Жанр: Научная фантастика
Завет сургана
... нараспашку: места для них чужие,
непривычные, вызывают опасение — пусть даже они считают, что людей тут больше
нет, зато звери должны быть. Значит, до света они, полагаю, будут сидеть,
запершись. Наверное, из четверых трое спят, один несет вахту. Тогда я там
ничего толком не услышу. Но, возможно, не спят двое — тогда они обязательно
станут между собой разговаривать, чтобы время шло быстрее и не такой неприятной
казалась бы обстановка. И тогда есть шанс получить какую-то информацию, которая
нам сможет пригодиться при захвате.
План этот, похоже, энтузиазма ни у кого не вызвал, но спорить
разведчики не стали. Мори сказал только:
— Ты командир, тебе виднее.
— Тогда — за мной, бегом — марш!
Пустились бегом. Рассчитано было правильно: ночь уже миновала свой
перевал, и поднялся предрассветный ветерок, заставивший толстые, мохнатые
листья аруб раскачиваться и шелестеть; шелест этот вкупе с посвистыванием ветра
создавал ощутимый звуковой фон, на котором случайный хруст валежины под ногой
уже не звучал сигналом тревоги для находившихся в лесу и поднимавшихся по
склону все ближе к плоской вершине холма: чем выше, тем ветер становился
ощутимее, а шелест — громче. Пробежали минут пятнадцать, затем Онго скомандовал
остановку.
— Осмотримся. Где они?
Сейчас пользоваться ноктоскопами стало легче: и деревья, и почва успели
остыть и уже не светились, как часом и даже получасом раньше. Так что светлые
мельг кающие между деревьями пятна удалось обнаружить почти сразу.
— Минут через шесть-семь будут здесь, — определил через полминуты Нито.
— Помните: без выстрела, без крика, да сами понимаете.
— Может, все-таки все вместе?
— Делаем, как я сказал!
И Онго, едва успев перевести дыхание, пустился дальше — вверх по
склону, к недалекой уже вершине.
Достигнув ее, он опустился на землю и, стараясь дышать бесшумно,
вгляделся.
Долго искать глазами агралет не пришлось: его светлый силуэт хорошо
выделялся на более темном фоне окружающих кустарников. В машине исправно
работала электроника, в кабине находились люди, и температура там, естественно,
была выше, чем даже в салоне. Люди различались хотя и не очень четко, но все же
каждого из них можно было безошибочно отличить от окружающих предметов. Один из
них располагался горизонтально — видимо, в раскрытом для сна кресле; двое, судя
по их позам, сидели. А вот четвертый не был виден. Может, устроился на ночь в
салоне? Однако сколько Онго ни вглядывался, ничего похожего он увидеть не мог.
Тем не менее он решил продолжать намеченные действия и пополз к машине, до
которой оставалось шагов около тридцати. Через каждые пять-шесть шагов он
замирал и осматривался; в обстановке ничего не менялось, никто не возникал, не
пытался помешать ему. Шагах в двадцати Онго включил динафон, направил микрофон
на кабину агралета и прислушался. Да, двое разговаривали, но очень негромко —
вероятно, чтобы не разбудить спящего, — и разобрать слова оказалось
затруднительно еще и потому, что металлический борт резонировал, искажая звуки.
Необходимо было подобраться ближе, лучше всего — вплотную, чтобы можно было
приложить микрофон к самому борту. Это потребовало еще трех минут. Снизу пока
не доносилось ни единого подозрительного звука, так что нельзя было понять:
встретились ли уже разведчики с улкасами, если нет — то почему, если да — то
чем эта встреча закончилась? Так или иначе, действие там явно затягивалось, и
это не обещало ничего хорошего.
На всякий случай Онго не ограничился тем, что подполз к самому борту
антигравитационной машины, а залез под нее: между днищем агралета и землей
оставалось еще пространство, достаточное, чтобы устроиться там, пусть и без
особых удобств. Онго для большей уверенности вознес просьбу Творцу — чтобы в то
время, как он будет находиться под машиной, пилотам не взбрело в голову
взлететь: мало радости оказаться под мощным выбросом диагравионов, а именно
минусовой составляющей гравитационного поля, расщепляемого в двигателях. Только
после этого он приложил микрофон к днищу, между двумя решетками
диаграви-таторов. Прислушался.
