Жанр: Научная фантастика
Ливиец
... эти крылатые создания и мед, который ты...
Он ухмыльнулся и тут же скорчил жуткую гримасу:
- Ни слова более, Андрей! Никто из нас не застрахован от ошибок. Кроме Носфератов,
но к ним я не тороплюсь.
Это был всё тот же Саймон, неунывающий и улыбчивый, как солнце в погожее утро. Я
чувствовал, что нас разделяют космические пропасти, но, преодолев безмерность расстояний,
его аура обволакивала меня теплом - не тем знойным и гибельным жаром, которым дышат
раскаленные пески, а теплотой дружеского участия. Хоть мы трудились в разных койнах, он,
несомненно, входил в мою вару* - так же, как Октавия, немногие мои друзья и бывшие
возлюбленные вроде Коры. Это предполагает особую близость. Койн всего лишь
общественный институт, пожалуй, единственный, что сохранился в наше время; он объединяет
миллионы и уже поэтому не в силах заменить ни рода, ни семьи. Другое дело вара,
своеобразное братство, где люди связаны не профессиональным интересом, а симпатией,
духовной близостью и, наконец, любовью. Род и семья исчезли, но им на смену появилась вара
- как знак того, что человек, хоть и сравнившийся мощью с богами, жить в одиночестве не
может.
Застыв в невесомости над своей паутиной, Саймон молча разглядывал меня. Потом
произнес:
- Твой дом утверждает, что прошло двенадцать дней, как ты вернулся. Но эти волосы и
кожа... и эти шрамы... Крепко досталось?
- Крепко, - подтвердил я.
- Где ты был? Когда?
- В Ливийской пустыне, а после - наемником в Египте. Командовал отрядом
копьеносцев, бился с эфиопами на юге, с гиксосами* на севере. Штурмовал Аварис с войсками
Яхмоса.
Наморщив лоб, я перешел на певучий язык Та-Кем*, Черной Земли. Внимая этим звукам,
Саймон задумчиво хмурился.
- И что это значит?
- Мы шли перед фараоном, как дыхание огненное, и растекались по земле, как гнев
Сохмет*. Мы были, как львы, - терзали врагов и брали в добычу скот, зерно и серебро.
Гиксосы, дети праха, бежали от нас словно гонимые ветром пустыни. - Помолчав, я добавил:
- Так говорилось в папирусах Нового царства. Теперь я увидел это своими глазами.
- А где тебя приложили? - Он уставился на шрам под моей ключицей.
- При осаде Шарухена*, на юге Палестины. - Я погладил шрам пальцем. - Это
железный сирийский клинок, Сай, и за него держался здоровенный аму* или хабиру*... словом,
азиат твоей комплекции. Перерубил мне ребра и проткнул сердце. Смерть была быстрой.
Мой друг неодобрительно покачал головой:
- При чем тут комплекция? Мне думалось, ты ловчее...
- Ну, как было сказано, никто не застрахован от ошибок. - Поднявшись, я сделал шаг к
невидимой завесе, что отделяла мою комнату от жилища Саймона. - Где же ты был все эти
годы, дружище? И где ты сейчас?
- В Архибе, под кольцами Сатурна. Отдыхаю. - Он повел рукой, и потолок исчез. Там,
в темной глубине, пылали звезды и, затмевая их, мерцал гигантский серебристый шар,
окруженный плоским кольцом из льда, камней и пыли. Кольцо выглядело сплошным, если не
считать щели Кассини, разделявшей его наружную и внутреннюю часть; звезды, сиявшие в
черном провале щели, казались пойманными в ловушку светлячками. Архиба, одно из
космических поселений в Сатурнианском шлейфе, славилась этим чарующим видом и всякими
иными развлечениями - насколько мне помнилось, не очень шумными. Прогулки в парках под
светом Сатурна, полеты к кольцу, экскурсии на Титан, Рею и Тефию плюс превосходная
кухня... Еще Дом Уходящих - для тех, кто отправлялся к Носфератам. Когда-то я провел здесь
несколько дней вместе с Корой, лет за семь до того, как мы расстались.
