Жанр: Научная фантастика
Ливиец
...ях, когда их подтверждает близкий из твоей вары. Не в
силах сдержать любопытства, я прошептал на ухо Саймону:
- От кого он отпочковался, от Асура или от Красной Лилии? И вообще, возможно ли
такое?
- Есть в этом мире вещи, что и не снились нашим мудрецам, - с неопределенной
улыбкой заметил Саймон. - Хочешь знать наверняка? Отправляйся со мной в Воронку, и там
всё выяснишь.
Спор между тем всё разгорался: Павел давил на эмоции, Принц терпеливо возражал. В
воздухе поплыли многоэтажные уравнения Ву-Аль-Джа, затем появилась их графическая
интерпретация, четырехмерная поверхность, где измерение времени было обозначено
оттенками красного цвета, а канал из настоящего в прошлое - синей изогнутой кривой.
Насколько я понял, Принц, варьируя граничные параметры базовых формул, пытался
объяснить, что пробой ни при каких условиях не станет расширяться и будет всегда явлением
подконтрольным и полностью управляемым. Эта попытка не имела успеха - то ли у Павла
было напряженно с математикой, то ли он просто не желал убеждаться и признавать очевидное.
Остальные, если не считать бесстрастного Аль-Хани, следили за дискуссией с разной степенью
интереса: Давид с Вацлавом снисходительно улыбались, Егор подбадривал Павла, хлопая по
колену, Фархад пробовал что-то изобразить на пальцах, Линда сидела, сжав губы, будто ее
разбирал смех, а Декстер откровенно развлекался, сопровождая каждую фразу спорщиков
хмыканьем и гмыканьем.
Первым не выдержал рыжий астабец Айк, поднял взгляд к потолку и заявил:
- Я не против комедии, если она не затягивается надолго. О чем мы, в сущности,
спорим? Койн Реконструкции не против, и этого достаточно. Ваш уважаемый оппонент, - он
посмотрел на Принца, - не слишком осведомлен в теории ПТ-перехода и не относится к
психоисторикам. Так стоит ли терять время?
- Стоит, - вдруг раздался голос Брейна. - Есть обстоятельства, в силу которых мнение
именно этого оппонента является решающим. Особенно если мы вынесем свой проект на
обсуждение общественности.
Это было действительно так - мнение Носфератог уважают. Их советы и решения, как
сказали бы в прошлом, Глас Божий, и только глупец к нему не прислушается. Но о каком
проекте шла речь? Зачем его обсуждать всенародно? Ведь мы уже приняли решение!
Я этого не понял, и Павел, кажется, тоже.
- О чем вы говорите? - спросил он, подозрительно прищурившись и не обращая
внимания на шум, поднявшийся после заявления Брейна. - Какой проект имеется в виду?
- Тот, о котором было сказано. - Повинуясь мысли координатора супериоров, линия,
изображавшая канал, ярко вспыхнула.
- Вы уверены? - с хмурым видом переспросил Павел.
- Абсолютно. И так же, как коллега Принц, готов подтвердить, что пробой - или
темпоральный канал, если вам не нравится этот термин - не повлияет на ткань времени.
Возможны лишь кратковременные визуальные эффекты, которые будут заметны в прошлом -
периодическое мерцание воздуха в течение нескольких мгновений, а также...
Движением руки Павел прервал Брейна и начал медленно подниматься. Вид его меня
поразил - и, очевидно, не меня одного: в Лоджии мгновенно установилась тишина. Павел был
бледен, на лбу его выступил пот, губы беззвучно шевелились, словно он о чем-то хотел
спросить, но не решался. Наконец, вытерев испарину дрожащей рукой, он пробормотал:
- К-какие эффекты? К-какое мерцание?
- Зрительные, - любезно пояснил Брейн. - Я не столь сведущ в теории
психотемпорального перехода, но коллега Принц охотно расскажет вам, как и почему они
возникают.
Павел молча кивнул.
