул голову. Перед ним стоял арвах. Надо отвечать - разлепить губы,
двинуть непослушным языком.
- В институте... Лейтенант запаса.
- Отменно! Стало быть, господин поручик? Верительные грамоты с вами?
Арвах Петру Кондратьеву попался правильный: седобородый, в красном халате с
драконами, в китайской шапке с соболиной опушкой. При винтовке, понятно. Какой арвах без
винтовки? Петр всмотрелся и хмыкнул: "Lee-Enfield", третий номер! Само собой.
- А ваши?
Арвах протянул руку и пальцем нарисовал на снегу четыре значка.
SYMBOL 244 \f "Dor"фSYMBOL 250 \f "Dor"ъSYMBOL 238 \f "Dor"оSYMBOL 238 \f
"Dor"о
Кивнув, Петр полез за пазуху. Пакет, партийное поручение беспартийному бухгалтеру...
Хотя товарищ Кадыркулов в данном случае руководствовался приказом той, кто вне партий и
классов, одинаково властная над всеми... Вот! Желтая бумага, черные чернила. "Лично в
руки". И четыре значка-жучка.
SYMBOL 244 \f "Dor"фSYMBOL 250 \f "Dor"ъSYMBOL 238 \f "Dor"оSYMBOL 238 \f
"Dor"о
- Отменно, - повторил русскоговорящий дух, скользнув беглым взглядом по
надписи. - Ну-с, коллега, прошу в гости. Тут недалеко. В здешних местах меня именуют
Ак-Арвах, си-речь Белый Арвах. Вы можете обращаться ко мне по званию: штаб-ротмистр. А
как звать вас, господин поручик?
Бухгалтер "Памиркоопторга" глянул вверх, на острую ледяную вершину. Как зовут
поручика Кондратьева?
- Пьеро, господин штаб-ротмистр.
Пламя в огромном очаге отливало синим, иногда перемежаясь бледными вспышками. Ни
дров, ни растопки. Огонь вырывался из недр земли, уходя в кривое отверстие дымохода.
- Догадались? - Ак-Арвах небрежно кивнул на очаг. - Природный газ. Тут и нефти
много, в окрестных кишлаках ею карачираки заправляют. Полный комфорт. Тепло, сухо - и
ночами веселее.
В огромной пещере на самом деле было тепло. Да и на пещеру она не слишком походила.
Ковры на стенах, ковры на полу, груда цветастых покрывал в углу. Штаб-ротмистр явно не
бедствовал. Ковры-то ладно! Коллекция винтовок, которую Петр осмотрел первым делом,
вызвала тяжкий вздох зависти. А он еще гордился своей "одиннадцатизарядкой"!
- Да-с, - поджал губы Ак-Арвах. - Неплохая служба. Главное на войне, сударь мой
Пьеро, голодным не остаться. С этим решилось просто. Местные суеверия плюс ряд правильно
сориентированных лавин... Плюс жалованье, конечно.
Выглядел дух отлично. Несмотря на седую бородищу, он не смотрелся старцем. Вероятно,
штаб-ротмистр заработал седину досрочно. Петр привстал с пышного ворса, окинул взглядом
пещеру. Дворец! Но жить в одиночестве, среди диких гор...
- Чужбина, господин штаб-ротмистр. Представляю, как вам бывает скучно!
Груду книг на русском, французском и английском он заметил сразу. Но не станешь же
круглый год страницы листать!
- Чужбина? - Густые брови Ак-Арваха взметнулись снеговыми тучами. - Я Родину не
оставлял, господин поручик! Смею напомнить, мы с вами находимся в пределах Российской
империи. Сам я, между прочим, из Ташкента. Родные места! А то, что теперь связь -
благодаря вам в том числе! - пойдет через Туркестан, совсем отрадно. Намаялся с китаезами.