Саймон, помнивший о Коре и нашей великой, но скоротечной любви, глядел на меня с
улыбкой.
- Сейчас я здесь, а до того был в Рваном Рукаве, в Воронке, - сообщил он. - Большая
экспедиция Чистильщиков, сотни кораблей, два Носферата и уйма спецов с половины
Галактики. Порталов там нет, доступ любопытным ограничен, связаться трудновато. Так что
извини... - Саймон развел руками. - Но обещаю искупить молчание! И непременно искуплю.
Во-первых, личным присутствием, а во-вторых... - Он выловил одну из информационных
капсул, осмотрел ее, хмыкнул, отбросил и схватил другую. - Вот! Подарок тебе приготовил.
Оригинальная запись с Пепла, возраст - двести двадцать миллионов лет.
Подарок есть подарок, и я с благодарностью кивнул. Сказать по правде, чудовищная
война, отгремевшая в неизмеримой древности, не слишком меня занимала. Если верить Сенебу,
который вел статистику моих темпоральных авантюр, мне довелось участвовать в сорока трех
войнах, не считая пограничных стычек и грабительских набегов. Конечно, в сравнении с
космическими битвами масштаб был не тот, но сути это не меняло: земные войны оставляли
пепел на месте городов, космические - засыпанные пеплом планеты.
- Ты знаешь код моего портала, - произнес я. - Жду. Может быть, явишься прямо
сейчас?
- Немного попозже, Андрей. Сейчас ты занят, готовишь отчет, не так ли? А кроме
того, - Саймон таинственно подмигнул, - я здесь не один.
Женщина?.. - подумал я. Саймон любил женщин и часто менял подруг. По его словам,
склонность к непостоянству перешла к нему от предков, но вот от каких?
Народы и расы частью перемешались еще в Эпоху Взлета, частью были уничтожены;
затем, в период экспансии на Поверхность, жители подземелий, многочисленные, как муравьи,
поглотили племена одичавших. Их кровь - в наших жилах, но можно ли сказать, от кого
происходит каждый из нас?
- Ты слышал о карнавале в Пятиградье? О том, что бывает каждый стандартный год в
Долине Арнатов? - спросил я. - До него четыре дня. Встретимся там. Я буду со своей
подругой, а ты приводи свою.
Саймон снова подмигнул мне:
- Я не с подругой, а с приятелем и потому не возражаю, если девушек будет побольше.
Видишь ли, приятель мой издалека. Очень любопытный! Интересуется всеми аспектами нашей
жизни.
- Он что же, не человек?
- Человек. Во всяком случае, был им.
Скорчив загадочную мину, Саймон отключился. Пару минут я размышлял, кем может
оказаться его приятель. Кто он такой? Инопланетное создание, в чей мозг имплантирован
человеческий разум?.. Какой-нибудь оригинал с модифицированным телом, с обличьем
кентавра, крылатого эльфа или гоблина?.. Некто, изменивший свою плоть в стиле и форме
фантазий Зазеркалья?..
Покачав головой, я дал распоряжения Сенебу насчет вечерней трапезы (фрукты, сыр,
грибы, рагу из овощей - Октавия не ела мяса) и вышел на галерею. Она охватывает
внутренние помещения со всех сторон, с учетом того, что половина дома на Земле, тогда как
другая - на Меркурии, у самой границы Сумеречной зоны. Дом, массивное квадратное
сооружение, земной своей половиной выступал из высокого крутого утеса, меркурианской -
из склона кратера Маринер-10. Холл и спальня глядели на скалы Джерата, а кабинет и комнаты
гостей - на Море Калорис, пышущее зноем за силовыми экранами, в трех километрах к
востоку от кратерной стены. Пара Туманных Окон, перекрывающих сечение галереи, позволяет
обойти ее, не заглядывая в холл. Если начать с левого Окна, рядом с которым изображение
стада жирафов, то до угла будет шестнадцать шагов, потом тридцать два вдоль фронтона,
поворот, и снова шестнадцать до правого Окна. Семнадцатый шаг уже не на Земле, а на
Меркурии, и здесь всё повторяется: поворот, прогулка вдоль фронтона, еще поворот, и к левому
Окну. Шагая по галерее, я озираю свой бьон, свое поместье на границе двух миров: то бурые
скаты и желтый песок под голубыми небесами, то выжженный обрывистый склон, багровые и
алые камни, и над ними - краешек гигантского солнца Меркурия.