- Канал не должен функционировать непрерывно, это лишняя трата энергии, - начал
Принц. - Достаточно, если мы будем опрашивать заброшенные в прошлое ловушки раз в день
и, предположим, в определенное время, сделав такой опрос периодическим. - Синяя линия на
схеме вспыхнула и погасла; затем яркие вспышки стали повторяться каждую секунду. - В тот
момент, когда канал откроется - то есть в миг контакта с заданной точкой темпоральной
поверхности, - излучается псионный импульс, который, собственно, и переносит информацию
в наше текущее время. Контактный импульс много мощнее, чем при обычном погружении, и
может вызывать кое-какие зрительные феномены в прошлом: мерцание в зоне темпорального
реактора, высвечивание псионных топологических структур и тому подобное.
- Вы хотите сказать, что это мерцание будет появляться каждые сутки в определенный
час, в определенном месте? - Павел ткнул пальцем пол. - Тут, в подвале этого здания, где
установлен реактор?
- Да, разумеется. Но это очень кратковременный эффект, который вряд ли будет
кем-нибудь замечен и осознан. Строго говоря, импульс проходит мгновенно между точками
контакта, но из-за психотемпоральной небулярности он расплывается в зоне реактора от нашего
времени к прошлому: так, в нашем условном "вчера" его протяженность наносекунда, а через
десять тысяч лет - несколько миллисекунд. Но это побочное явление никак не влияет на
минувшую реальность.
- Не влияет! - Павел вскинул голову, его глаза сверкнули. - Вы утверждаете, что не
влияет? А если кто-то окажется в этой самой зоне? Что с ним произойдет?
Принц пожал плечами.
- Ровным счетом ничего. Ничего, согласно нашим предположениям, - заявил он менее
уверенно. - Во всяком случае такому человеку не грозят ни увечье, ни смерть. Дело в том,
что...
- Простите, - вмешался Давид. - Никто не может оказаться в зоне реактора, поскольку
она находится в двадцати двух метрах ниже поверхности земли и закрыта для доступа на
протяжении трех тысяч лет, с момента постройки нашей базы. Ее ствол уходит на много
уровней в почву, и именно там расположено все темпоральное оборудование.
Павел внезапно сник, как воздушный шар, из которого выпустили воздух.
- На двадцать два метра ниже... - прохрипел он, садясь. - Закрыта три тысячи лет... И
ровным счетом ничего... Ничего, крысиная моча! Ни смерти, ни увечья, ни иного ущерба
всяким глупым веникам! Тогда, конечно... разумеется... словом, я не против и все возражения
снимаю. Так, Ватсон? Безусловно, так, Холмс!
Его речь перешла в неразборчивый шепот. Он имел вид человека, испытавшего глубокое
потрясение; игнорируя участливые взгляды и нашу ментальную под-ержку, Павел сжался в
кресле и прикрыл набрякшими веками глаза. Кажется, его стремительная ретирада
обескуражила Брейна и Принца; первый недоуменно поднял брови, второй моргнул и на
секунду утратил свой высокомерный вид. Не понимая, что происходит, я повернулся было к
Саймону, но тут послышался голос Декстера. У него забавная манера говорить: он то
растягивает некоторые слоги, то проглатывает их, а иногда бормочет себе под нос что-то
совсем непонятное.
- Это ма-а-ленькое заседание было чрезвчайн инте-е-ресным. Искренне блгдрю ко-о-лег
за доставленное удо-о-вольств-е. Однако во-о-прос: в чем его польза для ксено-о-логии?
Ксенолог-я, как изве-е-стно, изучает внеземные фо-о-рмы жизни, а также историю внезмных
цивилизаций. В последнем слу-у-чае мы коллинеарны с ва-а-ми, но есть и разница - точно
такая, как между двуногм чело-о-веком и декаподом с пла-а-неты Беликс. В силу чего мы не
используем ПТ-пере-е-ход. Кто же рискнет вселиться в декапода? Или в обтателя Нейла? Или в
маго-о-на - из тех, что создали Воронку?.. Те-е-перь повторяю во-о-прос: зачем мы здесь?
Ка-ак укршение интерьера?