Теперь было слышно хорошо, ясно, как если бы сам он третьим участвовал
в неспешной ночной беседе. Разговор явно велся не из надобности, а просто от
скуки, чтобы скрасить ожидание. Говорили лениво, с паузами, видимо, не раз уже
все это было говорено и переговорено, просто других тем не нашлось. Мало
надежды было получить сейчас какую-то нужную информацию, тем не менее Онго
слушал внимательно, стараясь не пропустить ни единого слова.
— ...А он говорит: за такой рейс платить должны не вдвое, как при
боевых действиях, а в тройном размере. Заплатят, как думаешь?
— Так должны.же. Ты учти: за один перелет границы должны приплачивать
крепко, потому что тут не только чужие, тут и свои сбить могут.
Послышался смешок.
— Я уже и понимать перестал, кто сейчас свои, кто — чужие...
— Считай для простоты, что все чужие, — сохранишь здоровье.
— Пожалуй что. Вот этот, например, что над нами зудит — я ведь знаю
парня, который им командует: вместе служили лет пять тому в Третьей эскадре,
ну, ты знаешь — особая. А потом нас распродали: его — в разведку, меня — сюда
вот.
— Ага. А сейчас, попробуй мы взлететь, дружок твой, чего доброго,
влепит нам полной мерой — так, что на землю только пепел посыплется.
— Может, и влепит. А еще вернее — будет нас провожать до самой посадки
дома. Только на нашу базу нам сесть не дадут, а заставят приземлиться
где-нибудь у них. И сразу — ствол к затылку, браслеты на руки, и объясняй, с
какой это радости ты летал через границу, кто и с кем вел тут переговоры и
какие...
— Нам-то откуда знать? Наше дело: оторвался — приземлился, с курса не
сбился — значит, все в порядке.
— Это по-нашему так. Но кто-то ведь должен быть виноватым — мы и
окажемся. Самому-то ничего не сделается: начальство всегда выкрутится.
— Значит, и нас вытащит.
— Как знать. Может, вытащит, а может, первым и сдаст. По обстановке.
Лучше всего нам не попадаться. А уж если прижмут — отбиваться до последнего.
— Был бы он на борту — вряд ли стали бы по нам стрелять.
— Увидим. Они ведь не знают, что он слинял. А то этот, в небе, за ним
пошел бы. Нет, они думают, что все тут, на месте.
— А куда это он в самом деле? До дома далеко.
— Я слышал краем уха: на материк. Тут поблизости деревня, где эти —
улки — захватили флот. Там у них заложники. А флот пойдет за грузом в порт —
там возьмет и доставит улкам.
— Опять оружие?
— Вроде бы нет. Машины какие-то. Это мне еще дома говорили ребята с
транспортной эскадры — летали на тяжеловозах, сгружали у самой границы, а как
оттуда доставляли в порт, я уж не знаю. Но не в горы повезут, я думаю. Туда
только воздухом и можно. Что-то они здесь, внизу, собираются строить. Вот как
тот туннель строили, куда мы потом с десантом летали, когда наши его уже
заняли.
— Где это Шака бродит?
— Не спится ему, вот и шатается вокруг. Ничего с ним не сделается — тут
кругом никого нет. Арук, что-то есть захотелось. Ты не против?
— К хорошей работе я всегда готов...
Что-то зашуршало, зазвякало. Онго лежал неподвижно, соображая. Значит,
улкасы решили снова вернуться в деревню: туда, где Сури. Они там уже были и
наверняка знают, что там мужиков не оставалось. И — найдут. Плохо. Хуже просто
некуда.
Ну зачем, зачем, по какой своей дури надо было втягивать мальчика
(именно так сейчас Онго назвал Сури про себя) в эту авантюру? Неужели только
для того, чтобы дать ему полюбоваться: эй, паренек, хочешь видеть настоящих
мужиков? Смотри — вот он я, бывшее твое подлежащее, а сейчас — твой командир,
флаг-воин, глава разведгруппы, получившей особое задание государственной
важности. Давно ли ты нос задирал: я, мол, эту красотку так оттрахал, как она и
во сне не видала? А сейчас — прикажу стать раком — станешь, прикажу умереть —
будешь умирать... Неужели из-за такого глупенького желания подвел под гибель
парня, которого только и хватает — сидеть в удобном кресле и шевелить мозгами,
а не лазить по горам с полной выкладкой, ссыпаться с обрыва, стрелять в живых
людей? По сравнению с такой моей гордыней его тогдашнее поведение — всего лишь
мелочь. Ну, обидно мне было; но ведь он меня улкасам в плен не сдавал, а я его
— вот именно что сдал своими руками
.