Но сейчас я не собирался мерить шагами галерею. Всему свое время: час любви сменяет
отдых, а беседу с другом - труд. Во всяком случае, так заведено у нас, людей, и этим мы
отличаемся от Носфератов, Галактических Странников, или, к примеру, от мыслящей плесени с
третьей планеты Альтаира.
Не терплю работать в кабинете. Я полевой агент, меня, как волка, ноги кормят, и потому
работа воспринимается мной как активное действие. Мыслительный процесс тоже связан с
движением - для этого и существует галерея, тридцать два шага от угла до угла. Кабинет
скорее дань традиции, символ достоинства магистра, нечто совсем не обязательное для
реальных дел. В конце концов, каждый из нас, музыкант ли, художник, историк или математик,
работает с компьютерной сетью, а войти в нее можно в любой точке земного, околосолнечного
или межзвездного пространства. Кабинеты для этого не нужны.
Оксинитовые стены галереи, раньше прозрачные, чуть потемнели, поглощая избыточный
свет. Я сбросил одежду и обувь, щелкнул пальцами - дверь отъехала в сторону, и солнечное
сияние поглотило меня. Каменные ступеньки под босыми подошвами были горячи, пара солнц,
повисших в небе и отраженных в стене, струила яростный жар на грудь и спину, ветер швырял
песок в лицо. Полдень, самое пекло, самое страшное место Сахары... Ни один из психогенных
носителей, в чьи тела я вселялся, не выдержал бы тут и трех часов; любой высох бы под этим
солнцем, отдал бы воду жизни, как говорили темеху*, мои соплеменники. Их тела и тело Гибли,
ливийского вождя, военачальника фараона Яхмоса - были не такими совершенными, как
наши, не способными сопротивляться холоду и зною, ранам, болезням, старости и смерти.
Я вздрогнул - сработала защитная терморегуляция, на лбу выступил и тут же высох пот.
Песок под ногами уже не казался обжигающе горячим, солнце грело, а не жгло, кровь не
грозила закипеть и выплеснуться из жил, прорвав кожу. Когда с физиологией в порядке,
начинаешь ощущать красоту пустыни: величие серых и красно-бурых скал, глубину знойного
безоблачного неба, беспредельность усыпанных песком пространств, что тянутся от уэда
Джерат на все четыре стороны - молчаливые, сверкающие бледным золотом. Когда-то здесь
текли ручьи, и в саванне, обильной водами и травами, кипела жизнь, но нынче напоминают о
ней лишь рисунки на скалах, те, что старше пирамид и всех иных рукотворных художеств,
египетских или шумерских.
Мой дом окружен древними картинами, призраками и тенями минувшего. Слева от
галереи, на серой с прожилками кварца скале - стадо жирафов, к которым подкрадывается
леопард, а справа, где высится красноватый утес, - два мощных быка с рогами, подобными
полумесяцу. Дальше растянулся целый фриз: антилопы и слоны, львы, лошади и носороги,
пальмы с перистыми листьями, страусы и смуглые люди с копьями. На каждой плоской
поверхности что-то нарисовано: животные или птицы, сцены охоты, поклонения богам,
ритуальных плясок, выпаса коров или доисторических любовных игр. Я побывал в том
времени, когда создавались фрески Тассили - давно, за десять тысяч лет до новой эры, когда
Сахара была цветущим садом. Древние охотники и пастухи, что населяли этот край, не имели
отношения к ливийцам. Невысокие, изящные, темноволосые и темноглазые, со смуглой кожей,
они являлись прародителями египтян. По мере того как Северная Африка пересыхала, они
мигрировали на восток и юг, к великим рекам - Нилу, Нигеру, верховьям Конго; те, что осели
в долине Нила, смешались с пришельцами из Азии, образовав хамитскую подрасу. Их место на
средиземноморском побережье и в засушливой саванне заняли другие племена, мигранты из
Иберии и с островов, народ совсем иного склада - рослые, рыжие и белокожие, с
серо-зелеными глазами. Жители Та-Кем называли их темеху и техени*, римляне - либанос.