- Как специалисты-ксенологи, которые сообщат важную информацию своему Койну, -
веско произнес Брейн. - Вы, вероятно, уже заметили, что наш метод позволяет исследовать
прошлое, не посылая в него психоматрицу наблюдателя. Вы понимаете, что это значит?
- Понимаем, - сказал Саймон. - Возможность использования в ксенологии для
изучения истории существующих и погибших рас.
- Но-о, - протяжно добавил Декстер, - мы понимаем и другое: для первичного
отстрела лову-у-шек наблюдатель всё-таки необходим. А это гро-о-бит всю прекрасную
иде-е-ю.
- Верно, - произнес Брейн.
- Верно, - эхом откликнулся Принц. - Проблема с доставкой модуля в нужную эпоху
существует, но мы над ней работаем. И хотим, чтобы вы это знали.
Совещание закончилось. Оставив Павла на попечение Саймона, я вышел вместе с
Георгием. Мы спустились в кафе на сорок третьем ярусе, где готовили божественную пандру,
напиток из системы Сириуса, который Георгий очень любил. Глотая ледяную жидкость,
взрывавшуюся на языке острым кисло-сладким вкусом, я изложил коллеге свое пожелание
насчет Инхапи. Георгий обещал проследить его судьбу. Довольно непростая работа, тоже
связанная с кенгуровым поиском, только в данном случае скачки во времени должны
составлять от трех-пяти до десяти лет. В прошлом век человеческий был так недолог!
Расспросив о внешности и происхождении интересующей меня персоны, Георгий
помолчал, отпил глоток, затем, бросив взгляд в окно на монумент Первопроходцев, тихо
произнес:
- Странное собрание, Ливиец. Очень странное!
- Тебя смущает этот проект супериоров?
- Нет. Пожалуй, нет. Предложение любопытное, так отчего бы не заняться этим
исследованием? Тебе ведь их ловушки помогли собрать информацию, и я готов попробовать -
скажем, с тем же Инхапи. Отстрелю в него модуль и без всяких прыжков туда-сюда смогу
получить представление о всей его жизни... - Георгий задумчиво наморщил лоб. - Нет,
Ливиец, я о другом. Помнишь, что сказал Брейн о твоем приятеле? О всей этой весьма
бестолковой дискуссии? Есть причины, по которым мнение именно этого оппонента является
решающим... Почему? Он ведь не хотел нас обидеть, отметить, что весомость наших мнений
равняется нулю... Нет, я в этом уверен! Он просто выделил Павла среди присутствующих.
Выделил так, как будто он известная всей Галактике личность, чье одобрение или несогласие
может повлиять на миллиарды... Да и к чему опрашивать так много народа? Вопрос-то
частный, касается супериоров и нас! Ну, может быть, еще ксенологов и чистильщиков.
Склонившись к Георгию, я зашептал ему на ухо, потом вообще перешел на мысленную
речь. Я говорил о Павле, говорил лишь то, что один человек может рассказать другому - не о
личных его делах, не о заметной тоске по прошлому, не об истории с Джемией, а о фактах. О
силовом экране, которым он накрыл Доминика и Принца, о нашем странствии, когда мы
разделяли одно тело, о зачарованном львином прайде и о своем подозрении, что Павел -
личность, отщепленная от Носферата. Слушая эту историю, Георгий то хмурился, то удивленно
качал головой, что было мне понятно. Никогда еще души, ушедшие к Галактическим
Странникам, не возвращались назад, а если и возвращались, то хранили это в тайне. О
Носфератах мы знали многое: знали, что это коллективный разум, высшая ступень эволюции,
новый уровень бытия; знали, что они - хранители памяти Метагалактики, творцы и
организующее начало инфонетного пространства; знали, что они неизменно благожелательны к
любым формам разума и жизни; наконец, знали главное - что Носфераты бессмертны, и что
всем нам, как и другим разумным, вступившим с ними в симбиоз, они дадут прибежище после
физической смерти. Но знание без ощущений и чувств наполовину бесполезно, а кто мог
поведать об этих чувствах и ощущениях? Кто мог сказать, что был частицей Носферата и
вернулся?..
