Жанр: Научная фантастика
Малой кровью
...ведений о
противнике. Он сталкивался с подобными ситуациями и раньше, когда одна за другой
бесследно пропадали разведгруппы, но почему-то думал, что это беда одних только легионеров
- чапы, чувствующие себя в лесу как дома, казались ему прирожденными разведчиками. Но
вот поди ж ты, из семи разведгрупп - ни одного землянина, только здешние ребята,
охотники, - вернулись две, не встретившие противника; остальные пять канули бесследно.
Сегодня на подводах привезли самолет, поначалу похожий на несколько больших вязанок
хвороста. Голенастый лопоухий пилот и страшного вида - обгорелое лицо, обгорелый,
сплошные рубцы, скальп - механик быстро превратили этот "хворост" во что-то осмысленное,
и завтра с утра начнутся полеты. Если повезет, армия обретет хоть какие-то глаза...
Пришел Дупак, принес ужин: горячая лапша с густой мясо-овощной подливкой, то есть
что-то вроде местного лагмана или спагетти, и чай с медом.
- Личный состав поел? - спросил полковник, хотя и знал, конечно, что уж без ужина-то
легионеры не останутся ни при каких обстоятельствах.
- Так точно, - вяло ответил Дупак, глядя куда-то в сторону.
- В чем проблема?
- Да страшно, товарищ полковник, - сказал Дупак как-то обреченно. - Похоже, не
выберемся отсюда, крандец подвалил. Ребята тоже такие грустные...
- Это вы зря, - сказал полковник. - Ладно, ты иди, я пока поем.
Дупак, зацепившись сапогами, развернулся и вышел. Полковник подсел к столу, намотал
на длинную трехзубую вилку моток лапши, отправил в рот. Недосолили, а со специями опять
перебор...
Лапша кончилась, а он все сидел над котелком, прихлебывая чай. Плохо, что такие
настроения у личного состава... Полковник допил чай, вытер запястьем лоб и вышел наружу.
Вернее, хотел выйти наружу. Почти вышел. Он так и не вспомнил потом, что именно
заставило его насторожиться. Какой звук, или отсутствие звука, или движение, угаданное за
старой плащ-палаткой, прикрывающей проем двери, или что-то еще. Но факт: перед самой
дверью он пригнулся и левой рукой вытянул из кармана револьвер, местного производства
"смит-и-вессон" 42-й модели, снаряженный патронами с разрывными пулями...
Дальше все происходило мгновенно и в то же время очень медленно.
Он откинул занавеску. Свет упал на огромные сапоги - на стесанные подошвы огромных
сапог.
Сапоги лежали на дне хода сообщения каблуками к земле и носками в стороны.
Что-то шевельнулось в темноте, какая-то темная масса, и сапоги тут же дернулись и как
будто бы втянулись в нее. Полковник шагнул вперед, и тут же кто-то кинулся на него сверху,
обхватив за шею и блокируя правую руку. Он ожидал этого. Выстрелил первый раз прямо
перед собой, а потом, ткнув стволом мимо левого уха, - дважды назад и вниз.
Казалось, после первого выстрела револьвер взорвался, как граната, второго он уже не
услышал.
Потом Стриженов понял, что лежит. Кто-то тяжело и неподвижно придавил его сверху.
Он попытался высвободиться, но не мог опереться.
Засверкали выстрелы.
Он снова напрягся, и вдруг то, что его держало, исчезло, он перевернулся через плечо и
оказался на спине и опять без опоры, как черепашка. Казалось, что он барахтается то ли в воде,
то ли в сухом глубоком песке.
Темный силуэт загораживал проем двери. Полковник лягнул ногой - и во что-то попал.
Силуэт сложился комом и исчез внутри блиндажа.
В голове гудело, как в колоколе. Он попытался приподняться на локте, и тут ударила
острая боль - из локтя через плечо в шею и мозг. Это было как молния. Он упал и, наверное,
застонал.
Кто-то в черном возник из темноты, наступил ему на грудь, отпрыгнул, полез на стенку
окопа. Черного настигла трассирующая очередь, выпущенная шагов с пяти. Нижняя часть тела
сползла вниз и, дергаясь, легла рядом с полковником, верхняя осталась наверху.