Ливийцы... Я собирался вернуться к ним - правда, не во плоти, а лишь в своих
воспоминаниях.
Песок у лестницы, ведущей в дом, был испещрен следами ветра, гребешками мелких волн,
с которых срываются и кружатся в потоках воздуха пылинки. Среди них, будто остров в
миниатюрном океане, лежит шероховатый камень, большой базальтовый валун с округлой
выемкой со стороны заката. Священный древний камень, трон вождя или жреца, а для меня -
место раздумий и воспоминаний.
Я сел. Выемка была такой, что в ней свободно умещался взрослый человек. Твердый
прочный камень подпирал мне спину и был горяч, но жар его казался приятным, словно тепло
от ладошек Октавии. На миг я представил ее черты, и тут же перед мысленным взором
закружились, замелькали другие лица - Саймона, координатора Давида, Гинаха, Егора и
Витольда, моих коллег, подружек Тави с Тоуэка. Хоровод моих знакомцев из текущей
реальности постепенно менялся, включая всё новых и новых персонажей: Небем-васт с
потупленным взором, сурового горбоносого Яхмоса, чезу* Хемахта, молодого Инхапи, рыжего
Иуалата и других ливийских воинов - Усуркуна, Масахарту, Псушени, Осохора. Отличный
способ сосредоточения - представлять их одного за другим, рассматривать эти надменные,
грозные, хищные физиономии, более похожие на морды гиен, гепардов и волков, чем на
обличье человека.
Пелена Инфонета всколыхнулась перед мной и раздалась, свернувшись серыми клочьями.
Я был сейчас на грани двух миров, реальности и мниможизни Зазеркалья. Реальный мир
включал Вселенную с ее полями и частицами, разумной жизнью и причинно-следственным
законом; потоки времени текли в ней от Большого Взрыва и разбегания галактик до сжатия и
неизбежного коллапса. Мниможизнь, или Вселенская Инфосфера, относилась к творениям
разума, создавшего компьютерную сеть; в чем-то она отражала реальность, но, подчиненная
людским желаниям, мечтам и воле, была несравнимо более гибкой и причудливой. В
определенном смысле Зазеркалье являлось тем магическим континуумом, где происходят
чудеса: время поворачивает вспять, рыбы парят в поднебесье, и оживают мертвецы, давно
рассыпавшиеся в прах.
Обычно я связываюсь с Инфонетом мысленным усилием, без интерфейсного обруча.
Многим этот фокус не под силу - одним мешает лень, другим снобизм, а третьим - излишнее
доверие к машинам. Машины, конечно, облегчают жизнь, но я привержен старым ценностям и
полагаю, что технология, лежащая вне человека - вернее, вне его ментальных и физических
возможностей, - потенциально опасна. Это мудрый принцип; Носфераты, к примеру,
обходятся вообще без машин.
Бестелесный, невесомый, выпавший из пространства и времени, я парил в пустоте,
разглядывая гигантский лабиринт. Трехмерная структура переплетающихся, пересекающих
друг друга линий и фигур словно уходила в бесконечность, напоминая источенную ходами
гроздь алмазов, что заполняла Вселенную. Глаз привычно выхватывал знакомую фигуру,
спираль, завиток кохлеоиды, эллипсоид, тор или кольцо; они приближались, повинуясь моему
желанию, росли, заполняли мир Зазеркалья, начинали переливаться и сиять яркими красками,
фонтанировать потоками образов, глифов, символов, испускать разноцветные лучи или целые
протуберанцы, огромные колонны и арки пламени в ореолах миллиардов искр. Глиф
Реконструкции Прошлого, двойная спираль, пронзавшая сферу, в которой угадывался земной
шар, неторопливо наплывала на меня, разбрасывая блестки звезд и крохотных комет. Спираль
являлась информационным мегалитом, хранившим совокупность данных о человеческой
истории; искры, кометы и звезды были открытыми порталами для входа в мегалит,
общественными форумами и магистралями, ведущими к другим информполям, архивами, еще
подлежащими обработке, и личными сайтами членов Койна.
