Жанр: Научная фантастика
Малой кровью
...ить цвета и рисунок белил, румян, теней - чтобы потом
рассказать Сантери и выслушать комментарий. Дабы не мешать боссам договариваться,
Сантери и Фогман сидели сейчас "в людской" и резались в юсииньскую разновидность нардов.
- Вам покажут все, - сказал один из боссов, и второй закивал головой. - Проще
смотреть предметы или изображения?
- Начнем с изображений, я думаю, - сказал Серегин.
- Читать на юсиинь? На тангу?
- Н-нет, - закусил губу Серегин.
- Тогда предметы, - сказал левый босс и встал. Все-таки они не были сиамскими
близнецами. - Прошу туда.
Второй сказал какую-то короткую фразу на родном, и из-за ширмы выскользнул секретарь
Тиц, который сидел там тихо, как мышь под веником.
- Мы должны получить много гарантий, - сказал первый босс. - Много различных.
- Я внимательно слушаю, - сказал Серегин.
- Оплата сразу в момент поставки. Ровно.
- Разумеется.
- Платить фрахт отдельно.
- Сколько?
- Одна пятая.
- Н-да... Обычно мы платили шесть процентов.
- Все меняется.
- И не всегда в лучшую сторону... Этот вопрос я должен буду обсудить с казначеем.
- Мы не снизим фрахт. Это реальная плата. Риск. Очень.
- А если наш корабль?
- Тогда риск ваш. Нам все равно.
- Оплачивается груз, попавший на борт корабля, - сказал другой босс. -
Погруженный. Тут же расчет, и пожалуйста, мы больше не зависим. Не влияем.
- Не отвечаете?
- Не отвечаем.
Серегин задумался. Нет. Вряд ли они хотят так задешево кинуть Легион - знают же, что
потом не смыться.
- Хорошо. Когда я наконец узнаю, что у вас есть и что сколько стоит?
- Сейчас. Вас проводят. Пожалуйста.
- Я хочу взять своих людей.
- Пожалуйста.
Оба босса снова сблизились, почти сомкнулись, и Серегин снова перестал их различать,
хотя минуту назад вроде бы начал. Один из них нажал большую зеленую клавишу на стене, и с
шелестом раздвинулись жалюзи. За ними было панорамное окно. Тиронское солнышко светило
откуда-то слева-сзади, освещая висящую вверху и справа устрашающего вида конструкцию:
шесть толстенных крестовин, неровно насаженных на коленчатую с перехватами трубу. К
торцу трубы был пристыкован корабль, но и это не давало представления о размере
сооружений: корабль мог быть маленьким катерком наподобие их собственного, а мог -
миллионотонным транспортом в полкилометра диаметром.
Неслышно вернулся Тиц, ведя за собой недовольно ворчащих Фогмана и Сантери - их,
оказывается, оторвали от игры в самый решительный момент, один бросок мог решить, кто же
будет чемпионом...
- Надеюсь, у вас хватило ума смешать шашки, - сказал Серегин по-русски - и по
реакции понял: нет, не хватило. А ведь это была самая вредная примета: оставлять
недоигранную партию. И возвращаться теперь нельзя - ничем оно не лучше, возвращаться...
- Ну, сержант, не ожидал.
Наверное, со стороны эта сцена произвела какое-то другое, но очень правильное
впечатление: боссы переглянулись и одобрительно кивнули Серегину. Типа: держи их в узде.
Или что-то подобное.
Мы так и будем глазеть? - хотел было спросить Серегин, разозлеваясь, но тут снизу,
из-под окна, всплыл юсииньский кораблик, матово-полупрозрачный треугольник со слегка
скругленными сторонами. Он развернулся, прижался брюхом к окну, присосался - и окно как
будто исчезло, образовался такой же полупрозрачный и скругленный трапик, ведущий внутрь,
боссы уверенно пошли первыми, не оглядываясь, и за ними пошел Серегин - тоже не
оглядываясь. Снаружи кораблик казался полупрозрачным, а изнутри - отнюдь нет. Серегин
посмотрел направо, туда, куда свернули боссы - они удалялись по коротенькому коридору со
ступеньками, но шагая уже по стене. Он ненавидел эти фокусы с гравитацией, его мутило
всегда - и при перемене ускорения, и при смене вектора, - но сжал зубы и пошел,
придерживаясь за теплый поручень только кончиками пальцев...