Нет, — думал он дальше, пока в кабине молчали, один хрустел чем-то,
другой причавкивал. — Нет, не в этом, конечно, дело. А в том, что — если
говорить откровенно, как уж самому себе — никуда не делось то, что я к нему
испытывал, еще когда был девушкой. Любовь, вот что. Ты знал, что дело, куда
вызвался идти, будет опасным, хотя и надеялся, что не смертельным. А ты ведь —
как бы ни притворялся — все-таки не профессиональный солдат, не привык тогда
еще справляться со страхом, который никак не изгнать было из души. Ты
чувствовал одиночество — это теперь уже можешь считать своих парней братьями,
тогда ты их едва знал, как и они тебя. А нужен был рядом человек по-настоящему
близкий, которому можно — пусть хотя бы мысленно — положить голову на грудь и
поплакаться хоть немного. Вот почему ты попросил, чтобы Сури послали с группой,
— из-за своей слабости. А теперь, может, его схватили уже... Нет, по времени
еще не успели — но вот-вот схватят. И что тогда с ним станется? Ты ведь ничем и
никак не сумеешь сейчас ему помочь
.
Чего ты страшишься? — спросил Онго сам себя. — Чего больше боишься?
Того, что его убьют, если он, схваченный, поведет себя, как подобает солдату,
или же того, что он не выдержит и раскроется перед врагом? После этого,
конечно, уважать его больше невозможно будет, а любить? Что будет с любовью?..
Ответить он не успел бы, даже если бы и знал ответ. Занятый сначала
подслушиванием разговора в кабине агралета, а потом вдруг налетевшими своими
мыслями (хотя они и заняли в реальном времени не более минуты, когда думаешь —
необязательно произносить слова, достаточно представить на мгновение), Онго,
наверное, просто не услышал приблизившихся к машине и замерших подле нее шагов;
впрочем, может быть, человек, подошедший и остановившийся в одном двушаге от
лежащего и потому беспомощного Онго, умел передвигаться не менее бесшумно, чем
разведчики.
Повернув голову, затаив дыхание, Онго увидел только ноги от башмаков до
колен. Башмаки были нормальными, армейского образца, но не пехотного: подошва
ниже, да и материал на взгляд мягче; впрочем, Онго не столько увидел (мешала
трава), сколько узнал: это была обувь летного состава; такие ему и самому
приходилось надевать, когда он проходил агралетную практику. А если и были
какие-то сомнения, то хватило бы одного взгляда на икры, обтянутые не защитным
горным черно-коричнево-зеленым, а оранжевым полетным комбинезоном; во всяком
случае, от колена и ниже брючины были именно такими, и если бы верх при этом
оказался иным, это был бы уже цирк, и ничего больше. То есть не могло быть
сомнений: к машине подошел и остановился один из членов ее экипажа — именно
тот, кого так и не удалось увидеть внутри. Тот, кому не спалось, и он гулял по
окрестности. Как там его назвали? Шака, вот как. Увидел ли он, что под машиной
лежит человек, или вовсе не глядел туда? И не услышал ли чего подозрительного
там, внизу?
Нет, наверное, иначе он не стоял бы так спокойно, глубоко и размеренно
вдыхая и выдыхая вкуснейший воздух этих мест, какого не бывает на равнинах
Свиры. Он подбежал бы и подал сигнал тревоги...
Ноги шевельнулись. Раздвинулись слегка. Онго понял: его заметили. И
сейчас подошедший опустится на корточки — возможно, уже держа в руке
направленный на него, Онго, пистолет, а может, и более серьезное оружие: вряд
ли летчик решился гулять в чужих местах, не запасшись серьезными аргументами
против возможных неприятностей. Сейчас он резко окрикнет...
Однако голос прозвучал неожиданно спокойно, негромко, по-домашнему:
— Никак не уймешься? Да в порядке решеткч, я тебе давно сказал: заменил
все ячейки еще накануне. Давай вылезай, если тоже не спится, сядем, сыграем
партию-другую, я отыграться хочу.