Потом был провал. Потом ему помогали встать и оттирали лицо, а кровь не оттиралась.
Потом был Урванцев, полковник возражал, но док был непреклонен, взмахнул шприцем, и
полковник мирно уплыл направо и вниз по зеленовато-голубой реке...
...Он очнулся, наверное, очень скоро, но уже на госпитальной койке, голый и с гипсом от
шеи до кончиков пальцев. Закованная в гипс правая рука висела на какой-то сложной системе
блоков и противовесов. Все тело чертовски болело, будто из него долго и добросовестно
выколачивали пыль.
- О дьявол, - прохрипел полковник и попытался шевельнуться; подвес опасно
зашатался. - Урванцев? Или кто-нибудь? Есть тут живые?
- Есть, товарищ полковник! - Полог качнулся, пропуская тощего фельдшера
Хрекова. - Живых у нас еще полно... Утку вам?
- Холодно зверски, дай еще одеяло... Ну и утку, чтоб два раза не ходить. А где док?
- Оперирует.
- Бой был?
- Да нет, не то чтобы бой... Разведку ихнюю медным тазом накрыли. Не ту, что вас
обидеть пыталась, а другой отряд - человек двадцать, за нашими позициями маскировались.
Явно в тыл нам боднуть хотели...
- Понятно. Потери большие?
- Убитых шестеро и раненных тяжело тоже шестеро, пятерых уже прооперировали,
последний остался... не, вон идет наш доктор, так что уже все...
Вошел усталый Урванцев.
- Ну, как дела, мон женераль? - Пожалуй, он был единственным, кто не признал
разжалования Стриженова и продолжал звать его по-прежнему. Это была даже не фронда, а так
- неотъемлемое свойство характера.
- Это, док, лучше уж ты мне скажи. Наверняка будет точнее.
- Все было бы просто класс, но ты ухитрился сломать в двух местах плечо. Ума не
приложу, как это могло получиться. Кость я тебе кое-как сложил, но закрепить отломки нечем,
так что тебе придется соблюдать абсолютную неподвижность.
- Ни хрена себе... И как долго?
- Месяц минимум. Но скорее всего, что дольше. Ты уж извини, это не моя прихоть, а
суровая реальность...
Полковник закрыл глаза. Плотно зажмурился. До бегающих светящихся клякс. Потом
открыл глаза. По идее, должно было что-то измениться, а вернее - исправиться. Но все
осталось как было.
- Урванцев, - сказал он. - Урванцев... Это нереально, понимаешь? Ты должен что-то
придумать. Мне надо быть на ногах уже завтра.
- Бредишь, - сказал Урванцев.
Полковник неуступчиво промолчал.
- Даже если я тебя прооперирую, возьму кости на проволоку... я никогда этого не делал,
но знаю как и могу попробовать... ты же все равно потом неделю пролежишь в жару, потому
что... И потом, тебе эту операцию еще пережить надо, с твоим-то сердцем...
- Ты подави мозгом, Урванцев, - сказал полковник. - Заодно отдохнешь. Через час
доложишь решение. Задачу ты понял. Иди.
Оставшись один, он задремал. Под двумя одеялами было тепло. Ему приснилась Мыша.
Мыша возилась с какими-то странными кошками, которые выглядели как кошки, но вели себя
вполне по-человечески - например, лезли целоваться и подставляли пузики, чтобы их
пощекотали. Потом она подняла на плечо тяжелую сумку и пошла вдоль бесконечной стены,
расставляя по полкам толстых котов, сделанных из колбасы. "Вы от кого котиков
распространяете?" - спрашивали ее. "От Морского флота", - отвечала Мыша. Потом
прилетел космический корабль и Мышу забрал. Там были какие-то совершенно карикатурные
зеленые человечки - маленькие, чуть выше колена. Они Мышу поносили всяческими словами,
а она виртуозно отругивалась: "Да нет мне до вас никакого дела, до вашего Космофлота, и
вообще - отвезите меня домой, в родную Палестину", - и Стриженов вдруг понял, что Мыша
- это Иисус...
Он проснулся в ужасе и в то же время в какой-то сладкой истоме. Рядом на табуретке
сидел Урванцев.