Превратили Памир в гнусный притон, прости господи! В Кичик-Улар путь держите? Там
кашгарские контрабандисты опиум складируют, так что не увлекайтесь. Нет, со своими,
русскими, не в пример приятнее! Я дома - и при деле. Чем строить социализм на Колыме или
сутенерствовать в Париже, лучше арвахом послужить. Что мы хотим от жизни? Стабильность,
достаток, интересная работа. Семья - по желанию. Так?
Кондратьев кивнул. Судьба тирмена - его грядущая судьба. Тихая работа, тихая жизнь.
Достаток, но не богатство, безопасность, но не власть. Не каждому суждено стать арвахом!
- Кроме того, рискну заметить, считаю нашу службу весьма важной и необходимой. А
насчет скуки... Радиоприемник мне весной привезут, в Северо-Американских Штатах заказал.
Что еще нужно? Негрские пляски? Здешние таджички, я вам скажу, гиждаллу танцуют -
увидеть и умереть! Персики!..
- А кино? - усмехнулся Петр. - Марлен Дитрих, Глория Свенсон?
Любовь Орлову на всякий случай не помянул. Мало ли?
- Кино... - Ак-Арвах вздохнул, огладил бороду. - Прошу вас, поручик, следите за
речью. "Синема" - понятно, но "кино"... Это, простите, что? Собака-с? Синема, значит,
захотели. А "четвертая стена" зачем?
Теперь уже "простите, что?" пришлось спрашивать Петру.
- У вас иначе именуется? Или... Разве вы в учениках ходите, Пьеро?
В удивлении арваха чувствовалось невысказанное: отчего тогда с лавиной ремиз?
- Ученик, - согласился Петр.
- Наверное, хороший ученик. Ну, тогда... - Арвах не спеша поднялся с ковра. - Прошу
за мной!
Узкий проход, огоньки карачираков, густой запах горящей нефти. За проходом - вновь
пещера, поменьше. Голые стены, на одной - синее покрывало с драконами. Такими же, как на
халате памирского тирмена.
Ак-Арвах шагнул к покрывалу.
- "Четвертая стена" - из учения господина Станиславского. Мой предшественник
именовал это диво по-китайски: "Ша Чуань". "Прозрачность-на-Окне". Реальность под флером.
Вот-с, убедитесь...
Рывок. Драконы с тихим шелестом сползли на каменный пол, освобождая путь ярким
электрическим огням. Все еще не веря, Кондратьев всмотрелся, еле сдержавшись, чтобы не
протереть глаза. Улица? Да, улица. Асфальт, высокие каменные дома в пламени иллюминации.
Долгие ряды авто. Город, вечер, реклама зажглась.
- Париж? Лондон?
- Специально для вас, Пьеро, - невозмутимо прокомментировал Ак-Арвах. -
Насколько я понимаю, Чикаго. Сейчас там жарко, господин Нитти шалить изволит. А теперь -
держитесь!
Вовремя предупредил. Одно из авто, огромное, черное, притормозило у тротуара.
Ударили автоматные очереди: слева, справа, со всех сторон. Петр заметил, как ткнулся лицом в
рулевое колесо шофер.
- Из "Томпсонов" бьют...
А улица уже исчезла, уступив место грязному истоптанному полю. Жиденькая цепочка
солдат в незнакомой светло-зеленой форме двигалась куда-то влево...
- Китай. Надоели "ходи", сил нет! - Ак-Арвах поморщился, покрывало зашелестело,
скрывая "четвертую стену". - Ну как? "Ша Чуань" - окно в реальную жизнь, причем, как
правило, в самые драматические ее моменты. В минуты, так сказать, роковые. Можно не только
присутствовать, но и ружьишком баловаться. Наше начальство не против: в этом синема
людишки, считай, заранее мертвые. Пиф-паф, ой-ой-ой!..
Окно в жизнь? Нет, не в жизнь, Пьеро. Не в Жизнь!..
- Ружьишко, конечно, больше для гостей. Здешних аксакалов и прочих саксаулов за
локти оттаскивать приходится. Они же, кроме своих гор, ничего не видели!