Искра, мерцающая желтизной песков и серым цветом скал, вспыхнула, точно невиданное
солнце, разгорелась и заслонила спираль мегалита. Я - по-прежнему бестелесный дух среди
призрачных конструкций - погрузился в ее сияние словно ныряльщик в воду. Тут же всё
переменилось; телесный облик, тактильные ощущения, привычная тяжесть, чувство времени и
ограниченности пространства вернулись ко мне. Я стоял в точном подобии своего холла: слева
- синтезатор, щель рециклера и проход в ванную, справа - камин, кресла, стол и двери в
спальню, а в глубине - Туманные Окна. Всё это, включая мои чувства и тело, являлось
иллюзией, миражом; холл, преддверие моего сайта и в этом измерении чудес, мог выглядеть
как угодно. Да и сам я обладал способностью к любой метаморфозе - скажем, мог обернуться
десятиногой каракатицей и подключить свой разум к десяти информканалам.
Давно известно, что дом и бьон, где человек обитает годами, есть отражение его
характера. Но в большей степени это относится к личному сайту, так как при его устройстве мы
не ограничены практически ничем - ни вселенскими законами, ни условностями, принятыми в
обществе, ни нормами морали. Надо думать, по этой причине многие личные сайты закрыты
или снабжаются особой зоной посещений. И это правильно; то подсознательное, что
овеществляется в наших фантазиях, - вещь интимная, не предназначенная для чужого взгляда.
Фантазии, тайные мысли и желания бесспорно часть человеческой души, но человек не
равнозначен им - ведь есть еще сфера деяний и высказанных слов, пропущенных сквозь
фильтр благоразумия.
Сам я не склонен фантазировать, ибо экспедиции в прошлое, моя медиана между
реальностью и мниможизнью Зазеркалья, приносят массу сильных ощущений. Битвы,
поединки, бегства и погони, раны и смерть, страх и ненависть, любовь и наслаждение - всё это
я испытал в телах своих носителей, а значит, не нуждаюсь в суррогатах. И тем не менее мой
сайт закрыт в своей профессиональной части. Здесь я храню воспоминания о странствиях в
горах, пустыне и у великой реки, о людях, которые дороги мне, и о своих поступках,
естественных для той суровой эры, но непростительно жестоких, если смотреть глазами
дилетанта. Не каждую деталь, не всякий штрих пережитого мною надо сохранить в тех записях,
что будут со временем общедоступны, и только я решаю, чем поделиться с современниками.
Только я, не Давид, не Гинах и не другие мои коллеги... Не слишком объективно? Да, согласен.
Однако историческое знание субъективно по своей природе, так как преломляется сквозь
восприятие очевидцев, затем - составителей летописей и их эпигонов. Я очевидец, летописец
и комментатор в одном лице, но я описываю свою жизнь. Стоит ли упрекать, меня за некоторую
скрытность и пристрастность?
Не шевельнув ногой, я поплыл над полом мимо камина и кресел к той двери, что в
реальном мире ведет в мою спальню. Она послушно распахнулась. Дань условности! Я мог
попасть сюда, провалившись вниз, протаранив стену или потолок, пройдя сквозь Туманные
Окна или щель рециклера.
Здесь жаркое солнце клонилось к закату, но небо, утесы и почва еще дышали зноем.