- Есть только один выход, - сказал он.
- Что-то произошло? - спросил полковник.
- Пленный дал показания.
- О. У нас еще и пленный есть?
- Ты же его сам... Не помнишь, что ли?
- Не помню. Ладно, не важно. Так что?
- Их только в первом эшелоне пятнадцать тысяч.
- Ой-е... И какой выход предлагает современная медицина? Отнять руку?
Урванцев, вздыбив желваки, посмотрел ему в глаза. Потом кивнул.
- Ну, давай. Раньше сядем...
- Руку я попробую сохранить, потом пришьем обратно...
- Для этого нужно будет выжить.
- Да. Как минимум.
- Хлебнуть для храбрости дашь?
- Дам. Но не очень много.
- А мне сейчас и нужно-то всего... понюхать пробку да издали посмотреть на ананас...
- Полковник длинно вздохнул. - Ну, поехали?
- Чуть позже, - сказал Урванцев. - Операционную моют... - Он вытащил из кармана
флягу. - Местный бурбон. Как говорится, все, что могу...
- Долго будешь возиться? - Полковник показал глазами на обреченную руку.
- Нет. Минуты три. Ну, пять. Дурацкое дело не хитрое...
Бурбон по вкусу напоминал густую настойку еловых опилок. Он страшно драл горло, а в
желудок стекал буквально жидким свинцом. И тут же превращался в мягкую горячую
тяжесть...
- Вот и мне нравится, - глядя на него, усмехнулся Урванцев. - А главное, сон снимает
на счет "раз". И голова потом свежая.
- Отлично, - кивнул полковник. - Возьму на вооружение.
Появился Хреков, с ним еще один незнакомый санитар. Втроем они медленно подняли
Стриженова - то есть Урванцев поднимал собственно его, а двое помощников - закованную в
гипс руку. И все равно это было жутко больно, полковник чувствовал, что бледнеет, а лоб и шея
становятся гнусно мокрыми. Со всеми предосторожностями его довели до
палатки-операционной - там стоял какой-то кроваво-парикмахерский запах - и уложили на
холодный железный стол.
Широкий ремень вокруг груди, другой - вокруг колен. Мягкая петля на здоровое
запястье. Холодные ножницы, с хрустом разрезающие прогапсованный бинт... и когда шина
оторвалась от кожи, Стриженов на миг провалился куда-то, черные волны сомкнулись над
лицом, а потом снова разошлись.
Он вдохнул, выдохнул, вдохнул. Продышавшись, прикрыл глаза. Все равно сейчас долго
будут готовиться...
Вьются тучи, как знамена,
Небо - цвета кумача.
Мчится конная колонна...
Шевельнулись сломанные кости, и показалось, что стол качнулся.
...Бить Емельку Пугача.
А Емелька, царь Емелька,
Страхолюдина-бандит,
Бородатый, пьяный в стельку
В чистой горнице сидит.
Прикосновение огромного квача с йодом, этот йодный запах, потом Хреков перекинул
салфетку через поручень, и стало не видно, чем они там занимаются. Укол, еще укол, потом
стало казаться, что в руку безболезненно впихивают что-то тупое. Потом ему перемотали плечо
жгутом, защемив кожу, и это была довольно сильная боль, которую почему-то хотелось
чувствовать...
Говорит: "У всех достану
Требушину из пупа.
Одного губить не стану
Православного попа.
Ну-ка, батя, сядь-ка в хате,
Кружку браги раздави.
И мои степные рати
В правый бой благослови!.."
Полковник видел только две головы, две пары глаз в прорезях масок. Над головами сияли
лампы в жестяных тарелках-отражателях. За лампами был брезентовый потолок, но почему-то
мерещилось, что там переплетенные лапы деревьев.
Так было в Слюдянке, возле гостиницы: черное небо, переплетенные ветви старых сосен,
а под ними качалась даже в безветрие жестяная тарелка фонаря. А рядом, буквально через два
дома, был книжный магазин, совершенно феноменальный: в нем были книга! И он набрал тогда
полрюкзака тоненьких и толстеньких книжек поэтов, известных и неизвестных, хороших и так
себе... с тех пор из этого мало что осталось, но вот томик Самойлова уцелел, хотя и лишился
переплета...