Калифорния. 30. 07. 2015, вечер
Санька весь как будто закаменел. Это было опасное состояние, он из него мог сорваться в
боевую ярость, а мог и в долгую депрессию. Бывало и так, и так. А сейчас ни то, ни другое
вроде бы ни к чему...
Русло Сан-Хоакина, главный ориентир, по которому они шли, заметно сузилось. Главная
река Калифорнии была, по существу, жалким ручейком, который, возможно, в дожди и
половодье раздавался до размеров нормальной реки - но это явно не сейчас.
Сделали бы, как в Сахаре, подумал Санька. Полторы сотни антигравов по верховьям рек
- и вот вам непрерывное дождевое водоснабжение. Не срослось почему-то, Яша на Мизели об
этом рассказывал, об этом и вообще обо всем, но тогда Санька в детали не вник, а потом и
вовсе забыл про разговор. И только теперь, глядя на голые камни и редкие полувыгоревшие
рощицы внизу, он кое-что вспомнил. То есть вспомнил, что был такой разговор, а вот в чем
корень проблемы...
Санька покосился на Якова. Тот сидел в страшной позе: скрючившись, упершись локтями
в коленки и вогнав костяшки пальцев глубоко в глазницы.
Чарли и коты тихо жались друг к другу сзади. У них был вид людей, только что чудом
выбравшихся из глубокого омута и от чудовищной усталости еще не верящих в спасение.
Солнце стояло довольно высоко, но Санька знал, что здесь, в тропиках, это обман: сядет
быстро, и тут же обрушится тьма. Впрочем, часа полтора светлого времени оставаться
должно... Он посмотрел на часы, потом вниз. Река уходила резко влево. Куда теперь, хотел
спросить он, и в этот момент Яков приподнял голову. Глаза красные щелочки, рот приоткрыт.
Секунду он сидел с абсолютно отсутствующим выражением. Потом вскинул руку: ни слова!.. И
наконец сказал:
- Есть...
- Что?! - Санька уже знал что.
- Она. Слышу. Там... - И показал точно на садящееся солнце.
Санька мгновенно положил кораблик в вираж.
...Наверное, они хотели и дальше поддерживать в ней эту неуверенность, это чувство
неопределенности, неразличимости яви и бреда, но промахнулись с дозой. Потому что, когда
Юлька дошла до того момента, когда подхватывала полными горстями из ведра какую-то
вонючую грязь и мазала ею бурую стену, чтобы на стене проступали и начинали светиться
фразы: "Она все-таки приходит в себя..." - "Нет, активность нормальная..." - "Даты сюда
посмотри!" - "О дерьмо..." - "Что будем делать?" - "Вкатить ей еще дозу?" - "А
ребенок?" - "А очнется?" - "А может... Эй, ты меня слышишь? Слышит..." - "Точно, надо
что-то делать..." - "Все, поздно, ничего уже не сделать, слетели с точки..." - "Звать?" -
"Зови... да не ее зови, а шефа, давай, давай..." - "Вон он, сам пришел", - когда вместо того,
что проступало прежде, начали вдруг проступать эти фразы, то и все вокруг постепенно, но
быстро начало делаться плоским, жестким, сухим, картонным, пыльным и грубо
размалеванным. На миг ей показалось, что она возвращается в то хранилище всех знаний мира,
запечатленных на зернышках риса, но нет, только показалось, на самом деле это была сцена с
висящими разлохмаченными захватанными кулисами и стеной огней рампы, отрезающей от нее
весь зрительный зал. Она сидела в кресле, глубоком и прохладном, кресло покачивалось и
скрипело монотонно, но почему-то не раздражающе. Те, кто с ней разговаривал только что,
стояли по сторонам и чуть сзади, и у нее не было желания на них смотреть, потому что они
были ей скучны и немного отвратительны. Поэтому она посмотрела на себя: полосатая пижама,
гнусное розово-зеленоватое сочетание цветов, да еще поверх полосочек нарисованы очень
натурально всякие насекомые и пауки. По доброй воле она никогда бы не влезла в такую
пижаму... Потом раздались шаги - как положено шагам на сцене, отчетливые и громкие.