Онго понял: в той темноте, которая под днищем машины была еще гуще, чем
вокруг, подошедший не мог различить цвета его комбинезона; а кроме того, пилот
, (нет, скорее это был бортинженер) знал, был уверен, что комбинезон мог быть
только своим, оранжевым, летным; а такое знание, как известно, часто заменяет
реальное восприятие вещей. И пробормотал сдавленным голосом, как бы показывая,
что лежать здесь никакого удовольствия не доставляет, совсем наоборот:
—Да лад...
И стал вылезать — только не туда, где находился инженер, а в
противоположную сторону, рассчитывая, что между ними, когда он вылезет,
окажется машина. Выползая, Онго одновременно вытянул из захватов прикрепленный
к левому предплечью кинжал: ясно было, что разговор между ними продолжится
вовсе не в таком благодушии, в каком происходил только что.
Онго увидел, что ноги около машины разогнулись: инженер встал и
направился в обход агралета, чтобы встретить вылезавшего. Он успел еще
проговорить с усмешкой:
— Боишься продуть? Никуда не денешься...
И пошел в обход кормы. Онго вылез. Люк салона находился именно с этой
стороны; он был отворен. Онго, готовый атаковать, двинулся тоже к корме —
навстречу инженеру: он рассчитал, что минует люк прежде, чем они встретятся
лицом к лицу.
Люк — мелькнуло в голове, — может еще пригодиться в ближайшие же
секунды. Если только там, ниже по склону, все пройдет благополучно...
Но стоило ему (в который уже раз) подумать так, и снизу, именно оттуда,
где намечена была встреча с ул-касами, донесся ясный и недвусмысленный звук —
звук одиночного выстрела. И даже, кажется, его сопровождал звон выброшенной
гильзы, ударившейся, надо думать, о находившийся рядом ствол дерева, гладкой и
твердой арубы. Человек, бывавший в переделках, не спутал бы этот звук ни с
каким другим, природным.
Бесшумно не удалось, значит. Но это была не вся беда. Выстрел произвели
из автомата, поставленного на одиночный огонь. У разведчиков не было автоматов;
выстрел из звездников, какие имелись у каждого человека группы, звучал совсем
иначе, да и звонких гильз этому оружию не полагалось. Автоматами были вооружены
только улкасы. И выстрелил один из них. Значило ли это, что инициатива
оказалась у них — они вовремя заметили разведчиков, хотя бы одного, и свалили
его, заставив остальных залечь? Так это было или иначе, но рассчитывать в
ближайшие минуты на помощь группы Онго не мог; приходилось действовать самому.
Онго не то чтобы продумал это последовательно, слово за словом; вся
картина со всеми причинами и следствиями на долю секунды возникла в
воображении, а тело уже само собой действовало так, как успели продиктовать
новые условия. В мозгу словно включился неизвестно откуда взявшийся метроном,
отсчитывавший не сорок и даже не сто двадцать в минуту, а, сбросив грузик с
маятника, не менее двухсот сорока. Именно в таком темпе и надо было разыгрывать
пьесу. Танцевать па-де-де. Партнер, бортинженер агралета, еще не догадавшись о
своей роли, но не пропустив автоматной увертюры мимо внимания, тоже убыстрил
ритм движения по крутой дуге вокруг машины; он спешил к люку, чтобы внутри,
надежно закрывшись, ждать дальнейших событий, одновременно выполняя свои
обязанности по подготовке машины к старту — на крайний случай. Онго, успевший
занять самую выгодную позицию, ждал его внутри салона, рядом с проемом. Он
слышал одновременно и как приближались шаги инженера (уже не бесшумные), и как
слева за переборкой — в пилотской кабине — двое переговаривались:
Ты слышал?
Вроде бы выстрел был? Или показалось? —
Что-то было, но я не уверен...
—
Где
наш хренов масленщик гуляет? Пойти крикнуть?
—
Вряд ли сейчас надо кричать.
Хотя — больше ничего вроде бы не слышно?
—
А не Шака ли это пальнул в кого-то,
кто двигался? Он у нас охотник...
Произносилось это скороговоркой,
полушепотом: пилоты ничего такого не ожидали и немного растерялись — Онго
понимал, что всего лишь на секунду-другую, их и нужно использовать до конца.
Шаг снаружи зазвучал совсем иначе: инженер ступил на металлическую
ступеньку, на мгновение загородил собою проем. Стиснув зубы, чтобы в последнее
мгновение не поддаться жалости, Онго сделал нужное движение. Одного хватило.