Впрочем, почти все Стриженов уже знал наизусть.
Поп ему: "Послушай, сыне!
По степям копытный звон.
Слушай, сыне, ты отныне
На погибель обречен..."
Несколько раз полковник чувствовал, как скрежещут обломки костей, но это было уже
совсем не больно и не страшно.
Как поднялся царь Емеля: "Гей вы, бражники-друзья! Или силой оскудели Мои князи и
графья?"
Как он гаркнул: "Где вы, князи?!"
Как ударил кулаком,
Конь всхрапнул у коновязи
Под ковровым чепраком...
Потом он увидел, как маску Урванцева пересекла очередь маленьких капелек крови,
зацепила глаз. Тот встряхнул головой, заморгал, но продолжал сосредоточенно работать.
- Как ты, Игорь? - Голос Урванцева будто проходил сквозь стену тумана, а из-за того,
что не было видно губ, вообще казался не его голосом.
- Нормально, - сказал полковник и удивился, что губы деревянные.
- Сейчас самое неприятное, терпи. Джильи сюда, - скомандовал он Хрекову. Тот
кивнул.
Как прощался он с Устиньей,
Как коснулся алых губ.
Разорвал он ворот синий
И заплакал, душегуб.
Звук был самый что ни есть слесарный: пила по чему-то твердому. Вибрация отдавалась
по всему телу, в затылке и пятках забегали мурашки.
- Еще немножко... Дай-ка рашпиль, Хреков.
Шкряб... шкряб... шкряб...
"Ты зови меня Емелькой,
Не зови меня Петром.
Был, мужик, я птахой мелкой,
Возмечтал парить орлом!
Предадут меня сегодня,
Слава Богу - предадут!
Быть, на это власть Господня,
Государем не дадут..."
- Шьем. Давай сюда кетгут... так, это срежь... еще кетгут... хватит. Шелк - и
понеслась...
Как его бояре встали
От тесового стола.
"Ну, вяжи его, - сказали, -
Снова наша не взяла".
- Жгут снимаем... отлично! Все, Дима, рыхлую с полуспиртом - бинтуй...
Урванцев исчез справа и тут же возник рядом, сдирая маску и перчатки.
- Готово, Игорь. До утра спи. Я тут пока клешню твою замариную, а потом, если
повезет... Впрочем, я это уже говорил.
- Говорил. Спасибо тебе, старик...
- Да ладно... Прости, что так вышло.
- Не болтай глупостей.
- Проще сдохнуть. Ладно, ты иди спи, пока дают... мон женераль. Ребята, ведите
командира.
Полковник сдержанно покосился направо. Культя была толстая и довольно длинная - а
может, просто санитар Дима не пожалел перевязочного материала. Он сел - чувствуя себя
необыкновенно, как утром после громадной усталости. Поднялся; ребята подхватили, боялись,
что упадет. Но он никуда не упал, потому что стал очень легким.
Когда он проснулся снова, почти рассвело, и все, что было ночью, имело смысл хотя бы
отчасти считать дурным сном. Рядом, скрючившись на стуле, сопел санитар Дима. Как только
полковник шевельнулся, санитар вскочил. Стул с грохотом отлетел.
- Так точно, товарищ по!..
- Тихо-тихо-тихо... - пробормотал Стриженов. - Вообрази себе, что я с крутого
бодуна...
- Так точно... - теперь уже прошептал санитар.
- Где Дупак?
- Так он же... товарищ полковник... Его ж убили. Я думал, вы знаете...
Полковник помолчал.
- Вот как... Нет, не знал.
Помолчал еще.
- Ну что ж. Легкой дороги к дому... - произнес он формулу прощания легионеров. -
Легкой дороги...
Многие верили в это буквально: что после смерти легионеры возвращаются домой.
Другие не хотели в этом признаваться, говорили, что это своего рода игра, род суеверия, но в
конечном итоге - тоже верили. Наверное, были и такие, кто честно не верил. Одного из них
полковник знал: это был он сам. Однако все - и верующие, и нет - над идеей посмертного
возвращение подтрунивали. Всегда, за исключением истинных моментов недавней смерти.