Акцентированные, вспомнила она.
И поняла, что забыла все, о чем с ней разговаривали те, кто стоит сейчас по сторонам. О
чем-то важном, но...
Это испарилось, как эфир.
Преобразилась сцена. Еще полувидимые за световой завесой, наметились окна -
огромные, в три четверти стены, и за окнами то ли садились, то ли вставали солнца - по
одному за каждым. И как на картинке в глянцевом журнале, на фоне одного из закатов
(все-таки это был закат, она не знала почему, но закат) чернели две пальмы с веерами
трепещущих листьев, кажется, дул ветер, вот почему закат кровавый, это ветер. Вместо кулис
развевались легкие занавески, и под потолком звенели бамбуковые колокольчики. Полосатая ее
пижама превратилась в шелковый костюм, тоже в полоску, но теперь еле заметную, из каких-то
намеков на разницу в оттенках. Зеленый или розовый? Скорее зеленый. Но с бархатистой
изнаночкой цвета, с переливом, намекающим на розовый.
Зоревой.
И без всяких там тараканов, только бабочка чуть повыше левого колена.
Красиво.
Она сжала зубы.
Шаги, приближающиеся (акцентированно) уже вечность, наконец соизволили
приблизиться. Она смотрела в ту точку, где они остановились, и не видела ничего. Наверное,
рампа (уже невидимая) продолжала слепить глаза.
Она попробовала смотреть сначала одним глазом, потом другим. В детстве у нее была
такая игра. Когда она была маленькая, левый глаз видел все в розовом цвете, а правый - в
зеленом. Если смотреть обоими сразу, то получался нормальный общий тон, а если один
прикрыть - то с акцентом. Акцентированно зеленый или акцентированно розовый. Жуть, если
вдуматься. Но маленькой она не вдумывалась, а с возрастом это почти прошло.
Сейчас она попыталась повторить тот детский опыт, и что-то получилось. Это
действительно мешал свет. Если смотреть только левым, что-то человекообразное, но пустое,
сплеталось из нитей теней от пола и до чуть ниже плеча, а если правым - то часть головы,
лица, левая рука, тоже пустое, пустое.
Потом она сильно зажмурилась - до звезд - и посмотрела двумя. Звезды медленно
меркли, а позади них проступал из огненного марева заката человек.
Потом он вынул из ничего стул и сел напротив нее.
Закат медленно гас. А может быть, гас быстро. Она пока не понимала, что есть быстро, а
что есть медленно.
От человека исходило то, что она ненавидела больше всего на свете: теплая участливость
и готовность прийти на помощь - настолько сильные, что в ответ на них хочется вырваться из
шкуры, сокрушить преграды и даже убить всех, кто против.
Марцал.
Она подумала так и постаралась отодвинуться. А он почувствовал все и стал почти
человеком. То есть если бы она не видела его секунду назад, то никогда бы не заподозрила...
- Простите, - сказал он. - Я должен был сообразить, что... - Он замялся почти
естественно.
Все-таки она научилась их разгрызать. Раньше такой заминке она бы поверила.
- Простить? - прохрипела она и вдруг вспомнила самогонный аппарат Пола-дэдди. -
Черта с два!
- Вы не поверите, - как ни в чем не бывало продолжил марцал, - но меня зовут Конан.
На самом деле. То есть если произносить строго, как это у нас принято, то первая "н" звучит
слабо - в треть тона, - но я уже привык к тому, как произносите вы. И говорят, что в профиль
я немного похож на вашего президента.
- Льстят, - сказала Юлька. - Где я и что со мной? И по какому праву?