Позади, на западе и юге, лежал Синай, Страна Син, Земля Луны и Бирюзы, как называли ее в
благословенном Кемте - Синай, марш длиною в двести с лишним километров среди
бесплодных скал и гор, что плавились днем под лучами светила, а ночью пугали непривычным
холодом. Впереди, на севере, в двух днях пути, раскинулось море Уаджур*, Великая Зелень, и
там, на побережье, стояли великие города - Газа и Аскалон, Сидон и Тир, Библ и Арвад. Там
была Страна Джахи - Палестина, а дальше - Страна Хару, Сирия. За горными хребтами, что
громоздились на востоке, начиналась Страна Бехан, Аравийская пустыня, и прошедший ее
попадал к двум рекам, не таким огромным, как священный Хапи, но тоже полноводным и
большим. Реки казались странными - текли, в отличие от Нила, не к северу, а на юг, и по этой
причине звались Перевернутой Водой. Восточнее них простиралась неизвестность, но не было
сомнений, что мир огромен и чудесен.
Глубоко втянув сухой, пахнувший дымом и травами воздух, я улыбнулся и запечатал
дверь, ведущую к моим воспоминаниям.
04
Жаркое солнце клонилось к закату, но небо и земля еще дышали зноем. Зной наплывал от
утесов Синая, остроконечных и рваных, словно гигантские куски щебенки, раздробленной
молотами богов и поставленной торчком. К северу от этого жаркого каменного лабиринта
пейзаж был более приятным: здесь простиралась холмистая долина с рощами пальм и
оливковых деревьев, текли неглубокие речки, виднелись хижины десятка деревень, нанизанных
на узкую пыльную дорогу, а в самом конце ее - стены и башни Шарухена, последней
гиксосской твердыни в этих краях. Вероятно, крестьян с чадами и домочадцами согнали в город
- деревни были пусты, и лишь кое-где бродили забытые тощие козы, оглашая окрестность
жалобным блеянием. Но гулять им оставалось недолго - не успеет отгореть закат, как все они
очутятся на вертелах и в котлах нашего воинства.
Египетская армия числом двенадцать с половиной тысяч воинов разворачивалась вдоль
линии скал, по обе стороны от полотняного царского шатра. Слева - трехтысячные корпуса
Амона* и Гора*, справа - более многочисленный корпус Сохмет, колесничие и наемники,
светлокожие ливийцы и черные жители страны Куш. Лазутчики, посланные на север, уже
обошли вокруг города, продвинулись на пару километров дальше и вернулись, осмотрев
территорию. Остальное войско готовилось к ночлегу: тут и там солдаты втыкали копья в землю,
прислоняли к ним плетеные щиты, сгружали с повозок корзины с овощами и зерном и скудные
вязанки хвороста. Те, что пошустрее - и, разумеется, мои ливийцы, - уже занялись козами, а
заодно и безлюдными домами в ближайшей деревеньке. Повсюду раздавались грохот колес,
тоскливое мычание тягловых быков, людские голоса, крики и ругань десятников, тепмеджет,
как называли их у египтян. Однако лязга и звона почти не было слышно. Эта армия не могла
похвастать обилием металла, ее бойцы обходились без шлемов, кольчуг и панцирей, а также без
щитов, окованных железом. Дерево, камень, медные наконечники копий, бронзовые топорики и
клинки, минимум одежды... Что до кушитов, те были почти нагими.
Яхмос, пер'о, Великий Дом, владыка Обеих Земель и основатель XVIII династии,
расположился под полотняным навесом на легком кедровом стуле, окруженный воеводами,
стражей, носителями кувшинов, опахал и табуретов. Слуги и телохранители стояли,
военачальники устроились на шатких раскладных сиденьях, а всякая мелочь вроде писцов,
скороходов и молодого Инхапи, лазутчика, - прямо на земле. Фараону было под пятьдесят,
правил он лет пятнадцать и успел за это время избавить Дельту от векового владычества
гиксосов, разбив их на воде и суше. В ближайшее десятилетие, до того как упокоиться в своей
гробнице, он сумеет взять Шарухен, повоевать с сирийскими князьями, усмирить кушитов у
третьего нильского порога и перерезать глотки мятежным правителям номов, князьям из старой
знати. Словом, грядущее у Яхмоса ожидалось не менее бурным и славным, чем истекшие годы.
В тот день я считал, что, проследив его жизнь до самого конца, смогу послужить еще
Аменхотепу, его наследнику и сыну. Отчего бы и нет? Тело Гибли едва приблизилось к
сорокалетию, и мой психогенный носитель был крепок, как ливанский кедр.