Петр представил, как поднимает "Lee-Enfield", целится в чью-то спину...
- Позвольте спросить... Лавина-то зачем? А если бы я не справился?!
Темные глаза Ак-Арваха с удивлением моргнули.
- Так ведь справились, Пьеро! А мне убедиться следовало, того ли человечка прислали.
Да что вы, право, волнуетесь? Она вас любит!..
11.
- Любит она тебя, - непонятно сказал дядя Петя.
Усы старика торчали, завиваясь вверх, и задумчивое морщинистое лицо от этого делалось
комичным, словно в мультике. Или в фильме про Дон Кихота. Захочешь вспомнить тирщика,
вспомнишь усы, и все. Остальное смазывается, будто вам на день посадили зрение.
- Меня так не любила. Взяла, это да. Хранила. Хорошее оружие надо беречь: чистить,
смазывать. Меня хранила, а тебя любит. Оттого и ведет быстро...
Старики часто говорят сами с собой, вспомнил Данька. Возраст сказывается. Должно
быть, история с коварным зрением потрясла Петра Леонидовича до глубины души, вот и
заговаривается. Сколько ему лет? Шестьдесят? Шестьдесят пять? Где-то так...
В тире он оказался случайно. Можно сказать, от радости. Хотя поначалу радостью и не
пахло. Ночью спал плохо. Перенервничал, вот и снилась разная чушь. Лес с фотографиями
вместо листвы. Винтовка в руках. Главное, он никак не мог взять в толк, что это за винтовка.
Она все время менялась: трехлинейка, самозарядная "Токаревка", памятный "Barret",
штурмовой "Вепрь", карабин Симонова... Оборотень, не оружие. В лесу гулял незнакомый
дядька, похожий на офтальмолога Свитенко, кандидата медицинских наук. Вокруг дядьки по
удивительным траекториям летали четыре воробья. Воробьев непременно надо было
подстрелить. Данька целился, стараясь не зацепить будущим выстрелом ни одну из
фотографий, винтовка превращалась в финский автомат "Valmet" с плечевым упором в виде
трубы, дядька уходил, воробьи насмешливо чирикали...
Проснувшись, он долго лежал, боясь открыть глаза. Голову словно стальным обручем
стянуло. Выпить анальгинчику? Нацепить мамины очки и бежать к доброму окулисту? Нет,
доктор сказал: послезавтра... В раздумьях, страдая от несильной, но тягучей боли в висках,
Данька не сразу заметил, что уже минут пять лежит, разглядывая трещинки на побелке потолка.
Мелкие, еле заметные трещинки.
Будильник показывал половину десятого.
Мама ушла на работу, оставив записку: мол, если что не так, звони, я отпрошусь. Записку
он прочел десять раз подряд, наслаждаясь самим процессом чтения. С каждым разом отодвигал
листок бумаги все дальше от лица, вытягивая руку до ломоты в плече. И начинал читать по
новой: если что, звони...
Буквы были крупные. Ах, мамина заботливая предусмотрительность!
Больше часа он бродил по квартире, разглядывая жилье. Кольца на шторах. Фурнитуру
польской "стенки". Замазанные цементом щели между плитками в ванной. Двор, открывшийся
глазу в окне кухни. Мусорные баки во дворе. На баках вертелись кошки. Отчетливые,
превосходные, замечательные кошки: усы, лапки, хвосты. Боль в голове утихла без анальгина.
Есть не хотелось. Хорошо бы выпить чаю...
Данька заварил "Черную Грацию". В чае, если верить рекламке, отпечатанной меленьким
шрифтиком, была масса почек, придающих напитку чудесный вкус и утонченный аромат.
Впрочем, сейчас он с удовольствием выпил бы и "дровяную сечку", как мама называла
скверные, дешевые чаи. Да, мама... Он позвонил ей на работу. Узнал, что Наталья Ильинична
на совещании. Попросил передать, что звонил сын и у сына все в порядке. Да, в порядке. В
полном. В наиполнейшем. Все просто замечательно. Спасибо, я тоже рад.