- Эта вилла называется "Вересковый холм". Она принадлежит компании "Розен и
Розен", производство детского спортивного инвентаря и игрушек, основана в тысяча девятьсот
тринадцатом году, представляете? Вилла построена немного позже. На ее территории
расположен очень большой винный погреб, один из самых больших в Калифорнии. Мистер
Розен хочет задать вам несколько вопросов - возможно, не самых приятных, но совершенно
необходимых. Сейчас он придет...
- Я уже здесь, - раздался скрипучий голос.
Юлька скосила глаза. Поворачивать голову было страшно.
В проеме дверей стоял очень худой и, похоже, очень старый человек. Сильный, жилистый,
но старый. От него словно бы исходил запах пыли. Он сделал медленный шаг и оказался на
стуле перед нею, а марцал Конан почтительно стоял позади, за левым плечом. И тут Юлька
поняла, что старик - тоже марцал, что она впервые в жизни видит старого марцала...
- Мой помощник не успел ответить, по какому вы здесь праву, - всматриваясь ей
куда-то повыше и левее переносицы, сказал старик. - В каком-то смысле, дорогая, по праву
сильного. Я оказался сильнее и смог вас схватить... пока вы не расшибли себе голову... Я не
навязываюсь вам в друзья и даже не скажу, что действовал только в ваших интересах. Это все
предмет долгого разговора. Но я могу сказать твердо, что не желаю зла лично вам, не
стремлюсь к вашей смерти и не хочу причинять вам страданий. Кроме того, мы даже можем
помочь друг другу. Постарайтесь понять: я действительно не представляю для вас опасности.
Опасность внутри вас. Вот здесь... - Он тронул себя тонким пальцем над левой бровью - и у
Юльки вдруг на миг снова все сдвинулось перед глазами, это был не старик-марцал, а док
Мальборо, которая растирала ей виски нашатырем, нашептывая: ну, не надо, не плачь, не плачь,
сейчас все пройдет, пройдет... только что на четырехстах пятидесяти лопнула серия
"колокольчиков", и тут же стало понятно, что это "Портос-39" падает с мертвым экипажем... и
вся боль собралась в одной точке, именно вот в этой, над левой бровью... - Стоп! -
повелительно сказал старик, и боль прекратилась. - Подозреваю, что вы уже все поняли.
- Нет, - сказала Юлька.
- Поняли. Просто в такие вещи очень обидно верить.
- Дело не в вере.
- Хорошо. Назовем это критическим недомыслием... Расскажите как на духу - с чего
вы вдруг так возненавидели беднягу Ургона? Если можно - по минутам и в деталях. С чего все
началось?
Глава двадцать четвертая
Планета Тирон, Зеленое море.
17-й день лета (на Земле - 29-30 июля)
- А я на флоте служил, на Тихоокеанском. Когда параша с имперцами началась, я как раз
к дембелю готовился, альбом рисовал. Не я один, конечно, нас с корабля человек двадцать
увольнялось... Ну а потом... да чего там, всё все знаете. Один мы только пуск и произвели - в
белый свет как в копеечку. И кранты - мертвое железо кругом, хорошо хоть люки
открыть-закрыть можно было... потом уж сообразили, с дизелями как быть... Но я не о том
вообще-то. Тетка у меня смешная, заводная, я же без матери рос, считай что у нее - вернулся,
все это рассказываю в деталях, страху нагоняю, а она слушала-слушала, да и говорит: а что,
мол, так и заплыли, что ли, что ни одного берега не видно? Так и плавали, говорю, да не просто
берега не видно, а месяцами никакой земли. И по глазам вижу - не верит, врешь, мол, Колька,
не бывает такого. Пришельцы-ушельцы, это легко, а чтоб берега не видать - не, не бывает. Вот
если выпутаемся, свожу ее на море...
Младший сержант Пистухов снова обвис на леере, глядя на далекую полоску берега. Сам
берег был темный, но впереди возвышалось что-то вроде низких голубовато-белых туч, и этими
тучами были горы. Палуба была забита, на корме хором выводили под гитару: "... сядем у
сапера за спиной, посмотрите, люди, на его руки, ну давай, давай, мой дорогой, ты что ж такой,
уже седой..."
- Выпутаемся, думаешь? - спросил Деркач, его однонарник по лагерю военнопленных.