Мы расстались с Георгием, и в этот день я больше не работал. Не мог трудиться над
своими отчетами, ибо беседа с коллегой взволновала меня самого. Мысли кружились в голове
вспугнутыми птицами, но думал я не о рассказанном Георгию, а о том, чего не рассказал - о
жене и сыне Павла, оставшихся в двадцатом веке, о загадочной возлюбленной, что поджидала
его в Воронке, в тысячах светолет от Земли, и о способе, которым он перебрался через хребты
времени, лежавшие между реальностью и далеким, таким далеким прошлым.
Кто помогает мужчине совладать с волнением? Кто успокоит его мятущиеся мысли? К
кому он идет, чтобы поведать о том, о чем нельзя рассказать никому? К женщине, к своей
женщине...
И я отправился к ней.
18
Прошло около трех месяцев. Это время я делил между Октавией, маленьким Тошкой и
работой. Наше странствие с Павлом не только прояснило ситуацию с западными ливийскими
племенами, но также повлияло на мои плановые штудии, придав им новый импульс. Раньше я
собирался двигаться постепенно, шаг за шагом, век за веком наблюдая миграцию темеху и
техени и их проникновение в Египет. За временем Яхмоса была на очереди эпоха Тутмоса
Третьего, грозного завоевателя, дошедшего на северо-востоке до Евфрата, а на юге, в Нубии
или стране Куш - до шестого нильского порога. В его войске имелись ливийские отряды, и он,
похоже, стал наделять ливийцев землей, расселяя их в качестве пограничного кордона на
востоке Дельты, у Синая. Как утверждал Георгий и другие мои коллеги-египтологи, угодья
были не так чтоб очень, но всё же лучше камня, песка и усыхающей саванны. Всё это я должен
был понаблюдать сам - и географические перемены, исчезновение пастбищ и оазисов, и
приток сынов пустыни к рубежам Та-Кем, и главную метаморфозу - как вожди ливийских
кланов, полукочевых, диких и разбойных, превращаются в князей, со своими дружинами,
поместьями и рабами.
Этот процесс, начавшийся при Тутмосе, продолжился при Рамсесе Великом и Рамессидах,
его преемниках, и завершился в десятом веке до новой эры ливийским завоеванием Египта,
когда на трон XXII, а затем и ХХШ династии взошли фараоны с ливийскими именами и
ливийцы по крови. В восьмом веке Египет покорили эфиопы из страны Куш, а через столетие в
Дельту пришли ассирийцы, которые уничтожали всех подряд, и коренных египтян, и эфиопов,
и ливийцев. Всех, однако, прикончить им не удалось, но в результате нашествий, грабежей и
экспроприации в Нижнем Египте воцарилась анархия. Это время, середина седьмого века,
известно как период "ливийской вольницы"; ливийцы, воспрянув после ухода ассирийских
армий, не подчинялись никому, кроме собственных вождей. Они выpeзали ассирийские
гарнизоны, захватили власть и раздробили страну на множество уделов, мелких княжеств и
владений, принадлежавших разным кланам и союзам. Можно ли было считать их ливийцами?
Ведь к этому времени темеху и техени жили на нильских берегах не первую и не вторую сотню
лет, став на три четверти египтянами; они не так уж сильно отличались обликом от людей
Та-Кем, говорили на их языке, поклонялись египетским богам и часто носили египетские
имена. Но четверть ливийского в них сохранилась - та часть, что требовала безоговорочной
преданности клану, отваги в битвах, мести за поруганную честь и неуступчивости в распрях
меж князьями. Фараон был слаб, и таким же слабым и малочисленным было его войско, а
подданные делились на два класса: законопослушных роме, умевших трудиться, но
растерявших прежний боевой дух, и военную ливийскую вольницу, отчасти смешавшуюся с
древней египетской знатью, а иногда и с эфиопами. Конечно, в деталях иерархия тех лет
выглядела сложней и изощренней - были жрецы и вельможи с чистой кровью, были номархи
Верхнего Египта, их солдаты, ремесленники и рабы, были крестьяне и множество пришельцев с
севера и юга - греки, сирийцы, иудеи, кушиты, финикийцы. Но всё-таки эпоху определяло
противостояние двух сил: ливийско-египетской знати и всех остальных, всех, кто не мог
похвастать каплей ливийской крови и предком с подобающим именем вроде Масиниссы или
Такелота.