- Товарищ полковник, ваша форма запасная где?
- В снарядном ящике.
- А то старую изрезать пришлось...
- Тихо было, пока я спал?
- Да какое тихо, товарищ полковник! Только-только замолчали, а до этого часа два такой
перепалки было, любо-дорого! Подробностей не знаю, мне доктор велел глаз с вас не
спускать...
- Понял. Ладно, солдат, помоги мне одеться. Побудешь пока при мне порученцем...
- Так точно.
- Зовут тебя Дима, а фамилия?
- Чигишев. Старший сержант Чигишев.
- Запомнил. С медициной у тебя всерьез или так, случайная связь?
- Всерьез, товарищ полковник. С четвертого курса медицинского ушел, завербовался,
деньги нужны были фантастически...
- Тогда долго у себя не задержу... нет, этого не надо, просто тельник давай сюда и
летний китель...
Отсутствующая рука болела тупо, как будто по ней недавно врезали доской. Болела вся,
от шеи до кончиков пальцев. Он знал, что так и будет - и слышал от других, и читал. Но, как и
в возвращения после смерти домой, - не верил. Теперь убедился. Если забыть, что руки нет, и
не пытаться шевелить ею - все ощущения на месте. И боль от переломов - тоже...
Но эта хрень хотя бы не мешала двигаться. А когда заживут швы, все будет просто
прекрасно.
Глава пятнадцатая
Калифорния. 28. 07. 2015, 12 часов 55 минут
А может быть, им от нее ничего и не нужно было? Юлька с сомнением оглянулась через
плечо. Последние глайдеры уже скрылись из виду. Все они были ярких цветов и с номерами в
больших контрастных кругах. Какие-то гонки... Она знала, что гонки через пустыню - или по
прямой до Лас-Вегаса и обратно, или по замкнутому маршруту - проходят едва ли не каждую
неделю. Но здесь вроде бы не пустыня...
Она еще раз огляделась, но ничего подозрительного так и не разглядела. Потом
развернулась немного направо и направилась к океану - просто для того, чтобы солнце не
светило прямо в глаза.
И еще - нужно было откуда-то позвонить...
Несколько раньше: вольный город Хайя, планета Тирон.
Год 468-й династии Сайя, 3-й день лета
Он пришел сюда по делу, ничего особенного не имея в виду, и сразу попал в разборку:
сначала прямо на него из двери дома вылетела растрепанная и в хлам изодранная матушка
Чирр, то ли владелица дома, то ли просто управительница, этого Серегину ни разу не говорили.
Не узнав Серегина, она вцепилась в него и одновременно вырывалась, потрясая тоненькими
птичьими ручками и посылая в темноту прихожей короткие взрывные проклятия. Серегин всем
телом чувствовал, как ее колотит. Он переставил старушку назад, за себя, осторожно
освободился от захвата - и, поднявшись на две высокие неудобные ступеньки, шагнул внутрь
такого знакомого дома.
Там сильно пахло горелым тряпьем. Справа, в подлестничной каморке, где матушка Чирр
проводила дни и ночи, покрывая вышивкой бесконечные стенные полотнища, кто-то сутулый и
длиннорукий, как обезьяна, пытался эти полотнища поджечь. К сваленным на столе грудам
ткани он пытался поднести пламя масляной лампы, а проволочный каркас абажура не позволял
это сделать так просто. Серегин левой рукой взял у него лампу, а правой от всей души отоварил
по затылку. Длиннорукий повалился, как полупустой мешок с дровами. Серегин сдернул со
стола затлевшуюся ткань, затоптал огоньки.
Потом он перевернул упавшего. Длинное асимметричное лицо, длинные, плохие и
удивительно неровные зубы... Никогда не видел.
Оторвав от гардины шнур, Серегин связал лежащему руки и от узла накинул на шею
удавку - чтобы не освободился. Потом ножичком разрезал ему штаны сзади - от ремня
(хороший ремень был, кстати...) до колена. Теперь подонку никуда не деться...