Деркач на Земле служил не в армии, а в молдавской полиции, в спецотряде, и отличался
каким-то агрессивным и даже заносчивым пессимизмом. - А по-моему, кончились мы. Я, в
общем, и не рассчитывал, что вернусь, - в одну сторону билет брал. Добро, что Нонка с
пацанами при сильных деньгах остаются... а Нонка, она же, шалава, еще фаты не сняла, как
уже налево косить стала, - так опять же, я-то ведь дома бывал нечасто, что ей, чернодырой, -
пальцем ковырять? А так, я думаю, найдет она себе кого-нибудь быстро, дом уже есть
трехэтажный, сад полгектара, самой двадцать шесть - ну? Классно же все устроится,
согласись...
- Не, - сказал Пистухов лениво. - Жопой чую: вытащит нас полкан наш. Ребята,
которые с ним раньше были, такое рассказывают, закачаешься, да и до того сам я краем уха
слышал... Он же из генерал-полковников разжалованный - именно за то, что ребят задешево
не отдавал.
- Я другое слышал, - буркнул Деркач. - Ладно, замяли. А ты хоть сейчас-то скажешь,
на кого аттестат переводишь?
Пистухов усмехнулся. Почему-то отсутствие в природе кого-то конкретного, на кого
можно тратить заработанные здесь деньги, беспокоило Деркача страшно. Это было просто-таки
нарушение законов природы и справедливости. Следующим предложением просто обязано
было стать: "А давай, ты будешь отдавать их мне", - но Деркач каким-то чудом каждый раз
успевал прикусить язык.
При этом Деркач был парнем надежным и осмотрительным. На переправе он дважды спас
Пистухова, один раз прикрыв плотным огнем, а второй - выдернув его, оглушенного, из воды.
И, вспомнив троекратную ту переправу, Пистухов помрачнел. Многовато переводов разнесут
очень скоро по разным домам, многовато... Человек шестьсот было в отряде к началу боев - и
вот живых где-то порядка двухсот восьмидесяти. Нет, больше - в первый день раненых
вывозили в далекий тыл мимо "Сахарной головы". Ну, триста в живых. Половина. Из них две
трети раненные, и что с ними будет, если "дьяволы" прорвутся сквозь периметр, - можно не
сомневаться. Скверно, однако; никогда Легион не нес таких потерь: за три дня - можно
считать, что годовая норма...
- Я тебе все равно не расскажу, для чего заначиваю деньги, - сказал он Деркачу. -
Самая плохая в мире примета, сам знаешь.
- Не так уж и хотелось, - сказал Деркач. - Вот коньячку бы сейчас... домашнего...
Нонкиного... как она его делает, это вообще что-то.
Пистухов не ответил. Он мечтал не о коньячке, хотя отказываться бы не стал, а о
собственном космическом корабле. За десять лет, удачно размещая под проценты зарплату,
надбавки, боевые и премиальные, вполне реально накопить на старенький, но крепкий
десантный транспорт - имперский флот время от времени устраивает такие распродажи.
Потом ещё немного денег на дооборудование - и можно отправляться покорять Вселенную.
Шесть лет времени уже прошло, осталось четыре. Ладно, пусть пять.
Для верности.
Санкт-Петербург. 30. 07. 2015, ранний вечер
Селиванов очнулся. Не проснулся, а именно очнулся - настолько тяжел и гнусен был
сон. Когда-то, лет двадцать назад, в "веселые девяностые", его, молодого дурня, прокатили на
клофелине. В поезде. Тогда он лишился документов, денег и прекрасных зимних ботинок. Но
остался жив - и был почти благодарен за это своим отравителям. Навсегда запомнив с тех пор:
не пей с чужими, не верь никому... и вот эту липкую тяжелую побудку, в сотни раз хуже
привычной похмельной...
Сейчас клофелина не было и быть не могло, равно как и похмелья, а вот ощущения
изнутри подпирали - в точности те же самые. Ну, справедливости ради - послабее. Немного
послабее.
Он поднялся на четвереньки, стараясь не мотать башкой. Потом медленно перетек на
корточки. Огляделся.