Оделся и побежал в тир.
Любуясь по дороге городом, словно попал сюда впервые.
- Здравствуйте, дядя Петя!
Тирщик кивнул. И потом долго, не перебивая, слушал рассказ о военкомате.
Они сидели в знакомой каморке наверху. Посетителей не было: слишком рано. Взрослые
на работе, молодняк учится. Парк пустой, на утренних киносеансах даже скидка не помогает: в
зале три калеки.
Петр Леонидович подумал и запер тир изнутри.
- Значит, не будем спорить, - подвел он итог Данькиной истории. - Пошли,
белобилетчик.
- Куда, дядя Петя? На "минус первый"?
- Сначала на "минус первый"...
В боевом тире дядя Петя задерживаться не стал. Поманив парня рукой, он прошел мимо
огневого рубежа к мишеням и пулеулавливателям с антирикошетным покрытием. Туда, где
блестел рельсовый путь для движущихся целей. Разумеется, гораздо меньший, чем на открытых
стрельбищах. Данька знал, что там, согласно правилам, горизонтальная часть рельсов двадцать
семь метров в длину, а наклонные правая и левая части - по пятнадцать метров. Здесь
наклонные части были совсем коротенькие, хотя и оборудованные в высших точках
стопорно-пусковыми устройствами: удерживать тележку на месте до команды. Левый
коридорчик заканчивался металлической дверью. При Даньке дверь еще ни разу не
открывалась. Он был уверен, что там хранится разный хлам.
Сейчас уверенность поколебалась.
Дядя Петя достал ключ с витиеватой бородкой, отпер висячий замок.
- Не боишься?
Вспомнилось, как они впервые спускались на "минус первый". Данька тогда трясся от
страха, ожидая, что тирщик убьет его, расчленит и спустит в канализацию. Или оставит лежать
для устрашения будущих любопытных мальчиков. Три года прошло. Куча времени. Мальчик
вырос, стал большим. Мальчик хочет в армию, а армия мальчика не хочет.
- Нет.
Страха не было. Был интерес и азарт: что там? Артур, хитрец, о тайном ходе не
рассказывал...
- Артуру сюда дороги нет, - словно читая мысли, буркнул дядя Петя. - Запомни раз и
навсегда. С Артуром про "минус второй" лучше помалкивай. Незачем дразнить голодную
собаку куском мяса. Укусить может. Он и так сюда рвался, всю плешь мне проел...
"Оттого, наверное, Артур и из тира ушел, в механики, - сообразил Данька. -
Обиделся... "
Вниз вела узкая винтовая лестница. Наверное, есть и другой спуск, более
комфортабельный. Хотя... Что-то подсказывало: другой спуск, может, и есть, но комфорта не
жди. На "минус втором" скоростные лифты с зеркалами не положены.
Ламп не горело.
Ни одной.
- Клиенты пользуются. - Петр Леонидович подсвечивал фонариком, который
предусмотрительно захватил с собой. - Вот и не жгу лишних свечей...
Что за клиенты пользуются загадочным "минус вторым" и почему лишние свечи в этом
колодце мешают клиентам, Данька не понял. А спросить постеснялся. Спустившись примерно
этажа на два, они попали в крохотный предбанничек: стены в деревопанелях с утеплителем,
потолок зашит пластиком, в щелях - звуконепроницаемый "Макрофлекс". Сбоку - красная
лампочка, как в древней фотолаборатории.
- Что бы ты ни увидел, не бойся. Нам ничего не грозит.
- А я и не боюсь, - сказал Данька.
Даже обидно, думал он, пока старик отпирал дверцу "минус второго". Что ж он меня
стращает, а? Проверяет? Шутит? На понт берет?! Петли дверцы оказались хорошо смазаны: не
скрипнули, открывая дорогу гостям. Нет, хозяевам. Кто хозяева тира, если не мы, тирмены?