Инженер, кажется, не успел удивиться.
Прости, парень, так вышло — бьем своих,
чтобы чужие боялись
, — подумал даже не Онго, а кто-то другой в нем; может,
былая девушка извинилась перед человеком, виновным лишь в том, что он оказался
здесь и сейчас. Он крепко обнял падавшего, не позволяя ему рухнуть; опустил
бережно, словно живого. Уроки пошли впрок: Онго знал, что проверять — дышит ли
— не надо. И сразу же — на цыпочках — кинулся к дверце, что вела к пилотам.
Он опасался, что дверь окажется запертой: в этих машинах, и в
особенности на чужой территории, дверца эта запиралась автоматически, и чтобы
получить доступ в кабину, следовало набрать код, которого он, естественно, не
знал. Осторожно нажал на ручку; так и есть — вход закрыт. Две секунды ушли на
то (откуда только брались силы!), чтобы подтащить тело инженера к двери,
положить ничком, головой к проходу, стараясь при этом не запачкаться; впрочем,
крови было мало. Затем он и сам опустился на колени с таким расчетом, чтобы
дверь не задела его, когда ее станут отворять. Пригнул голову к самому полу, и
хрипло проговорил:
— Ребята, я Шака. Мне плохо...
Вообще его голос — высокий, звонкий — вовсе не был похож на хрипловатый
баритон инженера. Оттого он и старался хрипеть, выговаривая слова на грани
неразборчивости. Надеялся на то, что уже сам язык — чистая свира — здесь, где
своих больше быть не должно, послужит паролем. Так и получилось.
Замок щелкнул; дверь стала отворяться медленно, луч яркого света из
кабины упал на бездвижное тело в оранжевой униформе. Пилот склонился. Понял.
— Эй! — окликнул второго, а может, и третьего, - если только тот успел
проснуться. — Шака наш что-то барахлит. Ну-ка, помогите!
И шагнул, протискиваясь между дверью и телом, чтобы не переступать
через него. Метроном все стучал. Раз-раз. Замах — удар. Вырублен. Самое малое,
на полчаса. Второй уже показался в дверном проеме. Остановился на миг, чтобы
оценить обстановку. Именно так, как Онго и рассчитывал. Раз-раз. И, отшвырнув в
сторону, рывком внутрь, в кабину. Третий еще только просыпался — сидел в
кресле, тараща глаза, пытаясь из мира снов вернуться в действительность.
Действительность оказалась неприятной — с пистолетом, направленным в лоб
просыпающемуся. Тот даже глаза закрыл на миг. Онго не стал ждать, пока летчик
окончательно придет в себя, и отправил его досыпать.
Звезд ники пилотов стояли в пирамиде; Онго не придумал ничего другого,
как отстегнуть их ремни, Чтобы связать троих, пока еще послушно-неподвижных, по
рукам и ногам. По сути дела, задача выполнена: агралет захвачен. А разведчиков
все нет. Что, если и в самом деле не они подловили улкасов, а наоборот?
Онго поспешил сделать то, чего вовремя не выполнили бывшие хозяева
машины: закрыл и запер все люки. Весь экипаж, и убитого в том числе, оттащил,
теперь уже покряхтывая (нервный подъем шел на убыль), подальше — в кормовую
часть салона. Вернулся в кабину. Заперся. Сел в кресло ведущего пилота. Оглядел
иконостас. Вроде бы все системы работали нормально, машина жила в режиме
ожидания, так что раскочегаривать ее не нужно было, при надобности можно
поднять агралет в воздух и одному. Оглядел экраны обзора и задним числом
ужаснулся: оказывается, все время, пока он полз к машине, он находился в поле
зрения камер. В любую секунду его могли заметить, если бы кто-нибудь удосужился
взглянуть на мониторы. Вот так-то. Не иначе как Творец услышал горячую просьбу,
а главное — искреннюю.
Взгляд на часы показал неожиданное: еще и пяти минут не прошло после
того, как внизу на склоне холма прозвучал выстрел. Может, еще рано хоронить
группу?
Зато самое время пришло выйти на связь с воздушным разведчиком. Где тут
радио? Ага. Какая там у них частота? Арук, у меня же она записана. В планшете.