В этот период, в седьмой век до Рождества Христова, я и решил погрузиться, чтобы
осуществить ретроспективный поиск. Это еще один прием, используемый в наших
исследованиях: наблюдатель уходит "вверх" от интересующей его эпохи, чтобы обозреть ее с
пика более позднего времени, ознакомиться с легендами о прошлом, составить перечень
знаменательных дат, великих правителей и достойных изучения событий. Это и входило в мои
намерения: сделать обзор ливийских кланов в Дельте, затем исследовать оазисы Западной
пустыни и ситуацию на границе с Та-Кем. Возможно, внедрить несколько ловушек Принца
(канал, обещанный супериорами, уже действовал) и, возвратившись, уточнить полученную
информацию. Я полагал, что эта работа займет пятнадцать-двадцать лет мниможизни или около
года в реальности; закончив ее, можно нырнуть в XIV век до новой эры, во времена Тутмоса,
имея на руках фамильные линии ливийских князей. Кое-кто из них наверняка вел
происхождение от наемников, служивших еще Тутмосу и Рамессидам из XX династии.
Такими были мои планы. Еще я думал о том, как вернувшись из экспедиции, отправлюсь с
подросшим Тошкой в Зазеркалье, в какую-нибудь из сказок собственного детства. Сейчас он
был очарователен, забавен, но слишком мал для инфонетных приключений; обычно они
начинаются в том возрасте, когда ребенок говорит отчетливо и крепко стоит на ногах.
Малышам непонятно, что в Инфонете перемещаются усилием мысли, потребность в движении
заставляет их прыгать и скакать, а инфонетная среда моделирует последствия каждого шага,
каждого жеста, так что прыжок в невесомости может унести ребенка в небеса. В этом нет
физической опасности, но испуг и страх не лучшие способы знакомства с Инфонетом.
Саймон пробыл месяц на Земле и сопредельных территориях, в кольце Сатурна, на
Венере, в поселениях Шлейфа Дианы и Джей Максима, а также в Облаке Оорта, где среди
призрачных комет вращаются космические города. Оставив по крайней мере пять разбитых
сердец, он вылетел к Воронке на корабле Констеблей, чтобы продолжить исследования
канувшей во тьму цивилизации магонов. Павел остался. Наверное, его держала здесь и не
давала уйти память сердца; он посетил множество мест в Солнечной системе, затем построил
дом на юге Петербурга, в той точке, где, по его утверждению, он жил в двадцатом веке.
Впрочем, кроме случайных упоминаний, эта тема больше не затрагивалась; он явно избегал
разговоров о прошлом, и я, в молчаливом единстве с Егором и Тави, принял условия игры. Мы
часто виделись, и как-то он проговорился, что сейчас он в лаборатории Принца. Это удивило
меня - к магистру супериоров Павел явно не испытывал теплых чувств. Возможно, Принц его
пригласил, и он не смог отказаться из вежливости? На Павла это было не похоже; он относился
к людям, стойким к чужому влиянию и мало ценившим внешний пиетет. Значит, был по делу
- но что за дела у него с Принцем? Не могу сказать, что любопытство сильно мучило меня,
скорее я беспокоился за Павла. Он слишком мало знал о нашей жизни и не имел представления
о собственной значимости; если бы тайна его раскрылась, он, пожалуй, стал бы самой
известной персоной в Солнечной системе и, очевидно, в Галактике. Разумеется он был
независимой личностью, индивидуумом, внедренным в человеческое тело, но в то же время -
частицей Носферата, что придавало его словам и мнениям особый вес. Хотел ли Принц
воспользоваться этим? Вряд ли, думал я; ведь его проект и так получил одобрение. Вполне
закономерный результат, если учитывать нашу заинтересованность и возможную пользу для
ксенологов. Даже у Павла не нашлось возражений, хотя его согласие - или, точнее, способ,
которым оно было выражено, - казалось странным. Как я упоминал, он являлся человеком, не
расположенным быстро с чем-то соглашаться.