Взгляд фараона скользнул по лицам Амени, Уахенеба и Тхути, генералов, командующих
корпусами, и обратился к Унофре, Правителю Дома Войны:
- Говори!
- Глаз Ра не успеет закатиться, как мы разобьем лагерь, Великий Дом, - с важным
видом доложил военный министр. - Мной посланы лазутчики и колесничие, чтобы осмотреть
лачуги грязных шаси*. Но, кажется, из их селений все сбежали, страшась твоей ярости, сын
Гора. Да живешь ты вечно и уничтожишь всех врагов! Пусть станут они пылью под твоими
ногами! Пусть...
Щека фараона раздраженно дернулась, и Унофра смолк. В отличие от будущих
преемников, этот владыка не любил пустых славословий, отличался практичностью и понимал,
что враги страшатся не его ярости, а копий, секир и стрел египетских солдат. Прагматизм
Яхмоса питала изрядная примесь гиксосской крови в его жилах - во всяком случае, так
представлялось мне. Хоть гиксосы считались в Верхних Землях варварами, многие номархи и
князья брали их женщин и признавали потомство законным. Кровь завоевателей не портила
породы - разум у этих кочевников-азиатов был острый, и править они умели не хуже египтян.
Яхмос тут же это доказал, обратившись к Амени:
- Пошли со своими воинами писцов. Повелеваю собрать зерно, финики и масло,
пригнать в лагерь скот и всё переписать! Животы у солдат пусты, но есть они будут только из
моей ладони. - Он вытянул крепкую длань. - И потому утаившим горсть зерна - десять
палок, а утаившим козу или птицу - тридцать!
К этому я давно привык. С кем ни отправишься в поход, с шайкой своих соплеменников, с
пиратами из Финикии или с войском фараона, порядок всюду одинаков: первым делом
забирают скот, зерно и масло. Очередь золота и серебра, тканей и каменьев - вторая, ибо сыт с
них не будешь.
- Великий Дом - жизнь, здоровье, сила!.. повелел! - выкрикнул Унофра.
Амени низко склонил голову:
- Будет исполнено, сын Гора. Прикажешь вырубить плодовые деревья?
- Нет. Если Хиан покорится и выдаст заложников, я не трону его владение.
Хиан был последним из непокорных князей хека хасут, "повелителей пустыни", как
называли гиксосов жители Та-Кем. Оставить его в этом состоянии было бы крайне опасно:
Шарухен - богатый город, земли вокруг плодородны и к тому же изобилуют разбойными
людьми, аму, хабиру и хериуша*, не говоря уж о сирийцах и их заносчивых владыках. Так что
через пару лет, собравшись с силами, Хиан мог ворваться в Дельту с двадцатитысячным
войском. Уже сейчас у него были союзники и в Сирии, и в Палестине, и даже в прибрежных
финикийских городах.
Яхмос щелкнул пальцами, и слуга поднес ему чашу с вином. По краю майоликового
сосуда змеился голубой узор, напиток отливал алым в лучах заходящего солнца. Темные глаза
фараона затуманились; взгляд его, скользнув по рощам, лугам и рекам этой земли, мрачно
уперся в стены и башни Шарухена. Мозг ливийского вождя, который предоставил мне приют,
не обладал ментальной силой, но было нетрудно угадать, о чем размышляет владыка Та-Кем.
Слишком прочны врата и стены, высоки башни, и ни один полководец в мире еще не знает, как
штурмовать такие крепости... Их всё-таки берут, но лишь измором, и, если правдивы древние
папирусы, под этими стенами войско застрянет на годы.
Хотя писцы могли преувеличить, думал я, разглядывая город и земли Хиана.
Преувеличить славу Яхмоса и превратить три месяца осады в год, или в три, или в десять лет,
как в будущем случится с Троей. Масса древних документов, стел, папирусов и фресок,
найденных в Эпоху Взлета, затем погибла в период Большой Ошибки, так что о надежных
перекре
...Закладка в соц.сетях