Похоже, что странное помещение, в котором он ночевал, готовили к ремонту. Стеклянная
стена была вся замазана мелом, а вдоль противоположной ей обычной стоял штабель свежих
досок, переложенных тонкими рейками. И еще - какие-то ящики, ведра, верстак...
Спал Селиванов на толстом слое старых газет. На них отпечатался его след. Поперек
следа где-то на уровне живота лежал тонкий коричневый сверток.
Отметив, что руки почти не дрожат, Селиванов развернул его. В хрустящей промасленной
бумаге таился медицинский инструмент: большой ампутационный нож.
Нич-чего не помню! - даже с каким-то азартом отметил Селиванов.
Не кололся. Не пил. А все равно...
Дурнота проходила быстро, оставляя после себя бодрящий холодок - словно испарялся
пролитый эфир. В соседней комнатке - прямо посередине - стояли унитаз и умывальник, чем
Селиванов с радостью воспользовался. Что беспокоило - он никак не мог найти дверь.
Да вот же она!..
Дверь выходила на решетчатую площадку без ограждения, с которой на землю вела узкая
железная лестница, состоящая, похоже, из сплошной ржавчины. Кое-как, весь измазавшись и
последнюю ступеньку все-таки обвалив, Селиванов добрался до твердой земли. Отошел на
несколько шагов, оглянулся. Двухэтажный кубик со стеклянной стеной, по крыше - каркас для
вывески, криво висят две буквы: "йот" и "у краткое". Что же тут могло быть?..
Ничего не придумав, он куда-то пошел, правой рукой придерживая за пазухой слишком
длинный, чтобы его удобно было постоянно носить при себе, нож.
Справа нашлась дорога, по которой время от времени проезжали машины, а по ту сторону
дороги - густой лес с качелями. Слева стоял деревянный забор, а выше забора уходила в небо
густая зеленая сеть. С некоторым удивлением Селиванов обнаружил, что тротуар под ногами
тоже деревянный. Это было неожиданно и даже приятно.
Все бы ничего, но он никак не мог вспомнить, кто он такой. Ведь Селиванов - это просто
обозначение. А суть?
Определенно, что-то кончалось в его жизни, и вот-вот должно было начаться что-то
новое...
- Все, Костя, тормози здесь, - сказала Вита, с трудом после бессонной и, мягко говоря,
непростой ночи сдерживаясь. - Говорю же, нет въезда во двор, перегородили.
- Да ну, Эвита Максимовна, я же помню, он был!..
- Торрмози, - прошипела Вита, скрипнув зубами. - Я хочу домой, а не кататься по
округе.
- Пожа-алуйста! - с ангельскими интонациями сказал Кеша.
- Ну вот... - расстроился Костя.
Он был прекрасный водитель, возил командующего КБФ, но в силу этого имел
профессиональные протечки крыши: твердо знал, например, что начальственные жены ногами
не ходят. И что им нужно открывать двери и все такое.
А Вита уже стояла на тротуаре, и он в принципе не мог успеть. У Кости каждый раз
происходила павловская "сшибка", и он падал духом все ниже и ниже. Все последние три дня
он непрерывно падал духом.
- Пока, - махнула Вита рукой, и Кешка тоже замахал лапкой, сунув под мышку
неразлучный горн: пока! Единственное, что примиряло Костю с действительностью, был этот
пацаненок.
Костя тронул машину. Проезжая мимо проклятого зеленого забора, он заметил
долговязого и очень помятого - будто он спал в этом своем парусиновом костюме - мужика с
портфелем. Почему-то на мужика было очень неприятно смотреть, Костя отвел глаза и через
секунду о нем забыл.
Между ее домом и дощатым забором, огораживающим аварийный и подготовленный то
ли к ремонту, то ли к полной разборке дом, был совсем узкий просвет - двое разойдутся с
трудом. Если бы упрямый Костя высадил их у арки, они бы уже были дома. Но он якобы
помнил, что был якобы въезд во двор...
Да господи, конечно, был. И есть. За угол и в переулок... Совсем память утратила,
несчастная. Обидела парня. Ладно, завтра извинюсь...