Описывая ему свое предстоящее погружение, я ожидал, что он захочет вновь
постранствовать со мной, и временами чудилось, что он желает этого от всей души. Была,
однако, какая-то помеха, что-то, мешавшее сказать об этом прямо. Я решил, что срок его
пребывания на Земле истекает и что ему угодно провести оставшееся время в современности.
Возможно, Павел не мог загадывать на год вперед и даже на полгода или месяц; возможно, был
связан обещанием своей возлюбленной, вернуться к определенному сроку. Он никогда не
уточнял, насколько велик этот период, и я не пытался узнать поточнее. Что удерживало меня?
Деликатность, врожденное свойство большинства землян? Или страх услышать нечто такое, что
было бы мне непонятно и потому ранило бы мою гордость?.. Не могу сказать. Вполне
допускаю, что он мог ответить так: Носфераты в Рваном Рукаве ждут меня, чтобы отправиться
на край Вселенной, за сто галактик от Земли. И это могло быть правдой. Кто ведает дороги
Галактических Странников? Так бежали дни, пока и для меня не наступило время отправляться
в путь. Я лежал в прозрачном саркофаге в Зале Прощания и всматривался в лица тех, кто
пришел пожелать мне удачи. Среди них не было ни Витольда, ни Егора; первый, должно быть,
пересекал в ладье викингов Атлантику, а второй погрузился в эпоху Юстиниана. Но пришли
Аль-Хани, Гинах и Тенгиз, Илья и Георгий, Рита, вернувшаяся из средневековой Грузии,
Хью-го и Астарта.
Ледяное безмолвие айсберга; бурый краб, ползущий по песку; лапа снежного барса со
втянутыми когтями; ночь, седое серебро, лунная дорожка в море; блеск меди, густой перезвон
колоколов; воительница в блещущих доспехах; дождь, поникшая ива над водой; гибкий бамбук
под горным ветром, несущим прохладу... Павел - нет ментального отклика... Рядом - Тави,
золотой цветок на стройном стебле...
Давид сказал прощальные слова, и мое сознание на миг померкло. Затем бесконечность
распахнулась предо мной; скользнув бестелесным призраком в ее объятия, я очутился там, где
не было ничего, ни тьмы, ни света, ни тепла, ни холода, даже самого времени. Как всегда, я
знал и помнил, что пребывание в этом Нигде и Ничто нe занимает ни мгновения, и, как всегда,
это мгновение длилось и длилось, растянутое субъективным чувством полета в бездонную
пропасть. Я был как падающая звезда, что мчится к незримой планете, не ведая, что встретится
в конце пути: бесплодные, сожженные светилом скалы, зеленый лес, океан из метана или воды,
жерло вулкана либо огненная смерть в непроницаемой атмосфере. Эта звезда падала, падала,
падала вниз, стиснутая объятиями псионного поля, пока не соприкоснулась с десятками
гибнущих разумов.
Знакомый феномен! Там, в конце моей дороги, разыгралась битва, и я мог выбирать любое
из мертвых, пробитых копьями тел. Их оказалось двадцать или тридцать (видимо, масштабы
схватки были невелики), и все тела как на подбор - сильные, мускулистые, молодые. Тела
тренированных воинов, про которых у ливийцев говорили: враг перед ними - что песок перед
смерчем.
Смерч... Гибли... Кем я буду на этот раз?
Выбрав могучего воина, пораженного в спину копьем, я скользнул в его угасший мозг и
запустил модуль КФОР.