Доверие Петра Леонидовича грело душу.
Перед ними открылся длинный и довольно-таки грязный бункер. Если бы не простор,
больше всего бункер напоминал подвал под Данькиным домом. Изгибы черных труб, сгоны,
перемычки, грязный, закопченный бетон стен, тусклые лампочки в защитных ящичках. Пуле
такие ящички, как говорится, до лампочки. Ржавчина, пятна сырости, где-то капает вода.
Только крыс не хватало.
Вместо крыс, в двадцати метрах от тирменов, укрывшись за грудой мешков с песком,
лежали двое. Целясь в противоположную сторону бункера из "Калашей".
- Высунься! - попросил первый и грязно выругался. - Ну, высунься, гадюка!
Данька узнал стрелка. Этот человек, в неизменном костюме-тройке (три пуговицы, мелкая
полоска, ярко-красный галстук), с депутатским значком на лацкане, не слезал с экранов
телевизоров. Боролся за права пенсионеров, громил повышение тарифов на коммунальные
услуги, клеймил предателей Родины, вручал грамоты победителям конкурса юных кобзарей...
Сейчас депутат накинул поверх костюма прозрачный дождевик: длинный, до пят, с
капюшоном.
Боится испачкаться, понял Данька. Ему в мэрию, или на митинг, или в столицу лететь,
заседать. Отстреляется, снимет дождевик - и опять как новенький.
Зачем депутат перед работой, с утра, стреляет на "минус втором", он не знал.
В дальнем конце бункера, куда целилась сладкая парочка, было темно. Но вот взлетела
ракета, рассыпалась зеленым огнем, осветив скалы. Видимо, там, где эти скалы находились,
март выдался гораздо теплее, чем в родном Данькином городе. Чахлая зелень, кривые деревца
вцепились в трещины корнями, куча щебня ползет вниз, к тропинке.
На тропинке чадил, почти не давая света, военный автомобиль.
- "Мустанг", - тихо сказал дядя Петя, проследив за взглядом парня. - На "КамАЗе"
делают. Двигатель уровня "Евро-2", турбонаддув. Гарантированный пуск двигателя при
отрицательных температурах до минус полсотни градусов. Сильная машина.
Около сильной машины копошились два раненых солдата.
Картина не выглядела странной. Идет война, темно, летит ракета. Подбит автомобиль.
Ничего особенного. Если, конечно, не задумываться, почему этот фильм показывают в
подземном бункере. И почему фильм - не фильм, а провал туда, где все объемно, грязно,
страшно и взаправду.
- Есть! - заорал депутат.
Он привстал и начал садить очередь за очередью в скалу, из-за которой только что
высунулся бородатый детина в камуфляже. Стрелял депутат скверно: ствол задирало вверх,
пули высекали кусочки камня, не задевая детины. Тот спрятался обратно, под прикрытие, но
вскоре опять сунулся наружу, высматривая солдат у машины. В руках у детины был такой же
автомат Калашникова, как и у депутата: "АК-74". Кучность и точность стрельбы не очень, зато
высокая надежность. И меньшие требования к уходу.
Три или четыре осветительные ракеты рассыпались над горами.
- Сучий потрох!
Депутат вскинул автомат, но "Калаш" выстрелил только один раз - пуля ушла в сизое,
похмельное небо над скалами - и умолк. Кончился магазин. Бранясь вполголоса, депутат
зашарил вокруг себя в поисках запасного. Бородач за скалой повел стволом, выцеливая
раненого...
Напарник депутата открыл огонь.
Голова бородача лопнула, полетели брызги. Детина медленно, как в кино, начал валиться
на спину.
- Блин! Опять ты мне малину изгадил, - обернулся депутат к напарнику.
Он нашел наконец рожок, загнал его в гнездо, передернул затвор.
- Я тебе еще вчера, на сессии, сказал: даю магазин форы, - с полнейшим равнодушием
п
...Закладка в соц.сетях