- Ма. - Кеша дернул ее за руку, но она и так почувствовала: что-то не то.
Стало темнее. Не совсем в физическом смысле, но и в физическом тоже.
Она резко обернулась всем телом. За ней - а теперь перед ней - стоял смутно знакомый
мужчина, прижимая локтем портфель к боку, а пальцами ловя что-то под полой пиджака.
Портфель был дорогой, а пиджак очень дорогой, такие вещи она понимала, но и то, и
другое - и еще брюки и мокасины - казались вытащенными из контейнера с грязным бельем.
И пахло от мужчины так же: затхлым грязным бельем. И еще: она его узнала, хотя морда за год,
что они не виделись, уменьшилась ровно вдвое - по ширине, естественно. Это был тот самый
"комитетчик" док Селиванов - который замучил до смерти Кешину сестричку, или "Второго",
у эрхшшаа всегда близнецы, и вот в результате Кеша один, он выжил чудом...
И Кеша - Вита это всем нутром ощутила - тоже его узнал. Узнал и оцепенел. Наверное,
от этой вселенской наглости...
- Тут эта... - смутно сказал Селиванов и сделал шаг вперед, выпячивая портфель - то
ли предлагая Вите взять его, то ли портфелем прикрываясь. - Госпожа Гофман... Если будете
столь любезны... - Он произнес "любэзны", и Биту передернуло от омерзения. - Мне ведь
всего ничего... слово замолвить...
- Слушайте, Селиванов, - давясь ненавистью, сказала Вита, - если вам что-то надо -
извольте...
И тогда он кинулся на нее - а вернее, через нее.
Кто знает, приблизься он до броска хотя бы еще на полметра - да нет, на четверть, не
больше, - она не успела бы среагировать. Но он бросился, не утерпел - и она успела. Успела
все, что могла, - несильно, но точно вмазать ему пяткой в правое колено, он как раз оперся на
эту ногу, напружинил ее для толчка, чтобы просто массой и скоростью смять мелкую негодную
бабу... драться он не умел, но был костист, тяжел и силен той природной силой, которая не
нуждается в тренировках. А Витка... что ж, их учили когда-то рукопашному бою, контактеров,
и они смеялись и шутили, но объяснено было здраво: конечно, вам не придется врукопашную
сходиться с пришельцами и брать на абордаж их корабли, но: умение правильно драться даст
вам умение мыслить не только словами и образами, а еще движениями и ситуациями,
принимать верные решения практически мгновенно, со скоростью мышечной реакции, и
никогда не терять голову, даже перед лицом очевидной смерти.
Вот и выпал шанс проверить...
Она услышала жуткий хруст, когда колено Селиванова прогнулось назад, и, по идее, он
сейчас должен был бы отключиться от всего суетного, - но Селиванов как будто бы ничего и
не заметил, он смял-таки Биту своей помноженной на скорость тяжестью и уронил, она сумела
уберечь голову и даже выставить локоть, направленный ему прямо в кадык, и опять это ничего
не дало - как будто он уже был мертвый и ничего не чувствовал. А потом оказалось, что в
руке у него нож.
Первый удар, нацеленный то ли в лицо, то ли в шею, Витка отвела - можно сказать,
чудом. И вообще: трудно биться с противником, не понимающим боли. Нож у него не
отобрать... и его самого не вырубить... два раза по самым яйцам - сильно! - и хоть бы что...
Без паники.
Второй удар ножом, опять со звоном в асфальт, и Вита вцепилась в предплечье врага
обеими руками и притянула, прижала к себе - как самое дорогое, что есть на свете, не отдам!
Селиванов попытался ее стряхнуть, но он же сам ее и придавливал к земле, так что ни черта у
него не получилось.
Был миг растерянности. Селиванов попытался перехватить нож левой рукой, но не
дотянулся - Витка зубами мертво вцепилась в рукав. Тогда он чуть приподнял ее, мертво
вцепившуюся, и ударил об асфальт затылком. Метнулись звезды. Он ударил еще и еще. Но
почему
...Поділитися у соцмережах