Где-то рядом плескалась вода, шумел под ветром тростник и бормотали, гудели
человеческие голоса. Я лежал на твердом и теплом - видимо, на досках, нагретых солнцем,
которые слегка приподымались и опускались подо мной. Палуба корабля, несомненно, но
корабль не в плаванье, а причален к берегу. Не слышно ни хлопков паруса, ни скрипа уключин,
ни барабанной дроби, задающей темп, да и качка на ходу была бы поосновательней...
Бубнящих голосов немного - значит, рядом нет ни города, ни оживленной пристани; опять же
шелест тростников и, кажется, кряканье уток... Безлюдное место в Дельте; в одном из нильских
рукавов или у берега озера, если сейчас Половодье. В сезон Половодья Нил разливается широко
и буйно, затапливая Дельту; ее поля под водой, ее города и деревни - на холмах, ставших
островами, и воды в эти месяцы - фаофи, атис, хойяк и тиби* - больше, чем земли.
КФОР трудился над моими ранами - смертельной, под левую лопатку, где наконечник
копья достал сердце, и многочисленными ссадинами и порезами на бедрах, плечах и груди. К
плеску и шелесту добавились звон и лязг металла и знакомое вжик-вжик - видно, точили
оружие после боя. Голоса сделались громче, отчетливей, но слов я еще не понимал. Так всегда
бывает, пока функции мозга не восстановятся полностью: осмысливаешь простые звуки, но не
различаешь речь.
Включилось обоняние, и я уловил ароматы дерева, воды и трав, дым, будто рядом жгли
костер, а еще запахи крови и пропотевших кожаных панцирей. Сердце перестало трепетать и
забилось в мощном ровном ритме, мышцы напряглись, потом расслабились, и я едва сдержался,
чтобы не выдохнуть сильно и резко. Голоса звучали где-то поблизости - кажется, двое человек
находились в нескольких шагах от меня, а подальше были еще люди, но их речь сливалась в
неразборчивый шум. Слова постепенно стали проникать в мое сознание.
Те, что стояли ближе, говорили на ливийско-египетском диалекте, характерном для этой
эпохи, и, очевидно, спорили. Еще не осознав всех произнесенных звуков, не выстроив их в
связные фразы, я уже понял сущность спора - предметом его был мой труп. Бренные остатки
воина Пемалхима, если я правильно расслышал прозвание, которое теперь принадлежало мне.
Центр речи включился на полную мощность, и сразу будто пелену прорвало - слова
сложились в понятную речь. "Бросить в воду, пусть его жрут крокодилы!" - требовал один
голос. "Нет, - возражал другой. - Нет! Ни за что, клянусь Амоном!"
Я осторожно приоткрыл глаза и, осматриваясь, повернул голову. Надо мной синело
безоблачное небо, тянулась вверх мачта корабля, а прямо над ней плавился жаром солнечный
диск. Я лежал на носу, рядом с бушпритом, похожим на изогнутый древесный лист, и утреннее
солнце било мне прямо в лицо. На берегу, за полосой тростниковых зарослей, виднелся склон
невысокого пригорка, десяток пальм и полуголые люди - одни чистили оружие, другие
суетились у костров, третьи сидели на земле со скрученными за спиной руками. Двое, чьи
голоса я слышал, стояли у мачты вполоборота ко мне - высокий светловолосый здоровяк и
воин постарше, с более темной кожей и мрачным, изрезанным шрамами лицом. Его левое
предплечье было перевязано, и сквозь повязку проступала кровь.
- Чего тащить дохлую крысу к Урдмане? - сдвинув брови, сказал мрачный. -
Разрубим и бросим здесь. Пусть упокоится в брюхе крокодила!
- Он прикончил Асуши, сына Урдманы, и только вождю решать, что станет с его телом.
Захочет, отдаст Себеку* или велит сделать чашу из его черепа. - Здоровяк посмотрел на меня,
и я замер, стараясь не дышать. - Бросить в воду, ха! Зря, что ли, я рисковал, чтоб ткнуть его
копьем? Хорошо еще, сзади подобрался... Иначе бы он стоял над нашими трупами!
Мрачный баюкал раненую руку.
- Пемалхим! Это в самом деле Пема, проткни меня Сетх* от гл
...Закладка в соц.сетях