То, что в каморке стало темнее, он заметил, но оборачиваться не стал - дал тому, кто
появился в дверях, возможность замахнуться. Потом кувыркнулся назад и ударил ногами в
проем двери, как раз в живот тому, кто в дверях стоял. Здоровенный кабан, кого полегче такой
удар впечатал бы в стенку, а этот только отступил на шаг и согнулся, обхватив брюхо.
Впрочем, Серегину задержки хватило вполне: приземлился он на бок, сгруппировавшись,
толчком ладони привел себя в положение на корточках и мгновенно распрямился, нанося удар
левым локтем вперед и вверх - все это одним непрерывным стремительным движением...
Локоть врезался здоровяку в челюсть, и Серегин услышал отчетливый хруст кости. Но, чтобы
не пропадал замах, добавил и правым кулаком - в ту же челюсть, только сбоку.
Здоровяк осел.
Минус два...
И - дикий крик наверху.
Серегин оглянулся - нет ли огня? - и бросился вверх по лестнице. По ступенькам, тихо
подвывая, ползла вниз девушка. Кричала не она, значит - потом. На самом верху лестницы,
поперек ее, в луже крови лежала мертвая собака. Он переступил через собаку, прижался к стене
и заглянул в коридор.
На фоне узкого и прикрытого соломенной занавеской окна были видны. только невнятные
силуэты. Кажется, два человека. Или три: в смысле, двое держат третьего. Все почти
неподвижны, но очень напряжены.
И снова этот вопль. Кричит женщина. Ей что-то ломают. Или выкручивают...
Серегин зажал сложенный нож в кулаке, пошел к ним. Не побежал - слишком хорошо
знал, к чему приводит такая неосмотрительная быстрота. Подбегающий - это готовая мишень,
ему ни ударить как следует, ни увернуться.
Его заметили, но скорее всего приняли за своего. Да и не до того им было.
Действительно, двое. Щенок и матерый. Их жертва на коленях, ей пригнули голову,
вдавили лицо в пол. И, кажется, ломают пальцы...
Щенок был ближе, и Серегин вынужденно свалил его первого - ударил ногой в голову.
Матерый среагировал хорошо: бросил в ноги Серегина женщину и вскочил, приняв стойку. В
руке у него был нож. Хороший такой финарь с лезвием в ладонь длиной.
Серегин выщелкнул свой клинок, зажал нож между указательным и средним пальцами,
повел перед собой. Женщина под ногами мешала страшно, вперед не шагнуть, атаки нет.
Матерый чуть отступил, выманивая. Он двигался очень точно и экономно, не делал
никаких пугающих движений, не жонглировал ножом, как какой-нибудь мелкий гопник - а
просто ждал, когда противник сделает ошибку. Серегин уже понял, что столкнулся с
противником, который на ножах сильнее него. Тогда он перебросил нож в левую руку - как бы
начав атаку (и увидев в глазах врага довольный предвкушающий блеск), - вынул из-за пояса
"макарку", которого всегда носил с патроном в стволе, но со спущенным курком, и выстрелил.
Обиженный и недоуменный ("так не договаривались!") матерый ссунулся на колени,
секунду постоял, повалился набок, вытянулся и замер.
Серегин с досадой вернул пистолет за пояс.
Меньше всего хотел он стрелять, шуметь - сбежится городская стража, и ага, как
говорится, все настоящие проблемы начинаются после выстрела, - но ничего другого ему
просто не оставалось...
Заворочался щенок, Серегин добавил ребром стопы в узенький лобик: полежи еще. Стал
прислушиваться. Было поразительно тихо. Потом женщина, лежащая на полу, застонала,
приподнялась - и вдруг вцепилась ногтями в лицо мертвеца.
Она кричала нечленораздельно и колотила труп затылком об пол.
Потом оказалось, что коридор полон вопящими и плачущими женщинами, а самого
Серегина обнимает и целует зареванная Крошка Ру...
На ловца и зверь бежит, думал он, слушая Крошку и матушку Чирр, но хорошо бы этот
зверь оказался по размеру ловушки... Три бандита покалечены, связаны и засунуты в подвал,
один - главарь - убит. Это, мягко говоря, весомый повод для того, чтобы братки выжгли весь
квартал вместе с обитателями...