Неужели случайно стер? Онго застучал по клавиатуре. Ничего. Закрыл глаза,
откинулся на спинку кресла, медленно подышал, успокаиваясь. Куда же это я ее
загнал? Творец, да совершенно ясно: в раздел
транспорт
, так что нет смысла
искать эту запись в дирекции
разведка
... Проверим. Ну да — вот она, никуда не
делась.
Так. Установили частоту. Послали вызов. Прием...
— ...Обратный, ждем связи, Обратный, ждем связи. Здесь Воздух. Обра...
Алло, Обратный! Слышу вас!
Слышу! Все удачно?
— Воздух, я Обратный. Нахожусь в машине. Три члена экипажа обездвижены,
речью владеют. Четвертый остыл, к сожалению.
— Обратный, идем на снижение. Хватит места рядом с вами? По нашим
наблюдениям — сесть можно. Это Онго успел уже прикинуть.
— Можно, если садиться строго. Грунт надежный, сухой. Но я тут один, и
мне пока неясна обстановка с группой. Видимо, ей пришлось вступить в
противоборство с улкасами, направлявшимися, по нашим предположениям, тоже для
захвата машины. Контакт начался... семь с половиной минут назад. Не имея связи,
не могли сообщить вам об этом осложнении обстановки..
— Обратный, это мы не могли сообщить вам: мы-то увидели их почти сразу
после того, как в последний раз говорили с вами. Правда, не определили точно,
что это за люди. Картина контакта наблюдалась нами хорошо. Не волнуйтесь: все в
порядке. Чужие уничтожены. Наблюдали одну вспышку выстрела — уже после того,
как операция закончилась. Не знали о вашем замысле штурмовать машину в
одиночку, поэтому сейчас готовились следить за захватом агралета группой. Вы
нас, так сказать, разочаровали. Поздравляем.
— Воздух, вы меня успокоили. И в самом деле времени прошло немного.
Видимо, контакт начался позже, чем мы рассчитывали. Противник почему-то
задержался.
— Обратный, вы не учли одного обстоятельства: было как раз время
предутренней молитвы. И они его не пропустили. Вот вам и без малого пятнадцать
минут. Зато ваши успели расположиться и приготовиться к встрече наилучшим
образом.
— Спасибо за информацию. Жду вас внизу. Смотрите только, не опуститесь
прямо на головы моим ребятам, они, вероятно, вот-вот подойдут. — Онго покосился
на левый бортовой экран. — Да, вот уже вижу чьи-то головы... Это они. Иду
встречать.
— Те трое — никаких сюрпризов от них не ждете?
— Хорошо упакованы. Не знаю только, что с ними потом...
— Не волнуйтесь: мы их заберем взамен пилота, которого вам обещали.
Думаю, тут с ними найдется о чем поговорить. Ну, до встречи. Конец связи.
— Жду вас. Конец.
Вдруг оказалось много времени. Все время сделалось свободным. Стало
даже как-то непонятно — куда его девать, если его так много.
Тем более, что время, похоже, вообще перестало идти, а стояло на одном
месте. А если уж совсем точно,. то не стояло, а лежало.
Лежало оно на кровати — массивной, деревянной, скрипучей. Раньше
казалось, что такие если и сохранились, то разве что в музее каком-нибудь — в
историческом, возможно, или бытовом, если такой существовал, конечно, в
каком-нибудь сурганском переулке: на больших улицах таким заведениям не место,
это совершенно ясно. Но тут эта кровать, несомненно, существовала, и,
по-видимому, именно ее готовность сварливым скрипом отозваться на всякое
движение и заставляла время хранить, по возможности, полную неподвижность.
Двигаться, кстати, было достаточно больно. Так что неподвижность
оказывалась в немалой степени вынужденной. И скрип кровати можно было
воспринимать как строгий окрик:
Опять вертишься? Сказано же было: лежать
неподвижно! Вот вылечат тебя, тогда хоть бегай, хоть опять падай — твое
дело...
Кровать была единственным существом, с которым можно было хоть как-то
разговаривать. Больше никто здесь ни слова по-свирски не понимал. Когда старуха
(такой она казалась в царившем здесь полумраке) подходила — с той поры, как
Сури пришел в себя, уже четыре. раза, — то бормотала что-то совершенно
непонятное, одновременно делая руками широкие, округлые движения, вовсе не
обращаясь к лежащему; странно, но после каждого такого визита он чувствовал
себя все лучше и лучше
...Закладка в соц.сетях