С другой стороны, бандиты пришли обижать и калечить курьерш, которые тайно возили
деньги и ценности для вдовы Ракхаллы - главы, можете себе представить, цветочной империи,
заодно, по слухам, перебивающейся и всякого рода нелегальной торговлишкой. В цветах легко
прятать всякую там контрабанду, понимаете ли.
Это Серегин знал - ну, совершенно случайно. Именно через "цветочников" Легион
получал гранаты с циркониевой оболочкой и еще кой-какие полезные мелочи...
Менее избитая курьерша убежала - сообщить хозяевам о происшествии. Так что
Серегину, по большому счету, выбор предстоял не по этой части, а - как бы выжать из
ситуации максимальную пользу.
Он уже пытался разговорить связанных бандюков, разъяснить им, во что они влипли, но
ничего внятного в ответ не получил, только угрозы и подробные описания всякого рода
усложненных способов отъема жизни. С одной стороны, он не был следователем, а
всего-навсего войсковым разведчиком, с другой - не хватало времени. Будь у него хотя бы
ночь в запасе, он бы из них вынул всю необходимую информацию, а так...
Крошка Ру, щебеча, терлась справа и слева - и страшно расстраивалась, что от нее ну
никакой помощи. Угостить хотя бы Серегина его любимыми крабами... но за крабами нужно
бежать на базар, а это значит - отойти от Серегина больше чем на шаг...
(- Ты шел ко мне? - спросила она шепотом.
- Я шел к тебе, - подтвердил Серегин.
- Ты шел ко мне! Ты шел ко мне! Ты шел ко мне! - шептала она ликующе и
кружилась.)
Наконец приехали от вдовы. Два автомобиля, грохоча, заполнили собой узкую улочку,
разогнав торговцев. Вышли шестеро, двое остались караулить у двери, четверо вошли в дом.
Пожалуй, это уже не дурацкий сброд, с которым схлестнулся Серегин. Ребятки были как
на подбор, жилистые и поджарые: видно, что гоняют их не хуже, чем солдат в Легионе.
Главный (постарше остальных и поосанистее) вошел в каморку матушки Чирр последним,
снисходительно огляделся. Матушка вскочила, Поклонилась. Серегин остался сидеть, но
улыбнулся и приветливо помахал рукой.
- Счастливый день, - сказал главный.
- Счастливый, - подтвердил Серегин на чапском.
- Меня зовут Аакхен, - сказал главный. - А вас?
- Серегин. - И привстал, как положено по этикету. - Бывший солдат, ныне - в
поисках пристанища.
- Вы были один? - спросил Аакхен.
- Да, - кивнул Серегин. - Это было не слишком трудно. Дикие люди.
- Покажите их мне, - распорядился Аакхен.
Матушка Чирр (ноги - палочки, руки - палочки, волосы - все еще метла какая-то с
вдернутой ленточкой) побежала отпирать подвал, Серегин пригнулся, чтобы успеть
среагировать, если какая тварь развязалась и бросится, Аакхен же якобы беспечно встал
напротив двери, засунув руки в карманы. Впрочем, Серегин видел, что спереди к нему сможет
подойти только очень хороший рукопашный боец - в Легионе были тренеры из местных, и
они показывали, на что нужно обращать внимание в подобных случаях...
Когда дверь открылась, Аакхен жестом предложил Серегину держаться сзади и стал
спускаться по лестнице.
Бандюки не освободились. Серегин держал фонарь, пока Аакхен осматривал убитого,
потом - всматривался в лица живых. Похоже, что те его узнали или хотя бы поняли, кто он,
потому что попытались вжаться в стенку...
Аакхен свистнул, его ребятки сбежали вниз и выволокли бандюков - пока только живых.
Потом Аакхен повернулся к Серегину:
- Надо поговорить.
- Аналогично, - сказал Серегин по-русски.
- Что?
- Шучу.
- Поднимемся к старухе?
- Лучше к одной девушке, этажом выше.
- Хорошо...
Они расположились в тесноватой гостиной Крошки - в плетеных очень удобных
стареньких креслах, по обе стороны такого же плетеного и такого же старенького столика, на
который Крошка стремительно наставила рюмочек, бутылочек с кре
...Поділитися у соцмережах
